Незаслуженное тепло (джен)

На место сверкающих шпилей, возведённых в прошлый декацикл, процессор упорно подставлял кадры после древней бомбардировки. Иакон и сейчас лежал в руинах — но их стало ощутимо меньше благодаря упорному труду выживших кибертронцев. Словно смеясь над своим наблюдателем, новенький небоскрёб сверкал голограммой:

«Ты можешь вернуть Кибертрону искру».

Прайм пялился с изображения почти с вульгарной надеждой. Будто Кибертрон и впрямь можно было восстановить, полагаясь на остатки некогда великой цивилизации. Их осталось мало — слишком мало! — чтобы утверждение о «возвращении искры» имело какой-то смысл. Если быть точнее, не набралось бы и миллиона.

Мегатрон стоял у панорамного окна, в своих «апартаментах» (как эту позолоченную клетку называли окружающие), и пытался понять, как оказался в этой точке своей долгой, очень долгой жизни. Ещё три орбитальных цикла назад он возглавлял десептиконов, даже не думая о том, чтобы сдаться Прайму и, тем более, его автоботам. Старскрим тогда привычно возмущался очередному плану очередной попытки взять очередной кусок очередной колонии… В тот момент Мегатрон был вне себя от бешенства, а сейчас, когда — впервые за миллионы лет — смог просто стоять и смотреть вдаль, начал осознавать пределы своей глупости.

Старскрим был прав. Иногда. Часто? В основном? А Мегатрон так погряз в самом процессе войны, в её грубой, неприкрытой честности, жестокости и оглушающих залпах орудий… Что любые расчёты, кроме тактических, кроме стратегически выгодных для противостояния, подвергались немедленной отбраковке.

Мегатрон даже не знал, где Старскрим сейчас. Жив ли вообще. Он хотел верить в лучшее вопреки привычному процессу подавления эмоций. Хотел увидеть его хоть раз после сдачи.

В последний раз они пересеклись на орбите Ардурии, когда подбитая «Немезида» спешно ретировалась с Кибертрона. В тот день вообще случилось много того, от чего хотелось бежать.

Например, прочтение флешки с файлами автоботских исследователей. Те пришли к выводу, что их вид сменил категорию популяции с «сокращения численности» на «угрожающе близкое исчезновение». В тот момент Мегатрон не верил. Просто не мог заставить себя поверить, что всё, ради чего он воевал, убивал и умирал — вот так просто канет в лету вместе с миллиардами трансформеров!.. Он даже не считал, сколько раз заставил их собственных, десептиконских исследователей проверить информацию. Но все факты сходились. Цифры холодно усмехались в лицо главнокомандующему, который положил свою жизнь на алтарь обречённой войны.

И тогда он сообщил оставшемуся на «Немезиде» экипажу, что встретится с Праймом. Всё его существо возмущалось этому решению, но решение было жёстким, обоснованным и единственно возможным.

Так же, как и решение Старскрима перенять командование, как только Мегатрон покинул крейсер. Это было ожидаемо, очевидно… но уже не неприятно. Мегатрон слишком хорошо понимал цену продолжения войны, как и последствия отказа от неё — и знал, что уже не вернётся к своей армии. Пока шаттл нёс его на «Ковчег», дрейфующий в серой зоне, Мегатрон успел смоделировать если не все возможные, то, по крайней мере, самые актуальные исходы этой встречи.

Ни один ему не нравился. И ни одного, в какой-то степени, он не мог избежать.

И сейчас, глядя на своё немощное существование под колесом Прайма, он жалел, что не затребовал в тот цикл расстрельную группу.

Что угодно было лучше этого. Этой жалости. Этой показной добродетели. Этих попыток сделать из предводителя десептиконов послушного автоботского питомца.

Мысль на миг разожгла в искре знакомый огонь. Манипуляторы сами сжались в кулаки, а зубы, поцарапанные и сколотые от времени и войны, привычно заскрипели.

Он даже не мог использовать собственное оружие, чтобы закончить эту профанацию. Потому что оружия больше не было. Мирное соглашение являлось соглашением лишь на словах: по сути своей оно полностью определялось волей автоботов, оставив десептиконам лишь возможность на амнистию. Если, конечно, автоботы сочтут пленного десептикона достойным амнистии. Это было указано мелким шрифтом, но Мегатрон научился читать мелкий шрифт миллионы лет назад — и всё же…

Всё же подписал его.

Потому что альтернатива в виде тотального геноцида выглядела большим злом, чем смерть отдельных десептиконов. Как и всегда, он руководствовался шансами, необходимостью и допустимыми жертвами. Никакое подыгрывание Прайму не меняло его убеждения.

Особенно Прайму, которого он, кажется, перестал узнавать целую эру назад.

Тот Оптимус, которого он знал, не имел склонности к циничным решениям, достойным настоящего лидера. Этот — вполне ловко управлялся с ними, так что даже Мегатрон мог отдать ему должное.

Надёжная дверь с несколькими замками громко щёлкнула, расходясь в стороны, как лепестки хрустального лотоса с равнин Глибакса. Мегатрон даже не обернулся. Это не требовалось, чтобы точно определить характер поля незваного гостя: скорбь в нём смешалась с ненавистью в такой прочный сплав, что едва получалось различить их.

— Элита, — голос сорвался после долгого пребывания в одиночестве. — Зачем ты здесь?

Он наконец повернул голову вполоборота, продолжая стоять грудной пластиной к окну, и мельком оценил её позу. Такая же суровая, как миллионы лет назад. И такая же изящная в своей суровости, как миллионы лет назад. Ровный свет ламп подчёркивал её новый, самолётный альтмод. Она взяла его, чтобы эффективнее перемещаться по планете — потому что иначе остатки командного состава автоботов оказались не в состоянии поддерживать все уцелевшие города разом. Видеть её с крыльями всё ещё было непривычно: они гордо тянулись за ней, как парадный плащ наконец победившего в войне командира. Коим она, в общем-то, и являлась.

— Рэтчет говорит, ты отказываешься от энергона, — в её тоне сквозила сдержанность пополам с дерзостью. — Пришла убедиться, что это не очередная игра на публику.

Мегатрон снова отвернулся. Гидравлика тихо зашипела, утонув в звуке стыкующегося металла. Новый альтмод ощущался чужеродным даже спустя два орбитальных цикла. Он не хотел его — ни за что бы не выбрал грузовой самолёт, полностью демилитаризованный, лишённый инсигнии и остатков достоинства. Но теперь он стал неотъемлемой, громоздкой частью существования, привнеся в неё элемент неуклюжести.

Оказалось, что быть танком куда проще, чем грузовым самолётом. Особенно беззащитным грузовым самолётом.

— Убедилась? — он указал на стол, где покоились кубы, светящиеся тусклым сиренево-лазурным оттенком.

Взгляд Элиты переместился следом. Кроме кубов на столе лежали какие-то датапады и незаконченная партия в «Полный стазис» с очевидно тупиковой ситуацией для обеих сторон. Но кубы, которые приносили Мегатрону раз в несколько циклов, все до единого остались нетронутыми.

А жаль. Элита как раз хотела найти достаточную причину, чтобы выплеснуть на десептиконского лидера накопленную ненависть. Но чем дольше он существовал в качестве заключённого — уж она, как и Мегатрон, не обманывалась на этот счёт, — тем меньше понимала его. Точнее, не хотела понимать. Не могла заставить себя.

Когда она смотрела на него, чувствовала его поле… В эти моменты перед оптикой проносились лица товарищей, друзей, семьи. Всех, кто погиб в огне войны. Всех, кого Элита не успела спасти. Всех, кому она была обязана — и кого подвела худшим образом: потому что выжила сама и жила по сей день, и иногда даже наслаждалась жизнью. Жизнью, которую больше не могла разделить ни с Арси, ни с Хромией, ни с Файрстар… Никто из её отряда не увидел, как над Кибертроном впервые за четыре миллиона лет занимается мирный рассвет.

Она видела эти мрачные картины, а не лицо десептиконского лидера. И оттого почти жертвенническая настройка поля, которая теперь сопровождала Мегатрона почти повсеместно, превращала и без того невыносимое бремя в самую жестокую и коварную пытку.

— Почему? — вопрос должен был упасть обречённо, но Элита звучала скорее готовой к внезапному нападению. — Ради чего ты делаешь это?

— Что именно? — Мегатрон выглядел не столько удивлённо, сколько устало.

— Строишь из себя десептиконского мученика, моришь себя голодом… Чего ты добиваешься? Внимания? Правок в соглашении?! — вентиляция предательски сбилась, на миг оголив боль, которая скрывалась за гневом. Мегатрон не удивился. Не перебивал. И она не удивилась, что он всё понимал. Захватив побольше воздуха, Элита выпрямилась и спокойно продолжила. — Или ты хочешь свободы?

Лишь когда она закончила изливать толику яда, переработанного из долгого и мучительного терпения, так знакомого Мегатрону, он повернулся к ней всем корпусом и опёрся рукой о спинку простого стула из мягких сплавов. В подобных разговорах ему теперь требовалась какая-то физическая опора — иначе он легко улетал куда-то внутрь себя, и процессор переставал обрабатывать внешние сигналы. Он ещё не до конца понимал, в чём проблема. Да и, честно говоря, не горел желанием разбираться.

— Я ничего не добиваюсь, — в голосе прорезалась знакомая сталь, отзываясь эхом по стенкам вокодера. — Я просто… энергоэффективен. Тому, кто сидит под замком, незачем потреблять много.

Он не пытался давить на жалость или вызвать сострадание. И, упаси Праймус, точно не собирался показывать слабость перед Элитой. Но пока он слышал лишь простую констатацию факта, она услышала нечто совершенно иное.

«Делайте вид, что вы праведники, что вы просто наставляете десептикона на верный путь».

«Все прекрасно понимают, что вы ничем не лучше».

«Моя смерть покончит с вашей политической агендой».

Но Мегатрон не сказал это напрямую — и Элите нечего было противопоставить.

— Пей свой энергон и не нервируй Рэтчета, — только и могла бросить она, разворачиваясь к выходу. — И не заставляй Оптимуса отвлекаться от дел ради своего плохого настроения.

— Я каждый раз повторяю, что не хочу его компании, — защитился Мегатрон, поздно уловив, что действительно оправдывается перед автоботом. Искра сжалась от этого осознания, но останавливаться было поздно. — Он не слушает.

Элита почти осклабилась. Почти. Но этого оказалось достаточно, чтобы испытать на миг неприязнь к самой себе. В этом они с Мегатроном были полностью солидарны: Оптимус и правда никого не слышал, когда считал себя правым. И с тех пор, как нужда в постоянном поддержании боевого духа и дружелюбии отпала — в связи с окончанием войны, — эта черта начала проявляться всё ярче.

Мегатрон снова остался один. Тишина была привычной, даже желанной. Пока на него не смотрели — с ненавистью, с ожиданием, с напряжением, — он мог просто быть собой. Быть оболочкой, из которой миллионы лет войны и такой убогий мир высосали всё, кроме ощущения, что борьба была напрасна. И в такие моменты, как этот, он просто проваливался в собственный разум, бессмысленно глядя сквозь стекло на чужой, мрачный в своём воскрешении город.