Бродяга (джен)

Ветер выл, как голодный зверь, швыряя в лицо колючие песчинки. Ночная пустыня простиралась бескрайней, равнодушной тьмой, а над ней, словно осколки разбитого зеркала, висели колкие звезды.

Он шел. Его шаги были тяжелы и медленны, каждый из них тонул в песке, словно сама земля не желала держать его вес. Бродяга, закутанный в лохмотья, которые когда-то могли быть черной мантией, передвигал ноги с механическим упрямством. Ткань, истлевшая от времени, скрывала очертания его тела, а глубокий капюшон делал лицо безликой тенью.

«Тысячи лет... Миллионы смертей...»

Его голос, сорванный и хриплый, был едва слышен в завываниях ветра. Он звучал не как жалоба, а как заклинание, многократно повторяемый рефрен бесконечного пути. Он поднимал руку, чтобы защитить глаза, но под рваной перчаткой блеснула тусклая, металлическая кромка — не кожа, а древний, обшарпанный доспех.

«Сотни поражений, и сотни побед...»

Позади него в песке оставалась цепочка следов, но ветер мгновенно заметал их, делая путь невидимым. Он шел через бескрайнюю пустыню уже много ночей, но его одежда была суха и горяча на ощупь, как будто он только что выбрался из горнила. Он ступал по остывшему пеплу былых битв, которые видел только он.

Остановившись на мгновение, он поднял голову к небу. Из-под капюшона блеснули два бледных, уставших глаза.

«Все это было ради тебя, Розалия...»

Имя сорвалось с его губ, как последний вздох умирающего. В этом имени была вся его боль, вся его бесконечная история. Он прокручивал в памяти лица, города, которые он сжег в поисках, и королевства, которые он спас, только чтобы найти нить, ведущую к ней. Каждая его победа была пустой, каждая смерть — лишней каплей в его чаше вечности.

Он снова двинулся вперед, оставляя за спиной барханы, которые тут же исчезали в темноте.

«... но я так и не нашел тебя...»

Ветер стих, будто испугавшись этих слов. Тьма сгустилась, а он, одинокий и проклятый, растворился в ночи, продолжая свой бесконечный путь к той, чей образ давно потускнел в его памяти, но чье имя стало единственным смыслом его вечного существования. Позади осталась лишь пустота. Впереди была лишь пустыня.

Ветер стих мгновенно. Не плавно, не с затихающим воем, а обрубился, словно кто-то перерезал невидимую струну. Тишина в пустыне стала вязкой, неестественной.

Он упал.

Сначала колени коснулись горячего песка — глухо, безвольно. Затем руки, сломленные и дрожащие, подломились, и он рухнул вниз, впечатываясь лицом в холодную ночную поверхность. Лохмотья разлетелись, обнажив изможденную спину, исполосованную старыми шрамами, которые светились в темноте тусклым серебром.

«Я так... больше не могу...»

Слова вырвались из груди с хрипом, смешанным с песком. Это был не плач. Это был финальный вздох механизма, который слишком долго работал без смазки. Вечность — непосильная ноша даже для проклятого.

Он с трудом приподнял голову. Пустыня расстилалась перед ним — пустая, немая, равнодушная. Ни огонька. Ни жизни. Ни её. Нигде.

Его глаза, два выцветших сапфира, на мгновение вспыхнули отчаянием, а затем в них поселилась странная, пугающая решимость.

Пальцы, скрюченные и неестественно длинные, впились в песок, рисуя символы. Он зашептал. Сначала неслышно, затем голос набрал силу, пробиваясь сквозь сухость в горле:

— Уэнос брендо квато сидрахиль ауэкон друбардир...

Каждое слово было подобно удару колокола в безвоздушном пространстве. Песок под его руками начал чернеть, впитывая свет звезд. Тьма не сгустилась — она собралась, словно живая, стекаясь к его телу.

Это было заклинание «Чёрный Жнец».

Он поднял голову к небу, и в последний раз прошептал её имя — беззвучно, одними губами. Розалия. Её образ, уже почти стертый временем, дрогнул в его сознании и начал рассыпаться, как старый пергамент.

Тьма коснулась его.

Она не убивала, она разбирала. Сначала исчезло его тело — не сгорело, не рассыпалось в прах, а просто перестало существовать, будто его никогда не было. Затем тьма хлынула наружу, расходясь невидимыми волнами.

Мир содрогнулся.

В тот же миг:

— В столице Архивариус нахмурился, глядя на древний свиток. Там было написано что-то о страннике, но буквы расплывались, и он с досадой отложил его, не в силах вспомнить, зачем вообще взял эту бумагу.

— В таверне на окраине пьяный ветеран хлопнул кружку и хотел рассказать страшную историю о ночном скитальце, но, открыв рот, замер. Он не помнил лицо. Не помнил имя. Помнил лишь, что история была важной. Он махнул рукой и заказал еще эля.

— В одном заброшенном склепе, глубоко под землей, стояла статуя женщины. На её постаменте кто-то когда-то вырезал имя. Камень вдруг пошел трещинами, имя осыпалось, и осталась лишь гладкая, пустая плита.

— В самом центре материка, у алтаря в разрушенном храме, лежала старая засохшая роза. Лепестки её, хранившие чей-то жар тысячи лет, вдруг поблекли, превратились в пыль, и ветер, ворвавшийся в проем, развеял их без следа.

Всё, что было связано с этим бродягой, исчезало. Исчезали записи. Исчезали воспоминания. Исчезали даже те, кто помнил о тех, кто помнил о нём. Родословные рвались. Истории осыпались.

Сам он, уже невесомый, чувствовал, как его сознание тает, размазывается по краям бытия. Сотни поражений и сотни побед исчезали из ткани времени, как грязь, смытая ливнем. И вместе с ними исчезало само имя Розалия. Не из злобы. Из усталости.

«Теперь никто не вспомнит, что я искал тебя. Никто не вспомнит, что ты существовала. Пусть мир будет спокоен. Пусть я стану никем. Пусть все станет прахом, кроме покоя...»

Последняя искра его сознания погасла.

А через мгновение ветер снова завыл, заметая песок на том месте, где он падал. Следов не было. Даже вмятины от коленей исчезли, словно пустыня выдохнула, избавившись от чужого груза.

Человек по имени, которого больше никто не знал, исчез.

И пустыня, как ни в чем не бывало, продолжила свой бесконечный ночной бег под холодными, равнодушными звездами.

Лишь на мгновение одна звезда моргнула и погасла.

А потом всё стало как прежде.

Он ожил.

Это нельзя было назвать пробуждением — скорее, осознанием себя в пустоте. Ни боли, ни облегчения. Ни холода, ни тепла. Первое, что он почувствовал, была отсутствие всего. Он не лежал, не стоял, не парил — он просто был, растворенный в бесконечной, плотной темноте, которая давила на сознание, но не приносила страданий.

Глаза открылись.

Ничего.

Закрылись.

Ничего.

Снова открылись.

Тьма.

Такая же ровная, глубокая и абсолютная, как и прежде. Ни звезд, ни песка, ни ветра. Даже собственного тела он не чувствовал — оно словно состояло из этой же тьмы, лишь мыслью отделяясь от бесконечного ничто.

Он не обрадовался.

Не огорчился.

Ему было всё равно.

Он попытался вздохнуть — и не понял, получилось ли. Воздуха не было. Легких не было. Но он дышал, потому что привык дышать тысячи лет, и привычка оказалась сильнее отсутствия органов.

А потом память, которую он пытался убить, ударила с новой силой.

Розалия.

Её лицо всплыло в сознании — нечёткое, размытое, как отражение в мутной воде. Светлые волосы? Или темные? Он не мог вспомнить. Но он помнил, что она была. Помнил имя. Помнил, что искал её. Помнил каждый миг своих бесконечных скитаний, каждое падение и каждый подъем.

«Чёрный Жнец» сработал.

Он был уверен в этом. Заклинание, которое должно было уничтожить всё, стерло тело, стерло следы, стерло даже саму память о нём у живых. Но его сознание, его проклятая, вечная сущность, оказалась сильнее. Или слабее? Он не знал.

Он оказался не в небытии.

Он оказался нигде.

Мысль, которая должна была бы вызвать ужас, прошла сквозь него, не задев. Он слишком долго жил, слишком много видел, чтобы бояться. Слишком устал, чтобы радоваться.

— Розалия... прошептал он в пустоту.

Голоса не было. Но он знал, что сказал это. Беззвучно, бездыханно, но отчётливо.

И вдруг тьма вокруг него дрогнула.

Она не изменилась, не стала светлее или темнее, но он почувствовал движение. Как будто кто-то огромный и невидимый медленно повернул голову, прислушиваясь.

Он замер.

Первый раз за тысячи лет он не знал, что делать. Не было направления, где искать. Не было цели, к которой идти. Не было даже песка, в который можно было бы упасть на колени и прочитать последнее заклинание.

Только тьма.

И имя, которое не желало исчезать.

— Зачем... — произнес он, обращаясь к пустоте, — зачем я всё ещё здесь?

Ответа не было.

Тьма молчала. Равнодушно, бесконечно, вечно.

И он понял, что даже абсолютное уничтожение не дарует ему покоя. Он застрял между жизнью и смертью, между бытием и небытием — в месте, которое не имело названия, потому что оно существовало только для того, чтобы он был один.

Он закрыл глаза.

Открыл.

Тьма никуда не ушла.

Он остался.