Незаслуженное тепло (джен)

На место сверкающих шпилей, возведённых в прошлый декацикл, процессор упорно подставлял кадры после древней бомбардировки. Иакон и сейчас лежал в руинах — но их стало ощутимо меньше благодаря упорному труду выживших кибертронцев. Словно смеясь над своим наблюдателем, новенький небоскрёб сверкал голограммой:

«Ты можешь вернуть Кибертрону искру».

Прайм пялился с изображения почти с вульгарной надеждой. Будто Кибертрон и впрямь можно было восстановить, полагаясь на остатки некогда великой цивилизации. Их осталось мало — слишком мало! — чтобы утверждение о «возвращении искры» имело какой-то смысл. Если быть точнее, не набралось бы и миллиона.

Мегатрон стоял у панорамного окна, в своих «апартаментах» (как эту позолоченную клетку называли окружающие), и пытался понять, как оказался в этой точке своей долгой, очень долгой жизни. Ещё три орбитальных цикла назад он возглавлял десептиконов, даже не думая о том, чтобы сдаться Прайму и, тем более, его автоботам. Старскрим тогда привычно возмущался очередному плану очередной попытки взять очередной кусок очередной колонии… В тот момент Мегатрон был вне себя от бешенства, а сейчас, когда — впервые за миллионы лет — смог просто стоять и смотреть вдаль, начал осознавать пределы своей глупости.

Старскрим был прав. Иногда. Часто? В основном? А Мегатрон так погряз в самом процессе войны, в её грубой, неприкрытой честности, жестокости и оглушающих залпах орудий… Что любые расчёты, кроме тактических, кроме стратегически выгодных для противостояния, подвергались немедленной отбраковке.

Мегатрон даже не знал, где Старскрим сейчас. Жив ли вообще. Он хотел верить в лучшее вопреки привычному процессу подавления эмоций. Хотел увидеть его хоть раз после сдачи.

В последний раз они пересеклись на орбите Ардурии, когда подбитая «Немезида» спешно ретировалась с Кибертрона. В тот день вообще случилось много того, от чего хотелось бежать.

Например, прочтение флешки с файлами автоботских исследователей. Те пришли к выводу, что их вид сменил категорию популяции с «сокращения численности» на «угрожающе близкое исчезновение». В тот момент Мегатрон не верил. Просто не мог заставить себя поверить, что всё, ради чего он воевал, убивал и умирал — вот так просто канет в лету вместе с миллиардами трансформеров!.. Он даже не считал, сколько раз заставил их собственных, десептиконских исследователей проверить информацию. Но все факты сходились. Цифры холодно усмехались в лицо главнокомандующему, который положил свою жизнь на алтарь обречённой войны.

И тогда он сообщил оставшемуся на «Немезиде» экипажу, что встретится с Праймом. Всё его существо возмущалось этому решению, но решение было жёстким, обоснованным и единственно возможным.

Так же, как и решение Старскрима перенять командование, как только Мегатрон покинул крейсер. Это было ожидаемо, очевидно… но уже не неприятно. Мегатрон слишком хорошо понимал цену продолжения войны, как и последствия отказа от неё — и знал, что уже не вернётся к своей армии. Пока шаттл нёс его на «Ковчег», дрейфующий в серой зоне, Мегатрон успел смоделировать если не все возможные, то, по крайней мере, самые актуальные исходы этой встречи.

Ни один ему не нравился. И ни одного, в какой-то степени, он не мог избежать.

И сейчас, глядя на своё немощное существование под колесом Прайма, он жалел, что не затребовал в тот цикл расстрельную группу.

Что угодно было лучше этого. Этой жалости. Этой показной добродетели. Этих попыток сделать из предводителя десептиконов послушного автоботского питомца.

Мысль на миг разожгла в искре знакомый огонь. Манипуляторы сами сжались в кулаки, а зубы, поцарапанные и сколотые от времени и войны, привычно заскрипели.

Он даже не мог использовать собственное оружие, чтобы закончить эту профанацию. Потому что оружия больше не было. Мирное соглашение являлось соглашением лишь на словах: по сути своей оно полностью определялось волей автоботов, оставив десептиконам лишь возможность на амнистию. Если, конечно, автоботы сочтут пленного десептикона достойным амнистии. Это было указано мелким шрифтом, но Мегатрон научился читать мелкий шрифт миллионы лет назад — и всё же…

Всё же подписал его.

Потому что альтернатива в виде тотального геноцида выглядела большим злом, чем смерть отдельных десептиконов. Как и всегда, он руководствовался шансами, необходимостью и допустимыми жертвами. Никакое подыгрывание Прайму не меняло его убеждения.

Особенно Прайму, которого он, кажется, перестал узнавать целую эру назад.

Тот Оптимус, которого он знал, не имел склонности к циничным решениям, достойным настоящего лидера. Этот — вполне ловко управлялся с ними, так что даже Мегатрон мог отдать ему должное.

Надёжная дверь с несколькими замками громко щёлкнула, расходясь в стороны, как лепестки хрустального лотоса с равнин Глибакса. Мегатрон даже не обернулся. Это не требовалось, чтобы точно определить характер поля незваного гостя: скорбь в нём смешалась с ненавистью в такой прочный сплав, что едва получалось различить их.

— Элита, — голос сорвался после долгого пребывания в одиночестве. — Зачем ты здесь?

Он наконец повернул голову вполоборота, продолжая стоять грудной пластиной к окну, и мельком оценил её позу. Такая же суровая, как миллионы лет назад. И такая же изящная в своей суровости, как миллионы лет назад. Ровный свет ламп подчёркивал её новый, самолётный альтмод. Она взяла его, чтобы эффективнее перемещаться по планете — потому что иначе остатки командного состава автоботов оказались не в состоянии поддерживать все уцелевшие города разом. Видеть её с крыльями всё ещё было непривычно: они гордо тянулись за ней, как парадный плащ наконец победившего в войне командира. Коим она, в общем-то, и являлась.

— Рэтчет говорит, ты отказываешься от энергона, — в её тоне сквозила сдержанность пополам с дерзостью. — Пришла убедиться, что это не очередная игра на публику.

Мегатрон снова отвернулся. Гидравлика тихо зашипела, утонув в звуке стыкующегося металла. Новый альтмод ощущался чужеродным даже спустя два орбитальных цикла. Он не хотел его — ни за что бы не выбрал грузовой самолёт, полностью демилитаризованный, лишённый инсигнии и остатков достоинства. Но теперь он стал неотъемлемой, громоздкой частью существования, привнеся в неё элемент неуклюжести.

Оказалось, что быть танком куда проще, чем грузовым самолётом. Особенно беззащитным грузовым самолётом.

— Убедилась? — он указал на стол, где покоились кубы, светящиеся тусклым сиренево-лазурным оттенком.

Взгляд Элиты переместился следом. Кроме кубов на столе лежали какие-то датапады и незаконченная партия в «Полный стазис» с очевидно тупиковой ситуацией для обеих сторон. Но кубы, которые приносили Мегатрону раз в несколько циклов, все до единого остались нетронутыми.

А жаль. Элита как раз хотела найти достаточную причину, чтобы выплеснуть на десептиконского лидера накопленную ненависть. Но чем дольше он существовал в качестве заключённого — уж она, как и Мегатрон, не обманывалась на этот счёт, — тем меньше понимала его. Точнее, не хотела понимать. Не могла заставить себя.

Когда она смотрела на него, чувствовала его поле… В эти моменты перед оптикой проносились лица товарищей, друзей, семьи. Всех, кто погиб в огне войны. Всех, кого Элита не успела спасти. Всех, кому она была обязана — и кого подвела худшим образом: потому что выжила сама и жила по сей день, и иногда даже наслаждалась жизнью. Жизнью, которую больше не могла разделить ни с Арси, ни с Хромией, ни с Файрстар… Никто из её отряда не увидел, как над Кибертроном впервые за четыре миллиона лет занимается мирный рассвет.

Она видела эти мрачные картины, а не лицо десептиконского лидера. И оттого почти жертвенническая настройка поля, которая теперь сопровождала Мегатрона почти повсеместно, превращала и без того невыносимое бремя в самую жестокую и коварную пытку.

— Почему? — вопрос должен был упасть обречённо, но Элита звучала скорее готовой к внезапному нападению. — Ради чего ты делаешь это?

— Что именно? — Мегатрон выглядел не столько удивлённо, сколько устало.

— Строишь из себя десептиконского мученика, моришь себя голодом… Чего ты добиваешься? Внимания? Правок в соглашении?! — вентиляция предательски сбилась, на миг оголив боль, которая скрывалась за гневом. Мегатрон не удивился. Не перебивал. И она не удивилась, что он всё понимал. Захватив побольше воздуха, Элита выпрямилась и спокойно продолжила. — Или ты хочешь свободы?

Лишь когда она закончила изливать толику яда, переработанного из долгого и мучительного терпения, так знакомого Мегатрону, он повернулся к ней всем корпусом и опёрся рукой о спинку простого стула из мягких сплавов. В подобных разговорах ему теперь требовалась какая-то физическая опора — иначе он легко улетал куда-то внутрь себя, и процессор переставал обрабатывать внешние сигналы. Он ещё не до конца понимал, в чём проблема. Да и, честно говоря, не горел желанием разбираться.

— Я ничего не добиваюсь, — в голосе прорезалась знакомая сталь, отзываясь эхом по стенкам вокодера. — Я просто… энергоэффективен. Тому, кто сидит под замком, незачем потреблять много.

Он не пытался давить на жалость или вызвать сострадание. И, упаси Праймус, точно не собирался показывать слабость перед Элитой. Но пока он слышал лишь простую констатацию факта, она услышала нечто совершенно иное.

«Делайте вид, что вы праведники, что вы просто наставляете десептикона на верный путь».

«Все прекрасно понимают, что вы ничем не лучше».

«Моя смерть покончит с вашей политической агендой».

Но Мегатрон не сказал это напрямую — и Элите нечего было противопоставить.

— Пей свой энергон и не нервируй Рэтчета, — только и могла бросить она, разворачиваясь к выходу. — И не заставляй Оптимуса отвлекаться от дел ради своего плохого настроения.

— Я каждый раз повторяю, что не хочу его компании, — защитился Мегатрон, поздно уловив, что действительно оправдывается перед автоботом. Искра сжалась от этого осознания, но останавливаться было поздно. — Он не слушает.

Элита почти осклабилась. Почти. Но этого оказалось достаточно, чтобы испытать на миг неприязнь к самой себе. В этом они с Мегатроном были полностью солидарны: Оптимус и правда никого не слышал, когда считал себя правым. И с тех пор, как нужда в постоянном поддержании боевого духа и дружелюбии отпала — в связи с окончанием войны, — эта черта начала проявляться всё ярче.

Мегатрон снова остался один. Тишина была привычной, даже желанной. Пока на него не смотрели — с ненавистью, с ожиданием, с напряжением, — он мог просто быть собой. Быть оболочкой, из которой миллионы лет войны и такой убогий мир высосали всё, кроме ощущения, что борьба была напрасна. И в такие моменты, как этот, он просто проваливался в собственный разум, бессмысленно глядя сквозь стекло на чужой, мрачный в своём воскрешении город.

Оптимус Прайм приехал к мемориалу, едва закончив обсуждение постройки нового госпиталя с Рэтчетом и Скрэппером. Он нуждался в уединении. В моменте слабости, который бы никто не видел и не пытался предотвратить — и который он мог позволить себе лишь здесь.

Мемориал являл собой датацентр. Лабиринт данных, состоящий из имён, рангов и воспоминаний о тех, кто не пережил эту истощающую войну. Списки были неполными, с множеством пробелов в информации, но с каждым днём количество погибших возрастало. Оптимус перестал считать, когда вес файлов перевалил за десять тысяч терабайтов.

Многих из этих списков он вносил сам. По своей памяти, по своим записям. Он знал сотни тысяч имён, знал, кем были мехи, чьи серийные номера высвечивались на мониторе, когда система запускала протокол поиска…

Джаз. Знал, что идёт в ловушку десептиконов — и всё равно пошёл, чтобы спасти заложников. Даже ценой своей жизни.

Проул. Попал в засаду, спланированную специально для главного стратега Оптимуса Прайма самим Мегатроном. Никто из отряда не выжил. Это случилось за два звёздных цикла до конца войны.

Айронхайд. Хромия. Хаунд. Обороняли последнее убежище для местных форм жизни на Каэлосе, когда десептиконы обрушили на планету очередное новое вооружение, исказившее энергию самого ядра. Позже Мегатрон сказал, что это было просто небольшое испытание эффективности. Перед тем, как Оптимус уничтожил оружие вместе со всеми чертежами — и погасил искру Скайварпа.

Трейлбрейкер. Ему просто не повезло наткнуться на патруль инсектиконов, ещё когда многие, включая лидеров обеих сторон, были заперты на Земле. Его взяли количеством и внезапностью, лишив щитов и оружия. Никто так и не нашёл половину его останков.

Грэппл. Вместе с Уилджеком и Хойстом спроектировал и построил, вопреки приказам Джаза и Проула, энергопоглотитель. Их грандиозным планом был безотходный преобразователь с максимально доступной эффективностью — и в условиях ограниченных ресурсов это и правда казалось спасением… Если бы десептиконы не нашли для него типичное десептиконское применение. Которое, в свою очередь, подразумевало поглощение энергии искр из автоботов. Грэппл стал первой и последней жертвой этого плана.

Сайдсвайп. Санстрикер. Сайдсвайп пожертвовал собой, чтобы подорвать последнюю уцелевшую магистраль, разделяющую батальон десептиконов и крохи, оставшиеся от роты автоботов. Детонатор не среагировал на безопасном расстоянии, и Сайдсвайп, вопреки мольбам брата, активировал разряд вручную. Санстрикер и до этого показывал эмоциональную нестабильность и особенно острое ПТСР, но смерть брата поставила точку в его жизни…

Имена и данные пробегали перед оптикой мерцающим каскадом, и Оптимус ловил их так чётко, словно на изучение каждого ему была выдана вечность, а не считанные наноклики. Он знал их наизусть. Знал каждую причину смерти, каждую стратегическую победу, которая ощущалась пеплом на глоссе и скорбью в искре. Он был причиной смертей. Он не уследил. Он должен был быть там, чтобы спасти их…

Из глубин мрачного лабиринта раздался тихий стук металла. Оптимус вышел из режима анализа и сфокусировал оптику на источнике. Это было не стремление узнать, кто ещё пришёл к мемориалу — вариантов были сотни тысяч, — а скорее старая военная привычка: раздражитель равно потенциальная угроза. Но тут угроз быть не могло. Тут не могло быть никого, кроме автоботов.

Блюстрик вышел из-за угла с видом абсолютного отсутствия. С тех пор, как Проула не стало, а Мегатрон подписал мирное соглашение, это выражение не покидало его ни на миг. Он так и не свыкся с тем, что Прайм пощадил их заклятого врага и даже выдал ему огромные апартаменты вместо тюремной камеры. Так и не свыкся с тем, что удача обошла Проула на два цикла. Два цикла…

— Блюстрик, — голос Оптимуса источал покой и дружелюбие, отточенные до профессионализма. Он не знал, что можно сказать боту, тонущему в собственном горе и отвергающему любую помощь. Но его имя, произнесённое вслух, построило тонкую связь между ними. Эту связь могло порвать любое движение.

Блюстрик замер, расфокусированная оптика мигнула нежным голубым и уставилась на лидера. Как всегда, с немым обвинением. Очень многие смотрели на него таким взглядом последние два орбитальных цикла: Клиффджампер, Персептор, Хойст, Мегатрон… Даже Элита. Каждый смотрел с осуждением и неприятием, но мало кто высказывался об этом. В основном, только последние двое. Блюстрик был слишком юн, слишком верил в субординацию, чтобы позволить себе подобные вольности. Но ему не нужно было говорить, чтобы Прайм видел суть в его оптике.

— Прайм, — коротко поздоровался Блюстрик, привычно кивнув.

Неловкая тишина повисла между ними, как застывший над головой топор. Они не были закадычными товарищами и во время войны — Оптимус в целом не помнил, чтобы активно общался с молодыми автоботами, — а теперь и вовсе не мог подобрать слова. Раньше приказы Блюстрику передавали Джаз и Проул. Теперь — Элита и, иногда, Бамблби.

— Элита сказала, — Оптимус не знал, как ещё начать, — что ты разработал план по восстановлению подачи энергона в центральный квартал. Признаюсь, я не знал, что ты разбираешься в устройстве энергосетей.

Блюстрик не знал, как на это ответить. Он не ожидал, что Прайм начнёт разговор о работе, стоя посреди мемориала, рядом с монитором, на котором отображались данные об их погибших товарищах. Он кивнул, глядя себе под колёса, и хотел бы ничего не отвечать. Но субординация предполагала, что это необходимо.

— Я изучил основы во время осады Эгора-3, — ответ по существу почти моментально разжёг внутри огонёк, с которым Блюстрик раньше болтал без умолку. До того, как погиб Проул. — Десептиконы обрубили нам каналы связи и перекрыли электротрассы, поэтому мы с Трэксом решили построить временный источник энергии через подсистемы…

Он остановился, поняв, что снова чуть не заболтался. Прайм внимательно слушал или делал вид, что слушает — по нему всегда было сложно понять, — глядя на Блюстрика с высоты своего впечатляющего роста без какого-либо раскаяния. Или Блюстрик просто воспринимал это так.

— Ты хорошо поработал, — Оптимус кивнул и машинально положил манипулятор ему на корпус в ободряющем жесте. Эта привычка была такой древней, что он даже не отслеживал, когда потакал ей.

Тишина тянулась не очень долго, но достаточно, чтобы Прайм решил, будто их странный диалог (или два монолога, мимикрирующих под него) окончен. Когда он сделал шаг в сторону, чтобы пропустить Блюстрика, тот резко дёрнулся и уставился на лидера с каким-то почти невинным замешательством.

— Прайм, почему вы не казнили Мегатрона?

После разговора про энергосети этот вопрос упал так громко и больно, будто на Оптимуса уронили звездолёт. Он ненавидел, когда его спрашивали об этом. Ненавидел, что ответы — а их было несколько, и все в равной мере сложные — вскрывали ещё больше вопросов. Потому что признаться в своих мотивах было тяжело даже самому себе. И ещё хуже — тем, кто считал его если не наместником Праймуса на Кибертроне, то как минимум примером для подражания.

Он уже давно не был примером для подражания. Просто мало кто интересовался этим, продолжая верить в оболочку, презентованную с мастерством, достойным лучших десептиконских манипуляций…

— Потому что нельзя начинать новую эру с казни, — ответил он вместо того, что было откровенно более серьёзными причинами, сохранив выражение абсолютной искренности. — К тому же, все имеют шанс на исправление.

— Кроме Мегатрона, — уточнил Блюстрик, кажется, даже не восприняв ответ. — Он не заслужил второй шанс. Не после того… — он прервался, подавив стон отчаяния. — Как может заслужить прощение тот, кто погасил миллиарды искр?..

Никак. И Оптимус знал это, как знал, что небо на Проксиме-8 огненно-ржавое от высокого содержания метана. Но это не отменяло аргументов, которые побудили его стать стороной защиты в суде и взять бывшего военачальника десептиконов под протекцию.

— Он не был прощён, — пояснил Прайм, убрав манипулятор с корпуса Блюстрика. — Дать шанс на изменение, на трансформацию, и простить — связанные, но разные вещи.

Он старался говорить ровно, чтобы не выдать свои истинные намерения. Блюстрик бы не понял. По существу, вообще мало кто понял бы, особенно боты, привыкшие видеть в Прайме образец для подражания, а не личность.

— Ясно, — бросил Блюстрик, поняв, что ничего не добьётся этим бессмысленным диалогом. Его вентиляция негромко зашумела, борясь с позывом выдать всё, что он думает. — Вернусь к своим обязанностям.

Он прошёл мимо, кажется, ещё более отсутствующий, чем прежде. Оптимус понимал. Он понимал, что поступает эгоистично и безрассудно, в какой-то степени. Понимал, что протекция продиктована токсичным сплавом из личного и политического, что любой другой Прайм — существуй они ещё — незамедлительно казнил бы тирана, который поставил под угрозу весь их вид.

Но он был последним Праймом. И он принял такое решение. И ни за что бы не признался кому-либо, кроме Элиты и, может, Мегатрона, что не жалеет об этом.

Побыть в одиночестве и перезагрузиться он не смог. Вопрос Блюстрика выбил хрупкую почву из-под колёс, добравшись до искры и сжав её в очередном болезненном отклике. От этой боли могло помочь только напоминание, что он точно — совершенно точно — не ошибся.

Мегатрон сидел за столом, подперев боковую пластину шлема манипулятором, и выигрывал-проигрывал очередную партию в «Полный стазис». За два орбитальных цикла он провёл сам с собой тысячу триста две партии и испробовал все известные ему стратегии. И эти тысяча триста два удушающих напоминания об одиночестве всё ещё были лучше, чем пять, проведённых с Праймом. Не потому что они так и не закончили ни одну, каждый раз ударяясь в бессмысленные споры, а потому что само присутствие этого самонадеянного автобота рядом возвращало Мегатрона к мысли, от которой у него всё ещё сводило сервы.

Он проиграл войну.

Он проиграл её Прайму.

Он сдался на милость Прайму.

И Прайм «спас» его от казни.

Старскрим бы рассмеялся ему в лицо и сказал что-то вроде: «Великий Мегатрон приполз к Оптимусу Прайму на коленях?! Я всегда знал, что я лучший лидер десептиконов!»

И, вероятно, разрядил в него нуль-лучом. А Мегатрон бы даже не смог ничего ответить, потому что… что можно возразить против правды? По крайней мере, той части, где он сдался своему врагу.

Дверь привычно щёлкнула, разъезжаясь в стороны с лязгом крутящихся шестерней. Мегатрон отвлёкся от партии и уставился на вход. В это время он обычно был никому не нужен и мог функционировать в режиме энергосбережения — что его более чем устраивало. Любое вмешательство в эти планы, какими бы безамбициозными они ни были, отзывалось в процессоре раздражением.

Как только Мегатрон увидел красно-синюю раскраску гостя, раздражение превратилось в неприязнь. На ненависть у него уже не осталось ни сил, ни необходимости.

— Прайм, — глухо приветствовал Мегатрон, вернувшись к игре. Манипуляторы осторожно, несмотря на габариты, передвинули фигурку на противоположный край доски.

— Как ты себя чувствуешь?

Оптимус задавал этот вопрос каждый раз, будто ответ мог что-то изменить. Не мог.

— Как проигравший военачальник под протекцией врага, — красная оптика, обычно тусклая, сверкнула насыщенным светом.

Оптимус издал нечто отдалённо похожее на смешок и медленно прошёл в апартаменты. Стук его шагов был настолько привычным, что Мегатрон невольно прислушался к нему, как к давно знакомой мелодии. Ровная, даже благородная поступь лидера, прекрасно осознающего своё исключительное положение. Во время войны он почти не видел, чтобы Прайм ходил так спокойно; с абсолютной уверенностью в контроле над ситуацией.

— Мы больше не враги.

Он отодвинул стул и сел напротив, сложив руки на столе. Голубая оптика излучала тепло и участие, от которых у Мегатрона коротило контакты. Хотелось схватить Прайма за лицо, чтобы скрыть эту мерзкую улыбку, и приложить его об стену…

— Тогда по какой причине ты держишь меня на привязи, как какого-то киберпса? — Мегатрон сощурился, глядя Прайму в оптику. Он и так знал ответы, но знать и услышать их от Прайма — разные вещи.

Оптимус опустил взгляд на партию и аккуратно расставил фигурки в изначальные позиции. Он понимал, что не сможет поговорить с Мегатроном спокойно, ещё когда поднимался на аэролифте. Шахматы позволяли перенаправить часть напряжения в практичное русло. Мегатрон не сопротивлялся.

— Это не моя воля, — начал он, делая первый ход. — Таковы положения соглашения. Ты и сам знаешь: я еле убедил Совет, чтобы тебя не посадили в тюрьму…

— Не играй в страдальца, Прайм. Так называемый «Совет» это твои же подчинённые, которые выполняют твою прихоть. Ты Прайм. Последнее слово всегда за тобой.

Мегатрон сделал ход, громко ударив фигуркой по доске, так что остальные аж подпрыгнули. От раздражения его турбины, напоминающие наплечники, сделали несколько гулких оборотов. Оптимус в ответ несогласно покачал головой.

— У нас всё куда сложнее, чем у десептиконов, — на втором ходу он забрал вражескую пешку, не поняв, что запустил каскадное поражение. — Я стараюсь учитывать мнение большинства.

Вентиляция Мегатрона издала лёгкий гул, обрабатывая чуть больше воздуха, чем необходимо. Он сделал следующий ход, приближая победу вопреки ожидаемым потерям.

— Это наивно. Глупо. Имея такую власть, раздавать её низшим по званию и надеяться на их благоразумие, — он откинулся на стуле, разведя крылья в стороны. — Иногда я начинаю думать, что ты всего лишь пытаешься избавиться от ответственности. У тебя никогда не было стремления к ней.

Оптимус медлил со следующим ходом. Ситуация на доске становилась всё более сложной, потому что Мегатрон не гнушался отдавать свои фигуры ради долгосрочной перспективы.

— Если я заберу всю власть, я стану не лучше Совета Праймов… — объяснил он, рискнув сделать довольно опасный гамбит со стражником. Мегатрон тут же подловил его, отдав на растерзание собственного.

— Нет, — уверенно возразил он, глядя в голубую оптику, всё так же стоящую в оппозиции. Оптимус отвлёкся от игры и удивлённо уставился в ответ. — Ты… — он замялся, думая, как лучше сформулировать мысль, — сознательнее. Ты не алчный, как Совет. И за четыре миллиона лет ты доказал, что готов умереть за свою… «свободу для всех разумных существ», — он исказил цитату с выражением, близким к отвращению, но это не меняло сути сказанного.

Оптимус растерялся. Всё, что он мог — вернуться к игре и осознать, что каждый прошлый ход приближал его к полному стазису. Поэтому, вместо ожидаемого и наиболее удачного в моменте хода, он решил сымпровизировать, выставив вперёд пешку. Мегатрон почти усмехнулся.

— Ты последний, от кого я ожидал услышать подобное, — негромко признался он, чувствуя, как что-то внутри щекочуще сжимается.

— Не принимай близко к искре, — возразил Мегатрон, сменив тактику на доске. — Это не значит, что я согласен с твоим представлением об эффективном управлении.

— Ты думаешь, если я попрошу своих товарищей, которые потеряли близких из-за десептиконов, дать тебе больше свободы — они просто согласятся?.. — в этот раз Оптимус подловил план Мегатрона и выставил процента наперекор ожидаемому. Мегатрон даже не шелохнулся.

— Я думаю, если ты избрал играть правильного Прайма ради собственных целей, — он передвинул стражника, и тот оказался опасно близко к стазису Оптимуса, — незачем ограничивать свои возможности.

— Так ты думал, начиная войну?

Вопрос вырвался сам собой. Прайм не рассчитывал задавать его с обвинением — он прекрасно знал, через что пришлось пройти Мегатрону, просто чтобы выжить под колёсами кастовой системы. Но интонация оказалась такая, что Мегатрон замер, и его оптика загорелась ярким красным, как аварийные лампы.

— Прости, я не…

— Не оправдывайся, Праймуса ради, — перебил Мегатрон, и следующая фигура встала на доску с таким громким ударом, что пара соседних свалились. — Тебе не идёт.

Оптимус удивился, но старался не подавать виду. Обычно после подобных осуждений Мегатрон взрывался или, как минимум, требовал оставить его одного. Сегодня от его поля исходила только глубоко укоренившаяся усталость. Оптимус мог чувствовать это в собственной искре. Даже спустя миллионы лет взаимных попыток уничтожения связь, подтолкнувшая их когда-то к первому разговору, не ослабла ни на ватт.

— Я… попробую что-нибудь сделать с твоим заключением, — на редкость неуверенно согласился Прайм, поставив упавшие фигуры на места и сделав ход.

— Ты глупее, чем я думал, — ровно отозвался Мегатрон, смахнув с доски процента противника. Он одарил Оптимуса надменным взглядом и уставился в доску. Турбины мерно прокручивались, выдавая напряжение, которое он и не пытался скрывать. — Будь мы в равном положении, я бы посоветовал не слушать своего врага даже в моменты мира.

— Мы больше не враги, — повторил Прайм, как мантру, кажется, правда надеясь, что это станет правдой, если говорить достаточно часто.

— «Враги не перестают быть врагами, просто подписав пару соглашений», — процитировал Мегатрон в ответ, взяв со стола одну из выбывших фигур. — Одна из немногих мудрых вещей, которые сказал Старскрим.

Имя врезалось в Оптимуса, как грузовик на полном ходу. Оптика мигнула ярким голубым, а ноги под столом невольно прижались друг к другу. Погребённый под реконструкцией и попытками найти решение демографического кризиса, он совсем забыл рассказать о том, что произошло орбитальный цикл назад.

Старскрим отказался сдаться вслед за своим лидером. Старскрим не простил смерть Скайварпа. Старскрим не собирался уступать автоботу — особенно Прайму. И Старскрим был слишком измотан, чтобы сражаться в полную силу. Он почти полностью крашнул системы Оптимуса, так что тот до сих пор время от времени ловил сбои. И, тем не менее, Оптимус умудрился сбить его, подрезав крыло секирой, и выстрелил прямо в искру.

Изначально он не намеревался убивать Старскрима. Как и со всеми десептиконами, которые встречались ему на пути, он старался вести диалог. Но не учёл, что преданного Мегатроном и потерявшего армию командующего военно-воздушными силами диалог интересовал в последнюю очередь. Кажется, Старскрим тогда впервые в жизни сражался насмерть…

И ничего из этого Оптимус даже не упоминал при Мегатроне. А теперь казалось, что упоминать как-то поздно — или он просто убеждал себя в этом.

— Делай ход, — Мегатрон поставил фигуру на стол перед Праймом с гулким стуком. — Давай закончим хоть одну партию ради приличия.

Нет, Оптимус не мог рассказать про Старскрима. Точно не сегодня. И не завтра. И, может, не в ближайший квартекс. Это казалось странным: он убил врага, который заслуживал смерти за всё содеянное и отказался сдаться, но вместо триумфа — потому что победа над Старскримом и правда была триумфом для автоботов — испытывал лишь жгущую внутренности вину.

Но разбираться в природе этих чувств у него не было никакого желания. Поэтому он выпрямился, дал вентиляции прогнать воздух по трубам и вернулся к игре.

Мегатрон же, даже увидев заминку, столь нехарактерную для Прайма, решил промолчать. Он не мог и предположить, что Старскрим способен умереть. Этот десептикон пережил почти столько же, сколько сам Мегатрон, и ни разу не позволил искре погаснуть. Даже Мегатрон умер однажды. А этот тщеславный сикер продолжал функционировать, когда мир вокруг уже развалился на фрагменты. И наверняка — Мегатрон был уверен в этом, как в цвете собственной брони — он сейчас прятался где-то, чтобы нанести очередной удар исподтишка. И, может, прийти за местью предателю.

Рэтчет согласился с желанием Оптимуса взять Мегатрона под протекцию с одним важным условием: раз в цикл десептикон будет проходить медосмотр — в том числе психологический. Особенно психологический. Это стало своеобразным, требующим повторений подтверждением, что Мегатрон вдруг не решит, будто воевать было куда приятнее, чем сидеть под охраной, как бесправная машина, лишённая искры.

Госпиталь ещё не достроили до конца, но Мегатрон сидел в новом крыле, в новом кабинете, и пялился на новую стену с закостенелой усталостью. Вся эта профанация сначала выводила из себя, позже вгоняла в тильт, а теперь вызывала лишь желание поскорее закончить и вернуться в свой тихий угол. Там, по крайней мере, ему не приходилось ощущать на себе множество ненавидящих и презирающих взглядов.

— Как ты себя чувствуешь?

Рэтчет вышел из небольшой комнаты с документацией и задал вопрос, не поворачиваясь к сложному пациенту. Слова были те же, что задавал Прайм при каждом визите, но лишённые какого-либо участия. Мегатрон ценил честную неприязнь автоботского главврача больше, чем жалкие попытки Прайма выказать сострадание. По крайней мере, это побуждало отвечать без сарказма.

— Словно вместо альтмода мне выдали консервную банку, — это было самое близкое к правде, что он мог сформулировать.

Рэтчет кивнул, сел в кресло и уставился на Мегатрона, как готовый к препарированию хирург.

— Потому что он в конфликте с твоей искрой, — пояснил он спокойно, щурясь при взгляде на плечевые и шейные сочленения. Даже в гражданском альтмоде они сохраняли военно-рабочий формфактор: массивнее, крепче, проще в устройстве. — Ничего не беспокоит?

— Ничего критичного. Старые повреждения отзываются, но не более.

Он не стал говорить про клин правого коленного узла, как и про неприятную тяжесть в правом крыле. Возможно, если бы он не отключил когда-то давно болевые рецепторы, ощущения оказались куда красочнее. Но и об этом небольшом факте он говорить не торопился.

— Оптимус переживает, что от постоянного пребывания в робомоде твоя т-шестерня начнёт заедать. Как давно ты в последний раз трансформировался?

Этот вопрос был всё равно что пощёчина. «Оптимус переживает»? Тогда почему он так и не изменил условия содержания?..

Вентиляция Мегатрона громко загудела, а турбины сделали несколько оборотов. Оптика на миг блеснула насыщенным красным, как сигнальный огонь, но тут же потускнела. Рэтчет наблюдал за этой внутренней борьбой без особого интереса, но по напряжённым кулакам Мегатрон понял, что тот тоже еле находится с ним в одной комнате.

— Пускай спросит сам, раз так «переживает». С радостью опишу ему детали.

— Я тебя спрашиваю, — Рэтчет почти не повысил голос, но Мегатрон всё равно прислушался. Он уже не раз замечал, что главврач искусно привлекал внимание к своим словам. Даже внимание военачальника десептиконов.

— Я провожу циклы в тюрьме, притворяющейся апартаментами, в компании настольных игр, книг и визитов твоего командования, — Мегатрон выдал ответ непривычно искренне, изначально даже не собираясь делать этого. Но и отступать не стал. — Когда мне трансформироваться? Для чего?

Рэтчет задумчиво посмотрел в датапад с личным делом Мегатрона и хмыкнул. Возразить и правда было нечего.

— Ты вообще хоть раз использовал новый альтмод?

— Нет. Не имею желания.

— Есть причина? Кроме… очевидного.

— Может, закончим с глупыми вопросами? — он хотел уже подняться, но Рэтчет встал первым и указал на место.

— Нет, я ещё не закончил! Держи в процессоре, зачем я вожусь с тобой, как с капризным спарклингом.

Мегатрон издал что-то отдалённо напоминающее рык или скрежет, но снова расселся в кресле с видом хозяина положения. Эту привычку не могло выбить ни одно унизительное соглашение с автоботами.

— Ты сам прекрасно всё знаешь. Я не хочу отвечать на очевидные вопросы! Меня «демилитаризовали» и заставили стать… этим, — он указал на себя, и от порыва ненависти турбины снова заработали во всю силу, — лишь бы быть уверенными, что я не смогу причинить вред! Как ты думаешь, — Мегатрон пригнулся ближе к столу и сжал край в манипуляторе, — как я себя чувствую?

Старая оптика Рэтчета мигнула бледным голубым. Он знал, что состояние Мегатрона, особенно психологическое, далеко от идеального. Но ещё ни разу Мегатрон не был так искренен на осмотрах. Обычно всё заканчивалось тем, что он переставал отвечать на вопросы и всем видом показывал не самое уважительное отношение к одному из приближённых Оптимуса Прайма.

— Ладно, я понял, — кивнул Рэтчет, поднимаясь. Сервы тихо щёлкнули и скрипнули, выдавая возраст. — Если ничего не беспокоит, не буду задерживать…

— И передай Прайму, чтобы он перестал играть со мной в свои лицемерные политические игры, — прошипел Мегатрон, поднимаясь следом с тихим металлическим стуком. — Я не нуждаюсь в его ложном сострадании.

— Вот сам ему и передай, — Рэтчет подошёл к двери, бросив слова через плечо, и открыл её.

Оптимус Прайм, постоянно распинающийся о количестве работы и отсутствии свободного наноклика, стоял у входа, очевидно, уже не первый клик. Впрочем, Мегатрон даже не удивился: надзиратель всегда имеет право знать, что происходит с заключённым. А рядом, уткнувшись в датапад, припал к стене Клиффджампер. Он, кажется, пытался делать вид, что не заметил десептикона, вышедшего из кабинета.

— Прайм, — Мегатрон нахмурился. — Чем обязан?

Оптимус оторвался от стены и перевёл взгляд на своего товарища, положив манипулятор ему на плечо. Клиффджампер, поняв, что притворяться больше не выйдет, погасил экран и уставился на десептикона недовольным взглядом.

— Я обсудил с Советом твою просьбу, — Прайм почти улыбнулся, скосив оптику на Мегатрона. — Тебе разрешат выходить из апартаментов. Рэтчет говорил, что у тебя проблемы с сочленениями, так что Клиффджампер и Смоукскрин будут следить, чтобы ты был в порядке.

От попытки Прайма подменить контроль и заключение заботой у Мегатрона и правда засбоили сочленения. Тот совершенно не умел врать — по крайней мере, так, чтобы в это поверил лидер десептиконов, — а попытки воспринимались скорее как издёвка. Но Мегатрон, скрывая оскал под слоями привычного притворства, решил подыграть этому шоу.

— Твои солдаты не против… заботиться обо мне? — он скорчил подлинное удивление и перевёл оптику на Клиффджампера. На его лице было написано совсем иное.

— Эй, мы делаем это, чтоб ты не вернулся к своему любимому занятию! — резко воспротивился разведчик, указав на Мегатрона пальцем.

— Клиффджампер…

Оптимус хотел вмешаться, но Мегатрон прервал его, обратившись к Клиффу громче нужного:

— И что же я люблю делать? — он даже выпрямился, задавая вопрос. Игра со слепой ненавистью автоботов не надоела ему и за миллионы лет. — Просвети меня.

— Разрушать планеты и предавать доверие Прайма! — фыркнул Клиффджампер, подбоченившись. — Ты точно что-то планируешь — и я докопаюсь до правды.

— Я польщён такой верой в мои возможности, — почти промурлыкал Мегатрон, одарив мелкого автобота взглядом исподлобья.

Мегатрон чувствовал, как поле Оптимуса пошло рябью от этой перепалки. Пусть Прайм и пытался скрывать свои эмоции, но Мегатрон банально слишком хорошо знал его, чтобы не заметить напряжение. Оно только раззадорило обычно спящий азарт, отозвавшись внутри огненным ураганом нетерпения.

— Прайм, ты не думаешь, что это излишне? — он глянул на автоботского лидера с нескрываемым пренебрежением. — Я сам попросил подписать соглашение. Зачем мне отступать к армии, которую я предал, когда всё уже решено?

— Это… не моя воля, — повторил Оптимус, как мантру, будто это могло избавить его от ответственности. Он выглядел поистине жалко, пытаясь перевалить своё бремя на остальной Совет. Он выглядел не так, как его помнил Мегатрон.

Обтекаемые листы брони грозно застучали, когда он сделал несколько шагов к Оптимусу. Он был выше прежнего из-за нового альтмода, более грузный, но уже не мрачный: серебряный сменился на белый с сине-розовыми полосами. Он выглядел почти как медик. Только алая оптика, тяжёлый взгляд и солдатская выправка выдавали в нём силу, что поставила на грань исчезновения не один вид. Включая их собственный.

— «Не твоя воля», — процитировал он, глядя автоботу в глаза. Тот тоже не отводил взгляд, и Клифф из-за возникшего напряжения почувствовал себя неуютно. — А что тогда твоя воля, Прайм?

— Не держать тебя, «как киберпса на привязи», — процитировал Оптимус в ответ слова Мегатрона, сохраняя свой удушающе участливый тон. Никто бы не различил за ним, истина это или очередная ложь во благо. Кроме, как Оптимус постоянно забывал, создателя движения десептиконов.

— Конечно, — хмыкнул Мегатрон, перестав нависать, как ракета, готовая взорваться об землю. — Ты же всегда ратуешь за свободу. Даже когда вопрос касается меня.

— Да, — наглейшим образом соврал Оптимус. Его оптика и не мигнула от конфликта контуров.

Мегатрон закатил глаза, не в силах больше выносить этот перформанс, и обратил внимание на Клиффджампера, стоящего рядом с ними, как спарклинг перед ссорящимися создателями. Видеть такое выражение на его лице было непривычно.

— Я возвращаюсь в свою камеру, — уведомил он, уже поворачиваясь, чтоб уйти. — И, я так понимаю, ты будешь меня сопровождать?

— Следить, — поправил разведчик, вернув привычную уверенность. — Круглые циклы.

— Великолепно, — Мегатрон даже не взглянул на Прайма — иначе бы точно впечатал его в стену после всех этих манипуляций и лжи. — У меня появилось ещё два приятеля-автобота.

Клифф следил пристально, как и обещал. Мегатрон постоянно ощущал его взгляд на крыльях, как в худших окопных сражениях во время войны. Хотя и те, казалось, были не так противны в сравнении с нынешним положением дел. Тогда он хотя бы имел право голоса и возможность посидеть в одиночестве.

Смоукскрин же, напротив, выглядел совершенно незаинтересованным в назначении. Он выбрал тактику избегания, и даже не здоровался, когда Мегатрон выходил из своих апартаментов, чтобы отправиться на прогулку по разрешённому сектору новенького парка. Его отрешённость раздражала так же, как гипервнимание Клиффджампера. Мегатрон не знал, специально ли Прайм назначил охраной этих двоих — но начал убеждаться, что в нём умер прекрасный мастер пыточных дел.

Парк стал отдушиной. Голорастения заместо вымерших реальных умело имитировали среду, позволяя процессору не думать о состоянии планеты. Динамики имитировали звуки кибертронской природы — погребённые так глубоко в памяти, что, кажется, никто из кибертронцев не помнил, как они звучат по-настоящему. Но они не напоминали земную живность, а о большем Мегатрон и просить не мог. Слишком низкие для уха человека частоты ласкали сенсоры, приближая процессор к фоновому режиму работы. Только внимание автоботов, чьи поля неприятно диссонировали со звуками природы, не позволяло полностью отдаться моменту.

— Я бы не возражал, если бы ты отошёл в другой конец парка, — негромко сказал Мегатрон, приоткрыв оптику. Его голос отдавал командными нотками даже в нынешнем убогом положении.

— Не возражай, — фыркнул Клифф, не сдвинувшись с места. Он сидел на ступеньках, опёршись манипуляторами на ноги, и тоже пытался наслаждаться моментом покоя.

— Я не сбегу. Мне некуда бежать, — надавил Мегатрон, полностью открыв оптику. — Неужели вы ещё не поняли?

— Ты лидер десептиконов. Я не доверю тебе твою собственную искру, — огрызнулся разведчик, откинувшись назад. — Оптимус и так позволил тебе гулять.

— Очень великодушно с его стороны, — почти вздохнул в ответ десептикон.

Сочленения скрипнули, когда он поднимался с земли, укрытой голоэкраном. Клифф тут же напрягся, его поле издало импульс раздражения, и весь он приготовился вскочить при малейшем подозрении на неладное. Но Мегатрон просто встал, посмотрел на сиреневый горизонт, тонущий в свежей застройке, и неспешно двинулся по дорожке дальше в парк. Туда, где ему не следовало находиться из-за непосредственной близости к гражданским и остаткам автоботов.

— Стоять! — скомандовал Клифф, вспрыгнув со ступенек. Смоукскрин был где-то рядом, но он не стал звать его. Он был убеждён, что сам в силах справиться с павшим десептиконом.

Мегатрон даже не обернулся. Не счёл Клиффа угрозой, достойной внимания. Он шёл, глядя себе под ноги, потому что смотреть на пейзаж не было никакого желания: он напоминал обо всём, чем Мегатрон пожертвовал, чтобы избежать того… к чему, в конечном счёте, пришёл.

Клиффджампер схватил его за манипулятор, как недовольный спарклинг, которому недодали энергона. Мегатрон резко замер и уставился на хватку.

— И что ты предпримешь, маленький автобот? — его голос резко изменился с уставшего на токсично-приторный. — Позовёшь Прайма?

— Если придётся, — Клифф только сильнее сжал сервы на броне десептикона и нахмурился. Это выглядело почти умилительно.

— Зови. Мне всегда есть, что сказать ему, — он одёрнул манипулятор, чуть не отбросив разведчика назад, и двинулся дальше по дорожке.

Клиффджампер не ожидал такой бесстрашной самоуверенности. Он думал, что Мегатрон наконец понял своё истинное положение в новом обществе — пусть и не вызывал от этого больше доверия. В памяти всплыли слова: «Десептикон остаётся десептиконом, даже стирая инсигнию». Мегатрон стёр — но не позволил заменить её автоботской. На его груди красовалась пустота, заключённая в синий квадрат, как постоянное напоминание, что он не сдался полностью. Или, по крайней мере, хотел в это верить.

Подумав немного, Клифф недовольно прогудел вентиляцией и побежал следом за Мегатроном. Обращаться к Прайму из-за такой мелочи было нелепо, однако он обязался следить за десептиконским лидером, куда бы тот ни пошёл. Даже если ловил себя на ощущении, что это Мегатрон ведёт его, а не наоборот.

— В ядре Кибертрона ещё очень мало ресурсов, — Скайфайр говорил размеренно, спокойно, будто угроза гибели висела над чьим-то чужим миром. Он неотрывно пялился в мониторы, потому что смотреть на Прайма всё ещё было тяжело. — Тёмный энергон почти повредил основные энергомагистрали. Процесс восстановления занял четыре миллиона лет, но оно прошло только на сорок процентов.

Оптимус сидел за столом. Датапады, чертежи, голодиски и немного энергона лежали в пугающе чётком порядке, будто вещи расставили так и ни разу не трогали. Он даже боялся подвинуть один из датападов, чтоб удобно опереться рукой — Скайфайр мог запротестовать.

Всё равно основные ресурсы процессора шли на попытки придумать, как восстановить Кибертрон. Ещё до отлёта в другие миры Мегатрон заразил ядро тёмным энергоном, чтобы тот питал его и его оружие — и Оптимус почти отдал собственную жизнь, чтобы защитить планету от его пагубного влияния. Он надеялся, что восстановление будет идти… эффективнее. Ведь если Кибертрон не проснётся, не очистится, а кузни не заработают — не будет новых кибертронцев. Не будет никакой надежды на лучший мир, о котором он рассказывал выжившим в бесчисленных обращениях…

— Вы не нашли способ ускорить этот процесс? — голос у Прайма был тихий и уставший. Он не отдыхал уже три орна, засиживаясь допоздна то с планами в своём кабинете, то здесь.

Скайфайр понурил голову. Ему хотелось сказать, что со Старскримом они бы добились хоть каких-то результатов — но не мог произнести это вслух. Он знал, что Старскрим сам виноват в своей участи. Знал, что не мог попросить Прайма подставиться под удар, лишь бы не сбить его. Знал — и всё равно не мог функционировать без неприязни, ставшей фоновым процессом.

— Уилджек и ещё пара инженеров сейчас у ядра, делают замеры. Пока рано говорить о каких-то результатах…

— Ядро точно нельзя активировать?.. — Оптимус согнулся и поставил локти на ноги, потому что сил сидеть ровно почти не осталось.

— Нет, — Скайфайр покачал головой и устроился в кресле, слишком маленьком для его размеров. — Если магистрали начнут качать энергон — вирус распространится по всей системе и уничтожит её. Тут нужен… — он замолк, подбирая слово, — тонкий подход. Старскрим умел это…

Последнее вырвалось само собой, пока Скайфайр блуждал в мыслях. Он резко замолчал, осознав, что неумышленно обвинил Прайма, и тяжело вздохнул.

Оптимус знал своих ближайших автоботов достаточно хорошо, чтобы понимать всё без слов. Оптика лишь немного дёрнулась на имени — но не столько из-за стыда перед учёным, сколько перед Мегатроном. Прошло уже почти два орбитальных цикла с той дуэли, а Оптимус до сих пор не набрался мужества, чтобы рассказать ему о смерти его командующего ВВС. И, если честно, до сих пор не горел желанием, пусть и понимал, что правда так или иначе выйдет наружу.

Он больше не стал нервировать Скайфайра своим присутствием. Тяжело поднявшись на шатающиеся от истощения сервы, он просто молча удалился. Ему нужна была подзарядка — хотя бы частичная. Но ещё больше он нуждался в Элите. Она одна принимала его, даже если это давалось тяжело, и могла дать дельный совет без оглядки на статус Прайма. Она — и иногда Мегатрон.

Выйдя из научного центра, наполовину разрушенного и наполовину сбитого из подручных материалов, Оптимус трансформировался. Каждая шестерня гудела от износа, но он так и не обратился к Рэтчету. Не находил момента. И с тех пор, как они вернулись на Кибертрон, он так и не сменил альтмод с человеческого грузовика на местный. В общей картине, на фоне Иакона, это выглядело нелепо. Хотя ещё нелепее было признавать, что нынешний альтмод ему, в общем-то, нравится.

Элита уже отдыхала в их скромной квартире, расположенной в соседнем от Башни Высшего Совета квартале, когда Оптимус вернулся. Небольшая площадь двухкомнатной планировки едва ли сочеталась со статусом Прайма и всеми заслугами обоих ботов, но что Оптимусу, что Элите было спокойнее в небольших пространствах с минимумом точек проникновения. Старые военные привычки сплавились с процессором в неразрывную массу, и ни у кого не было времени, чтобы что-то с ними сделать. То, что они привыкли заряжаться вместе, а не по очереди, уже казалось огромным шагом к мирной жизни.

— Есть новости? — начала она с ходу, раскинувшись на диване с датападом. В её голосе пробивалась та же усталость, что сопутствовала каждому вовлечённому в процесс восстановления Кибертрона.

— Пока нет, — Оптимус приблизился, опираясь на мебель по пути, и сел рядом с видом тотального поражения. Элита сразу закинула ноги ему на колени и положила выключенный датапад на грудь. Её внимание ласкало перегруженный процессор. Это было почти исцеляюще. — Данные собираются с трудом. У нас почти нет специалистов в области функционирования планеты… — вентиляция громко прогудела, выгоняя горячий воздух. Оптимус положил руки поверх икр Элиты и прижал к себе, как якорь. — Но мы должны найти способ очистить ядро. Иначе всё, что мы делали… Все эти миллионы лет были напрасны, — он посмотрел на Элиту. Она увидела на его лице выражение, которого не видел больше никто: постепенную и неотвратимую потерю надежды. — Я не могу принять такой исход.

Элита долго молчала. Память вытаскивала наружу довоенные фрагменты и то, что они пережили вместе позже, когда мир треснул по швам. Она не могла вспомнить момент, когда бы Оптимус переставал верить в лучшее. Даже в темнейшие циклы войны, когда ни у кого не оставалось сил, он продолжал воодушевлять автоботов на сопротивление. И сейчас, казалось бы, в спокойное — о, Праймус, наконец-то спокойное! — время для безнадёги не было таких явных предпосылок. Однако Элита могла поклясться искрой, что от поля её конджанкса исходило неподъёмное уныние.

Она отложила датапад и приподнялась, чтобы оказаться ближе. Оптимус сам потянулся к ней, машинально, по древней привычке, и коснулся её шлема своим. Лёгкий статический разряд мелькнул между ними, приятно пройдясь по сенсорам, и на миг перегруженные системы отпустило. Оптимус тяжело выдохнул, чувствуя, как заедающие шестерни встают на место, и позволил себе слабую улыбку.

— Ты начал этот проект недавно, Оптимус, — Элита положила кисти по бокам его шлема и улыбнулась. Она сама уже почти забыла, как делать это. — Дай учёным время. Они точно найдут решение.

— Я… надеюсь, — неуверенно кивнул Оптимус, укрыв кисть Элиты своей. — Но ядро сильно пострадало, и я боюсь, что придётся искать альтернативу. Элита…

Он заглянул в яркую, видевшую все ужасы войны оптику. И в который раз убедился, что не боится признаваться в потаённых страхах, пока та отвечает на его боль знакомым теплом. Взгляд его конджанкса был всё равно что рычаг, с лёгкостью поднимающий тяжёлые заслонки.

— …Я не думаю, что мы спасём Кибертрон.

Он ощутил, как дрогнул её корпус от этих слов. Он бы отдал всё, лишь бы ей не пришлось слышать это… Но правда от этого никуда бы не делась.

— Не думай так раньше времени, — Элита притянула его лицо ближе. — Ты всегда находишь решения. И найдёшь сейчас.

В квартире было темно и тихо. За окном — тоже, хотя оба помнили, что до войны Иакон никогда не замолкал. Они сидели вдвоём, в непривычно спокойной интимной обстановке, и тень горького понимания давила на них многотонным прессом. Но они были вместе — все эти миллионы лет они были вместе, — и в этой эфемерной стабильности Оптимус позволил себе хотя бы на клик поверить, что всё правда будет в порядке. Элита не стала бы лукавить даже со стволом у виска.

Но когда Оптимус, по её настойчивой просьбе, пошёл заряжаться, она так и не смогла заставить себя встать с дивана. Ей мешал не страх — она научила себя не бояться. Внутри закипала, плавя искру, ярость. Потому что Оптимус страдал и пытался найти решение проблемы, которую не создавал. А тот, кто в ней повинен, проводил циклы за бесцельным бдением! Даже сдавшись, даже не причиняя вреда направленно, Мегатрон продолжал терзать Кибертрон, кибертронцев и Оптимуса. И Элита едва справлялась с желанием пойти и пристрелить его. От этого хотя бы была какая-то польза.

Но вместо этого она пошла на подзарядку. Потому что Оптимус нуждался в ней даже сейчас. Потому что он нуждался в поверженном десептиконе для своих политических игр. И потому что рано или поздно — Элита точно знала это — Мегатрон получит по заслугам.

Процессор не позволял Мегатрону уйти в режим сна с тех пор, как его спасло от казни слово Прайма. Системы напрочь отказывались даже от недолгой перезарядки, и от этого воспоминания и мысли смешивались в бесформенную материю. Он функционировал на каплях энергона, принимая не больше необходимого минимума, но с каждым циклом потребление всё росло, пытаясь компенсировать отсутствие зарядки. В моменты редкой слабости Мегатрон винил себя в том, что не в состоянии прервать своё существование собственноручно. Справиться с этим помогали только прогулки по разрушенным районам; из них ещё не улетучилась память о войне, и в этой памяти Мегатрон ощущал себя в большей безопасности, чем сидя под арестом с полным обеспечением.

Поэтому, наплевав на комендантский час и запреты, он снова взломал блокировку двери и вышел в коридор. Сегодня ночная смена была за Смоукскрином и Бэкстритом, ещё одним автоботом с раздражительно трусливым темпераментом. Заставить обоих следовать за собой было проще, чем вынуть искру из иммобилизованного.

— Стоять! — Бэкстрит резко обернулся к десептикону, машинально направив наплечные пушки. — Комендантский час! Возвращайся обратно!

Его нервозная крикливость только подначивала нарушить правила.

— Мегатрон, иди назад, пожалуйста, — вмешался Смоукскрин, видя, что он намерен ослушаться Бэкстрита. Мегатрон заметил, что со временем этот мелкий автобот стал куда разговорчивее и учтивее. — Приказ Оптимуса был ясен: ты можешь выходить днем, но не ночью.

Под надменным взором десептикона Смоукскрин не дрогнул ни на наноклик. Он не доходил Мегатрону и до пояса, и раньше была заметна тревога в его оптике — но за последние две ротации что-то в этом боте перемкнуло. Мегатрон даже мог сказать, что испытывает нечто, отдалённо напоминающее зачатки уважения.

— Просто идите за мной, — выдохнул он, подвинув Смоука за плечо в сторону.

Он не стал оборачиваться, чтобы проверить, пошли ли они. Конечно, пошли.

Путь по узким коридорам башни сопровождал лишь перестук шагов. До лифта было манипулятором подать, но не в такой удручающей компании — ни со стороны автоботов, ни со стороны Мегатрона.

— Не нравится мне это, — честно признался Бэкстрит, пока они заходили в лифт, чтобы спуститься на первый этаж. — Если нас кто-то увидит…

— Успокойся, Бэк. Я, если что, выкручусь, — прервал его Смоукскрин, скрестив руки.

Мегатрон ничего не говорил. Он вообще старался делать вид, что вокруг никого нет. Усталость коротила контакты, но её всё ещё было недостаточно, чтобы отключиться. На подъёмной платформе он встал к автоботам спиной с вечно опущенными крыльями — и думал лишь о том, как затеряется среди руин, когда они доберутся. Жажда одиночества грызла процессор похлеще скраплета.

На улицах стояла мёртвая тишина. Ни радиоволны, ни стука, ни звука — словно Иакон вымер, не успев возродиться. И правда, почти никого не осталось. Жалкие сотни тысяч, разбросанные по Кибертрону и немногочисленным выстоявшим колониям.

И всего этого можно было избежать, если бы Мегатрон по незрелой наивности не поверил, что тёмный энергон эффективнее обычного. И что за эту наивность не придётся заплатить всем, ради чего он воевал. Теперь ему оставалось только прислушиваться к молчанию полуразрушенного мегаполиса и корить себя за проступки прошлого…

Нет, не проступки. Преступления.

Восьмой сектор лежал в руинах без надежды на скорое восстановление. Здесь и до войны было не особо людно, мало кто торговал и приезжал сюда из-за специфики застройки. Узкие улочки, невысокие здания и близость шлакоперерабатывающего предприятия отталкивали немногочисленных чужаков. Даже в планах реконструкции этот сектор пометили «сомнительным» и собирались не восстанавливать, а сносить и строить заново. Идеальное место, чтобы скрыться от глаз двух навязчивых автоботов и побыть одному по-настоящему.

— Не люблю я такие места, — фыркнул Бэкстрит, осматриваясь вокруг по древней привычке. Каждый контур бил тревогу, заставляя вслушиваться и вглядываться во тьму, освещённую лишь их со Смоуком фарами.

— Я тоже, — согласился Смоук. Пока Бэк был занят окружением, сам он следил за Мегатроном.

Казалось, что это не сложно. Мегатрон был с них двоих ростом, тяжёлый, громко ступающий по металлу, усыпанному пеплом и мусором. В конце концов, его перекрасили в светлые тона, так что он почти не сливался с общим мраком, как раньше — когда его броня ещё переливалась обшарпанным хромом…

Шаткая конструкция, которая когда-то служила стеной, издала мерзкий скрип и покачнулась. Бэкстрит среагировал резко и чётко, как умел: прыгнул на Смоукскрина и оттолкнул их обоих от падающего остова! Столб пыли и пепла поднялся на миг, полностью закрыв обзор. А Смоук, ударившись об землю шлемом, издал недовольное мычание. Но боль померкла перед таким же внезапным, как падение куска стали, осознанием.

Он потерял Мегатрона из виду.

Смоук даже не мог злиться на него. Такой исход очевиден, когда позволяешь врагу разгуливать по руинам посреди ночи! Он включил дальний свет и изучил окружение, пытаясь выцепить хотя бы кусочек знакомого силуэта. Бэк сделал то же.

— Это было ожидаемо, да? — пытаясь сдерживать панику, обратился он к товарищу. — Естественно, он сбежит при первой возможности!

— Она не первая. Он и от Клиффа сбегал пару раз, — убедил Смоукскрин непривычно серьёзным тоном. — Давай разделимся. Он не трансформируется — иначе мы услышим.

Кивнув друг другу, автоботы сменили формы и разъехались в разные стороны сектора, высвечивая фарами самые тёмные углы раскуроченных построек.

Мегатрон бродил по руинам почти беззвучно. Лишь броня тихо стучала, отражаясь от остовов башен слабым эхом. Это место напоминало тысячи таких же других, уничтоженных бомбардировками, налётами и диверсиями: серое, угасшее, безжизненно молчащее. Как и бесчисленные оболочки, захороненные в этой искажённой усыпальнице. Только здесь Мегатрон чувствовал себя на своём месте. В своей разрушительной стихии.

Где-то вдали раздавался гул моторов, выдавая местоположение автоботов. Мегатрон снова и снова уходил от их радаров в тёмные углы, скрывая свою сигнатуру. Смоукскрин дважды проехал мимо, не заметив огромного меха, а Бэкстрит не приблизился даже на расстояние выстрела. Мегатрону оставалось лишь посмеяться над этой игрой в прятки, пока он вылезал из очередного заваленного кратера от снаряда, чтобы продолжить прогулку.

Он блуждал по руинам, пока над Иаконом не занялся рассвет. Под ярким светом Таяра мрачные башни отбрасывали длинные чёрные тени, и Мегатрон, от греха подальше, скрывался в них от чужих глаз. Он вернётся в свою камеру — ему больше некуда деться. Но он вернётся на своих условиях. Когда сам решит, что пришло время.

Он остановился посреди улицы, когда система выдала странные данные. Едва различимая пульсация чужой сигнатуры — не Смоукскрина и не Бэкстрита. Куда более слабовыраженная, если не сказать… затухающая.

Озадаченно хмыкнув, Мегатрон развернулся в сторону сигнала и неспешно двинулся к нему. Последнее, что он ожидал увидеть в этом месте — живого кибертронца, особенно умирающего или, может, пребывающего в стазисе. Но складывалось чёткое ощущение, что эта встреча станет незабываемой.

Сигнатура исходила из-под шаткого завала. Огромные куски металлических конструкций свалились друг на друга, и от полного падения их держал хрупкий брус, лёгший поперёк прохода. Мегатрон осмотрел эту головоломку, изучил траекторию падения и центр тяжести каждого ошмётка; он сам был в подобных завалах так часто, что теперь видел перед оптикой пошаговую инструкцию к разборке. Когда процессор выстроил наиболее подходящий порядок действий, Мегатрон без промедлений принялся распутывать эту… «Дженгу». Название человеческой игры, к которой когда-то пристрастился Тандеркрекер, всплыло само собой, и Мегатрон отозвался на воспоминание недовольным хмыком.

Манипуляторы были не такими сильными, как раньше из-за шлакового гражданского альтмода! И если с большей частью мусора он смог спокойно совладать, не допустив полного завала — то пара листов побольше отозвалась в напряжённых приводах тихим, но неприятным хрустом. Вероятно, это должно было быть больно — если бы Мегатрон не отключил болевые сигналы. А так, он лишь чутка прогнулся под весом металла, отбрасывая его в сторону. Когда путь был расчищен, он включил нагрудные огни и уставился в освещённую глубину.

Картина открылась привычная. На первый взгляд.

Под завалом лежал очевидно мёртвый бот с раздавленными сервами. Судя по всему, из-за этих повреждений он и не выполз отсюда. И сигнатура, не менее очевидно, принадлежала кому-то другому. Живому, пусть и едва-едва. Мегатрон присмотрелся, пытаясь понять, что упускает.

В сомкнутых манипуляторах бесцветного ржавого корпуса лежало… что-то. Что-то с живой искрой, которая, почувствовав рядом схожую энергию, забилась активнее. Требуя внимания.

Чтобы забраться в эту могилу-убежище, Мегатрону пришлось наклониться и встать боком. Он приблизился к источнику, опасливо вглядываясь и вслушиваясь в изменения его поля, и осторожно раскрыл трухлявые останки манипуляторов. Его лицо тут же озарило потрясение…

Спарклинг. В манипуляторах лежал совсем крошечный спарклинг, под размеры своего деактивированного создателя. И хотя его сигнатура откликалась на вторжение, он никак не реагировал на внешние раздражители.

— Стазис?.. — подумал вслух Мегатрон, осторожно поднимая крошечное существо. Оно умещалось у него в ладони, как в люльке.

У него даже не было какого-то цвета. Если бы не сигнатура, Мегатрон мог решить, что это безыскровая протоформа. Но искра, пусть и тусклая, упорно пульсировала в спарклинге — и от этого понимания становилось неуютно.

Сколько циклов он провёл в стазисе? Когда в последний раз потреблял энергон? Как вообще он и его создатель оказались тут?..

Вопросы сыпались на голову, пока Мегатрон разглядывал скрюченное существо в своей ладони. И признал, скрипя дентами, что без Рэтчета тут не обойтись.

Он позволил автоботам найти себя ближе к месту последнего пересечения. Смоукскрин, всю ночь гонявший по руинам с мыслью, что упустил из-под носа десептиконского главнокомандующего, выглядел в высшей степени изнурённо. Бэкстрит всё так же пропадал где-то в ложном направлении, и Мегатрон лишь слышал отдалённый гул его двигателя.

— Мегатрон! — трансформируясь на ходу с оружием наголо, крикнул Смоук. — Стоять!

— Я и так стою, — презрительно ответил Мегатрон, машинально сжимая кулаки. О спарклинге в манипуляторе он вспомнил в последний момент.

— Бэк, я нашёл его, присылаю координаты, — протараторил автобот в комм, не отводя ствол от заключённого. — Где ты был?! — обратился он, и Мегатрон отчётливо ощутил исходящий от Смоука страх за свой корпус вперемешку с неприязнью.

— Гулял. Изучал красо́ты, — Мегатрон посмотрел на небольшой фрейм и медленно коснулся его большим пальцем в жесте, пытающемся симулировать участие. — И нашёл спарклинга. Его нужно показать Рэтчету.

— Что ты… Чего?.. — у Смоука от удивления аж окуляры мигнули. — Спарклинга? У тебя контуры поплавились?

Вместо ответа Мегатрон раскрыл ладонь и опустил её на уровень мелкого бота. И мог поклясться, что выглядел так же ошарашенно, когда сам сделал это открытие.

Смоукскрин пялился на застрявшую в стазисе кроху, пока не объявился Бэкстрит. А когда он всё-таки подъехал и трансформировался, всё равно поглядывал на находку неверящей оптикой.

— Нужно к Рэтчету, — повторил Мегатрон, выпрямившись. Он открыл грудной отсек и аккуратно уложил спарклинга в устойчивое положение. — Пока доберёмся, он как раз начнёт работать.

Смоук тяжело вздохнул.

— Пешком?! Ты вообще-то самолёт — и в два раза больше нас! Ты можешь донести нас по воздуху…

— Нет, — резко отрезал Мегатрон, нахмурившись так выразительно, что Смоукскрин тут же заткнулся. — Пойдёмте. Не будет лишним размять сервы.

Тяжело вздохнув, автоботы были вынуждены идти следом.

Первую половину пути соблюдалась благодатная тишина. Мегатрон даже смог немного расслабиться и уйти в свои мысли. Туда, где не было назойливых автоботов, Прайма с его политическими играми и в целом — последних орбитальных циклов. Рядом до ужаса не хватало кого-то… понимающего. Десептикона, преданного своему делу так, как ему, оказалось, не был предан даже Мегатрон. Или Старскрима. Или хотя бы какого-нибудь нейтрала.

Или спарклинга.

Эта мысль сверкнула в процессоре и сразу отложилась в памяти. Идея была неортодоксальной: Мегатрон, лидер десептиконов, уничтоживший на своей эпохе не одну цивилизацию ради силы и власти, взращенный ареной гладиатор без тени сострадания — внезапно берёт под опеку осиротевшего спарклинга, найденного в руинах разрушенного по его же приказу города? Полная чушь. Он коснулся грудной пластины, в кабине которой ощущалось слабое мерцание юной искры, чтобы утвердиться в своих размышлениях. Но вместо этого почувствовал лишь волны чужого, ещё не до конца сформированного поля.

Вторую половину пути, пролегающую мимо строительных площадок и заселённых районов, «скрасил» голос Прайма. Тот связался по их личному каналу, настроенному ещё до войны, и звучал сонно и напряжённо, без привычной надменности. А значит, не так раздражающе.

«Мегатрон. Клиффджампер сказал, что тебя нет в апартаментах», — вздохнул Оптимус вместо приветствия не удивлённо и даже не разочарованно. Он уже успел привыкнуть к навязчивой автономности Мегатрона.

— Я вышел на прогулку. Не переживай, твои автоботы не упускают меня из виду, — Мегатрон ехидно улыбнулся, скаля денты, и глянул через плечо на Смоукскрина. Тот лишь недовольно закатил оптику.

«Прогулку? Ты нарушил комендантский час!»

Мегатрон мог поклясться, что в этот момент Прайм вскочил с платформы и заметался по комнате.

«Мегатрон, ты обязан соблюдать условия договора! Твоей казни добиваются сотни тысяч кибертронцев, не давай им повода…»

— Довольно, Прайм!

Он произнёс это с такой откровенной ненавистью и злобой, что Смоукскрин и Бэкстрит на миг опешили. На том конце канала тоже образовалась тишина — однако не испуганная, а попросту усталая.

Мегатрон тоже ощущал усталость. Усталость пополам с желанием разорвать кого-нибудь голыми руками, чтобы хоть немного сбросить свежее напряжение. Он резко остановился и уставился в землю, чувствуя, что теряет контроль над гневом. Оптика ярко пульсировала красным.

— Оптимус, — Мегатрон так редко называл его по имени, что контакты невольно замкнуло. Прежде чем сказать что-нибудь необратимое, он провентилировал системы и постарался сложить мысли в более презентабельный вид. — Я не делаю ничего противозаконного. Не создавай из моей потребности в прогулках трагедию.

Он прошипел настолько спокойным ледяным тоном, что, казалось, даже воздух вокруг кристаллизовался.

«Я не…»

— Я подписал договор только потому, что мы вымираем. И я буду соблюдать только те положения, которые препятствуют этому процессу. Не больше. Не меньше.

На том конце снова образовалась тишина.

— Я не стану обсуждать это сейчас. Если так хочешь отполировать мой процессор — тебе придётся смотреть мне в оптику.

Мегатрон заглушил частоту и недовольно промычал себе под нос. Но недовольство почти сразу вытеснила текущая задача: спарклинг всё так же слабо отзывался в груди, не выходя из стазиса. А Мегатрон слишком устал, чтобы отвлекаться.

Они добрались до госпиталя аккурат к открытию. Бэкстрит остался у входа — среди толп пациентов он чувствовал себя неуютно. А Смоукскрин, скрестив манипуляторы, расселся в коридоре и уставился на дверь кабинета, в котором скрылся Мегатрон.

Последнее, что ожидал увидеть Рэтчет — это.

Маленького истощённого спарклинга в руках Мегатрона, пребывающего в гибернации, на первый взгляд, ещё со времён войны. Тонкий серый металл блестел под направленным белым светом лампы, и опытный медик мог выдать промежуточное заключение даже на текущем этапе осмотра.

— Корпус не сформировался до конца. Не удивительно, учитывая глубокий стазис в таком юном возрасте, — Рэтчет перенял спарклинга и изучил встроенным сенсором. — Повреждений не вижу, но дефицит энергона может сказаться на системах в будущем. Как ты вообще нашёл его?

— По сигнатуре, — спокойно ответил Мегатрон, пристально глядя на находку. — Ты выведешь его из стазиса?

— Что за вопрос, — Рэтчет открыл наручный отсек и вытащил инструменты. — Заодно проверю общее состояние. Жди за дверью.

Мегатрон, на удивление врача, даже не сопротивлялся. Согласно мыкнув, он неспешно поднялся, мельком глянул на спарклинга и удалился. Он мог упираться, когда дело касалось его самого — но не видел смысла в том, чтобы мешать помочь сироте.

Смоукскрин так и сидел в зале, расслабленно раскинувшись чуть ли не на два кресла. Его лицо странным образом отражало одновременно скуку и желание поинтересоваться итогами осмотра. Но Мегатрон хотел просто побыть в тишине до тех пор, пока хоть что-то с этим спарклингом не прояснится. Он сел рядом, громыхая закрылками тазового моста, и пригнулся вперёд, уперев локти в колени.

Этот момент казался необычно… обыденным. Обнаружение юной искры в руинах сектора должно было, как минимум, удивить, но вместо удивления Мегатрон пребывал исключительно в прагматичном ожидании — не только результатов от Рэтчета, но и прояснения дальнейшего порядка действий. И ярче всего в процессоре стреляла мысль, что Прайм захочет использовать спарклинга в своей политической игре. А значит, Мегатрон автоматически желал исключить эту возможность.

Они просидели так около джоора. Мегатрон успел дважды размять заедающие сочленения, а Смоукскрин даже прошёлся по этажу со скуки, оставив десептикона без присмотра. Всё равно Бэкстрит остался сторожить у входа, а окна госпиталя слишком малы для огромного корпуса Мегатрона.

Но покой прервался, когда с лестницы послышалась до боли знакомая величественная поступь. Не нужно было поворачиваться на звук, чтобы понять, что сюда пожаловал Прайм. Однако, повернувшись, Мегатрон удивлённо уставился не на него, а на Элиту, идущую чуть позади шаг в шаг. Она была рослой, выше многих, но умудрялась не издавать ни звука при ходьбе.

Они остановились у входа в кабинет, и Элита одарила Смоукскрина красноречивым взглядом «иди прогуляйся». Смоук тут же вскочил, кивнул, глянул на Мегатрона в последний раз и спешно удалился. Мегатрон же, почуяв очередной виток лекций и надменности, развалился в кресле и уставился на автоботов с показательным равнодушием.

— Ты нашёл спарклинга? — с ходу спросил Прайм, чуть подавшись вперёд. В его глазах Мегатрон впервые за несколько орбитальных циклов увидел слабую искру надежды.

— Я знал, что эти двое не смогут молчать, — вздохнул он с наигранным разочарованием. — Но неужели у вас так мало дел, что вы прибежали сюда ради этой… мелочи?

— Это не мелочь, — вмешалась Элита, гордо возвышаясь над сидящим десептиконом.

— Это… шанс, — продолжил за ней Оптимус. — Доказательство, что мы сами можем создавать искры, — он улыбнулся так наивно и светло, что у Мегатрона внутри что-то щёлкнуло.

— Я спас его не для политики, — задумчиво отрезал он, подавшись вперёд. — И не хочу, чтобы ты вплавлял его в это, Прайм.

— Это не обсуждается, Мегатрон, — Оптимус сделал ещё шаг ближе, и Мегатрон машинально вскочил, словно перед ним возникла угроза.

— В этом мы согласны, это не подлежит обсуждению! Я не позволю тебе использовать спарклинга, — Мегатрон выступил вперёд, но вместо взгляда на Прайма уставился на Элиту. — Скажешь что-нибудь, Элита? Я знаю, что ты не согласна с мнением своего конджанкса.

Элита сощурилась, скрестив манипуляторы на груди, и опустила усталую озадаченную оптику в пол. Мегатрон был прав: она тоже не испытывала особого удовольствия от наблюдения за тем, как Оптимус отдаёт всего себя политике. Но слишком хорошо понимала, ради чего он делает это — и, может, слишком любила его, чтобы признать, что эту кампанию необходимо свернуть.

Оптимус перехватил направление тусклой алой оптики и заставил сосредоточиться на себе.

— Мы здесь, чтобы увидеть спарклинга. Она никак…

— Оптимус прав, Мегатрон, — перебила она, положив ладонь Прайму на плечо. — Я не в восторге от этой идеи, но спарклинг сможет вдохновить народ. Нам нужны новые искры — и если есть способ создать их, за исключением ковки, мы должны напоминать кибертронцам об этом.

Мегатрон снова уставился на неё, в этот раз чуть более хмуро. Казалось, она сказала всё то же, что говорил Оптимус — но в её формулировках это не звучало так ненавистно. Это звучало, как повод задуматься.

— Слияние?.. — осторожно поинтересовался он, выпрямившись.

— В том числе.

— Это бессмысленно. Оно невозможно без полной совместимости, как у вас с Оптимусом, — Мегатрон фыркнул и снова сел в кресло, скрестив манипуляторы. — Уж легче найти, как вернуть Кибертрон к жизни!

— Мы… пока не видим решения, — негромко ответил Прайм, переглянувшись с Элитой. — Ядро очищено на сорок процентов — и на это ушло четыре миллиона лет. Если активировать его сейчас, вирус продолжит распространяться, пока не захватит планету. А выжить под воздействием тёмного энергона… — он смолк на миг, чтобы привлечь внимание Мегатрона, — можешь только ты.

В словах Прайма (на первый взгляд) не было попытки обвинить. Но Мегатрон, тем не менее, услышал её. Издав протяжное мычание, он уже думал выкатить целую тираду о том, что тёмный энергон был необходим в тот момент войны и что он уже тысячу раз пожалел о том, что применил его — но дверь кабинета открылась. Рэтчет выглянул с редким удовлетворением на лице и жестом указал собравшимся войти.

Спарклинг лежал на столе в окружении инструментов и подключённых проводов. Его оптика мерцала слабым жёлтым цветом, глядя на мир без особого интереса. Мегатрон подошёл первым, на правах нашедшего, и протянул пальцы. Но притронуться к крохе побоялся, будто не нёс её в груди от самого восьмого сектора.

— Жизненные показатели в норме, насколько это возможно. Я вообще не думал, что он выберется, — Рэтчет покачал головой, глядя на Оптимуса. — У этого существа пугающая тяга к жизни.

— Отлично, — ответил Мегатрон, не оборачиваясь. Оптика внимательно следила за неловкими движениями спарклинга, который, кажется, даже не осознавал себя до конца. — Значит, он легко адаптируется и примет новую семью.

— У тебя есть кто-то на примете? — Рэтчет удивлённо моргнул.

— Когда народ страдает от голода, бесконечных смен на стройке и в шахтах и не может позволить себе передышку, — Мегатрон наконец повернулся, глядя с немым вопросом на Элиту, — выбор весьма ограничен.

Элита удивлённо отшатнулась, словно от безосновательного обвинения, и ударилась об грудь Оптимуса. Последнее, что она ожидала сегодня — предложение от Мегатрона стать опекуном. И эта перспектива, какой бы политически и ресурсно верной она ни была, нисколько не радовала.

— У меня нет времени на это, — запротестовала она, уверенно шагнув вперёд. — Как и у Оптимуса.

— У него есть время, чтобы играть со мной в «Стазис», — Мегатрон сверкнул на Прайма оптикой, — но ему я не доверю даже кассетника. Элита, соглашайся, — в голосе прорезалась знакомая командирская частота, не предполагающая замешательства и отрицания. — Ты в состоянии вырастить спарклинга. Я это вижу.

— Не разговаривай со мной таким тоном! — Элита резко стукнула Мегатрона кулаком в грудь, не отрывая взгляд, как хищник на охоте. — Я не твоя десептишавка, чтоб говорить со мной…

— Элита, отойди от него.

Вмешательство Прайма выбило из колеи обоих ботов. Рэтчет наблюдал со стороны в надежде, что его кабинет не разнесут по кускам, потому что между Элитой и Мегатроном сверкали вполне реальные искры. И просьба Оптимуса только усугубила ситуацию, потому что гнев, изначально направленный на десептикона, резко перешёл на него.

— Кого ты защищаешь, Оптимус?!

— Не вмешивайся, Прайм, — поддержал Мегатрон, сжав розовую кисть, чтобы отвести её от себя. Он уставился на Элиту взглядом, полным непробиваемой уверенности. — Ты единственная, кто достоин воспитать спарклинга. Прайм, — Мегатрон глянул мельком на красный корпус, — сделает его политической марионеткой. Я, — он усмехнулся, и от его оскала, как и прежде, исходила тревожная аура, — вне обсуждений.

— Разве?

Услышав вопрос, Мегатрон удивлённо вскинул брови и отпустил манипулятор Элиты.

Этот день не переставал удивлять.

— Ты сидишь без дела, пьёшь наш энергон и создаёшь проблемы. Ты нарушил комендантский час, притащил спарклинга и смеешь диктовать нам условия, — Элита говорила спокойно. Убеждённо. Она скрестила манипуляторы на груди и перевела взгляд на Оптимуса. — Если он возьмёт спарклинга под опеку — это послужит твоим целям?

— Он сказал, что не хочет, — заметил Оптимус, глянув на Мегатрона.

— И ты будешь слушать его? Он всё ещё военнопленный, Оптимус, — усмехнулась Элита. — Его мнение…

—...важно. Как и любое другое. И он не пленный с тех пор, как подписал соглашение.

Тишина, возникшая после этих слов, напрягла всех собравшихся. Только спарклинг тихо бубнил что-то себе под нос, разбавляя тревожную атмосферу.

«Да?» — синхронно спросили Мегатрон и Элита с одинаковым презрением к этой лжи. Оптимус даже растерялся, когда на него уставились две пары линз.

— Да, — уже не так уверенно ответил он, глянув себе под колёса на миг. — Мегатрон под протекцией, но не пленный. Это… другое.

Мегатрон скосил взгляд с надменностью, доступной лишь ему, и отвернулся к спарклингу. Смотреть на Прайма становилось всё отвратнее с каждым новым витком обмана. Хотелось наконец закончить это шоу и отправиться в свою камеру.

И слова Элиты, как бы ни хотелось возразить, имели смысл. Из них троих только у него было время заниматься сиротой — а никому со стороны он бы, сам не осознавая причин, юную искру не доверил.

— Ты можешь сколь угодно обманывать автоботов, Прайм, — прошипел он, бережно поднимая спарклинга. — Но ты не способен обмануть десептикона. Особенно меня.

— Я не…

Не дослушав, Мегатрон толкнул Оптимуса в сторону и глянул на Рэтчета уже в проходе.

— Отправь мне инструкции, как позаботиться о спарклинге.

Рэтчет даже не успел кивнуть — как Мегатрон исчез за дверью, оставив за собой лишь тяжёлую тишину. Элита вышла следом, не найдя, что добавить.

А Рэтчет наконец позволил себе расслабиться; теперь он выглядел обеспокоенным, не скрываясь за маской врачебных обязанностей. Он подошёл к Оптимусу, положил манипулятор ему на плечо и постарался улыбнуться. Он как никто понимал, что слова тут бесполезны, и вместо этого просто находился рядом.

— Я не знаю, как быть, старый друг, — вздохнул Оптимус, глядя в окно. — Боюсь, если спарклинг не займёт Мегатрона, он нарушит соглашение. Он еле держится…

— Я слышал, что юные искры оказывают успокаивающий эффект. Ну, в долгосроке, — Рэтчет хмыкнул, похлопал Прайма по плечу. — Мегатрону полезно подумать о ком-то, кроме себя… А Айронхайд сказал бы, что всегда можно прибегнуть ко второму варианту.

Оптимус нахмурился, и вся усталость тут же скрылась за самообороной. Он глянул на врача, которого знал, кажется, всю свою жизнь, и смахнул его ладонь.

— Казнь — не вариант. И ты последний, от кого я ожидал услышать подобное.

— Не обижайся, Прайм, — Рэтчет поднял руки в защите. — Но ты правда думаешь, что он заслужил второй… нет, третий шанс? Он уже предал тебя однажды.

— Это его природа. Как и у его командующего воздушными силами, — Оптимус сел на кушетку и нагнулся вперёд с такой тяжестью в позе, что Рэтчету самому стало некомфортно. — К тому же, шанс не заслуживают. Это право всех…

— Да-да, право всех разумных существ, — фыркнул врач, садясь в своё кресло. Оптимус слабо улыбнулся. — Кроме Мегатрона. Кажется, только ты из всех, кого я знаю, уверен, что поступаешь правильно, защищая его. Прайм… Оптимус, — он устроил манипуляторы на столе и заглянул в оптику лидера со всей имеющейся серьёзностью, — это из-за него мы потеряли столько друзей и родных. Из-за него и его тёмного энергона Кибертрон умирает. Он виноват в том, что происходит сейчас. Он и его десептиконы!

— Значит, без него было бы лучше? — Оптимус всё так же улыбался, но Рэтчет прекрасно видел боль, сокрытую где-то в искре. — Не мне напоминать тебе, что творил Совет, пока Мегатрон не поднял восстание.

— На этом нужно было остановиться. Но в итоге он стал ещё опаснее. Так что да, без него было бы куда лучше.

— Ты не знаешь его так, как знаю я, — покачал головой Оптимус. — И как архивист при Совете — я тебя уверяю, что Мегатрон стал меньшим из зол. Он… перевёл войну в борьбу идеалов, а не выгод. А я поддержал это.

Рэтчет вместо ответа недовольно вздохнул. Они спорили о событиях глубокой давности так долго и так часто, что из попытки достучаться друг до друга это превратилось в способ общения. Через обмен убеждениями они просто говорили друг другу: «Всё в норме. Или будет в норме». И когда слова заканчивались, как сейчас, они просто продолжали сидеть вместе, в наполненной многовековой связью тишине.

Д-16 никогда не стремился к политике. Для него, простого шахтёра с окраин Каона, политика выглядела, как массивный кусок непробиваемой породы, наполненной скраплетами. Но рабские условия труда не оставили других опций — и он, осознавая возможные риски, всё же собрал профсоюз.

Это стало первой контрольной точкой, определившей его будущее — и будущее всего Кибертрона. Но в тот момент он мыслил совсем другими, более камерными масштабами. Ибо, за исключением самих смен, ему приходилось трудиться над речами, следить, чтоб участники профсоюза не подвергались травле — и в целом, вести себя в крайней степени ответственно и рационально.

Политика всё ещё отвращала его. Но куда сильнее отвращали действия Совета и автоботов, поддерживающих его. Он ненавидел их всех: каждого поголовно, кого знал, кого ни разу не встречал, о ком слышал. Ненавидел — и хотел, чтобы они покрылись коррозией и разложились в Море ржавчины! За каждого погибшего собрата, за каждую угнетённую искру, за каждого — включая себя. Уязвлённое чувство справедливости и ненависть горели в нём вечным огнём, побуждая взбираться всё выше, становиться известным в широких и крайне недовольных его действиями кругах…

Вспоминая об этом сейчас, Мегатрон замечал, что ничего не изменилось. Четыре миллиона лет войны не сдвинули общество ни на вун.

Совет снова собрался.

Автоботы снова установили свою власть.

Простые кибертронцы снова работали до скрипа шестерней.

Он, Мегатрон, снова был бесправным винтиком, исполняющим свою функцию для ненавистного режима.

От прежних времён отличались лишь две детали. Во-первых, у него больше не было сил на новую войну. Даже с отключёнными болевыми рецепторами он ощущал давление собственного корпуса на внутренние системы. Старые ранения и контузии плохо сочетались с конструкционно неподходящим альтмодом, особенно учитывая, что он пренебрегал трансформацией. А во-вторых, у него появилась неожиданная ответственность.

Он отвернулся от панорамного окна, забавно маскирующего тюремную суть апартаментов, и уставился на принесённую Бамблби люльку. Спарклинг безмятежно дремал в ней, изредка лепеча что-то себе под нос. Это существо оказалось на удивление тихим; Мегатрон ожидал, что будет слушать истерики на протяжении пары декациклов и успел морально подготовиться к ним, но спарклинг напоминал о себе, лишь когда хотел энергон. В остальное время окружающий мир его, кажется, вообще не заботил. И Мегатрон прекрасно его понимал.

Никогда прежде он не видел себя в роли опекуна. И до сих пор, спустя пару орнов, не верил до конца в реальность происходящего. Старскрим бы, услышав это, громко рассмеялся своим пронзительным писклявым голосом. Хорошо, что его здесь не было. И Мегатрон надеялся, что он не узнает об этой… неловкой ситуации.

Дверь открылась с привычными громкими щелчками, но теперь они раздражали больше прежнего; Мегатрон невольно думал о том, что они могут разбудить юную искру. Дёрнувшись от звука, он подошёл к люльке и проверил подопечного. Спарклинг всё так же тихо гудел воздушным клапаном, не реагируя на раздражители.

Прайм замер на пороге с коробкой, крепко прижатой руками к груди, и выглядел уставшим. Хотя Мегатрон и не помнил, когда он в последний раз сиял свежестью и бодростью. Заставил себя не помнить.

— Спрашивай, прежде чем являться, — глухо проворчал он, качнув люльку. — Если уж спихнул на меня опеку — уважай потребности спарклинга.

Прайм тяжело вздохнул и прошёл к обеденному столу. И с нескрываемой радостью заметил, что кубиков энергона стало меньше: сильно меньше того, что требовалось для кормления найдёныша. Он поставил коробку так тихо, как только мог, скинул крышку и принялся раскладывать на столе содержимое.

— Я ничего не «спихивал» на тебя, — заметил он, выуживая непонятный диск с иголкой. — Но… я буду предупреждать. Чтобы не тревожить юную искру, — он согласно кивнул и попытался улыбнуться. Мегатрон лишь надменно хмыкнул.

— Что это за устройства?

— Игрушки. Для него, — Оптимус указал взглядом на люльку. — Наши друзья прониклись земными идеями и сделали их…

— Наши друзья? Земными идеями? — Мегатрон не знал, от чего из этого ему более тошно.

— Я не углублялся в эту тему, но Бамблби и Тракс говорили, что игрушки способствуют развитию. По крайней мере, по мнению людей.

— И с каких пор мы слушаем людей?

Оптимус нахмурился и выпрямился, отвлёкшись от коробки. Истощение от последних ротаций, вызванное обострением на двух последних участках фронта, стёрло с его лица маску мудрости и покоя. А Мегатрон, увидев искреннюю усталость, даже немного просиял. Таким Оптимус нравился ему куда больше.

— Мегатрон. Скажи мне, ты знаешь, как заботиться о спарклингах?

— Рэтчет прислал инструкции. Про эти вещи, — он кивнул на игрушки, — там ни слова. Только про кормление, покой и обучение.

— И ты впрямь думаешь, что этого достаточно? Мы сами играем в игры, так чем спарклинг отличается от нас? К тому же, Бамблби сказал…

— Прайм, при всём уважении, если ты ещё раз упомянешь Землю, я ударю тебя в лицо.

Оптимус хотел продолжить, но понял, что Мегатрон не шутит; Мегатрон вообще никогда не умел шутить несерьёзно. Поэтому Оптимус, недовольно пробурчав, молча вернулся к разбору коробки.

Но молчание закончилось быстрее, чем Мегатрон успел ему порадоваться.

— Ты знаешь… Нам не обязательно и дальше быть врагами. Мы уже проходили этот этап.

— Нет. Тогда всё было иначе.

Оптимус улыбнулся.

— Не ты ли назвал меня «последним ботом на всём Кибертроне, которого пожалеешь»?

— Это было ребячество, — Мегатрон еле сдержал ухмылку, когда вспомнил былые времена. Всё было проще, чище. И ненависть, пусть и зрела, была не столь всеобъемлющей. — И я тогда изменил своё мнение, — он нахмурился, уставившись на Прайма. — Не взывай к ностальгии, Праймуса ради. Ты выше этого.

— Хорошо, не буду, — Оптимус выставил ладонь, стараясь улыбнуться. Получилось не очень. — Но нам и правда пора перестать враждовать. Мы подаём плохой пример…

— Не начинай! — Мегатрон наконец повернулся к нему всем корпусом, и от его поля разошлись волнами нервные импульсы. — Не смей говорить это. Мы должны были уйти в изгнание — это был бы хороший пример! Но ты, — он выпрямился, на миг вернув себе надменность десептикона, — захотел власти.

— Я хочу не власти. Я хочу исправить сотворённый нами хаос. Но мы должны сделать это вместе, — Оптимус хотел говорить тихо и спокойно, однако вокодер, как и манипуляторы, не переставая дрожал. К этому разговору он был не готов. И не знал, будет ли готов когда-то. — Ладно, — он прогнал горячий от напряжения контуров воздух и отодвинул коробку. — Забудь. Заботься о спарклинге, как считаешь нужным. Я… не могу помочь, если ты сам этого не желаешь.

— А я и не говорил, что мне нужна помощь, — Мегатрон отвернулся, чувствуя, как кипит процессор.

Оптимус не стал упоминать, что Рэтчет передал ему данные из медкарты Мегатрона. Не стал говорить, что и без этих данных видел угасание его искры. Решил, что вообще не стоит ничего говорить — но и уходить не стал. Впервые за декацикл у него появилась возможность поговорить — или посидеть рядом — без нужды срочно бежать по делам. И за предоставленное время он собирался выяснить, что у Мегатрона на искре.

Но тот больше ничего не сказал. Спарклинг вскоре проснулся, и Мегатрон аккуратно сгрёб его в ладонь — это существо всё так же оставалось поразительно маленьким и беззащитным. Мегатрон и не видел прежде кибертронца с таким хрупким крошечным корпусом.

Он сел за стол, стараясь не обращать внимания на Прайма, и взял перламутровый кубик энергона. Спарклинг сразу потянулся к нему, как турболис, почуявший пищу. Маленькие манипуляторы в ещё не до конца сформированной оболочке поднялись за кубиком и обхватили грани, как только он приблизился к несмышлёному лицу.

Оптимус не верил оптике: Мегатрон даже не осознавал, что улыбался. Точнее, его уголки губ выгнулись в чём-то, отдалённо напоминающем робкую усмешку. Оптимусу было непривычно видеть его таким… неопасным. Не маниакальным и не угнетённым — а сосредоточенным и довольным. Процессор невольно замкнуло, а память сохранила этот момент быстрее, чем Оптимус успел подумать об этом. Ему Мегатрон так не улыбался уже очень, очень давно.

Однако, он помнил, что так было не всегда. Он помнил себя ещё юным, всего пары сотен циклов от ковки, архивистом. Помнил, как его ещё могло удивлять устройство их мира, как он испытывал к нему неприязнь — а может, и саму ненависть.

Он помнил, как пришёл на одно из организованных Д-16 собраний профсоюза, чтобы вписать это событие в очередную базу данных для архива. Помнил толкучку в низком, едва ли не подсобном помещении. И помнил, как его с ходу захватила речь: словно простой шахтёр мог заглянуть ему в душу и воплотить в слова мысли, которые прежде даже не могли оформиться в стройную форму.

— Мы батрачим по три, а то и четыре смены подряд, без выходных и отпуска! А наши лидеры в этот момент пируют в своих башнях и подписывают законы, которые лишают нас энергона! — Д-16 активно жестикулировал, выступая перед публикой не хуже артиста. — Мы должны указать им, где они не правы!

Орион Пакс был уверен, что услышит сейчас один из призывов к терактам. Ему говорили об агрессивной риторике шахтёров — и он приготовился как записывать услышанное, так и вызвать полицию. А толпа, давящая со всех сторон и согласно орущая лозунги, лишь усиливала тревогу.

— Я предлагаю составить петицию. Мы должны показать этим зазнавшимся ублюдкам, что тоже имеем права!

На миг образовалась тишина. Кто-то прокашлялся от пыли, кто-то озадаченно переглянулся с коллегами. Орион завис с датападом, поняв, что уже начал описывать призывы к терактам. Заранее. И не понимал, почему.

Возможно, влияние наставников в архиве и правда оказалось слишком… безраздельным. От резко накатившего стыда, казалось, заискрила проводка, и Орион поскорее стёр запись — полностью, чтобы составить в новом, не таком обличающем тоне.

— Петиция? Разве мы не собирались заявить о себе громче? — раздалось из толпы, и Д-16 сразу же повернулся к спросившему с лёгкой пренебрежительной улыбкой.

— Нет, это неэффективно. Мы поговорим с системой… — он скосил взгляд, и Орион поймал его на себе, — на её языке.

Понять двусмысленно было невозможно. Д-16 заметил чужака — высокопоставленного, по их меркам, чужака — и собирался воспользоваться этой новой переменной. Когда выступление закончилось, а шахтёры и несколько идейных ботов разошлись, освободив негласного предводителя от разговоров, он не преминул уделить внимание Ориону.

Орион ждал этого разговора и успел набросать несколько путей развития диалога, заранее подготовив аргументационную базу. Хотя когда Д-16 приблизился, неожиданно оказавшись чуть ли не в два раза больше по всем направлениям, заготовки на миг спрятались поглубже в процессор вместе с уверенностью.

— Ты же из служащих при Совете? Твой блестящий металл и встревоженное поле выдают тебя, — его голос вне выступлений оказался холодным и отстранённым. Орион едва подавил позыв спрятать голову в корпус.

— Из архива. Да. Я пришёл записать твоё… ваше выступление.

— Забей на формальности, — Д-16 сморщился и пригнулся к Ориону. — Мне плевать, чем ты занимаешься. Таких, как ты тут не ждут.

Орион ошалел от такой наглости.

— Позвольте! Вы только что говорили про права — и теперь вот так высказываетесь о том, кто отличается от вас?

— Ты и такие, как ты — последние боты на всём Кибертроне, которых бы я пожалел, — Д-16 фыркнул и выпрямился. — Но раз уж ты приехал и всё ещё не вызвал полицию, может, мы сможем поговорить. Только не здесь.

Какая-то частичка искры твердила Ориону, что идти за шахтёром — ужасная идея. Но остальная, бо́льшая часть, стремилась услышать его предложение. В то время Орион даже не задумывался, что Д-16 мог попросту убить его. Или, как минимум, измордовать на всю оставшуюся жизнь.

Они вышли на крышу того же здания: оно тонуло среди высоток, которые невольно давили на процессор массивными геометрическими формами. Агрессивные яркие огни вывесок и окон в Каоне сильно контрастировали со строгой золотистой палитрой Иакона; Орион прибыл сюда пару орнов назад и всё ещё не привык к этому.

Д-16 тяжело осел на вентиляционный короб и скрестил манипуляторы. Он выглядел, как начальник, готовый отчитать подчинённого.

— Тебя же послал Совет? Чтобы узнать, когда мы планируем теракт?

Вопрос в лоб, мимо всяких приличий, выбил Ориона из колеи.

— Мне приказали… следить за настроением рабочих и докладывать, — смягчил он.

— И что ты доложишь?

— Пока ничего. Пока вы… не опасны.

Д-16 подпер челюсть ладонью и задумчиво уставился мимо архивиста. Орион понятия не имел, о чём тот думает, но стоять перед незнакомцем, как провинившийся, ему не нравилось. Тяжело вздохнув, он отошёл к краю крыши, чтобы отвлечься на виды города.

— А ты сам? — вдруг спросил Д-16, посмотрев на иаконца. Тот удивлённо повернулся. — Что ты думаешь о действиях Совета?

— Вы правы, — без промедления ответил Орион и сам удивился, как легко выдал правду. — Изменения необходимы. И я не ожидал, что вы предложите действовать через петицию, а не силу.

Д-16 как-то недобро усмехнулся, но Орион слишком сосредоточился на своих мыслях, чтобы заметить это.

— Нас слишком мало. Не будет шансов против Совета, даже тут, в Каоне. Поэтому для начала мы попробуем решить всё мирно.

— Для начала?.. — Орион скуксился.

Увидев реакцию, Д-16 вскинул надбровную дугу и вздохнул. Этого бота требовалось проверить, прежде чем хоть немного подпускать к делам.

— Скажи, ты действительно хочешь поменять систему? Потому что мне интересно… — он соскочил с короба, приземлившись с тяжёлым металлическим лязгом. Он добрался до архивиста за пару широких шагов и уставился на него с нескрываемым вызовом. — Зачем это нужно такому, как ты? Блестящей, — он стукнул по корпусу Ориона, и тот невольно дёрнулся, — новенькой модели, созданной для работы с данными в стенах архива. Что могло побудить тебя на согласие со мной?

Орион и правда был «блестящей новенькой моделью», выкованной для простой, требующей усидчивости и спокойствия архивной деятельности. Однако это не означало, что его всё устраивало.

— Я… не поддерживаю угнетение. Все мы должны быть равны перед законом, — он отошёл на пару шагов, оказавшись близко к парапету. Поле Д-16 давило на его собственное, словно пытаясь поглотить.

— Ты уже сделал что-то по этому поводу? — Д-16 шагнул ближе, не выпуская архивиста из зоны воздействия. Дальше был только край крыши. — Или горазд только глоссой трепать? — он сощурил яркую алую оптику, глядя Ориону прямо в искру.

Та пугающе вибрировала, как примагниченная. Орион никогда не испытывал такого: необъяснимой смеси недоверия и страха, идущих из процессора, и тяги, идущей из искры. Но это совершенно точно было ненормально, и он бы с радостью сбежал, придавленный чужим полем. Однако ноги не давали сдвинуться с места.

— Я… ну… — он хотел было начать оправдываться и искать отговорки — он умело пользовался этим на работе. Но в последний момент понял, что ничем Д-16 не обязан. — Я не знаю, что делать. Подумал, что если попрошу направить меня сюда, если увижу процесс изнутри — наконец пойму порядок действий. Может, составлю какой-то план… Петиция — хорошая идея. Может, я смогу протолкнуть её наверх.

Д-16 пристально изучал архивиста, пока тот торопливо изъяснялся. Ему не было никакого доверия, потому что он привык: боты или врут, или глупы. А этот подходил под обе категории разом.

— Имя.

— А?

— Скажи своё имя. Или номер.

— Орион Пакс, — выдал он быстрее мысли, лишь после задумавшись о том, как опасно называть его каонцу. Особенно после их щепетильного разговора.

— Орион Пакс… — повторил Д-16, и его интонация отозвалась в Орионе дрожью, словно он перепил сверхзаряженного. — Хорошее имя. Я иногда забываю, что не всем выдают серийные номера.

Ориону становилось всё некомфортнее с каждым нанокликом, проведённым рядом с Д-16. Он машинально сделал ещё шаг назад — совсем забыв, что крыша кончилась. И успел только удивлённо ахнуть, когда шахтёр подловил его, неприятно врезавшись пальцами в лобовое стекло. Створка скрипнула и чуть приоткрылась от тяжести, когда Д-16 рванул его на себя и резко отпустил. Орион едва удержался, чтоб не свалиться лицом в пол, и ошеломлённо раскрыл оптику. А Д-16, не выдержав, гулко посмеялся.

Теперь он мог поверить, что архивист просто глупый. Но это даже забавляло: в его окружении уже давно не было таких кадров. Не пряча улыбки, он снова стукнул его по корпусу — туда, где металл загнулся от усилия.

— Приведи себя в порядок, Пакс. И если хочешь «понять порядок действий», буду ждать тебя на собрании через три орна. На том же месте.

— Меня никто не называет Паксом, — Орион скуксился, но было очевидно, что это игра. На его лице зарождалась неловкая улыбка. — Для всех я Орион.

— А мне какое дело? Пакс звучит не так официально.

Орион замер в замешательстве. Отсутствующие манеры Д-16 шли вразрез с привычными паттернами общения — но он понял, что это… было даже интересно. И хотя от шахтёра всё так же исходило давящее поле, он постарался не акцентировать на нём внимание.

Сейчас Мегатрон выглядел совершенно иначе. Погружаясь в флешбэки, Оптимус каждый раз ловил себя на том, как сильно их преобразила — или извратила — война. Конечно, миллионы лет жизни тоже оставили свои отпечатки, но это было совсем не то же, что миллионы лет бесконечного противостояния. Сами их искры, казалось, изменили свои вибрации — хотя их ещё тянуло друг к другу так, что Оптимус с трудом молчал об этом.

— Если ты принёс, что хотел — уходи.

Он вынырнул из мыслей и уставился на Мегатрона. Тот уже накормил спарклинга и теперь качал его в ладони, буравя Оптимуса оптикой.

— У меня есть немного времени…

— Проведи его с Элитой. Или своими друзьями. Или где-нибудь ещё, но подальше от меня, — Мегатрон скривился и отвернулся к мурлыкающему под нос спарклингу.

Нет, это было невозможно вынести. И Мегатрон прекрасно понимал, как грубо звучат его слова. Оптимус вскочил из-за стола, едва не роняя стул. Измождённое прежде лицо исказила обида пополам с болью, которые не могли спрятаться под привычной маской.

— Что? Знаменитое терпение Прайма дало трещину? — позлорадствовал Мегатрон, встав, чтобы уложить юную искру.

И правда. Если бы он не упомянул это, Оптимус бы высказал всё, что думал об отношении к себе, о необходимости кооперироваться, о банальных манерах, о… Обо всём, на что Мегатрон смотрел свысока с момента активации! Но после пророненной издёвки Оптимус лишь нехотя выдавил из воздуховодов горячие потоки, заставляя себя успокоиться. Оно того не стоило — этот конфликт того не стоил. Мегатрон и так соблюдал условия мира, скрепя сервы, и вряд ли бы смог стерпеть, начни они перепалку.

— Нет, — с трудом прошипел он, хотя трубы уже накалились, едва сдерживая выхлопы. — Но ты… должен обдумать своё поведение. Такое неуважение…

— Уйди, Прайм. Оставь пустые нотации. Я не твой приятель-автобот, чтоб слушать их, — уложив спарклинга, Мегатрон повернулся к Оптимусу с усталостью в оптике. — Не усугубляй наше положение своей «праведностью».

— Праведностью… Хорошо.

Нахмурившись, Прайм выпрямился и обвёл Мегатрона изучающим взглядом. Хотелось сказать так много — но не было никаких сил и желания на очередной конфликт. Не после бессонных ночей, проведённых в попытках погасить боестолкновения на оставшихся участках фронта. Оптимус так надеялся спокойно посидеть рядом, как до войны, но, очевидно, Мегатрона это заботило в последнюю очередь.

— Следи за спарклингом, — сказал он вместо цифрового урагана предъявлений, гудящих в процессоре, прежде чем развернуться к выходу.

— А ты за собой, — огрызнулся Мегатрон, глядя исподлобья.

Когда дверь с щелчком захлопнулась, Мегатрон осел на стул и закрыл лицо ладонью. Каждая новая встреча с Праймом становилась всё тяжелее, словно его корпус переламывало в челюстях дриллера. Искра непослушно билась в груди, и он не понимал, почему потерял способность заглушать её пульс. Возможно, ему следовало нагружать процессор сильнее — чтобы гасить мыслями шквал ненужных идей и переживаний.

Уважение. Слова Прайма об уважении бесконечно проигрывались заново, как забагованные данные.

Уважение. К тому, по чьей воле Мегатрон оказался узником. По чьей воле он был вынужден следовать приказам автоботов. К тому, у кого не осталось понятия чести, исходя из лицемерной политики.

Уважение. За что? За новый, демилитаризованный альтмод, постепенно разрушающий системы изнутри? За попытки стереть достоинство предводителя десептиконов?

Нет, уважать это было невозможно. Всё, что Мегатрон уважал в Оптимусе, тот же и похоронил, стоило закончиться войне. Потому что вести дела в «новом формате» было проще. Безопаснее. По-десептиконски оптимизированнее. Но Оптимус не считал себя десептиконом — и Мегатрон не считал его десептиконом. С точки зрения автоботов, Прайм нарушал свои же моральные законы.

Когда дверь захлопнулась, Оптимус остался стоять к ней спиной. Охраны не было — он отпустил и Клиффа, и Пауэрглайда, сославшись на то, что в случае чего сам справится с Мегатроном. Хотя ему просто не хотелось переживать о лишних сенсорах.

Трубы ныли от перегрева — и он наконец позволил себе задымить, крепко сжимая кулаки и денты. От напряжения, он чувствовал, вот-вот закоротит проводку. Он так редко позволял себе расслабиться — и именно сегодня, когда ему выпала возможность отдохнуть, он почему-то решил, что Мегатрон составит приятную компанию.

— Шлакова жестянка… — прошипел Оптимус на тяжёлом выдохе, уже не в силах сдерживаться. Усталость давила на эмоциональный центр, вытаскивая негодование против воли.

Лишь когда серый трубный дым рассеялся, он понял, что пора идти. У него было ещё немного времени, чтобы посидеть с Элитой и подзарядиться — раз уж не получилось достучаться до Мегатрона и в этот раз. Но искру грела упрямая, абсолютно нелогичная надежда на то, что однажды они всё же сумеют найти общий язык.