У мертвецов нет власти (джен)

* * *

Огненная стрела ударила неожиданно.

Лейнор Веларион успел увидеть лишь короткую огненную вспышку, вырвавшуюся из хаоса битвы на Ступенях. Затем пришла боль.

Она была настолько чудовищной, что заслонила собой мир. Крики солдат, рёв драконов, запах крови и моря — всё растворилось в ослепительном пламени.

А потом наступила тьма.

* * *

Первым звуком, который он услышал, стал плач женщины.

Не тихие рыдания рабыни, не беспокойные причитания служанки, не откровенные громкие крики простолюдинки — этот плач принадлежал благородной женщине, которая искренне беспокоилась и не боялась плакать. И только вбитое с рождения воспитание не давал ей залиться безобразным горем.

 

Лаэрион Гэлталис медленно приходил в себя и именно это осознал раньше всего. Возле него плакала какая-то женщина. И кто-то — она? — держал его за немеющую руку.

Что с ним случилось? Он попытался пошевелиться и тело ответило такой болью, что ему показалось, будто его бросили на пики в раскалённую кузницу.

С губ сорвался хрип.

— Лейнор! — вскрикнула женщина. — Семеро милостивые…

Семеро? Он нахмурился — какие еще семеро? Заставил себя открыть глаза — лицо с правой стороны невыносимо жгло, а от попытки движения глаз пронзило чудовищной болью. С левым глазом ситуация была куда лучше.

Сначала всё расплывалось, потом мир начал обретать очертания: каменный потолок, гобелены, горящие свечи. Несколько мужчин в длинных серых одеждах и набором разномастных аляповатых звеньев на шее. Один из них поспешно склонился над ним.

— Милорд, вы меня слышите?

Лаэрион молча уставился на него.

Мейстер. Он не сразу вспомнил это слово. Староместкая насмешка — когда-то в Валирии подобные люди существовали как достойные писцы и лекари при богатых домах, а этот выглядел хуже большинства рабов его рода. Седой, морщинистый, отвратительно пахнущий, обряженный в серое тряпьё и совершенно лысый.

Какое отвратительное зрелище.

Кто его вообще сюда пустил?

— Лейнор? — дрогнувшим голосом повторила плачущая женщина.

Он перевёл взгляд.

Седые волосы, фиолетовые глаза, бледная кожа.

Валирийская кровь. Наконец-то хоть что-то достойное.

Женщина выглядела измождённой, её глаза покраснели от слёз. Она напоминала… Нет. Он её не знал. Да и черты ее лица не были правильными. Не были полностью валирийскими.

И всё же она смотрела на него так, словно была готова умереть за него.

Странно.

Очень странно.

— Сын мой…

Сын?

Лаэрион замер.

Что? Да как она смеет.?

Он хотел ответить. Хотел спросить, кто она такая и почему называет его сыном. Но вместо этого обнаружил, что из горла вырывается лишь слабый хрип.

А еще — он не совсем понял язык. Слова, звучавшие вокруг, были похожи на общий и высокий валирийский, и одновременно не были ими. Словно кто-то взял знакомую речь и искалечил её.

Он сумел разобрать лишь отдельные фразы. Остальное звучало чуждо.

Нелепо.

Испорченно.

Как язык рабов, ставших хозяевами.

Лаэрион почувствовал тревогу.

 

— Он меня не узнаёт, — голос женщины дрожал.

— Это неудивительно, принцесса, — ответил мейстер. — Лихорадка была очень тяжёлой.

— Но он смотрит так, будто видит нас впервые.

— Возможно, память пострадала.

Память?

Лаэрион едва не рассмеялся. Какая память? Он прекрасно помнил всё.

Свой дом. Свою семью. Обсидиановые башни Валирии, пурпурные огни драконьих кузниц, золотые купола храмов.

Небо над полуостровом и сотни драконов в нем.

Помнил запах серы над Четырнадцатью Огнями.

Помнил свой последний полёт.

Помнил…

 

Он замер.

Последний… Он уже очень давно не летал по настоящему. Его старый дракон умер десятилетия назад.

Память внезапно оборвалась. Лаэрион нахмурился. Что произошло потом? Он возвращался домой, его корабль будто летел над морем, всё было спокойно. А затем…

Ничего.

Пустота.

Чёрная бездна, после которой он открыл глаза здесь, в этом странном месте, среди чужаков. Он попытался поднять руку — тело не слушалось. И лишь сейчас он заметил повязки. Много повязок. Уже не белых, пропитанных мазями и кровью.

Покрывавших лицо.

Шею.

Плечо.

Правую руку.

Грудь.

Но дело было не в этом. Он осторожно смотрел вниз и видел небольшие пятнышки ожогов на отрытой коже левой руки, груди и торсе, которые не были укутаны тканью.

Слишком темной коже.

 

Медленно. Очень медленно в груди поднимался холод.

Это было не его тело, он понял это сразу.

Его руки были длиннее.

Его кожа была светлее.

Его плечи шире.

Его лицо…

Лицо. Лаэрион попытался коснуться щеки и на это раз смог поднять руку. Женщина тут же перехватила его ладонь.

— Не надо, — в её глазах снова появились слёзы. — Не сейчас.

Он застыл. А потом впервые по-настоящему испугался.

 

Дверь распахнулась, в комнату вошёл высокий мужчина.

Седые волосы, тёмная кожа, морщины возле глаз. И взгляд — холодный, тяжёлый, опасный. Лаэрион видел множество подобных взглядов — так смотрели привыкшие повелевать. Полководцы, адмиралы, завоеватели.

Мужчина остановился возле кровати и несколько мгновений молчал. Изучал его.

— Как он?

— Жив, — тихо ответил мейстер, кланяясь. — Пока что.

Лицо мужчины не изменилось, но Лаэрион заметил облегчение. Едва заметное, скрытое. И настоящее.

Значит, этот человек тоже дорожил прежним хозяином тела.

Интересно. Очень интересно.

— Лейнор.

Мужчина произнёс имя так, будто хотел убедиться, что оно всё ещё имеет вес. Лаэрион встретился с ним взглядом и неожиданно ощутил давление. Силу характера, волю и амбиции, которые не мог вообразить себе дорвавшийся до власти раб, простолюдин или мелкий правитель.

Этот человек будто был рождён командовать.

Лаэрион невольно проникся уважением. Совсем немного, но всё же.

— Он тебя слышит, — сказала женщина.

Мужчина долго молчал, потом кивнул.

— Хорошо.

И вышел. Без лишних слов, слёз, истерик и угроз лекарям. Словно был уверен, что его сын либо выживет, либо же умрёт. И оба варианта принял достойно.

Лаэриону это понравилось.

 

Когда комната наконец опустела, он остался один. Только огонь свечей освещал помещение, а шум моря доносился издалека.

Лаэрион смотрел в потолок.

Долго.

Очень долго.

Пытался понять, что происходит. Вариантов было немного и ни один ему не нравился.

Либо это было колдовство, либо божественная кара, либо он умер.

А если умер… То почему оказался здесь?

Почему не в Чертогах Сиракс?

Почему не рядом с предками?

Почему в теле какого-то незнакомца?

Почему среди людей, говорящих на искалеченном языке?

Почему среди дикарей, поклоняющихся Семерым?

Вопросов становилось всё больше, а ответов не было. Лаэрион медленно закрыл глаза. Впервые за свою жизнь он чувствовал себя совершенно беспомощным. И это чувство ему совершенно не нравилось.

 

А за окном шумело море, где-то далеко кричали чайки. И где-то в глубине души наследник одного из Древних домов Валирии впервые допустил мысль, которая казалась ему невозможной.

Возможно, мир вокруг действительно изменился. И если это так…

Ему придётся выяснить насколько.

* * *

Лихорадка не отпускала его долгие недели.

Первые несколько дней Лаэрион почти не говорил.

Он наблюдал. Слушал. Запоминал. И ждал момента, когда маски спадут. Любой заговор имеет предел, любая иллюзия рано или поздно дает трещину, особенно если она создана против человека, воспитанного среди Драконьих Владык.

Поэтому он терпеливо играл роль потерявшего память Лейнора Велариона. Иногда задавал вопросы, иногда путал имена, иногда делал вид, что не понимает происходящего.

Окружающие объясняли. Слишком охотно, будто действительно верили в его беспамятство.

Это раздражало и одновременно настораживало. Слишком много мелочей не сходилось, слишком последовательным был окружающий мир, слишком естественно вели себя люди.

Даже если предположить сложнейший заговор, его организация потребовала бы участия тысяч человек.

Какая бессмыслица.

 

Иногда Лаэриону казалось, что он снова летит над Валирией.

Он видел Четырнадцать Огней, видел сияющие города, слышал голоса давно умерших родственников.

Иногда ему снились драконы.

Сотни драконов. Они кружили над дымящимися вулканами, заслоняя собой солнце.

А потом небо вдруг чернело.

Земля раскалывалась. Башни рушились. Города исчезали в огне.

И драконы падали.

Падали.

Падали, падали, падали, падали, падали, падали…

Тогда он просыпался с криком, весь мокрый от пота. С ощущением, будто только что видел собственную смерть.

Снова.

И снова.

И снова.

 

Боль стала его постоянным спутником.

Каждое движение причиняло страдания. Правая рука будто горела заживо, шея ныла, кожа на лице трескалась под повязками. Даже дыхание иногда отдавалось раскалённым железом в груди.

А что не болело, то ужасно чесалось.

Мейстеры только шептались.

Лаэрион или не понимал или не слышал большей части их слов, но прекрасно видел выражения лиц — они ожидали худшего. Многие считали, что он умрёт. Сам он тоже не был уверен в обратном — тело оказалось слабым. Непривычно слабым. Не таким, как его собственное, словно принадлежало человеку, привыкшему к неге, удовольствиям и праздности.

Подобное открытие не улучшало настроения.

 

Постепенно он начал понимать речь окружающих. Общий язык изменился, но корни оставались прежними. Валирийский словно пережил долгую болезнь и вышел из неё искалеченным.

Лаэрион с трудом привыкал к новым словам. К новым оборотам. К новым названиям.

Зато вместе с пониманием пришла возможность задавать вопросы.

 

Первые дни он ограничивался немногими.

Он не собирался показывать растерянность, не собирался выдавать себя — если это была ловушка, её создатели не должны были узнать, что он заметил подмену. Если же это была правда…

Тем более не должны.

Поэтому он позволил окружающим сделать удобный вывод — потеря памяти. И все охотно в него поверили. Мейстеры, слуги. Женщина, называвшая себя его матерью. Она счасливо плакала, когда он впервые произнёс её имя.

Рейнис.

Красивое имя, валирийское, достойное. Он позволил им думать, что помнит имена — и никто не задумался о вечно болтающих слугах.

Он не испытывал к ней сыновней любви. Не мог испытывать — каждый раз слово muña вызивало горечь у него на языке. Она не была достойна этого слова — да простит его родная мать! — но постепенно начал ценить её заботу. Она не была матерью, но кормилицей? Нянькой? Пусть будет.

И она приходила каждый день, сидела возле кровати, читала книги, рассказывала истории. Старалась помочь и развеять горе.

Странное чувство.

Очень странное.

 

У него также, помимо отца — Корлиса — оказалась одна-единственная сестра — Лейна. Вот только девочка его — такого — откровенно боялась.

 

Настоящий удар обрушился на него спустя луну.

В тот день он уже мог сидеть. Слабость оставалась, но разум наконец работал ясно.

Лаэрион расспрашивал мейстера о правителях мира. Вопрос казался достаточно безобидным для человека с потерей памяти.

— Кто сейчас правит Валирией?

Старик замолчал.

— Милорд?

— Валирией.

Мейнстер долго смотрел на него. А потом осторожно ответил:

— Валирии больше нет.

Лаэрион улыбнулся.

Натянуто.

Недоверчиво.

— Плохая шутка.

— Это не шутка.

Улыбка исчезла.

— Объясни.

И мейстер объяснил.

О Роке.

О гибели полуострова.

О городах, поглощённых огнём.

О драконах, исчезнувших в пламени.

О сотнях тысяч погибших.

О двух столетиях, прошедших с тех пор.

 

Лаэрион слушал молча. Не перебивая. Не задавая вопросов. Лишь смотрел на старика.

Смотрел, пока тот не закончил, а после просто молча сидел, практически не реагируя на перевязку и слова. Не замечая ни боли, ни времени.

Двести лет. Двести оборотов вокруг солнца.

Двести.

 

Слова отказывались укладываться в голове. Той ночью он не спал.

 

Невозможно. Просто невозможно.

Валирия существовала тысячи лет. Она пережила войны. Мятежи. Извержения. Магические катастрофы. Нашествия.

Она была сердцем мира.

Вечным городом.

Несокрушимой империей.

Она не могла исчезнуть.

Не могла.

Не имела права.

— Это ложь, — голос прозвучал хрипло.

Он резко поднялся, боль пронзила тело.

Он не заметил.

Это ошибка. Подделка. Чей-то бред.

Так не бывает.

 

Ноги дрожали.

Он подошёл к окну. За окном шумело море. Другое, северное море. Небо было усеяно непривычными созвездиями.

Если это правда… Его дом давно исчез.

Его семья исчезла.

Его друзья исчезли.

Его соперники исчезли.

Его враги исчезли.

Все без исключения. Каждый человек, которого он когда-либо знал, превратился в прах.

Они были мертвы уже двести лет.

Двести лет их руины, кости и прах лежали под пеплом или покоились на дне.

Если от них вообще что-то осталось.

 

Последний Гэлталис смотрел на горизонт, который уже начинал загораться розовой дымкой, и впервые за всю свою жизнь чувствовал себя по-настоящему одиноким.

* * *

Следующее открытие оказалось не менее болезненным.

Из Драконьих Владык выжил только один род.

Таргариены.

Жалкая младшая семья, даже не входившая в число великих домов старой Валирии.

 

Когда Лаэрион впервые услышал это, он испытал облегчение.

Хоть кто-то.

Хоть кто-то сохранил наследие. Хоть кто-то должен был продолжить традиции.

А затем он начал узнавать подробности и облегчение быстро умерло.

Таргариены не просто оставили Валирию — они потеряли большую часть знаний, забыли древние обычаи, смешались с местными народами, поклонялись чужим богам, следовали чужим законам.

Правили варварами.

Женились на варварах.

Думали как варвары.

И за двести лет так и не попытались вернуть утраченное.

 

Лаэрион несколько минут просто смотрел в стену после рассказа мейстера.

Потом рассмеялся.

Тихо. Негромко. Почти безумно.

Смех быстро перешёл в кашель, а затем в долгую, тяжёлую тишину.

 

Той ночью он впервые подумал о богах.

О тех, кому молились его предки. О Золотой богине Сиракс — покровительнице любви, плодородия, музыки, танцев, вина. И возрождения.

Лаэрион помнил её храмы, помнил золотые и аметистовые статуи, помнил жертвоприношения. Помнил собственные молитвы.

Особенно одну — он просил детей.

Много лет. Снова и снова.

Просил dārilaros. Сына. Дочь.

Просил хоть кого-нибудь, но оставался бесплодным. Даже целый храм, построенный в честь богини, этого не изменил.

Тогда он считал это несправедливостью. Теперь же…

Лаэрион горько усмехнулся — возможно, Сиракс всё-таки ответила. Просто по-своему.

Очень по-своему.

Теперь он находился в теле молодого мужчины — относительно здорового и наверняка плодовитого. Наследника могущественного — да простят его предки о таких словах, применимых к Веларионам — дома.

И однажды наверняка станет отцом.

Вот только эти дети будут рождены в мире варваров.

От женщин этого мира. С кровью этого мира.

С точки зрения старой Валирии — они неизбежно грязнокровны.

Подарок богини больше напоминал насмешку.

 

Через несколько дней Рейнис застала его возле окна.

— О чём думаешь?

Он посмотрел на неё. На женщину, которая искренне считала его своим сыном и неожиданно понял, что никогда и никому не сможет сказать правду. Слухи о безумии ему были не нужны. Совсем не нужны.

Поэтому он лишь пожал плечами.

— О прошлом.

Рейнис грустно улыбнулась.

— Ты многое забыл.

Забыл? Как можно забыть то, чего не помнил.

— Да, — ложь давалась удивительно легко.

— Очень многое.

Она подошла ближе, коснулась его плеча.

— Главное, что ты жив.

Лаэрион промолчал. Потому что не знал ответа — кто из них жив на самом деле. И жив ли он на самом деле или всё ещё умирает где-то среди пепла погибшей Валирии.

 

Поздно ночью он долго смотрел на своё отражение в серебряном блюде, которое здесь называли зеркалом.

Чужое лицо.

Чужие глаза.

Чужая жизнь.

Он больше не был Лаэрионом Гэлталисом — мир похоронил этот род и этого человека двести лет назад. Теперь существовал только Лейнор Веларион.

Наследник Дрифтмарка, сын Морского Змея и таргариенской принцессы, Всадник дракона.

И единственный живой свидетель величия Валирии. Последний человек на свете, который помнил её такой, какой она была на самом деле.

Эту мысль он решил сохранить при себе.

Навсегда.

* * *

* * *

Время оказалось куда лучшим лекарем, чем все лекари Дрифтмарка вместе взятые. Сначала Лаэрион ненавидел каждое утро. Ненавидел сам момент пробуждения, когда разум ещё не успевал вспомнить правду, а затем неизменно сталкивался с ней вновь.

Чужое тело.

Чужая жизнь.

Чужой мир.

Но недели превращались в месяцы и ярость начала уступать место чему-то другому — приспособлению. Боль не исчезла, она лишь стала привычной.

 

Первым делом он заново учился читать.

Это оказалось унизительно. По-настоящему унизительно — Лаэрион Гэлталис свободно владел тремя валирийскими диалектами, двумя торговыми наречиями Гиса и языком И-Ти, а теперь же был вынужден сидеть за столом как ребёнок, заново изучая изменившееся письмо, запоминая новые слова.

Леди Дрифмарка часто занималась вместе с ним. Терпеливо исправляла ошибки, объясняла значение незнакомых выражений. Иногда рассказывала историю королевства.

Иногда — семьи. И своей, и мужа.

 

Поначалу Лаэрион воспринимал эти занятия как необходимое зло. Позже начал ждать их. Не потому что нуждался в помощи, а потому что Рейнис оказалась умной женщиной — она, в отличии от большинства преподавателей, не навязывала своё мнение, не пыталась управлять разговором, не жаловалась, не требовала.

И внимательно наблюдала. Слишком внимательно.

Иногда Лаэриону казалось, что она чувствует подмену. Не понимает её — но чувствует.

 

Вскоре ему позволили покидать покои — и именно тогда он впервые увидел Высокий Прилив.

Замок удивил его. Не красотой, не величием — именно это и разочаровало. По меркам Валирии, Высокий Прилив выглядел весьма скромно. Даже бедно.

Никаких пронзающих небеса башен.

Никакого зачарованного камня.

Никаких драконьих кузниц.

Никаких чудес магии, лишь камень, дерево и стекло — обычная работа человеческих рук. Однако сам остров производил впечатление. Особенно гавань, верфи, флот — сотни кораблей. Десятки огромных галеонов и тысячи моряков.

Это уже было достойно уважения.

Но настоящее потрясение ждало его в Зале Девяти, Корлис привёл его туда лично:

— Ты давно не бывал здесь, — сказал Морской Змей.

Лаэрион промолчал — он никогда здесь не бывал. Они вошли в огромный зал и впервые за многие месяцы Лаэрион замер в неверии.

По-настоящему остановился.

Вдоль стен тянулись бесчисленные сокровища — странные маски, золотые идолы, резные троны, диковинное оружие, статуэтки, карты, украшения, артефакты. Их были не десятки — сотни. Предметы из всех уголков известного мира, из земель, о которых большинство людей никогда даже не слышало. И часть была хорошо узнаваема — в свое время он тоже избороздил моря всей известной ойкумены.

Лаэрион медленно подошёл к огромному нефритовому идолу; потом к статуе из чёрного дерева; к золотому шлему, украшенному сверкающими камнями — каждая вещь рассказывала историю, каждая была привезена издалека, каждая являлась доказательством того, что её владелец видел и имел больше, чем большинство королей.

— Всё это привезли вы? — пораженно спросил он.

Корлис едва заметно улыбнулся:

— Почти всё.

Лаэрион долго смотрел на сокровища. Потом перевёл взгляд на своего нового отца и впервые испытал искреннее уважение. Не за титул, не за богатство, не за происхождение — а за достижения. Этот человек сам создал своё величие.

Сам.

Без помощи драконов. Без магии. Без древнего наследия.

Лишь собственными руками.

 

Изменения в Лейноре замечали все.

Слуги начинали нервничать, когда он появлялся рядом. Мейнстеры переглядывались. Рыцари становились осторожнее в разговорах. Причин было несколько и первая теперь искажала его лицо.

Ожоги заживали плохо.

Правая половина лица обезображена ожогами, кожа возле челюсти деформировалась, а уголок рта слегка искривился. Часть волос возле уха больше никогда не вырастет. Правая половина шеи и рука покрылась грубыми, багровыми рубцами. В придачу, рука до сих пор двигалась хуже прежнего и некоторые пальцы потеряли чувствительность.

Когда Лаэрион впервые увидел своё отражение после снятия повязок, он долго разглядывал новое лицо. Потом пожал плечами и забыл об этом.

Зато окружающие забыть не могли. Особенно женщины — некоторые служанки бледнели при встрече с ним, другие старательно отводили взгляд, третьи начинали заикаться. Лаэриона это забавляло. В старой Валирии подобное уродство действительно считалось бы трагедией — но тело Лейнора и раньше не соответствовало валирийским идеалам красоты.

Смуглая кожа.

Тёмные глаза.

Летнийская кровь.

Ничего похожего на его родное тело.

С точки зрения Лаэриона, Лейнор был обычным молодым мужчиной. Не уродом, но и не красавцем, поэтому всеобщая скорбь по утраченной красоте казалась ему довольно смешной.

 

Гораздо сильнее его беспокоило другое — огненная стрела.

Он вновь и вновь возвращался к этой мысли — простая огненная стрела. Не алхимия, не валирийское оружие, не магия — обычная стрела с куском тряпки, смоченной смесью из жира, смолы и воска.

Как подобное вообще могло ранить драконьего всадника?

Драконы были вершиной творения. Повелителями небес. Живым воплощением силы Валирии — и их всадники были им под стать. Теперь же выяснилось, что один из них едва не погиб от оружия каких-то пиратов.

Это тревожило. Очень тревожило.

Возможно, деградировали не только люди.

* * *

Корлис наблюдал.

Всегда.

Постоянно.

Лаэрион осознал это довольно быстро — Морской Змей редко задавал вопросы, ещё реже делился мыслями, но замечал всё. Каждый жест, каждый взгляд, каждую привычку. И увиденное явно ему нравилось.

Однажды вечером за семейным ужином он с усмешкой сказал своей жене:

— Наконец-то начал думать прежде чем говорить. И перестал вести себя как мальчишка.

Рейнис нахмурилась:

— Или стал кем-то другим.

Корлис посмотрел на жену.

— Ранения меняют людей.

— Иногда слишком сильно.

— Главное, что он жив.

Рейнис ничего не ответила, но тревога в её глазах никуда не исчезла.

Лаэрион сделал вид, что ничего не услышал.

 

Лейна переносила перемены проще — она несколько раз прямо заявляла брату, что он стал странным. На что Лаэрион неизменно отвечал, пародирую рыцарские манеры:

— Благодарю.

Это приводило её в раздражение, а затем в смех и постепенно сестра смирилась. Приняла факт, что прежний Лейнор исчез. Куда хуже всё сложилось с Джоффри Лонмаутом. Сам Лаэрион был не против любовника — ублюдков не будет — но не сложилось.

Поначалу тот часто навещал его. Пытался разговаривать, шутил, вспоминал прошлое. Но каждый разговор заканчивался одинаково — неловкостью, молчанием, непониманием. Лаэрион просто не знал ни настоящего Лейнора, ни этого человека, а Джоффри постепенно понимал, что человек перед ним больше не тот, кого он знал.

Однажды он пришёл попрощаться — без слёз, без скандалов, без обвинений. Возможно, любовь действительно была.

— Ты изменился.

— Все это говорят.

Джоффри долго смотрел на него, будто пытаясь увидеть проблески былого.

— Ты действительно изменился.

Лаэрион промолчал, потому что спорить было бессмысленно. На следующий день Джоффри покинул Дрифтмарк.

И больше не возвращался.

 

Корлис оказался доволен.

Очень доволен.

И спустя несколько дней он завёл осторожный разговор.

— Ты уже взрослый мужчина.

Лаэрион сразу понял направление беседы и мысленно закатил глаза.

— Полагаю.

— Возможно, стоит найти подходящую девушку.

— Для чего?

Корлис несколько секунд молчал.

— Ты прекрасно понимаешь для чего.

Лаэрион скривился — он действительно не понимал этого вестероского культа ублюдков. Что им мешало брать себе постельных рабынь и делать их бесплодными?

Потом неожиданно ответил:

— Найдите мне летнийку.

Морской Змей моргнул:

— Что?

— Летнийку.

— Именно летнийку?

— Ту, которая умеет ухаживать за волосами.

Теперь уже Корлис выглядел совершенно сбитым с толку.

— Волосами?

— Именно.

Лаэрион провёл рукой по чуть отросшим серебристым кудрям:

— Они напоминают спутанную паклю. Кто-то должен наконец привести их в порядок.

Несколько секунд стояла тишина, а затем Корлис неожиданно расхохотался. Громко, искренне. Так, словно не смеялся уже очень давно. Лаэрион смотрел на него с недоумением — он ведь сказал чистую правду, но почему-то это показалось Морскому Змею невероятно смешным.

И впервые за долгие луны смех отца заполнил весь Зал Девяти.

* * *

Утренний туман ещё не успел рассеяться над водами Узкого моря, когда дозорные заметили королевские паруса. Новость быстро разлетелась по Высокому Приливу — Король прибыл.

Лаэрион лишь усмехнулся, услышав это — будто они не получили ворона наперед. И уж тем более не слышали сплетен.

За последние месяцы он достаточно узнал о нынешнем правителе Вестероса и чем больше узнавал, тем меньше понимал.

Валириец.

Всадник дракона, пусть и умершего.

Король. Единовластный правитель.

И при этом человек, который позволял управлять собой. Подобное сочетание казалось ему противоестественным.

 

Королевская галера вошла в гавань под звуки труб. Знамёна Таргариенов развевались на ветру — красный дракон на чёрном поле. Некогда гордый символ Валирии, теперь — знамя единственной драконьей династии мира.

Сам этот факт до сих пор вызывал у Лаэриона раздражение.

Он наблюдал за прибытием гостей из окна башни, рядом стояла Лейна.

— Отец действительно не собирается встречать короля? — спросила она.

— Нет.

— Многие сочтут это оскорблением.

— Именно поэтому он этого и не делает.

Сестра покосилась на него:

— Иногда ты говоришь совсем как отец.

— Это тревожный признак?

— Для окружающих — возможно.

 

Корлис ждал гостей в Зале Девяти — самом подходящем месте для предстоящих переговоров. Каждый шаг Морского Змея был тщательно продуман. Каждый взгляд, каждая деталь, каждый предмет в зале. Особенно в зале, Лаэрион прекрасно понимал расчёт — Визерис должен был увидеть богатство.

Увидеть силу.

Увидеть влияние.

И понять, что сегодня именно он просит об услуге.

Не наоборот.

 

Как позже рассказывала Лейна, первым возмутился новый десница — Лионель Стронг. Мужчина казался куда менее амбциозным, чем Отто Хайтауэр, но всё же оставался типичным андальским лордом — для него отсутствие Корлиса на пристани выглядело вызывающим нарушением этикета.

Король, к счастью, оказался умнее. Или просто слишком усталым для споров. Он отмахнулся от недовольства десницы и направился к замку.

Лаэрион мысленно отметил это в пользу Визериса.

 

Переговоры длились долго.

Сам он на них не присутствовал, но Корлис позднее пересказал основные детали почти дословно и остался весьма доволен результатом. Визерис согласился признать будущего ребёнка Рейниры наследником Железного трона независимо от пола. Корлис добился вопроса о фамилии и тоже получил желаемое.

Компромисс.

Разумный.

Полезный.

Политически выгодный.

Всё складывалось именно так, как хотел Морской Змей.

Кроме одного обстоятельства — самой Рейниры.

 

Лаэрион встретил принцессу на берегу.

Погода выдалась пасмурной, серые волны лениво накатывали на песок, а принцесса стояла возле самой воды. Всадница Сиракс — было или это знаком от Золотой богини?

Серебряные волосы, фиолетовые глаза, правильные черты лица — внешне всё было достойно, но за красивой оболочкой скрывался куда более важный вопрос — ум. Именно его ему предстояло оценить.

Первое впечатление оказалось противоречивым. Ему говорили, что они с Лейнором выросли вместе — вот только к вопросу брака их родители пришли только сейчас.

Она держалась уверенно. Не боялась смотреть ему в глаза, не вздрагивала, не выказывала отвращения к его шрамам. Хотя удивление заметить было нетрудно. Принцесса скрывала эмоции — но недостаточно хорошо. Лаэрион сразу понял, насколько неприятно её поразил его новый облик.

Это его позабавило.

 

Некоторое время они говорили о пустяках.

О Дрифтмарке.

О драконах.

О детстве.

О море.

Затем Рейнира перешла к главному:

— Мы можем помочь друг другу.

Лаэрион насторожился:

— Каким образом?

Принцесса посмотрела на него с видом человека, считающего себя весьма умным:

— Мы оба понимаем ситуацию.

— Разумеется.

— Ты мне нравишься, Лейнор.

Он едва удержался от смеха:

— Благодарю.

— Но мы оба знаем, что это не любовь.

— И?

— Мы исполним свой долг. Родим наследников. Столько, сколько потребуется. А затем будем жить так, как захотим сами.

Лаэрион молчал. Рейнира продолжала:

— У тебя будут твои возлюбленные. У меня мои. Мы сохраним дружбу и свободу.

По её лицу было видно, что предложение кажется ей блестящим. Почти гениальным.

Лаэрион молча слушал.

И слушал.

И слушал, а затем рассмеялся — громко, искренне.

Совершенно неуважительно.

Рейнира мгновенно вспыхнула:

— Что здесь смешного?

— Всё.

— Объяснись.

— Ты действительно хочешь знать?

— Да!

Лаэрион перестал улыбаться:

— Ты ребёнок.

Лицо принцессы побледнело, заем начало наливаться алой краской:

— Что?

— Наивный, маленький ребёнок.

— Следи за языком.

— Или что?

Она сделала шаг вперёд.

Он остался стоять неподвижно.

— Я Наследница престола.

— Именно поэтому разговор настолько печален.

Рейнира сжала кулаки:

— Ты ничего не понимаешь.

— Нет. Это ты ничего не понимаешь.

Лаэрион посмотрел на море. Потом вновь перевёл взгляд на неё.

— Андалы не хотят женщину на троне.

— Мой отец…

— Моя мать была единственным ребенком Эймона Таргариена и она родила сына. А твой отец смертен.

Она вздрогнула.

— Лорды присягнули мне.

— Лорды нарушают клятвы каждый день.

— Они не посмеют.

На этот раз он действительно не удержался от усмешки:

— Ты веришь сказке.

Каждое его слово било точно в цель. И они оба это понимали.

— Если хочешь править, начинай думать головой. Не сердцем. Не желаниями. Не тем, что у тебя между ног. Головой.

— Замолчи.

— Нет.

— Замолчи!

— Ты предлагаешь завести бастардов и любовников в тот момент, когда половина королевства ищет повод объявить тебя недостойной трона.

Она побледнела ещё сильнее:

— Я не говорила про бастардов.

— Пока, — он пожал плечами. — Но ты обязательно до этого дойдёшь. Потому что считаешь себя умнее остальных. Самые опасные дураки всегда такие.

Несколько секунд стояла абсолютная тишина. Потом Рейнира резко развернулась:

— Ты отвратителен.

— А ты опасна своей глупостью.

— Ненавижу тебя.

— Возможно.

— Я никогда этого не забуду.

— Тогда есть шанс, что разговор оказался полезен.

Она ушла почти бегом. Не оглядываясь.

Лаэрион проводил её взглядом и покачал головой.

Красота, храбрость, дракон, высокое происхождение — и удивительная политическая близорукость.

Очень опасное сочетание.

 

После отъезда короля Корлис выглядел довольным.

Почти.

Ровно до того момента, пока не узнал о беседе сына с Рейнирой.

— Что ты ей сказал?

— Правду.

— Это редко помогает переговорам.

— Зато помогает понимать реальность. Да и наш брак — дело решенное.

Рейнис только вздохнула. Она уже давно перестала удивляться подобным циничным ответам.

Тем же вечером Корлис нашёл сына в Зале Девяти — Лаэрион рассматривал старую карту И-Ти.

— Мне нужна услуга.

— Какая?

— Очень дорогая.

Корлис усмехнулся.

— Насколько дорогая?

— Достаточно.

— Продолжай.

Лаэрион поднял взгляд:

— Достаньте мне Алые благовония из И-Ти.

На этот раз удивился даже Морской Змей:

— Благовония?

— Да.

— После всего произошедшего тебя интересуют благовония?

— Именно эти.

Корлис некоторое время молчал.

— Они стоят целое состояние.

— Знаю.

— И зачем они тебе?

Лаэрион позволил себе лёгкую улыбку:

— У них очень интересные свойства.

* * *

В тот же вечер королевский корабль возвращался в Королевскую Гавань.

Рейнира стояла у борта, ветер трепал её волосы, ярость всё ещё кипела внутри. Она вновь и вновь вспоминала слова Лейнора.

Каждое.

Слово.

И ненавидела его за это.

Тогда к ней подошёл Кристон Коль. Молодой, красивый, преданный, любящий настолько сильно, что был готов отказаться от всего.

Даже от собственной жизни.

Он говорил — о свободе, о любви, об Эссосе, о новой жизни. Без короны, без обязанностей, без политики — только они вдвоём.

И впервые за долгое время Рейнира почувствовала, что её понимают.

По-настоящему.

Когда Кристон предложил бежать, она согласилась почти не раздумывая.

 

Но счастье оказалось недолгим — их поймали ещё до отплытия.

Слишком много глаз следило за принцессой, слишком много людей знало её лицо, слишком много было поставлено на карту.

Кристона арестовали, Рейниру вернули в Красный Замок.

Королевская кровь стоила дорого, чужая жизнь — гораздо дешевле.

* * *

* * *

Пять лун спустя Королевская Гавань наконец встретила Веларионов звоном колоколов.

Город словно взорвался шумом, толпы заполнили улицы, люди карабкались на крыши, дети бежали вслед за процессией.

Даже спустя годы дом Веларионов оставался символом богатства и силы.

Особенно теперь — после войны на Ступенях, после новых путешествий Морского Змея, после заключения брачного союза с Наследницей престола.

Лорд Корлис наслаждался каждым мгновением и даже не пытался этого скрывать.

 

Лаэрион наблюдал за городом с высоты драконьей спины.

Морской Дым лениво скользил по небу, под его крыльями раскинулась Королевская Гавань.

Столица.

Сердце королевства.

Главный город людей, называвших себя наследниками Валирии.

И чем дольше он смотрел, тем сильнее росло его разочарование.

Драконье Логово было достаточно величественным. Красный Замок тоже. Было еще несколько стоящих зданий, безусловно — но всё остальное…

Грязь.

Теснота.

Дым.

Беспорядок.

И вонь, казалось, могла добраться до него даже в небесах.

Население старой Валирии посчитало бы подобную столицу дешевым провинциальным портом.

Ничем больше.

 

Пир начался вечером.

Тронный зал сиял тысячами свечей, столы ломились от еды, музыканты играли без остановки. Рыцари хвастались подвигами. Лорды и Леди оценивали союзников и соперников.

Ничего нового.

Власть всегда выглядела одинаково, менялись только декорации.

 

Когда объявили дом Веларионов, зал поднялся на ноги.

Корлис шёл первым, Рейнис рядом. Следом Лейна.

И Лейнор.

Лаэрион чувствовал на себе десятки взглядов: некоторые были зависливыми, другие настороженными, третьи откровенно жалостливыми. Последние забавляли его особенно сильно — люди никак не могли смириться с его шрамами.

Будто половина лица была важнее дракона, флота и богатства.

Лорд-командующий Королевской гвардией обьявлял прибывающих высокородных гостей — Ланнистеры, Баратеоны, Аррены, Талли, Хайтауэры…

Старые имена, новые лица.

Лаэрион слушал вполуха. Куда больше его интересовали сами люди. Их взгляды, их реакции, их страхи, их амбиции — они говорили намного больше титулов.

 

Рейнира сидела рядом с отцом.

При виде жениха её лицо стало заметно холоднее. Прошло уже несколько месяцев после их разговора на Дрифтмарке, но обиду она явно не забыла.

Лаэрион считал это хорошим знаком.

Значит, она всё ещё размышляла над его словами. Вопрос, к каким выводам пришла.

 

Затем появился Деймон Таргариен и вот тогда зал действительно оживился. Даже Лаэрион невольно заинтересовался — младший брат короля оказался любопытным человеком.

Опасным, самолюбивым, непредсказуемым. Но, по крайней мере, в нём чувствовалась энергия. Он напоминал Лаэриону многих молодых валирийских аристократов.

Тех, кто был способен как прославить свой род, так и уничтожить его одним необдуманным поступком.

 

Наконец, Визерис поднялся для речи.

Король выглядел больным.

Очень больным — теперь Лаэрион видел это ясно. Не просто усталым, не просто стареющим — больным.

И болезнь медленно побеждала.

Тем не менее голос его оставался уверенным.

Он говорил о дружбе, о союзе домов, о будущем королевства, о том, что этот брак навсегда объединит Таргариенов и Веларионов. Лаэрион слушал вполуха, пока двери зала внезапно не распахнулись.

 

Вошла королева.

В зелёном платье.

Ярком.

Насыщенном.

Невозможно не заметить.

 

Музыка словно споткнулась, разговоры стихли.

Даже Визерис замолчал.

Алисента двигалась спокойно.

Уверенно.

Как человек, прекрасно понимающий произведённый эффект. Кто-то начал шептаться, несколько лордов обменялись взглядами — символ был слишком очевиден.

Даже для Лаэриона.

Особенно для Лаэриона.

 

И тогда он почувствовал запах.

Едва заметный. почти растворившийся среди ароматов еды, духов и свечей, но всё же знакомый. Он узнал бы его даже спустя тысячу лет.

Алые благовония.

Те самые. Из И-Ти.

На мгновение его губы дрогнули. Затем он улыбнулся. Медленно, почти лениво, от чего обожжённая сторона лица стала выглядеть ещё страшнее. Ну кто-бы сомневался. что маленькая богобоязненная андальская королева искуситься заморскими благовониями. Надушит ними столь важное платье. Возможно, попросит их в свою обожаемую замковую септу?

Несколько ближайших придворных поспешно отвели взгляд.

 

Рейнира заметила улыбку.

— Что тебя так развеселило? — тихо, почти сквозь зубы спросила она.

— Просто подумал о торговле.

— Во время королевского пира и собственной свадьбы?

— Особенно во время королевского пира и собственной свадьбы.

Принцесса посмотрела на него как на безумца. Лаэрион лишь отпил заморского вина.

Объяснять он ничего не собирался.

 

Королева тем временем заняла своё место.

Безупречная.

Прекрасная.

Безукоризненная.

Настоящая дочь Староместа — послушная супруга, благочестивая королева, образец добродетели.

Именно такой её видели окружающие.

Лаэрион видел другое — он видел игрока. Терпеливого, осторожного, умного — гораздо более опасного, чем считало большинство присутствующих.

Поспешившего и уверовавшего в собственную безопасность — и уже проигравшего.

Поэтому он продолжал улыбаться.

 

Позже, когда пир был в самом разгаре, Корлис наклонился к сыну.

— Ты выглядишь довольным.

— Возможно.

— Это связано с браком?

— Отчасти.

— Или с чем-то ещё?

Лаэрион перевёл взгляд на королевский стол.

— Иногда достаточно просто наблюдать.

Корлис проследил за его взглядом, но ничего не понял. И это было к лучшему.

 

Пир продолжался до глубокой ночи.

Лорды напивались, рыцари спорили, музыканты играли. Танцы сменяли тосты, тосты сменяли интриги, интриги сменяли новые тосты.

Всё как обычно.

А Лаэрион сидел среди этого великолепия и размышлял.

О Валирии.

О Власти.

О Времени.

О том, насколько странным оказался этот мир. Мир, где младшая ветвь драконьих владык превратилась в королевскую династию. Где величайшие сокровища древности были забыты. Где люди считали себя хозяевами истории, не понимая, насколько легко она способна изменить направление.

Иногда одного решения достаточно. Одной ошибки, одной случайности, одного вдоха.

И впервые за долгое время почувствовал удовлетворение.

Не счастье, не радость — именно удовлетворение. Потому что впервые с момента своего пробуждения начал по-настоящему влиять на этот мир. А значит, прошлое наконец переставало быть его единственной опорой.

Теперь у него появлялось будущее.

И у него были свои планы.

* * *

Десять лет спустя.

Роды никогда не были простым делом.

Рейнира лежала среди смятых простыней, измученная и бледная. Рядом плакал новорождённый младенец.

Очередной сын.

Очередной наследник.

Очередная причина для беспокойства половины королевства.

Повитуха едва успела закончить перевязывать пуповину, когда в комнату вошла одна из служанок королевы.

— Её Величество желает немедленно увидеть младенца.

Рейнира закрыла глаза. Затем медленно открыла их вновь.

— Разумеется.

Голос её звучал устало, но спокойно. Слишком спокойно для женщины, только что перенёсшей роды.

— Подайте платье.

Служанки переглянулись.

— Принцесса…

— Подайте платье.

На этот раз спорить никто не рискнул. В последние годы Рейнира сильно изменилась.

Многие говорили, что причиной стал возраст, другие винили политику, некоторые — брак.

Истина заключалась во всём сразу.

 

Когда дверь вновь открылась, в комнату вошёл Лейнор. Точнее тот человек, которого весь мир продолжал считать Лейнором Веларионом.

За прошедшие годы его шрамы сгладились, но правая сторона лица навсегда сохранила следы старых ожогов. Однако теперь никто не видел в этом уродства — люди слишком привыкли.

А ещё слишком боялись — потому что наследник Дрифтмарка давно перестал быть беззаботным юношей.

— Ты опять собираешься идти сама? — спросил он.

Рейнира устало посмотрела на мужа.

— Если не пойду сама, она решит, что победила.

— Она всё равно так решит.

— Возможно.

— Тогда зачем?

— Из принципа.

Лейнор вздохнул:

— Иногда мне кажется, что ты становишься похожа на меня.

— Ужасная перспектива.

— Полностью согласен.

Несмотря на слова, он подошёл к кровати. Осторожно поднял ребёнка. Затем обернулся к слугам:

— Позовите кормилицу и приготовьте паланкин. Принцесса всё равно попытается дойти сама, так пусть хотя бы делает это с удобством.

Рейнира закатила глаза, но возражать не стала.

 

Путь до покоев королевы занял значительно больше времени, чем обычно.

Когда процессия наконец достигла цели, первой в комнату вошёл Лейнор.

С младенцем на руках.

Следом внесли Рейниру, за ней шли служанки.

Королева Алисента уже ждала.

Эти годы обошлись с ней жестоко. Не внешне — внешне она всё ещё оставалась красивой молодой женщиной, пусть и одетой в чрезмерно закрытое платье. Но обреченность невозможно скрыть никакими нарядами — она поселилась в глазах, в осанке, в каждом движении.

— Рейнира. Как любезно с твоей стороны прийти лично.

— Вы пожелали увидеть ребёнка.

— После родов следует отдыхать.

— Ваше беспокойство трогает меня до глубины души.

К счастью для всех, в этот момент появился король.

Визерис вошёл медленно. Поддерживаемый слугой. Болезнь продолжала пожирать его тело — левая рука отсутствовала почти до локтя, нескольких пальцев на правой тоже не хватало, но глаза при взгляде на дочь по-прежнему светились теплом.

— Ещё один внук! — воскликнул он. — Покажите мне мальчика.

Лейнор немедленно выполнил просьбу. Король долго разглядывал ребёнка. Улыбался. Смеялся. Почти как раньше. На мгновение даже показалось, будто болезнь отступила.

И закономерно разбудил младенца — громкий детский крик отразился от стен королевских покоев.

— Крепкий мальчик, — счастливо смеялся король, пока Лейнор передавал младенца подскочившей кормилице. — Очень крепкий. Вырастет славным рыцарем.

— Несомненно, Ваше Величество, — закивал улыбающийся Лейнор. Затем неожиданно добавил:

— Возможно, вам стоит назвать его самому.

Визерис замер.

— Что?

— Мы не ожидали ещё одного сына. Будет правильно, если имя ему дадите вы.

Королеву перекосило.

Король просиял. Совершенно искренне, как ребёнок, получивший долгожданный подарок. Он тут же начал перебирать валирийские имена. Одно за другим. Вслух. Размышляя. Споря сам с собой.

Рейнира и Лейнор понимающе переглянулись. И одновременно улыбнулись.

За прошедшие годы они научились понимать друг друга без слов.

К немалому удивлению обоих. Когда-то они едва переносили общество друг друга.

Теперь всё изменилось.

Это не любовь, нет. Нечто более редкое — уважение, доверие, партнёрство.

Возможно, именно на таких вещах и строятся самые крепкие браки.

 

Пока король размышлял над именем младенца, Рейнира перевела взгляд на мачеху. И мягко спросила:

— Как поживает моя дорогая сестра Хелейна?

На долю секунды лицо Алисенты исказилось. Настолько быстро, что никто другой этого бы не заметил.

Но Рейнира заметила.

И испытала мрачное удовлетворение.

За последние десять лет многое произошло. Некоторые надежды умерли, некоторые мечты рухнули, некоторые планы так и не осуществились.

У королевы осталась лишь одна дочь.

Тихая, странная, мечтательная.

Последнее особенно бросалось в глаза.

— Благодарю за заботу. Хелейна чувствует себя прекрасно.

— Я очень рада, — Рейнира улыбнулась.

Совершенно искренне, отчего Алисенте стало только тревожнее.

— Действительно, у нашей будущей королевы все должно быть прекрасно, — неожиданно добавил Лейнор.

Наступила тишина.

Визерис поднял голову.

Алисента моргнула.

Один раз.

Потом второй.

— Будущая королева? — переспросил король.

Лейнор посмотрел на него с неподдельным удивлением.

— Разве это не очевидно?

— Что именно?

— Дочь короля — королева. После Рейниры, разумеется. Но принцесса Хелейна вполне может стать королевой. Например, выйдя замуж за нашего Джейхейриса.

Визерис несколько секунд переваривал услышанное, а затем неожиданно просиял:

— Семеро милостивые… А ведь я никогда об этом не думал!

— Теперь подумайте, — улыбаясь посоветовал Лейнор.

— Это замечательная идея! — Рейнира немедленно поддержала мужа. — Хелейна была бы прекрасной королевой.

Король выглядел растроганным. Счастливым. Он уже начал рассуждать о будущем союзе. О единстве семьи, мире между ветвями дома, драконах, детях и грядущих поколениях.

Только Алисента молчала, с каждой секундой становясь всё бледнее.

Рейнира с улыбкой уверяет своего отца, что Хелейна будет замечательной королевой, вот только взгляд ее острых глаз все еще направлен на все сильнее бледневшую мачеху. Рейнира искренне улыбается и переглядывается с супругом — Хелейна действительно может стать королевой.

Если доживет.

Лейнор поймал её взгляд и едва заметно улыбнулся.

Той самой улыбкой, от которой его изуродованное лицо становилось особенно пугающим.

Алисента невольно отвела глаза.

 

За окном сияло солнце.

В Красном Замке праздновали рождение нового принца.

Король мечтал о будущем.

Рейнира держала сына на руках.

А человек, когда-то бывший Лаэрионом Гэлталисом, смотрел на свою семью и впервые за очень долгое время чувствовал не ярость. Не скорбь. Не тоску по Валирии.

А удовлетворение.

 

Древний мир погиб, его род исчез, его имя обратилось в прах — но история продолжалась.

И теперь он снова был её частью.

Не как последний призрак ушедшей эпохи, а как один из тех, кто определяет будущее.

* * *