Бродяга (джен)

Ветер выл, как голодный зверь, швыряя в лицо колючие песчинки. Ночная пустыня простиралась бескрайней, равнодушной тьмой, а над ней, словно осколки разбитого зеркала, висели колкие звезды.

Он шел. Его шаги были тяжелы и медленны, каждый из них тонул в песке, словно сама земля не желала держать его вес. Бродяга, закутанный в лохмотья, которые когда-то могли быть черной мантией, передвигал ноги с механическим упрямством. Ткань, истлевшая от времени, скрывала очертания его тела, а глубокий капюшон делал лицо безликой тенью.

«Тысячи лет... Миллионы смертей...»

Его голос, сорванный и хриплый, был едва слышен в завываниях ветра. Он звучал не как жалоба, а как заклинание, многократно повторяемый рефрен бесконечного пути. Он поднимал руку, чтобы защитить глаза, но под рваной перчаткой блеснула тусклая, металлическая кромка — не кожа, а древний, обшарпанный доспех.

«Сотни поражений, и сотни побед...»

Позади него в песке оставалась цепочка следов, но ветер мгновенно заметал их, делая путь невидимым. Он шел через бескрайнюю пустыню уже много ночей, но его одежда была суха и горяча на ощупь, как будто он только что выбрался из горнила. Он ступал по остывшему пеплу былых битв, которые видел только он.

Остановившись на мгновение, он поднял голову к небу. Из-под капюшона блеснули два бледных, уставших глаза.

«Все это было ради тебя, Розалия...»

Имя сорвалось с его губ, как последний вздох умирающего. В этом имени была вся его боль, вся его бесконечная история. Он прокручивал в памяти лица, города, которые он сжег в поисках, и королевства, которые он спас, только чтобы найти нить, ведущую к ней. Каждая его победа была пустой, каждая смерть — лишней каплей в его чаше вечности.

Он снова двинулся вперед, оставляя за спиной барханы, которые тут же исчезали в темноте.

«... но я так и не нашел тебя...»

Ветер стих, будто испугавшись этих слов. Тьма сгустилась, а он, одинокий и проклятый, растворился в ночи, продолжая свой бесконечный путь к той, чей образ давно потускнел в его памяти, но чье имя стало единственным смыслом его вечного существования. Позади осталась лишь пустота. Впереди была лишь пустыня.

Ветер стих мгновенно. Не плавно, не с затихающим воем, а обрубился, словно кто-то перерезал невидимую струну. Тишина в пустыне стала вязкой, неестественной.

Он упал.

Сначала колени коснулись горячего песка — глухо, безвольно. Затем руки, сломленные и дрожащие, подломились, и он рухнул вниз, впечатываясь лицом в холодную ночную поверхность. Лохмотья разлетелись, обнажив изможденную спину, исполосованную старыми шрамами, которые светились в темноте тусклым серебром.

«Я так... больше не могу...»

Слова вырвались из груди с хрипом, смешанным с песком. Это был не плач. Это был финальный вздох механизма, который слишком долго работал без смазки. Вечность — непосильная ноша даже для проклятого.

Он с трудом приподнял голову. Пустыня расстилалась перед ним — пустая, немая, равнодушная. Ни огонька. Ни жизни. Ни её. Нигде.

Его глаза, два выцветших сапфира, на мгновение вспыхнули отчаянием, а затем в них поселилась странная, пугающая решимость.

Пальцы, скрюченные и неестественно длинные, впились в песок, рисуя символы. Он зашептал. Сначала неслышно, затем голос набрал силу, пробиваясь сквозь сухость в горле:

— Уэнос брендо квато сидрахиль ауэкон друбардир...

Каждое слово было подобно удару колокола в безвоздушном пространстве. Песок под его руками начал чернеть, впитывая свет звезд. Тьма не сгустилась — она собралась, словно живая, стекаясь к его телу.

Это было заклинание «Чёрный Жнец».

Он поднял голову к небу, и в последний раз прошептал её имя — беззвучно, одними губами. Розалия. Её образ, уже почти стертый временем, дрогнул в его сознании и начал рассыпаться, как старый пергамент.

Тьма коснулась его.

Она не убивала, она разбирала. Сначала исчезло его тело — не сгорело, не рассыпалось в прах, а просто перестало существовать, будто его никогда не было. Затем тьма хлынула наружу, расходясь невидимыми волнами.

Мир содрогнулся.

В тот же миг:

— В столице Архивариус нахмурился, глядя на древний свиток. Там было написано что-то о страннике, но буквы расплывались, и он с досадой отложил его, не в силах вспомнить, зачем вообще взял эту бумагу.

— В таверне на окраине пьяный ветеран хлопнул кружку и хотел рассказать страшную историю о ночном скитальце, но, открыв рот, замер. Он не помнил лицо. Не помнил имя. Помнил лишь, что история была важной. Он махнул рукой и заказал еще эля.

— В одном заброшенном склепе, глубоко под землей, стояла статуя женщины. На её постаменте кто-то когда-то вырезал имя. Камень вдруг пошел трещинами, имя осыпалось, и осталась лишь гладкая, пустая плита.

— В самом центре материка, у алтаря в разрушенном храме, лежала старая засохшая роза. Лепестки её, хранившие чей-то жар тысячи лет, вдруг поблекли, превратились в пыль, и ветер, ворвавшийся в проем, развеял их без следа.

Всё, что было связано с этим бродягой, исчезало. Исчезали записи. Исчезали воспоминания. Исчезали даже те, кто помнил о тех, кто помнил о нём. Родословные рвались. Истории осыпались.

Сам он, уже невесомый, чувствовал, как его сознание тает, размазывается по краям бытия. Сотни поражений и сотни побед исчезали из ткани времени, как грязь, смытая ливнем. И вместе с ними исчезало само имя Розалия. Не из злобы. Из усталости.

«Теперь никто не вспомнит, что я искал тебя. Никто не вспомнит, что ты существовала. Пусть мир будет спокоен. Пусть я стану никем. Пусть все станет прахом, кроме покоя...»

Последняя искра его сознания погасла.

А через мгновение ветер снова завыл, заметая песок на том месте, где он падал. Следов не было. Даже вмятины от коленей исчезли, словно пустыня выдохнула, избавившись от чужого груза.

Человек по имени, которого больше никто не знал, исчез.

И пустыня, как ни в чем не бывало, продолжила свой бесконечный ночной бег под холодными, равнодушными звездами.

Лишь на мгновение одна звезда моргнула и погасла.

А потом всё стало как прежде.

Он ожил.

Это нельзя было назвать пробуждением — скорее, осознанием себя в пустоте. Ни боли, ни облегчения. Ни холода, ни тепла. Первое, что он почувствовал, была отсутствие всего. Он не лежал, не стоял, не парил — он просто был, растворенный в бесконечной, плотной темноте, которая давила на сознание, но не приносила страданий.

Глаза открылись.

Ничего.

Закрылись.

Ничего.

Снова открылись.

Тьма.

Такая же ровная, глубокая и абсолютная, как и прежде. Ни звезд, ни песка, ни ветра. Даже собственного тела он не чувствовал — оно словно состояло из этой же тьмы, лишь мыслью отделяясь от бесконечного ничто.

Он не обрадовался.

Не огорчился.

Ему было всё равно.

Он попытался вздохнуть — и не понял, получилось ли. Воздуха не было. Легких не было. Но он дышал, потому что привык дышать тысячи лет, и привычка оказалась сильнее отсутствия органов.

А потом память, которую он пытался убить, ударила с новой силой.

Розалия.

Её лицо всплыло в сознании — нечёткое, размытое, как отражение в мутной воде. Светлые волосы? Или темные? Он не мог вспомнить. Но он помнил, что она была. Помнил имя. Помнил, что искал её. Помнил каждый миг своих бесконечных скитаний, каждое падение и каждый подъем.

«Чёрный Жнец» сработал.

Он был уверен в этом. Заклинание, которое должно было уничтожить всё, стерло тело, стерло следы, стерло даже саму память о нём у живых. Но его сознание, его проклятая, вечная сущность, оказалась сильнее. Или слабее? Он не знал.

Он оказался не в небытии.

Он оказался нигде.

Мысль, которая должна была бы вызвать ужас, прошла сквозь него, не задев. Он слишком долго жил, слишком много видел, чтобы бояться. Слишком устал, чтобы радоваться.

— Розалия... прошептал он в пустоту.

Голоса не было. Но он знал, что сказал это. Беззвучно, бездыханно, но отчётливо.

И вдруг тьма вокруг него дрогнула.

Она не изменилась, не стала светлее или темнее, но он почувствовал движение. Как будто кто-то огромный и невидимый медленно повернул голову, прислушиваясь.

Он замер.

Первый раз за тысячи лет он не знал, что делать. Не было направления, где искать. Не было цели, к которой идти. Не было даже песка, в который можно было бы упасть на колени и прочитать последнее заклинание.

Только тьма.

И имя, которое не желало исчезать.

— Зачем... — произнес он, обращаясь к пустоте, — зачем я всё ещё здесь?

Ответа не было.

Тьма молчала. Равнодушно, бесконечно, вечно.

И он понял, что даже абсолютное уничтожение не дарует ему покоя. Он застрял между жизнью и смертью, между бытием и небытием — в месте, которое не имело названия, потому что оно существовало только для того, чтобы он был один.

Он закрыл глаза.

Открыл.

Тьма никуда не ушла.

Он остался.

Тьма дрогнула.

Это было иначе, чем в прошлый раз. Не просто движение, не просто шевеление бездны — смещение. Как будто кто-то огромный переступил с ноги на ногу, и вся эта чернота колыхнулась, подчиняясь чужой воле.

Бродяга почувствовал это каждой частицей своего несуществующего тела. Странное, первобытное ощущение, которое он не испытывал тысячи лет — присутствие. Кто-то был здесь. С ним.

Он попытался сосредоточиться, вглядеться во тьму, но она оставалась непроницаемой. И вдруг, на грани восприятия, там, где не должно было быть ничего, проступил силуэт.

Сначала он подумал, что это галлюцинация — последний вздох умирающего разума. Но нет. Фигура была слишком чёткой, слишком реальной для этого места, где реальность не имела значения.

Она стояла спиной к нему. Высокая, неестественно вытянутая, сотканная из той же густой тьмы, что обволакивала всё вокруг. Но в ней было что-то, что выдавало её природу: очертания костей, проступающих сквозь истлевшую кожу, изогнутый позвоночник, торчащие рёбра. Скелет, обтянутый плотью, которая сама была тьмой.

Бродяга смотрел на него, и впервые за долгие годы в его груди, где раньше билось сердце, шевельнулось что-то похожее на… тревогу? Нет. Любопытство.

— Кто ты? — спросил он.

Голос прозвучал в пустоте, не найдя эха. Просто угас, растворился, как камень, брошенный в бездонный колодец.

Существо не ответило.

Медленно, с неестественной грацией, оно начало поворачиваться. Каждое движение было тягучим, как патока. Сначала плечо, затем шея, затем всё тело, разворачивающееся к нему, словно древний механизм, который не использовали тысячи лет.

Бродяга увидел череп.

Тьма облегала его, как вторая кожа, но сквозь неё проступали очертания костей — глазницы, скулы, провал вместо носа. А в глубине этих глазниц, там, где должны были быть глаза, мерцали две точки.

Они светились тускло, ровно, без пульсации. Не живые. Не мёртвые. Вечные. Они смотрели на него — без эмоций, без узнавания, без какой-либо мысли. Просто смотрели.

Бродяга замер.

Существо полностью развернулось и теперь стояло прямо перед ним, возвышаясь над ним, хотя бродяга не мог сказать, было ли оно выше или это просто ощущение. Оно не двигалось. Не дышало. Не излучало ни тепла, ни холода.

Оно просто было.

И смотрело.

Бродяга хотел спросить снова, но слова застряли в горле. Он чувствовал, что этот силуэт — не враг. Не друг. Он был чем-то большим. Чем-то, что существовало здесь испокон веков, задолго до того, как бродяга впервые ступил на песок пустыни.

— Ты... знаешь, где я? — выдавил он наконец.

Молчание.

Точки в глазницах не изменились. Но бродяге показалось, что существо чуть склонило голову — едва заметно, почти неуловимо. Будто разглядывало его.

И тогда бродяга понял.

Это место было не просто пустотой. Это было пространство между — между жизнью и смертью, между памятью и забвением. А это существо было его стражем. Или его тюремщиком.

Или, возможно, тем, кто должен был ответить на вопрос, который бродяга боялся задать.

— Розалия... — прошептал он, глядя в эти бесконечные точки. — Она здесь?

Тьма снова дрогнула.

Но существо не ответило.

Оно лишь продолжало смотреть, и в этом взгляде не было ни да, ни нет. Только вечность. Только ожидание.

Существо молчало так долго, что бродяга начал сомневаться, произнёс ли он вопрос вслух. Вечность, проведённая здесь, уже начала стирать грань между реальностью и мыслью. Но он знал — спросил. И ждал.

И вот, когда тишина стала невыносимой, когда даже привычная пустота начала давить на сознание — голос пришёл.

Он не раздался откуда-то конкретно. Не из черепа существа, не из тьмы, не отовсюду сразу. Он просто возник. Внутри головы бродяги, снаружи, вокруг, выше, ниже — везде и нигде одновременно. Голос, который невозможно было описать. Не мужской и не женский. Не старческий и не молодой. Не живой и не мёртвый. Он был чуждым в самой своей сути — как звук, который не должен существовать в мире, где есть уши.

— Как ты попал сюда?

Вопрос прозвучал ровно, без интонаций, без любопытства, без осуждения. Просто констатация факта, требующая ответа.

Бродяга не стал думать. Не видел смысла лгать или приукрашивать. После тысяч лет странствий, после сотен поражений и побед, после того, как он попытался стереть себя из бытия, — что ему терять?

— Я использовал «Чёрного Жнеца», — сказал он. — На самом себе. Хотел исчезнуть. Всё исчезло. Все воспоминания обо мне. Все следы. Моё тело. Но не я. И не она. Я всё ещё помню её.

Последние слова прозвучали горько. Даже здесь, даже в этой бездне, имя Розалии обжигало.

Существо смотрело на него.

Точки в глазницах не мерцали, не двигались. Просто светились тусклым, вечным светом, в котором невозможно было прочитать ни эмоций, ни мыслей. Оно рассматривало бродягу так же пристально, как рассматривают странный артефакт, не понимая его назначения.

Прошло мгновение. Или вечность. Бродяга перестал различать.

А потом существо ответило.

— Понял.

Одно слово. Одно единственное слово, произнесённое тем же чуждым голосом, который рождался из ниоткуда и уходил в никуда. И замолчало.

Снова наступила тишина — густая, вязкая, абсолютная. Существо не отвернулось. Не ушло. Не исчезло. Оно продолжало стоять напротив бродяги, и его бесконечные глаза всё так же смотрели на него.

Бродяга ждал.

Он ждал вопросов. Ждал объяснений. Ждал, что это создание, которое явно было чем-то большим, чем просто стражем, скажет что-то ещё. Укажет путь. Или приговорит к чему-то.

Но оно молчало.

Только смотрело.

Тускло, ровно, неотрывно.

— И всё? — наконец выдохнул бродяга. — Ты скажешь просто «понял» и замолчишь?

Молчание.

Существо не шевельнулось. Его череп, обтянутый тьмой, оставался неподвижным. В его взгляде не было насмешки, не было сочувствия, не было даже равнодушия. Только внимание. Бесконечное, бездонное внимание, которое не требовало ответов, потому что уже знало всё.

Бродяга закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, существо всё ещё смотрело на него.

Он понял, что это — не допрос. Не суд. Не проверка. Это ожидание. Существо ждало, что он скажет дальше. Ждало, что он сделает. Ждало, когда он сам поймёт, зачем оказался здесь.

И бродяга, впервые за тысячи лет, не знал, что делать.

Он смотрел в тусклые точки, и они смотрели на него.

Тьма вокруг не двигалась.

Время не существовало.

А существо, сотканное из этой бездны, терпеливо ждало его следующего шага.

Существо разорвало молчание так же внезапно, как и начало разговор. Его голос — тот самый, чуждый и непостижимый — прозвучал отовсюду, но теперь в нём проскользнуло нечто, что бродяга не мог определить. Не эмоция. Скорее... направленность.

— Мне интересно.

И снова тишина.

Бродяга ждал. Он уже начинал привыкать к этим паузам, которые длились вечность, но в то же время могли быть одним мгновением. Здесь время текло иначе — или не текло вовсе.

— Что именно? — спросил он, когда молчание стало невыносимым.

Существо не отвечало.

Тусклые точки в его глазницах смотрели на бродягу с той же непроницаемой внимательностью. Ни жеста, ни движения. Просто созерцание.

Прошло мгновение. Или столетие.

— Ты, — наконец ответило оно.

Бродяга нахмурился. Хотя бровей у него не было — как и лица, как и тела, как и всего, что могло бы выражать эмоции. Но привычка осталась.

— Чем я интересен? — спросил он. — Я просто уставший старик. Точнее, не старик. И не просто. Я тот, кто пытался исчезнуть, но не смог. Я не интересен. Я — ошибка.

Он ждал ответа.

Снова пауза. Бесконечная, тягучая, как патока. Существо смотрело. Только смотрело, не двигаясь и не подавая признаков жизни.

И когда бродяга уже решил, что ответа не будет, — оно заговорило.

Произнесло слово.

Оно не было похоже на звук. Оно не было похоже на мысль. Бродяга услышал его — или понял — или почувствовал, и его сознание содрогнулось от невозможности этого слова. Оно существовало за пределами языка, за пределами смысла. Оно было чужим настолько, что человеческий мозг — даже мозг тысячелетнего скитальца — не мог его удержать.

Это слово выскользнуло из его восприятия, оставив только ощущение: пустота. Но не та пустота, что вокруг. А суть. Сама природа этого существа, которую невозможно охватить, невозможно понять, невозможно даже помыслить.

Существо произнесло своё имя. Или свою сущность. Или то, чем оно являлось на самом деле.

Бродяга почувствовал, как его сознание, его тысячи лет воспоминаний, все его победы и поражения — всё это сжалось до размеров песчинки перед этой бездной.

— Ты — живой, — повторило существо, и в этом одном слове теперь слышалось огромное расстояние между ними. — Я — [непостижимое].

Бродяга молчал.

Он смотрел на скелет, сотканный из тьмы, на тусклые точки в его глазницах, и впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему маленьким.

— Я не понимаю, — признался он.

И это было честно.

Существо чуть склонило голову — то же движение, что и раньше, — и его голос снова прозвучал, теперь мягче, почти... задумчиво?

— Ты — живой. Ты — единственное живое существо, когда-либо попавшее сюда. По своей воле. Через своё заклинание. Ты должен был исчезнуть. Вместо этого ты пришёл ко мне.

Пауза.

— Это... интересно.

Бродяга не знал, что ответить. Он вдруг понял, что за тысячи лет странствий, в которых он искал Розалию, он никогда не задумывался, что может оказаться интересным для кого-то за пределами его мира. Для чего-то, что находилось по ту сторону бытия.

— И что теперь? — спросил он. — Ты будешь меня изучать? Допрашивать? Уничтожишь?

Существо медленно выпрямилось. Его фигура, состоящая из тьмы, на мгновение стала более плотной, более осязаемой.

— Теперь, — сказало оно, и в голосе послышалось нечто, отдалённо напоминающее удивление, — ты будешь ждать. Как и я.

И замолчало.

Снова.

Бродяга закрыл глаза. Открыл. Тьма была вокруг, и скелет был напротив, и время шло — или не шло.

Он ждал. Как и существо.

Они оба ждали.

Он больше не мог молчать.

Тишина здесь была особенной — не просто отсутствием звуков, а живой, дышащей субстанцией, которая давила на сознание, просачивалась сквозь мысли, стирала грань между «я» и «ничто». Бродяга чувствовал, как его разум начинает рассыпаться, растворяться в этой бесконечной тьме, и отчаянно вцепился в единственное, что осталось реальным — в присутствие существа напротив.

— Ты ведь меня слышишь? — спросил он, и голос его прозвучал слишком громко в этой бездне, почти умоляюще.

Тишина.

Точки в глазницах смотрели на него. Равнодушно, бесконечно, неотрывно.

— Ответь мне, — продолжал бродяга, чувствуя, как внутри него закипает давно забытое отчаяние. — Я не прошу многого. Просто скажи что-нибудь. Что угодно. Я здесь уже... я не знаю, сколько. Я теряю себя. Розалия ускользает из моей памяти. Я забываю её лицо. Я забываю, зачем я здесь. Только имя остаётся. Только имя.

Существо молчало.

Скелет, сотканный из тьмы, не двигался. Его тусклые глаза продолжали вглядываться в бродягу с той же непроницаемой внимательностью.

— Пожалуйста, — прошептал он.

И тогда существо заговорило.

Оно не открывало рта — у него не было челюсти, способной двигаться. Но звук пришёл. И этот звук был невозможным. Бродяга слышал его — или не слышал, а воспринимал как-то иначе, — и его разум содрогнулся от попытки осознать услышанное.

Это было слово.

Нет, не слово.

Что-то, что должно было быть словом, но не укладывалось в рамки языка. Оно не имело звуков, не имело слогов, не имело смысла в привычном понимании. Оно было как крик, рождённый в пустоте, как мысль, возникшая до появления мыслей. Оно проникало в голову бродяги не через уши — через само его бытие, и оставляло там ощущение, которое невозможно было описать.

Как будто ему сказали цвет. Как будто ему показали звук.

Бродяга вздрогнул. Всё его существо сжалось, пытаясь защититься от этого чуждого вторжения, и он отшатнулся — насколько это было возможно в пространстве, где не было направления.

— Что... — выдавил он. — Что это было?

Существо смотрело на него. И в его молчании бродяга вдруг понял: это и был ответ. Существо разговаривало на своём языке — не языке звуков, а языке сути. Языке, который существовал до того, как появились слова.

— Я не понимаю, — признался бродяга, и в голосе его звучала горечь. — Я не могу тебя понять. Ты говоришь на языке, который мой разум не способен вместить. Я слышу тебя, но не понимаю. Это... это сводит с ума.

Он замолчал, глядя в светящиеся точки.

И вдруг его осенило.

— Но ты ведь понимаешь меня, — сказал он. — Ты понимаешь мои слова. Ты ответил мне «понял». Ты сказал «ты». Ты говорил на моём языке. Почему же теперь ты говоришь на своём? Почему не скажешь просто, как раньше?

Существо склонило голову.

Пауза.

А затем оно произнесло слово на языке бродяги. Простое, понятное слово, прозвучавшее тем же чуждым голосом, но теперь — привычное, узнаваемое.

— Нельзя.

— Нельзя? — переспросил бродяга. — Что нельзя? Говорить на моём языке?

Существо качнулось — едва заметно, похоже на отрицание.

— Нельзя ответить. Ты спросил — что это было. Я ответил. На своём языке. На другом — нельзя. Нет слов.

Бродяга замер.

Он вдруг понял. Существо не пыталось его запутать или мучить. Оно просто говорило на том языке, на котором думало. И когда оно переходило на его язык, оно теряло точность, теряло смысл, теряло саму суть того, что хотело сказать.

— Тогда... — начал бродяга медленно, — тогда как мне понять тебя?

Существо смотрело на него долго. Очень долго.

И наконец ответило — снова на своём языке.

И бродяга понял.

Не умом. Не рассудком. Он просто почувствовал это — как тепло, как боль, как усталость, как надежду. Слово существа не имело смысла, но оно передавало состояние. Состояние, в котором существо находилось всю свою бесконечную жизнь.

Оно было одиноко.

Так же одиноко, как и бродяга.

— Ты... — прошептал бродяга, глядя на светящиеся точки. — Ты тоже потерял кого-то?

Существо не ответило.

Но его глаза — эти две тусклые точки — на мгновение дрогнули.

И бродяга понял, что не ошибся.

Существо заговорило снова. И снова его голос — или то, что им было — разлился в пустоте, проникая в сознание бродяги не через слух, а через саму ткань его бытия.

— Я [непостижимое] [непостижимое] [непостижимое] тут, поэтому я [непостижимое] один.

Слова, которых не было. Звуки, которые невозможно воспроизвести. Мысли, которые не укладывались в рамки человеческого разума. Бродяга слышал их — или чувствовал — и его сознание содрогалось от каждого из этих [непостижимых], как от удара колокола, звучащего в безвоздушном пространстве.

Но странное дело.

Он не понимал слов. Он не мог бы повторить их, не мог бы запомнить, не мог бы пересказать. Они ускользали от него, как вода сквозь пальцы, оставляя только ощущение их присутствия.

Но суть...

Суть он понял.

Она пришла к нему не через разум. Она просочилась в него, как холодный туман, как отголосок древней боли, знакомой ему до самой глубины.

«Я — это я. Я существую только здесь. Нигде больше меня нет. И поэтому я один».

Бродяга смотрел на существо — на его череп, обтянутый тьмой, на две тусклые точки, которые никогда не мерцали и не гасли. И впервые за всё время он увидел в них не пустоту. Не бесконечное равнодушие. Он увидел в них себя.

— Я понимаю, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ты — это ты. Ты существуешь только тут. Ни в какой другой реальности тебя нет. Ты не был рождён. Ты не умрёшь. Ты просто... есть. Здесь. Один. Всегда.

Существо молчало.

Но его молчание было иным. В нём не было прежней отстранённости, прежней чуждости. Оно слушало. И ждало.

— Я тоже один, — продолжал бродяга, и слова давались ему с трудом, как будто он выдёргивал их из самой глубины своей сущности. — Тысячи лет я искал одну женщину. Розалию. Тысячи лет я думал, что если найду её, то перестану быть один. Но я не нашёл. Я никогда не найду. Я использовал «Чёрного Жнеца», чтобы стереть себя, и оказался здесь. С тобой.

Он замолчал.

Тьма вокруг них колыхалась, как живая.

— Мы оба здесь, — сказал он наконец. — Мы оба одиноки. Но мы вместе в этом одиночестве. И это... это больше, чем у меня было за тысячи лет.

Существо сделало шаг вперёд.

Всего один шаг. Не приблизившись, не отдалившись — просто сместилось в пространстве, которое не имело координат. И бродяга почувствовал, как что-то изменилось. Как между ними, между двумя одинокими существами, протянулась тонкая, почти невидимая нить.

— Ты [непостижимое], — сказало существо, и в этом слове теперь слышалась не отстранённость, а... признание. — Ты [непостижимое] здесь. Ты [непостижимое] не один.

Бродяга не понял слов.

Но он понял суть.

«Ты здесь. Ты нужен. Ты не один».

Он закрыл глаза. И впервые за тысячелетия уголки его губ, которых не было, дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке.

— Спасибо, — прошептал он.

Существо не ответило. Оно просто продолжало стоять напротив, две тусклые звезды в его глазницах светили ровно и спокойно.

И бродяга понял, что даже в этой бездне, даже в этой безымянной пустоте, можно найти того, кто поймёт. Кто не задаст вопросов. Кто просто будет рядом.

Они стояли друг напротив друга.

Два одиноких существа в бесконечной тьме.

И это было началом чего-то нового.

Бродяга долго молчал, глядя на тусклые точки в глазницах существа. Между ними установилась та странная тишина, которая уже не казалась враждебной — скорее, привычной, как дыхание. Он думал о том, что значит существовать здесь, в этом месте, где время не текло, где не было ни жары, ни холода, ни голода, ни боли.

И вдруг вопрос сорвался с его губ сам собой:

— А тебе здесь... не скучно?

Существо не ответило сразу. Но бродяга уже привык к этим паузам — бесконечным, тягучим, в которых можно было уместить целые жизни. Он ждал. Смотрел на скелет, сотканный из тьмы, на его неподвижные очертания, и думал о том, каково это — быть воплощением пустоты.

Наконец голос пришёл. Тот самый — чужой, идущий отовсюду и ниоткуда, лишённый эмоций и интонаций.

— Я не испытываю ничего.

— Ничего? — переспросил бродяга.

— Ничего, — повторило существо. — У меня нет чувств. Нет облика. Нет того, что можно было бы изменить. Я — это я. Я существую. Но я не чувствую существования.

Бродяга смотрел на него и пытался представить — представить, каково это. Тысячи лет он сам был лишён многого: покоя, надежды, иногда — смысла. Но он чувствовал. Он чувствовал боль от поражений, горечь от потерь, пустоту, когда Розалия снова ускользала от него. Он чувствовал усталость. Он чувствовал отчаяние. Он чувствовал даже эту странную, почти невесомую радость от того, что здесь, в этой бездне, нашёл кого-то, кто его понимает.

А существо не чувствовало ничего.

— Это... — начал бродяга и запнулся. — Это должно быть ужасно.

— Нет, — ответило существо. — Ужас — это чувство. Я не чувствую ужаса.

— Но тогда... — бродяга нахмурился. — Тогда зачем ты вообще существуешь? Если ты ничего не чувствуешь, если тебе не холодно и не жарко, если тебе не скучно и не одиноко... зачем?

Существо молчало так долго, что бродяга начал думать, не обидел ли он его. Но существо не могло обижаться. Оно не умело.

И наконец ответило:

— Я не знаю, зачем. Я существую. Это всё.

Простое, страшное, абсолютное.

Бродяга опустил голову. Он смотрел в пустоту под собой — туда, где у него когда-то были ноги, где когда-то был песок пустыни, где когда-то была жизнь. Теперь ничего этого не было. Только он, существо и бесконечная тьма.

— Знаешь, — сказал он медленно, — я думал, что моя жизнь — это наказание. Вечные поиски, вечная усталость, вечная потеря. Я думал, что «Чёрный Жнец» избавит меня от всего этого. И вместо этого я оказался здесь. С тобой.

Он поднял голову и посмотрел в глаза-точки.

— Но теперь я думаю... может быть, я оказался здесь не просто так. Может быть, кто-то — или что-то — хотело, чтобы я встретил тебя.

Существо не ответило. Но бродяга заметил, как его фигура слегка качнулась, словно он сделал шаг вперёд. Или просто изменил положение.

— Ты — [непостижимое] — сказало существо на своём языке, и бродяга снова не понял слов. Но он понял суть.

«Ты — первое живое существо, которое заговорило со мной. Ты — первый, кто увидел меня. Ты — первый, кто не испугался».

Бродяга улыбнулся — той же слабой, почти невидимой улыбкой, которую позволил себе впервые за тысячи лет.

— Значит, мы оба — первые друг для друга. Ты — первый, кто выслушал меня. Я — первый, кто увидел тебя. Разве это не стоит того, чтобы быть здесь?

Тьма вокруг них колыхнулась.

И бродяге показалось, что две тусклые точки в глазницах существа стали чуть-чуть ярче.

— [Непостижимое], — сказало существо, и в этом слове теперь слышалось нечто, отдалённо напоминающее согласие.

Они стояли друг напротив друга.

Два одиноких существа.

Один, полный чувств и боли, желающий забыть.

Другой, пустой и бесчувственный, желающий почувствовать хоть что-то.

И между ними протянулась та тонкая нить, которая появляется только между теми, кто по-настоящему понимает друг друга.

Бродяга не знал, сколько они так стояли. Может быть, мгновение. Может быть, вечность.

Но впервые за тысячи лет ему показалось, что он не один.

И этого было достаточно.

Бродяга не знал, сколько прошло времени. Здесь, в этой бездне, часы не имели значения, а вечность была лишь мгновением. Он стоял напротив существа, привыкая к его молчанию, к его неподвижности, к его присутствию, которое стало почти успокаивающим.

И вдруг вопрос, который он не решался задать, сорвался с его уст:

— Есть ли отсюда выход?

Существо замерло. На мгновение бродяге показалось, что оно не ответит — как и во все предыдущие разы. Но затем оно медленно, почти церемониально, вытянуло вдоль себя руку.

Тьма перед ним колыхнулась. И там, где только что была непроницаемая чернота, образовалась дыра.

Не круглая. Не квадратная. Не имеющая формы — просто разрыв в ткани этого пространства. И сквозь него бродяга увидел свет.

Он увидел мир.

Редкие облака плыли по бледно-голубому небу, внизу простирались серые холмы, и где-то вдалеке блестело солнце. Он видел песок, вздымающийся от ветра, он слышал — или ему казалось, что слышит — пение птиц. Жизнь. Настоящая, мёртвая жизнь.

Бродяга смотрел на этот мир, и в груди его, пустой и неосязаемой, защемило.

— Ты... — прошептал он, не веря своим глазам. — Ты всё это время мог открыть выход?

Существо не ответило. Его тусклые точки смотрели на бродягу без эмоций, но в их неподвижности чувствовалось ожидание.

— Почему? — спросил бродяга, и в голосе его послышалась горечь. — Почему ты не сказал мне раньше? Я думал, что мы заперты здесь навсегда. Я думал, что выхода нет. А ты мог... и молчал.

Существо молчало. И в этой тишине бродяга чувствовал, как его тысячи лет привычного гнева, привычного отчаяния поднимаются внутри него.

— Ответь мне! — почти крикнул он.

И наконец голос существа прозвучал — тот же, чужой и бесстрастный, идущий отовсюду и ниоткуда.

— Здесь нет ничего. Поэтому здесь может быть всё.

Бродяга замер.

Смысл этих слов, такой простой и такой бесконечно глубокий, обрушился на него, как удар. Он понял. Он понял, что существо говорило ему не о выходе. Оно говорило о сути этого места.

Эта бездна была пустотой. Абсолютным ничем. Но в ничем не было ограничений. Здесь не существовало законов физики, времени, пространства, причинно-следственных связей. Здесь можно было создать всё — потому что не было ничего, что этому мешало.

Существо могло открыть выход. Могло создать целый мир. Могло сделать бродягу бессмертным или смертным. Могло вернуть его в пустыню, в тот самый миг, когда он упал на колени.

Всё, что угодно.

Просто потому, что здесь ничего не было.

— Я мог сказать, — произнесло существо, и в его голосе — впервые — послышался оттенок того, что можно было назвать размышлением. — Но ты не спросил. Ты не спросил о выходе. Ты спросил о моём одиночестве. Ты спросил, скучно ли мне. Ты смотрел на меня. Ты не смотрел на выход.

Бродяга стоял и смотрел на дыру в реальности, за которой простирался мир, к которому он не мог вернуться. Мир, в котором всё, что он знал, исчезло. Мир, в котором не было его следов. Мир, который забыл его.

— Ты спрашивал обо мне, — продолжало существо. — Ты — первый, кто спросил. Ты — первый, кто не просил меня открыть дверь. Ты — первый, кто захотел узнать меня. Поэтому я не открыл дверь. Я хотел, чтобы ты остался.

Бродяга медленно перевёл взгляд с дыры на существо. На его череп, обтянутый тьмой. На две тусклые звезды, которые смотрели на него с чем-то, что он не мог назвать.

— Ты хотел, чтобы я остался, — повторил он.

— Да, — сказало существо. — Ты — единственное, что изменило мою пустоту.

Тишина.

Бродяга снова посмотрел на дыру. На холмы, на небо, на реку. На жизнь, которая ждала его там, за гранью.

А затем он сделал шаг назад.

Не к выходу. К существу.

— Я останусь, — сказал он. — Не потому, что мне некуда идти. А потому, что я не хочу оставлять тебя одного.

Существо молчало. Но его глаза — две тусклые точки — на мгновение вспыхнули ярче, чем когда-либо.

А дыра в реальности медленно закрылась, оставив их снова в объятиях бесконечной тьмы.

Но теперь эта тьма не казалась такой уж пустой.

— Я не держу тебя, — сказало существо. — Когда ты захочешь уйти — я открою проход.

И замолчало.

На вечность.

Бродяга стоял, глядя на него, и чувствовал, как эти слова оседают в его сознании, прорастают корнями, пускают побеги. Не держит. Не принуждает. Не требует. Просто предлагает выбор. Выбор, которого у него не было тысячи лет.

Он мог уйти. Мог вернуться в мир, который уже не помнил его. Мог начать всё заново — или не начинать вовсе. Мог найти покой, мог найти смерть, мог найти то, что искал так долго.

Или мог остаться.

Здесь, в этой бесконечной тьме, с существом, которое не чувствовало ничего, но ради него, бродяги, научилось ждать.

Он сделал выбор, когда шагнул назад. Но теперь, когда существо подарило ему свободу, этот выбор обрёл настоящий вес.

Бродяга сел.

В этом месте, где не было земли, он всё равно опустился вниз, скрестив ноги, и устремил взгляд на существо. На его череп, на тусклые точки в глазницах, на его фигуру, сотканную из тьмы, которая была почти такой же, как всё вокруг.

— Расскажи мне о себе, — сказал он.

Вечность.

Существо молчало так долго, что бродяга успел забыть, о чём спросил. Он просто сидел и смотрел на него, а оно смотрело на него, и в этом безмолвном диалоге было больше смысла, чем в любых словах.

А потом голос пришёл.

— Я не помню, когда появился. Я всегда был здесь. Но "всегда" для меня не имеет значения. Я — место. Я — пустота. Я — сознание, которое возникло из ничего и осталось в ничем.

Бродяга слушал. Каждое слово падало в его сознание, как капля в бездонный колодец.

— Я видел, как миры рождаются и умирают. Я видел, как звёзды загораются и гаснут. Я видел, как существа приходят и уходят. Но никто никогда не приходил сюда. Никто не знал обо мне. До тебя.

— А ты... — начал бродяга, — ты всегда мог открывать проходы?

— Всегда. Но никто не просил. Никто не знал.

Бродяга кивнул, обдумывая услышанное.

— А ты видел... — он запнулся, — видел ли ты её? Розалию?

Вечность.

Существо смотрело на него, и его молчание было ответом. Бродяга уже приготовился к тому, что услышит "нет", как вдруг голос прозвучал:

— Я видел всех, кто когда-либо жил. Я видел каждого, кто проходил мимо дверей. Я видел её. Много раз.

Бродяга замер. Сердце, которого у него не было, забилось где-то в груди.

— Ты видел её? Где? Когда?

— Везде. Всегда. Она искала тебя так же, как ты искал её.

Мир рухнул. Зашатался, перевернулся, потерял опору. Бродяга смотрел на существо широко раскрытыми глазами, и в них — впервые за тысячи лет — появилась надежда.

— Она... она искала меня?

— Да. Всё это время. Тысячи лет. Она шла по твоим следам.

— Но я нигде не оставлял следов...

— Ты оставлял их всегда. Ты просто не знал, что они ведут к ней.

Существо вытянуло руку, и перед ним снова образовалась дыра. Но теперь сквозь неё был виден не мир, а момент — застывшая картина, будто вырезанная из времени.

Женщина. Светлые волосы, развеваемые ветром, лицо, исполненное тоски. Она стояла в пустыне, на том самом месте, где когда-то упал на колени бродяга. Она смотрела вперёд, и в её руках был маленький сверток — потёртый, старый, почти рассыпающийся.

Бродяга узнал его. Это была его накидка. Та самая, которую он носил в самом начале своих скитаний, пока она не превратилась в лохмотья.

— Она нашла её, — прошептал он.

— Она нашла всё, — сказало существо. — Каждый твой след. Каждую твою ночёвку. Каждое место, где ты останавливался отдохнуть. Она прошла тот же путь. Но она всегда была на шаг позади.

Бродяга смотрел на женщину в дыре, и его несуществующее горло сжималось от кома, которого не могло быть.

— Где она сейчас? — спросил он, и голос его сорвался.

Существо опустило руку. Дыра закрылась.

— Она там, — сказало оно. — В том мире. Жива. И всё ещё ищет тебя.

Бродяга сидел в полной тишине. Две тусклые точки смотрели на него, а он смотрел на них, и в груди его росла буря.

Тысячи лет поисков. Миллионы смертей. Сотни поражений и побед. Он думал, что всё было напрасно. Он думал, что проиграл. Он использовал «Чёрного Жнеца», чтобы исчезнуть, потому что сдался.

А она всё это время шла по его следам.

— Я должен вернуться, — прошептал он.

И впервые за тысячи лет его голос не был голосом уставшего странника. Это был голос человека, который снова обрёл цель.

Существо смотрело на него. Молчало. А потом ответило:

— Я знаю. Я открою проход, когда ты будешь готов.

Бродяга поднялся. Посмотрел на существо. На его бесконечную пустоту, на его одинокое существование, на то, как он стал для него первым настоящим гостем.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда найду её. Я приведу её сюда. Чтобы ты больше не был один.

Существо не ответило.

Но его глаза — две тусклые точки — стали чуть ярче.

И в этой яркости бродяга увидел то, чего никогда не видел раньше.

Он увидел надежду.

Проход открылся беззвучно, как и в прошлый раз. Просто разрыв в ткани пустоты, за которым простирался мир — настоящий, живой, дышащий. Бродяга стоял на пороге, глядя на свет, пробивающийся сквозь разрыв, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то давно забытое.

Он обернулся. Посмотрел на существо — на его череп, обтянутый тьмой, на две тусклые точки, которые смотрели на него с той же бесконечной внимательностью. Он хотел сказать что-то. Что-то важное. Но слова не пришли. Только взгляд, в котором было столько всего, что не требовало слов.

Существо молчало. И в этом молчании бродяга услышал всё, что нужно было услышать.

Он шагнул в проход.

И мир обрушился на него.

Ветер ударил в лицо — холодный, колючий, настоящий. Бродяга вдохнул, и лёгкие, которых у него не было мгновение назад, наполнились воздухом, пахнущим пылью и сухой травой. Он почувствовал песок под ногами — шершавый, тёплый, реальный. Он поднял руки и увидел их — свои руки, покрытые шрамами, в старых, истлевших лохмотьях, которые всё так же скрывали его тело.

Он был собой.

Тем же, кем был до «Чёрного Жнеца». Тусклой, уставшей частичкой мира, потерявшей всё, кроме имени, которое он носил в себе тысячи лет.

Но теперь он знал больше.

Он знал, что она искала его. Он знал, что она всё ещё где-то там, в этом мире, идёт по его следам. Он знал, что его жизнь, его бесконечные скитания, его боль — всё это имело смысл.

И он знал, что там, за гранью реальности, его ждёт тот, кто научился ждать благодаря ему.

Бродяга стоял в пустыне. Ночь окутывала землю, ветер гнал песок, звёзды мерцали над головой — те же самые звёзды, которые он видел тысячи лет назад, когда впервые ступил на этот путь.

Он опустил голову и посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Не от холода. Не от страха. От осознания.

Он был тусклой частичкой. Он всегда был тусклым, всегда был уставшим, всегда был потерянным. Но теперь он понимал это не как проклятие, а как правду. Он не был героем. Не был спасителем. Не был тем, кто найдёт ответы на все вопросы.

Он был просто тем, кто искал.

И теперь он знал, что не зря.

Бродяга поднял голову к небу и посмотрел на звёзды. Ветер шевелил его лохмотья, песок осыпался с одежды, и в груди, где когда-то билось сердце, разливалось тепло.

Он повернулся в ту сторону, куда указывала его память — туда, где в последний раз видел её следы. И сделал шаг.

И ещё один.

И ещё.

Пустыня простиралась перед ним, бесконечная и холодная, как и тысячи лет назад. Но теперь в ней было что-то новое.

Надежда.

Она шла по его следам. Теперь он шёл по её.

И где-то там, за пределами реальности, существо смотрело на закрывающийся проход, и две тусклые точки в его глазницах ровно и спокойно светились в бесконечной тьме.

Оно ждало.

Как и всегда.

Но теперь оно знало, что ждёт не зря.

Бродяга остановился. Закрыл глаза. И впервые за тысячи лет он сделал это не с мольбой о конце, не с отчаянием в каждой клетке его изможденного существа, а с твёрдой, холодной решимостью.

— Первый круг, — прошептал он.

И мир вокруг него изменился.

Ветер, который только что хлестал его лицо колючими песчинками, вдруг стих. Но не стих — он отступил. Бродяга открыл глаза и увидел, как песчинки, летевшие прямо на него, отклонялись в сторону, огибая невидимую сферу вокруг его тела. Они не касались его. Они не могли коснуться его.

Барьер.

Тонкий, почти неощутимый, но абсолютный. Он отсекал его от мира, от ветра, от пыли, от всего, что могло бы помешать ему идти. Бродяга поднял руку и посмотрел на неё — лохмотья больше не колыхались, они висели неподвижно, будто время вокруг него замерло.

Он шагнул вперёд.

Песок под ногами не оседал на его обуви. Воздух не касался его лица. Он был отделён от этого мира, но всё ещё находился в нём, двигаясь сквозь него, как призрак сквозь стену.

Он шёл.

Пустыня простиралась перед ним, такая же бесконечная и равнодушная, как и тысячи лет назад. Но теперь у него была цель. Теперь у него было направление.

Он знал, куда идти.

Память, которую он так долго пытался стереть, теперь стала его компасом. Он помнил каждый свой шаг, каждое место, где останавливался, каждую ночь, проведённую под открытым небом. И он помнил её следы — те, что оставляла она, когда шла за ним.

Он шёл через пустыню, и барьер вокруг него хранил его от всего, что могло бы замедлить его путь. От ветра, от жары, от холода, от усталости. Он не чувствовал ничего, кроме одного — желания найти её.

Шаги были ровными, размеренными. Он не бежал. Он не торопился. Тысячи лет он искал её, и ещё несколько дней или недель не имели значения. Теперь он знал, что она есть. Теперь он знал, что она ждёт.

Ветер бился о невидимый барьер, но не мог пробиться. Песок поднимался вокруг него вихрями, но не мог коснуться его. Он двигался сквозь бурю, как скала, как несокрушимая воля, воплощённая в человеческом теле.

На горизонте начали проступать очертания гор. Невысокие, тёмные, они разрезали бескрайнюю гладь пустыни, как шрамы на старой коже. Бродяга помнил их. Он проходил здесь тысячи лет назад, когда впервые ступил на этот путь.

Тогда он шёл от них прочь. Теперь он шёл к ним.

Он шёл к Розалии.

И с каждым шагом, с каждым мгновением, с каждым ударом его несуществующего сердца он чувствовал, как приближается к ней.

Где-то там, за горами, в мире, который забыл его, она ждала.

Она всё ещё искала его.

И он шёл к ней.

Барьер вокруг него светился тусклым, едва заметным светом, отражая звёзды, которые падали на пустыню с бесконечного неба. Он шёл сквозь ночь, сквозь ветер, сквозь песок, и ничто не могло остановить его.

Он был тусклой частичкой.

Но теперь эта тусклая частичка знала, куда идёт.

Бродяга шёл. Пустыня под ногами была ровной и безжалостной, но барьер первого круга надёжно укрывал его от её гнева. Он ступал размеренно, не чувствуя ни усталости, ни жажды, ни ветра, который бессильно бился о невидимую стену.

В какой-то момент он остановился.

— Второй круг, — произнёс он тихо, и голос его прозвучал глухо, будто из глубокого колодца.

Мир вокруг него дрогнул.

Не физически — небо не потемнело, песок не содрогнулся. Но что-то изменилось в самом восприятии. Бродяга моргнул, и когда открыл глаза, пустыня перед ним стала иной.

Она стала прозрачной.

Как будто сквозь неё, как сквозь мутное стекло, проступали другие слои времени. Он видел песок, по которому шёл — он был здесь и сейчас. Но одновременно он видел этот же песок тысячу лет назад, и пять тысяч лет назад, и вчера. Он видел караваны, проходившие по этим дюнам, видел воинов, сражающихся за воду, видел детей, играющих у высохших колодцев.

Всё прошлое этой земли открылось перед ним, как раскрытая книга.

Он повернул голову, и взгляд его упал на следы. Свои собственные следы, которые он оставлял здесь тысячи лет. Они тянулись через пустыню, уходя вдаль, к горизонту, и терялись во времени. Он видел каждый свой шаг, каждое своё падение, каждое мгновение, когда он останавливался перевести дух.

И среди этих следов он увидел другие.

Меньше. Тоньше. Изящнее.

Они шли параллельно его собственным, иногда пересекаясь, иногда отклоняясь, но всегда возвращаясь на тот же путь. Они были свежее его следов — она прошла здесь недавно. Неделю назад. Или месяц. Или год. Время здесь потеряло значение.

Но он видел их.

И он понял, куда они вели.

Бродяга пошёл быстрее. Второй круг позволял ему видеть не только прошлое, но и направление этого прошлого. Он видел, как следы Розалии вели к горам, как они петляли между камней, как она останавливалась у ручьёв, которых уже не существовало, чтобы напиться воды.

Он шёл по её следам, и каждый шаг приближал его к ней.

Он видел её тени — они оставались в прошлом, призрачные и неуловимые, но они были здесь, в этом мире, который он теперь мог читать как открытую книгу. Он видел, как она останавливалась, оглядывалась, прислушивалась к ветру. Он видел, как она поправляла свою одежду, как её волосы развевались на ветру, как она прикасалась к своему лицу, вытирая пот.

Бродяга шёл и чувствовал, как внутри него разливается тепло. Она была здесь. Она была реальна. Она существовала.

И она всё ещё искала его.

Он подошёл к горам. Они возвышались перед ним тёмной стеной, разрезанной ущельями и расщелинами. Следы Розалии вели прямо в одно из них — узкое, извилистое, теряющееся в глубине скал.

Бродяга вошёл в ущелье.

Второй круг показывал ему прошлое этого места. Он видел, как здесь проходили путники сотни и тысячи лет назад, как здесь текла вода, как здесь росли деревья, которых больше не было. Он видел, как здесь сражались воины, как здесь молились монахи, как здесь умирали влюблённые, не сумевшие найти друг друга.

И он видел, как здесь прошла Розалия.

Её следы вели глубже, в самое сердце гор. Бродяга шёл за ними, чувствуя, как с каждым шагом время вокруг него становится плотнее, насыщеннее. Прошлое и настоящее сплетались в единый узор, и он видел всё сразу — и песок под ногами, и следы, и тени, и звёзды, которые светили над этим местом тысячи лет.

Она остановилась здесь.

Он увидел это чётко, как если бы стоял рядом. Она остановилась у большого камня, расколотого пополам, и присела на него. Она смотрела вперёд, в темноту ущелья, и в её руках был тот самый свёрток — его накидка.

— Я знаю, что ты где-то здесь, — прошептал он, словно она могла услышать его через время. — Я иду к тебе.

Ветер, невидимый за барьером первого круга, завывал над вершинами гор. Но бродяга слышал не его.

Он слышал её дыхание, оставленное в прошлом. Слышал её шаги, отдающиеся эхом сквозь тысячелетия. Слышал её голос, когда она звала его, не зная, где он.

И он шёл.

Шёл по её следам.

Шёл к ней.

Через горы, через время, через бесконечность.

И ничто не могло остановить его.

Бродяга шёл сквозь время.

Второй круг, активированный, пульсировал в его сознании тихим, ровным светом, позволяя видеть прошлое так же ясно, как настоящее. Следы Розалии тянулись через пустыню, через горы, через высохшие русла рек, и он следовал за ними, не останавливаясь ни на мгновение. Барьер первого круга защищал его от ветра, от песка, от усталости, и он двигался вперёд с той же неумолимой решимостью, с какой двигался тысячи лет.

Недели слились в одну бесконечную дорогу. Он видел, как менялся пейзаж вокруг него — пустыня сменялась каменистыми равнинами, те — холмами, поросшими жухлой травой. Он видел, как следы Розалии петляли, огибали препятствия, иногда исчезали, чтобы появиться снова через несколько миль.

Он не сбивался с пути.

И вот, наконец, на горизонте показался город.

Он был пустынным — старые глиняные стены, обветшалые башни, узкие улочки, которые вели к центральной площади. Некогда здесь кипела жизнь, но теперь город выглядел мёртвым. Ветер гнал песок по опустевшим улицам, ставни домов хлопали на ветру, и нигде не было видно ни души.

Бродяга остановился на въезде в город. Он смотрел на его стены, на его башни, на его пустые окна, и внутри него не шевельнулось ни единого чувства. Он не чувствовал любопытства, не чувствовал жалости, не чувствовал интереса.

Ему было плевать на это место.

Он видел, что Розалия прошла здесь. Её следы вели через главные ворота, по главной улице, мимо колодца на площади, а затем — к северным воротам, ведущим из города. Она не задержалась здесь. Она не остановилась, чтобы передохнуть, не искала воды, не искала убежища.

Она просто прошла мимо.

И он пошёл за ней.

Город встретил его тишиной. Шаги бродяги, приглушённые барьером, почти не слышались на мостовой. Он шёл по главной улице, мимо пустых домов, мимо закрытых лавок, мимо засохшего фонтана, в котором когда-то плескалась вода.

Он не смотрел по сторонам. Не разглядывал архитектуру, не искал следы других путников, не пытался понять, почему этот город умер. Ему было всё равно.

Розалия прошла здесь.

Она не задержалась.

И он тоже не задержится.

Он прошёл мимо колодца, мимо старой гостиницы, мимо разрушенного храма. Его взгляд был устремлён вперёд, к северным воротам, за которыми простиралась очередная бескрайняя пустыня.

Никто не вышел ему навстречу. Никто не окликнул его. Город был мёртв, и бродяга был здесь лишь тенью, проходящей сквозь руины чужой жизни.

Он достиг северных ворот. Они были распахнуты настежь, и ветер, врываясь в проём, гнал песок по уходящей вдаль дороге. Следы Розалии вели именно туда — через эти ворота, в пустыню, к новым горизонтам.

Бродяга остановился на мгновение. Посмотрел на ворота, на пустыню за ними, на облака, плывущие над горизонтом.

И шагнул вперёд.

Город остался позади. Он не обернулся. Ему было плевать на это место, на его историю, на его смерть. Здесь было только одно, что имело значение.

Проход Розалии.

И он шёл по нему.

Он уходил всё дальше в пустыню, и ветер завывал за барьером, но не мог коснуться его. Он шёл, и второй круг показывал ему прошлое, он видел, как Розалия шла перед ним, как её шаги уходили в бесконечность, и он знал, что скоро, очень скоро они встретятся.

Скоро.

Он чувствовал это.

Он шёл.

Пустыня расстилалась перед ним бескрайним полотном, и ветер, бессильно бьющийся о барьер первого круга, пел свои вечные песни. Но бродяга не слышал его. Он слышал только тишину внутри себя — ту самую, что поселилась там тысячи лет назад и с тех пор не утихала.

Но в этой тишине было что-то новое.

Ощущение.

Чужое, пришедшее откуда-то извне, но проникающее сквозь барьер, сквозь круги, сквозь саму его сущность. Он чувствовал на себе взгляд. Не враждебный, не изучающий — тёплый, знакомый, такой далёкий и одновременно близкий.

Взгляд Розалии.

Он остановился посреди пустыни, под палящим солнцем, которое не могло обжечь его, и поднял голову к небу. Глаза его, уставшие и потускневшие, пытались разглядеть её в бесконечной синеве. Но там было пусто. Только облака, только солнце, только бесконечность.

— Я чувствую тебя, — прошептал он. — Ты рядом. Где ты?

Ответа не было.

Только ветер, и песок, и тишина.

Он опустил голову и посмотрел на свои руки. На шрамы, покрывающие их, на истлевшие лохмотья, которые когда-то были чёрной мантией. Он смотрел на них и не узнавал себя. Кто он? Зачем он здесь? Что привело его в эту пустыню, в этот бесконечный путь?

И вдруг вопрос, который никогда не приходил ему в голову, взорвался в его сознании.

Почему?

Почему он искал её?

Тысячи лет. Миллионы смертей. Сотни поражений и побед. Он потратил на поиски Розалии целую вечность. Но он не помнил, с чего всё началось. Он не помнил, почему она стала для него так важна. Он не помнил их встречи, их разговора, их прощания.

Всё стёрлось.

Время, беспощадное и всепоглощающее, выскребло из его памяти все причины, все мотивы, все ответы. Осталось только имя. Только образ, размытый и тусклый. Только это бесконечное, изматывающее чувство, что он должен найти её.

Но зачем?

Бродяга стоял посреди пустыни и чувствовал, как внутри него поднимается паника, которой он не испытывал тысячи лет. Он забыл. Он забыл самое главное. Он забыл, зачем он здесь.

— Зачем я ищу тебя? — спросил он у пустоты, у ветра, у песка. — Зачем я потратил на это вечность? Я даже не помню твоего лица. Я не помню твоего голоса. Я не помню, что между нами было. Я помню только твоё имя. Только имя. И всё.

Он упал на колени. Барьер первого круга ослаб, и ветер коснулся его лица — первый раз за долгие недели. Он был горячим, сухим, обжигающим. Но бродяга не обратил на это внимания.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить.

Но память была пуста.

И вдруг — словно откуда-то издалека, из глубины веков, из самого сердца забытого прошлого — он услышал голос. Тонкий, тихий, почти неуловимый, но отчётливый.

— Ты узнаешь, когда мы встретимся.

Бродяга замер.

Он открыл глаза и оглянулся. Пустыня была пуста. Никого. Только песок и небо.

Но голос... голос звучал в его голове. Ясный, спокойный, тёплый. Голос, который он помнил. Голос, который он забыл и одновременно помнил всегда.

— Розалия? — прошептал он.

Тишина.

Ветер утих.

Песок замер.

И в этой полной, абсолютной тишине он услышал ответ. Не словами — ощущением. Он почувствовал, что она знает. Она знает, почему он ищет её. Она помнит то, что он забыл. И когда они встретятся, она скажет ему.

Он медленно поднялся. Песок осыпался с его лохмотьев. Ветер снова поднялся, но теперь он не казался враждебным. Он казался... проводником. Он дул с той стороны, куда шла Розалия.

— Ты ждёшь меня, — сказал бродяга. — И я приду. Я не знаю зачем. Я не помню почему. Но я приду. Потому что ты знаешь. Потому что ты помнишь. Потому что когда я увижу тебя, я вспомню.

Он сделал шаг вперёд.

Затем второй.

Затем третий.

Он снова шёл по пустыне, и барьер первого круга снова встал вокруг него, защищая от ветра, от песка, от всего мира.

Но теперь он знал.

Он знал, что когда он найдёт её, всё встанет на свои места.

Он шёл к Розалии.

И с каждым шагом он чувствовал, как она становится ближе. Как её взгляд, тёплый и знакомый, касается его спины, направляет его, ведёт.

Она ждала его.

И он шёл к ней.

Ущелье сужалось, превращаясь в тёмный зев, вырезанный в скале тысячелетиями ветра и воды. Стены смыкались над головой бродяги, оставляя лишь узкую полосу бледного неба. Воздух здесь был спёртым, пропитанным древней пылью и запахом металла, который въелся в камни настолько глубоко, что стал их частью.

Он вошёл в шахту.

Старая, заброшенная, вырубленная в недрах горы ещё тогда, когда мир был моложе. Деревянные крепления прогнили и обвалились, кое-где руду сменили сталактиты, свисающие с потолка, как окаменевшие пальцы. Темнота сгущалась с каждым шагом, но второй круг позволял видеть сквозь неё — он видел не только стены, но и историю этого места. Он видел, как здесь работали шахтёры, как они дышали пылью, как они умирали от обвалов, как их тела оставались здесь, в этой темноте, никем не найденные.

Он видел и следы Розалии. Они вели прямо через шахту, к другому выходу — там, где когда-то был пробит тоннель в соседнюю долину. Она прошла здесь. Недавно. Очень недавно.

Бродяга шёл вперёд, и каждый его шаг эхом отражался от стен. Барьер первого круга защищал его, но он чувствовал, как давит на него темнота, как давит эта гора, эта древняя, забытая всеми шахта.

И вдруг — шорох.

Тихий, почти неслышный, но отчётливый в абсолютной тишине. Он шёл из-за поворота, из небольшого бокового забоя, где, судя по всему, когда-то была временная стоянка шахтёров.

Реакция пришла раньше мысли.

Рука бродяги метнулась вперёд, и нож, маленький, почти незаметный, вылетел из его пальцев, прочертив в воздухе невидимую линию. Он вонзился в каменную стену с глухим, влажным звуком, войдя в породу почти до самой рукояти.

И замер.

Бродяга смотрел на то место, куда улетел нож, и вдруг увидел его. Ребёнка.

Маленького мальчика, лет семи или восьми, с огромными чёрными глазами, полными ужаса. Он сидел, сжавшись в комок, в углублении стены, и смотрел на нож, который вошёл в камень в дюйме от его головы. Застывшая слеза дрожала на его щеке, готовясь упасть, но никак не могла сорваться.

Он не дышал. Он просто смотрел на бродягу, широко раскрытыми глазами, и в них было всё: страх, непонимание, детская беспомощность.

Бродяга смотрел на него.

И ничего не чувствовал.

Ни жалости, ни вины, ни раскаяния. Он просто увидел ребёнка, который застрял в этой старой шахте, и понял, что тот не представляет опасности. Нож остался торчать в камне. Рука бродяги опустилась.

Он повернулся и пошёл дальше.

Не сказав ни слова. Не извинившись. Не утешив. Не забрав нож.

Шаги его звучали ровно и монотонно в тишине шахты, уходя всё глубже в темноту. За спиной он слышал, как мальчик всхлипнул, как его дыхание сбилось, как он отодвинулся от ножа, вжавшись спиной в холодный камень.

Но бродяга не обернулся.

Он не был жестоким. Он просто был пустым. В его сознании не осталось места для случайных встреч, для чужих жизней, для тех, кто не был связан с Розалией. Всё, что не вело к ней, не имело для него значения.

Шахта уводила его всё дальше, в сердце горы. Следы Розалии становились всё свежее, всё отчётливее. Он чувствовал её близость, её дыхание, её присутствие.

А мальчик остался позади.

Один в темноте.

С ножом, торчащим из камня.

И бродяга шёл дальше, не оглядываясь.

Пустыня снова расстилалась перед ним — бескрайняя, выжженная, равнодушная. Горы остались позади, шахта осталась позади, и только тихие шаги за спиной напоминали о том, что он не один.

Он знал, что мальчик идёт за ним. Слышал его дыхание, его лёгкие шаги, его неуверенное переступание с ноги на ногу. Но он не оборачивался. Не замедлял шаг. Он просто шёл, и мальчик шёл за ним, как тень, привязанная к его пяткам.

Так продолжалось долго. Может быть, час. Может быть, день. Бродяга перестал замечать время, как перестал замечать всё, что не вело его к Розалии.

Но когда солнце начало клониться к закату, он остановился.

— Зачем ты идёшь за мной? — спросил он, не оборачиваясь.

Голос его был сухим, безжизненным, лишённым интонаций. Он звучал как скрип старого дерева, как шорох песка, как всё, что было пустым и забытым.

Мальчик замер. Бродяга слышал, как он переминается с ноги на ногу, как мнёт в руках край своей грязной рубахи.

— Я... я не знаю, — ответил он наконец. Голос его был тонким, робким, но в нём не было страха. Только неуверенность. — Просто... мне некуда идти.

Бродяга медленно повернулся. Посмотрел на мальчика — маленького, грязного, с огромными чёрными глазами, которые смотрели на него с той же детской доверчивостью, что и в шахте. В его руках всё ещё был нож — тот самый, который бродяга оставил торчать в камне.

Он смотрел на нож. На мальчика. На его худые ноги, на его изодранную одежду, на его лицо, покрытое пылью и ссадинами.

— Ты сирота? — спросил бродяга.

Мальчик кивнул.

— Я живу в пустошах уже... давно. Я не помню, когда был город. Я не помню, когда были люди. Только пустыня. И ветер. Иногда очень тускло.

Бродяга смотрел на него.

Тысячи лет он шёл по пустыне, и никогда не замечал тех, кто был рядом. Он проходил мимо городов и деревень, мимо людей и животных, мимо жизни и смерти. Всё это было лишь фоном, декорациями для его вечного поиска.

И вот теперь перед ним стоял ребёнок, который шёл за ним через пустыню, потому что ему некуда было идти.

Бродяга ничего не ответил. Он просто повернулся и пошёл дальше.

Мальчик пошёл за ним.

Они шли в тишине. Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Ветер стих, и пустыня замерла в предвкушении ночи.

И вдруг мальчик заговорил. Его голос, тонкий и робкий, разрезал тишину, как нож разрезает ткань.

— Я видел много странных вещей в пустошах. Однажды я нашёл старую книгу. В ней были рисунки — цветы, деревья, реки. Я никогда не видел таких вещей. Я думал, что это выдумки.

Бродяга шёл молча.

— А потом я встретил одну женщину, — продолжал мальчик. — Она была доброй. Она дала мне хлеба и воды. Мы говорили долго. Она рассказывала мне о том, что есть за горизонтом.

Бродяга остановился.

Он не обернулся, но мальчик почувствовал, что он слушает.

— Её звали Роуз, — сказал мальчик. — Она говорила, что за горизонтом есть трава. Настоящая, зелёная, мягкая. Она говорила, что есть деревья, живые, с листьями, которые шумят на ветру. И солнце. Настоящее солнце, которое греет, а не этот мёртвый кусок света, что висит над нами каждый день.

Бродяга стоял неподвижно.

В груди его, пустой и безжизненной, шевельнулось что-то. Слабое, почти неощутимое, но настоящее.

— Роуз, — повторил он. Слово вырвалось из его уст, как выдох.

— Да, — сказал мальчик. — Она говорила, что ищет кого-то. Очень долго. Что она никогда не останавливается. Она шла всё время, и я думал... я думал, что ты, может быть, знаешь её.

Бродяга медленно повернулся.

Он посмотрел на мальчика, на его грязное лицо, на его огромные глаза, и в них он увидел отражение того, что когда-то было у него самого.

Тусклую, но всё ещё живую надежду.

— Роуз, — снова сказал он, и в голосе его, впервые за тысячи лет, появилась теплота. — Это имя, которое она взяла. Её настоящее имя — Розалия.

Мальчик широко раскрыл глаза.

— Она твоя... подруга?

Бродяга смотрел на него. На ребёнка, который не знал, куда ему идти. На ребёнка, который встретил ту, кого бродяга искал тысячи лет.

— Она — моя причина, — тихо сказал он.

И повернулся, чтобы продолжить путь.

Но теперь он шёл не один. Рядом с ним, настолько близко, что он мог слышать его дыхание, шёл мальчик.

И впервые за тысячи лет бродяга чувствовал, что в этой пустыне есть не только поиск.

Есть ещё кто-то, кто идёт с ним.

Ночь опустилась на пустыню, холодная и глухая. Бродяга остановился. Не потому, что устал — его тело не знало усталости, защищённое первым кругом. А потому, что мальчишка на его плече уже давно перестал шевелиться и дышать ровно, провалившись в сон. Третий час. Ребёнок был лёгким, почти невесомым, но даже это не имело значения. Бродяга не чувствовал тяжести. Он чувствовал только то, что мальчик видел Розалию. И это делало его полезным.

Он опустил мальчика на песок, рядом с парой сухих веток, которые нашёл по пути. Прикоснулся к ним — и огонь вспыхнул, жаркий и живой, вырывая из темноты маленький круг света. Бродяга посмотрел на мальчика, на его спокойное лицо, на его грязные руки, сжимающие нож.

— Оставайся здесь, — сказал он тихо, без интонаций. — Я найду что-нибудь поесть.

Он не ждал ответа. Повернулся и ушёл в темноту.

Ночная пустыня была другой. Тише. Холоднее. Ветер стих, и песок лежал неподвижно, как застывшая вода. Бродяга шёл, и его шаги были единственным звуком в этой мёртвой тишине.

А потом он услышал его.

Низкий, вибрирующий гул. Он шёл из-под земли, из глубины, из самого сердца пустыни. Гул, который чувствовался не ушами, а всем телом — костями, кожей, каждой клеткой. Он был древним. Он был голодным.

Исполинский йосу.

Бродяга остановился. Посмотрел вперёд, туда, где песок начинал дрожать, подниматься мелкими волнами. Он не испытывал страха. Не испытывал волнения. Он просто констатировал факт: огромный червь, способный пожирать города за секунды, был где-то здесь. Под его ногами.

И это была еда.

Он пошёл прямо на гул. Шаги его были ровными, уверенными. Он не ускорялся, не замедлялся. Просто шёл туда, где песок кипел и бурлил, готовясь выплюнуть на поверхность чудовище.

Полчаса. Он шёл ровно полчаса, прежде чем остановился. Под ним земля ходила ходуном, песок стекал вниз, образуя воронку. Гул превратился в рёв, низкий, вибрирующий, оглушающий.

Бродяга стоял неподвижно. Ждал. Слушал.

И из песка, прямо перед ним, вырвалась голова.

Йосу взметнулся в ночное небо, закрывая звёзды своей тушей. Он был огромен — его тело уходило вверх на десятки метров, покрытое толстой, чешуйчатой кожей, блестевшей в лунном свете. Песок дождём осыпался с его спины, и земля содрогнулась от его появления.

Червь рухнул вниз, разинув пасть, полную рядов острых зубов, но бродяга уже не был на том месте. Он прыгнул вперёд, и нож, тот самый, что был в руках мальчика, вонзился в кожу чудовища, цепляясь за неё, как за скалу.

Йосу взревел. Его тело дёрнулось, уходя обратно в песок, увлекая бродягу за собой. Он погрузился в землю, в темноту, в плотную, душную массу песка, но бродяга держался. Нож глубоко вошёл в кожу, и он повис на нём, как на якоре, позволяя червю нести его под землю.

А затем червь вырвался наружу.

Бродяга летел вверх, вцепившись в спину чудовища, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, как песок обжигает кожу. Йосу извивался, пытаясь сбросить его, но бродяга только крепче вонзал нож в его плоть, поднимаясь выше, к голове. Каждое движение червя было рывком, каждый поворот — попыткой раздавить его, сбросить с себя. Но бродяга не чувствовал ни боли, ни страха. Только механическое упорство.

Он карабкался по чешуйчатой коже, как по отвесной скале, игнорируя рывки и толчки. В какой-то момент червь снова ушёл в песок, и мир вокруг снова стал тёмным, плотным, давящим. Но бродяга не отпускал. Он знал, что червь не сможет оставаться под землёй вечно. Он вырвется. И тогда…

Земля взорвалась.

Йосу вылетел на поверхность, и бродяга, наконец, добрался до его головы. Он увидел перед собой огромный глаз — мутный, безжизненный, но всё ещё живой. Приложил руку к чешуйчатой коже, прямо над глазом. И произнёс:

— Опустошение.

Заклинание, уничтожающее душу того, к кому прикасаются. Оно не убивало тело. Оно делало его пустым.

Червь замер.

Огромная туша, только что сотрясавшая пустыню, вдруг обмякла, теряя всякую жизнь. Глаз погас. Тело, лишённое души, начало падать. Медленно, тяжело, как гора, обрушившаяся с небес.

Бродяга оттолкнулся от головы червя и приземлился на песок в нескольких метрах от падающей туши. Йосу рухнул с глухим, тяжёлым гулом, поднимая облако пыли и песка.

Пустыня снова замерла.

Бродяга стоял и смотрел на огромное мёртвое тело, которое лежало перед ним, занимая собой полнеба. Он не чувствовал гордости. Не чувствовал облегчения. Он просто констатировал: еда есть.

Он подошёл к туше, вырезал несколько кусков мяса — сколько мог унести, — и двинулся обратно. К огню. К мальчику. К тому, кто видел Розалию.

На его лице не было ни тени эмоции.

Звук копыт разорвал тишину пустыни.

Он шёл издалека — сначала едва слышный, похожий на дробь падающих камней. Потом ближе. Громче. К нему примешался звон металла, хриплые голоса, и свет — оранжевый, дрожащий, отбрасывающий длинные тени на песок.

Бродяга не обернулся.

Он стоял на колене рядом с тушей йосу, и нож его размеренно входил в плотную кожу чудовища, вырезая ровные куски мяса. Кровь червя, тёмная и густая, пропитывала песок, и запах её разносился по пустыне, привлекая внимание всего, что было способно чувствовать.

Всадники приближались. Их было трое. Может быть, четверо. Бродяга не считал. Он слышал их дыхание, их шепот, их неуверенные шаги, когда они спешились и начали подходить ближе. Он слышал, как они говорили о нём, о туше, о том, что они видят.

Потом раздался выстрел.

Громкий, резкий, он расколол ночную тишину на части. Пуля летела прямо в бродягу — он видел её траекторию вторым кругом, видел, как она рассекает воздух, как она целит в его голову, в его спину.

Он не колеблясь подставил руку.

Пуля влетела в ладонь, разорвав кожу, раздробив кости, но бродяга даже не дрогнул. Он почувствовал удар — глухой, тупой, знакомый. Опустил руку и посмотрел на неё. На дыру, которая зияла в центре ладони. На кровь, которая сочилась из раны.

Он не отвёл взгляда.

Ладонь начала затягиваться. Кожа срасталась, кости восстанавливались, мышцы переплетались заново — всё это происходило почти мгновенно, за несколько ударов сердца. Через секунду на его руке не осталось ни следа, ни шрама, только тёмная кровь, которая уже начала подсыхать.

Бродяга опустил руку и продолжил нарезать мясо.

За его спиной повисла тишина. Всадники молчали. Кто-то из них выругался сквозь зубы. Кто-то перезарядил ружьё, но не стрелял. Слышно было только дыхание лошадей и шорох песка под копытами.

Наконец один из них, тот, что был ближе всех, сделал шаг вперёд. Его голос, хриплый и неуверенный, нарушил тишину:

— Кто ты такой?

Бродяга не ответил. Он продолжал резать мясо, аккуратно отделяя его от кожи, складывая в тряпицу, которую нашёл в своих лохмотьях.

— Я стрелял в тебя, — снова сказал всадник. — Я видел, как пуля вошла в твою руку. И видел, как она зажила. Что ты за тварь?

Бродяга поднялся. Медленно, ровно, не выказывая ни спешки, ни беспокойства. Он повернулся лицом к всадникам.

Их было трое. Грязные, обветренные лица, оружие в руках, лошади за спинами. Они смотрели на него, и в их глазах читался страх. Тот самый страх, который появляется у людей, когда они сталкиваются с тем, что не могут объяснить.

Бродяга посмотрел на того, кто стрелял. В его глаза. В его руки, сжимающие ружьё. В его дрожащий подбородок.

— Мясо, — сказал бродяга. — Я режу мясо.

Он отвернулся, подобрал тряпицу с кусками мяса, и двинулся обратно в темноту, откуда пришёл. Шаги его были ровными, неторопливыми.

За спиной он слышал, как один из всадников прошептал другому:

— Это не человек.

Бродяга не обернулся. Ему не было дела до того, что они думают, что они говорят, что они сделают. Он шёл к огню, к мальчику, к тому, кто видел Розалию.

Мясо было в его руках. И этого было достаточно.

Костер тихо потрескивал, вырывая из темноты небольшой круг света. Бродяга сидел на корточках, глядя, как мясо на вертеле покрывается румяной корочкой. Жир капал в огонь, шипел, разносил по пустыне запах жареного мяса — живой, настоящий, не имеющий ничего общего с мертвой пустотой вокруг.

Мальчишка заворочался. Открыл глаза, сначала мутные, сонные, а потом — широкие и внимательные. Посмотрел на огонь, на мясо, на бродягу, сидящего в тени, и сел, потирая плечи.

— Ты долго был, — сказал он, голос его был хриплым со сна. — Где ты был? Я проснулся, а тебя нет. Думал, ты ушёл. Оставил меня.

Бродяга молчал. Он перевернул мясо, проверяя готовность, и никак не отреагировал на слова мальчика. Его лицо, скрытое капюшоном, оставалось неподвижным и бесстрастным.

Мальчишка поёжился. Обхватил себя руками, глядя на огонь, и замолчал. Только глаза его следили за каждым движением бродяги — за тем, как тот отрывает кусок мяса, как протягивает его прямо в руки, без слов, без взгляда.

— Спасибо, — тихо сказал Айро, принимая мясо.

Он начал есть. Жадными, но аккуратными кусками, обжигаясь, но не останавливаясь. Он не знал, когда в последний раз ел горячее, и это мясо, пахнущее дымом и жиром, казалось ему самым вкусным, что он пробовал в жизни.

Он жевал и смотрел на бродягу. На его молчаливую фигуру, на его руки, скрытые лохмотьями, на его лицо, которое невозможно было разглядеть в тени капюшона. Мальчик чувствовал, что он не простой. Он чувствовал, что этот человек не был обычным путником.

— А как тебя зовут? — спросил Айро, дожёвывая последний кусок.

Бродяга молчал.

Мальчик ждал. Он смотрел на него, и в темноте его глаза, огромные и чёрные, отражали пламя костра.

— Я не знаю, — наконец сказал бродяга. Голос его был тихим, сухим, лишённым тепла. — Я позабыл своё имя ещё сотни лет назад.

Айро нахмурился. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на бродягу с той детской прямотой, которая не знает условностей.

— Совсем-совсем? — переспросил он. — Никто не называл тебя по имени? Никогда?

— Никто не называл, — ответил бродяга. — Никто не спрашивал. Ты — первый.

Мальчик задумался. Пожевал губу, глядя в огонь, а потом его лицо озарилось чем-то вроде улыбки — первой улыбкой, которую бродяга видел на этом лице.

— Тогда я сам представлюсь, — сказал Айро. — Меня зовут Айро. Я так и не узнал, кто меня назвал. Но это имя я помню. Это единственное, что у меня есть.

Он протянул руку бродяге — худую, грязную, но открытую, как жест доверия.

— Ты же не против, что я иду с тобой? Я не буду мешать. Я буду тихо. Просто… мне нравится, что я не один.

Бродяга смотрел на протянутую руку. На маленькие пальцы. На шрамы и ссадины, покрывающие кожу. Он не взял её. Но он посмотрел на мальчика — впервые за всё время — и в его взгляде, скрытом тенью, не было равнодушия.

— Ешь, Айро, — сказал он. — Завтра мы идём дальше.

Мальчик улыбнулся шире. Он убрал руку, но не обиделся. Он просто сел ближе к огню, грея ладони, и смотрел на звёзды, которые светили над пустыней ярко и холодно, как и всегда.

Бродяга сидел рядом. Молчал. Смотрел на огонь.

Где-то там, за горизонтом, ждала Розалия.

И теперь рядом с ним был тот, кто видел её.

Айро сидел, обхватив колени, и смотрел на бродягу сквозь пламя костра. Огонь плясал в его чёрных глазах, отражался в них живыми бликами. Он доел мясо и теперь просто сидел, согреваясь, и ощущал, как внутри разливается тепло — редкое, почти забытое чувство сытости.

— А сколько тебе лет? — спросил Айро.

Тишина. Бродяга смотрел на огонь, и в этом молчании не было ни раздумья, ни колебания. Он просто ждал, пока слова сложатся в ответ.

— Больше тысячи, — сказал он.

— Тысячи⁈ — Айро выпрямился, его лицо исказилось удивлением и недоверием. — Но ведь люди так не живут. Никто. Даже до пятидесяти редко доживают в этих землях. А ты говоришь — больше тысячи… Это… это страшно.

Бродяга не ответил. Он просто сидел, глядя на огонь, и его молчание было красноречивее любых слов.

Айро заёрзал, переваривая услышанное, а потом, осторожно, почти шёпотом, спросил:

— Как такое возможно? Ни один человек не может столько жить. Это не по-человечески…

— Вся причина в том, — медленно сказал бродяга, — что я был рожден от человека и вампира.

Наступила тишина. Айро замер, глядя на него широко раскрытыми глазами. Ветер шевельнул огонь, и тени заметались по песку.

— Вампиров не существует, — сказал Айро, и в голосе его послышалось странное напряжение. — Это сказки. Страшилки для детей. Взрослые говорили, что вампиры — это всего лишь выдумка.

Бродяга медленно повернул голову и посмотрел на мальчика. Капюшон скрывал его лицо, но в темноте, там, где должны были быть глаза, мелькнул тусклый, едва заметный отблеск.

— Почему йосу, грави, америи существуют, а вампиры нет? — спросил он. Голос его был ровным, лишённым насмешки, но в нём звучала спокойная уверенность. — Они такие же существа, как и люди. Тысячи лет, Айро. Тысячи лет я живу среди них, среди нас, и я не видел ни одного человека, который умер бы от старости раньше времени. В мире есть много того, чего ты не видел. Это не значит, что этого нет.

Айро закусил губу. Он смотрел на бродягу, и в его глазах теперь было нечто новое — смесь страха, удивления и странного, почти детского любопытства.

— А ты… ты убивал людей? — спросил он, и голос его чуть дрогнул.

— Я убивал всё, — ответил бродяга. — И людей, и нелюдей. Я прожил слишком долго, чтобы не убивать. Но не потому, что я хотел. Потому что я искал.

— Розалию?

Бродяга ничего не ответил.

Он просто смотрел на огонь, и его молчание было тяжелее любых слов.

Айро сидел рядом, прижав колени к груди, и смотрел на него. Он не знал, что чувствовать — страх или уважение. Но он знал, что этот человек, этот загадочный полукровка, который жил больше тысячи лет, был единственным, кто дал ему надежду на то, что он не один.

Айро не знал, что впереди. Но он знал, что будет идти за ним.

Куда бы тот ни пошёл.

Костер догорал. Угли тлели багровыми жилами, бросая на песок последние отблески тепла. Айро свернулся калачиком у самого огня, подложив под голову свои грязные лохмотья, и дышал ровно и глубоко — сон ребенка, который наконец почувствовал себя в безопасности.

Бродяга сидел у большого камня, прислонившись спиной к его холодной поверхности. Он смотрел вверх, на ночное небо, на бескрайнюю черноту, усеянную редкими, колкими звездами. Луна висела над пустыней — бледная, холодная, недосягаемая. Она была похожа на Розалию. Всегда видна. Всегда рядом. Но прикоснуться к ней невозможно.

Он смотрел на луну, и мысли его текли медленно, как песок в часах, которые давно сломались.

Почему мальчишка решил пойти с ним? Он ничего не знал о бродяге. Не знал его имени, его цели, его прошлого. Он просто увидел человека, который не убил его в шахте, и решил, что это знак. Детская наивность. Или отчаяние. Или и то, и другое.

Почему он сам согласился на это? Он мог оставить мальчика в шахте. Мог не обращать внимания на его шаги за спиной. Мог просто исчезнуть в пустыне, как исчезал тысячи раз. Но он не сделал этого. Он позволил ему идти рядом. Он накормил его. Он согрел его. Он даже сказал ему, что завтра они пойдут дальше вместе.

Почему?

Он не знал ответа. И это раздражало его — слабое, почти незаметное раздражение, которое не было эмоцией, а скорее механическим сбоем в его вечной пустоте.

Он перевел взгляд с луны на свои руки. Грязные, израненные, в старых шрамах. Эти руки держали оружие, убивали, творили заклинания, которые стирали души. Эти руки искали Розалию тысячи лет. И эти же руки протянули кусок мяса мальчишке, который представился как Айро.

Почему ему нет разницы на всё, кроме Розалии? Почему мир вокруг него перестал существовать? Почему он не чувствует ни жалости, ни сострадания, ни даже простого любопытства к тому, что происходит вокруг?

Разве они были настолько близки друг другу, что оба ищут друг друга тысячи лет?

Он не знал.

Он не помнил.

Он попытался представить её лицо — и в голове всплыл только размытый силуэт, светлые волосы, тёплый взгляд, который он не мог удержать. Он попытался вспомнить их встречу, их разговор, их прощание. Ничего. Только пустота. Только имя. Только ощущение, что он должен найти её.

Он думал о том, что рассказал Айро. О том, что он рожден от человека и вампира. Это была ложь. Чистая, сотканная на ходу ложь. Он не знал, кто были его родители. Он не помнил своего детства. Он не помнил, как стал тем, кем стал. Всё, что было до поисков Розалии, стерлось из его памяти, как песок под ветром.

Почему он солгал мальчишке?

Он не знал. Может быть, потому что правда была страшнее. Может быть, потому что он хотел, чтобы Айро смотрел на него с уважением, а не с жалостью. Может быть, потому что ему просто нужно было сказать хоть что-то, чтобы заполнить тишину, которая давила на него вечность.

Он смотрел на луну. Она была похожа на Розалию. Вечно видна, но недосягаема. Он протянул руку к небу, к её холодному свету, и пальцы его сжались в кулак, сжимая пустоту.

Он закрыл глаза.

И в этой тишине, под звездами, в пустыне, где не было никого, кроме спящего мальчика и его самого, бродяга продолжал искать ответы, которых у него не было.

Но он знал одно.

Он будет идти вперёд.

К Розалии.

Пока не найдёт её. Или пока не умрёт. Или пока не исчезнет окончательно.

Он не знал, что произойдет потом. Но это не имело значения.

Он просто шёл.

Он закрыл глаза.

Тьма за веками была такой же, как и вокруг — густой, непроницаемой, бесконечной. Но внутри неё, в глубине его собственного сознания, не было даже этой пустоты. Только вопросы. Бесконечные, повторяющиеся, как мантра, которую он твердил сам себе, сам не зная зачем.

Кто я?

Он не знал. Не помнил. Его имя стерлось из памяти сотни лет назад. Вместо него была только пустота, только роль — бродяга, скиталец, тот, кто ищет. Но это не было именем. Это было описание. Функция. Механизм.

Кем я был?

Он пытался заглянуть в прошлое, но оно было размытым, как старый свиток, с которого стерлись чернила. Тени. Смутные очертания. Иногда ему казалось, что он помнит лицо матери, но каждый раз это лицо оказывалось лицом Розалии. Или оно всегда было Розалией? Он не знал. Он не мог отличить свои воспоминания от иллюзий.

Зачем я ищу Розалию?

Это был самый главный вопрос, который он задавал себе тысячи лет. И на него не было ответа. Он чувствовал, что она важна. Он чувствовал, что она — ключ ко всему. Но почему? Что связывало их? Любовь? Долг? Случайность? Он не помнил. Только имя. Только образ, который ускользал, когда он пытался его схватить.

Почему я бессмертен?

Он не просил об этом. Он не заслужил этого. Он просто существовал — год за годом, век за веком, тысячелетие за тысячелетием. Его тело не старело, не уставало, не умирало. Оно было тюрьмой, которая не открывалась. Он пробовал убить себя — заклинанием «Чёрный Жнец», другими способами, более жестокими. Ничто не работало. Он просто продолжал существовать, как проклятие, которое не снимается.

Какова моя цель?

Он думал, что цель — найти Розалию. Но если он найдёт её, что дальше? Он не знал. Может быть, она знает. Может быть, она ответит на все его вопросы. А может быть, она не знает ничего. Может быть, он ищет не ответы, а просто что-то, что заставит его чувствовать.

Где она?

Он шёл по её следам. Он знал, что она где-то здесь, в этом мире, ищет его так же, как он ищет её. Но где именно? Он не мог знать. Её следы вели его через пустыни, горы, города, но она всегда была на шаг впереди. Как будто она убегала от него, хотя на самом деле искала его.

Почему я ничего не чувствую?

Он смотрел на Айро — на его улыбку, на его страх, на его надежду — и не чувствовал ничего. Ни тепла, ни жалости, ни сострадания. Он мог наблюдать за его страданиями с тем же равнодушием, с каким наблюдал за тем, как ветер гонит песок. Он был пуст. Абсолютно пуст.

Почему я не сострадаю, не страдаю, не боюсь, не переживаю?

Он пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то. Боль от раны? Она была механической, неэмоциональной. Гнев? Он исчез тысячи лет назад. Страх? Он не помнил его вкуса. Он был как камень, как песок, как ветер — часть мира, но не его обитатель.

Человек ли я вообще?

Он посмотрел на свои руки. Они были покрыты шрамами, но под ними была кожа — такая же, как у любого человека. Но внутри? Внутри не было ничего. Ни души, ни сердца, ни жизни. Может быть, он был вампиром. Может быть, демоном. Может быть, чем-то, чему нет названия. Он не знал. И не мог узнать.

Или вампир, или что-то иное?

Он солгал Айро. Он не был полукровкой. Он был кем-то другим — чем-то, что не вписывалось ни в одну категорию. Может быть, он был проклят. Может быть, он был ошибкой природы. Может быть, он был всего лишь тенью человека, который когда-то жил и умер, а его тень продолжала блуждать по миру, не зная покоя.

Почему я будто кукла, подвешенная на нити, не имеющая ничего в своих руках?

Он поднял руки и посмотрел на них. Они были пусты. В них ничего не было. Ни силы, ни власти, ни даже иллюзии контроля. Он был марионеткой, чьи нити тянул кто-то, кого он не видел. Розалия? Судьба? Сама вселенная? Он не знал. Он только чувствовал, как его ведут куда-то, чего-то хотят от него, чего-то требуют. А он — он просто шёл. Потому что не мог остановиться.

Он открыл глаза.

Луна всё так же висела над пустыней, холодная и недосягаемая. Айро всё так же спал у костра, свернувшись калачиком. Ветер всё так же гнал песок по пустыне.

Бродяга сидел у камня и смотрел в никуда.

Вопросов было больше, чем ответов.

Но он продолжал ждать. Продолжал искать. Продолжал существовать.

Потому что это было единственное, что он умел делать.

Утро пришло в пустыню не с рассветом, а с первым дыханием ветра, который пробежал по песку, поднимая тонкие струйки пыли. Небо над горизонтом начало светлеть, переходя из глубокой черноты в бледную синеву, и звёзды одна за другой гасли, уступая место новому дню.

Айро проснулся от холода. Он открыл глаза, и первое, что он увидел, был бродяга — он стоял у погасшего костра, и смотрел вдаль, туда, где пустыня смыкалась с небом. Его фигура, закутанная в чёрные лохмотья, была неподвижна, как каменное изваяние. Казалось, он не двигался всю ночь.

— Вставай, — сказал бродяга, не оборачиваясь. — Мы двинемся прямо сейчас. Чем дольше мы остаёмся на месте, тем дольше от нас Розалия.

Айро быстро поднялся, стряхивая с себя песок, который набился в одежду за ночь. Он не спрашивал, куда они идут, не задавал вопросов. Ему было достаточно того, что он не один.

Бродяга повернулся и пошёл вперёд, и Айро послушно двинулся за ним. Ноги его всё ещё болели от вчерашнего перехода, но он молчал, переставляя их в такт шагам бродяги.

Они шли уже около часа, когда песок под ногами начал меняться. Он стал более плотным, гладким, и на его поверхности начали появляться странные воронкообразные углубления — правильные, почти идеальные круги, расходящиеся в разные стороны.

Бродяга остановился. Айро замер рядом.

— Здесь обитают вароны, — сказал бродяга. — Они водятся в этих пустошах. Быстрее лошадей и выносливее. Нам нужен один.

Он присел на корточки и начал бить по песку. Ритмично, с определённым интервалом — как сердцебиение, как барабанный бой. Его рука опускалась на песок, поднимала облачко пыли, и каждый удар отдавался в пустыне глухим, низким звуком.

Айро смотрел на него с любопытством. Он не знал, что делает бродяга, но чувствовал, что это что-то важное.

И вдруг песок вокруг них взорвался.

Из-под земли, прямо в центре одной из воронок, вырвалось массивное тело — большая ящерица, покрытая чешуёй цвета песка, с длинным хвостом и мощными конечностями. Глаза её были жёлтыми, с вертикальными зрачками, и она смотрела на бродягу с той странной смесью настороженности и узнавания, которую можно было ожидать от зверя, привыкшего к людям.

Варон.

Айро отшатнулся, но бродяга даже не дрогнул. Он подошёл к ящерице, протянул руку, и она позволила прикоснуться к своей голове. Зверь замер, прикрыв глаза, — он узнал ритм, который вызывал его на поверхность.

— Мы поедем на нём, — сказал бродяга, поворачиваясь к Айро. — Поднимайся.

Айро заколебался. Он никогда не сидел на спине варона. Он видел их только издалека — проносящимися по пустыне с всадниками, которые казались такими уверенными, такими сильными. Но сейчас он стоял перед этим зверем, и его сердце билось быстрее.

— Он… не укусит меня? — спросил Айро, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Он съест тебя, если я прикажу, — ответил бродяга без эмоций. — Я не прикажу.

Он легко вскочил на спину варона, на его широкую, плоскую голову, и протянул Айро руку.

— Давай.

Мальчик схватился за его руку, и бродяга поднял его, посадив перед собой. Чешуя под пальцами была тёплой и шершавой, и Айро почувствовал, как мышцы ящерицы напряглись под его телом.

— Держись, — сказал бродяга.

Варон сорвался с места.

Скорость была невероятной. Ветер ударил в лицо Айро, заставив его зажмуриться и вцепиться в лохмотья бродяги со всей силы. Песок исчез под ними, превратившись в размытую ленту, и единственным, что оставалось реальным, было движение — быстрое, бесшумное, как полёт.

Бродяга сидел неподвижно. Он управлял вароном едва заметными движениями, и зверь слушался его, подчиняясь безмолвной команде. В его пустых глазах, скрытых тенью капюшона, не было ничего, кроме сосредоточенности.

Айро приоткрыл глаза и посмотрел вперёд. Пустыня проносилась мимо них — бескрайняя, равнодушная, но теперь она не казалась такой враждебной. Теперь у них была скорость, был зверь, который нёс их к цели.

Он слышал, как дыхание варона было ровным и глубоким, как мышцы его двигались под чешуёй, и чувствовал, что они движутся в правильном направлении.

— Мы догоним её, — крикнул Айро, чтобы перекрыть шум ветра.

Бродяга ничего не ответил. Но Айро показалось, что уголок его рта, скрытый тенью, чуть заметно дрогнул.

Они мчались по пустыне.

И Розалия была где-то впереди.

Варон мчался по пустыне, рассекая песок мощными лапами. Ветер свистел в ушах Айро, трепал его волосы, заставлял жмуриться, но он не отпускал лохмотья бродяги, вцепившись в них с детской доверчивостью. Пустыня проносилась мимо, размытая и быстрая, и казалось, что они летят над землей, а не бегут по ней.

— Откуда ты вообще всё это знаешь? — крикнул Айро, стараясь перекрыть шум ветра. — Ты знаешь, как вызывать варонов, знаешь, куда идти, знаешь про всяких тварей в пустошах… И даже этот варон — он слушается тебя. Разве они не враждебны?

Бродяга не ответил сразу. Он сидел на спине варона неподвижно, как изваяние, и лишь его руки слегка касались чешуйчатой головы зверя, направляя его.

— Я это всё знаю, — сказал он наконец, — потому что я проходил здесь раньше. Много раз. Тысячи лет я странствую по пустошам, и каждый уголок этой земли мне знаком. Я знаю, где прячутся вароны, где проходят подземные реки, где можно найти тень и воду. Всё это я выучил на собственной шкуре.

Он сделал паузу, и Айро почувствовал, как под ними варон чуть замедлил ход, словно прислушиваясь к словам бродяги.

— А этот варон, — продолжил бродяга, и в голосе его — впервые — появился оттенок того, что можно было назвать воспоминанием, — был моим питомцем. Давным-давно. Я нашёл его ещё детёнышем, в ту самую эпоху, когда пустоши были полны жизни. Я растил его, учил, использовал как помощника. Когда-то мы были с ним напарниками, потому что вароны умны, быстры, и они не враждебны к тем, кого знают.

Айро удивлённо посмотрел на голову варона, на его жёлтые глаза, устремлённые вперёд.

— Но ты сказал, что оставил его давным-давно…

— Да, — сказал бродяга. — Оставил. Потому что мой путь стал другим, и я не мог брать его с собой. Я отпустил его в пустыню, думая, что он пойдёт своей дорогой, найдёт себе стаю, проживёт свою жизнь и умрёт, как свойственно животным.

Он замолчал на мгновение.

— Но вароны живут очень долго. Дольше людей. Дольше многих других существ. Видимо, он ждал меня всё это время. Или просто узнал мой зов, который я использовал, чтобы вызвать его. Спустя столько лет — он всё ещё помнит меня.

Айро смотрел на чешуйчатую спину варона, на его мощные мышцы, которые двигались под кожей с каждым шагом. В груди мальчика шевельнулось что-то тёплое — нечто похожее на удивление перед такой верностью.

— Он ждал тебя? — спросил Айро, и голос его звучал почти шёпотом, чтобы ветер не унёс его слова. — Всё это время?

— Похоже на то, — ответил бродяга.

Варон издал низкий гортанный звук — почти мурлыканье, идущее из глубины его горла. Он чуть повернул голову, и его жёлтый глаз на мгновение встретился с взглядом бродяги, а потом снова устремился вперёд, к горизонту.

Айро сидел на спине зверя, и впервые за долгое время ему казалось, что пустыня не такая пустая, как он привык думать. Что у каждого существа в ней есть своя история, свои раны и своя верность.

Он посмотрел на бродягу. На его неподвижную фигуру, на его молчание, на его вечный поиск. И вдруг подумал — может быть, этот человек тоже ждёт. Может быть, он тоже был чьим-то питомцем, чьей-то верной тенью, которую оставили и забыли на тысячи лет.

— Она тоже ждёт тебя, — сказал Айро тихо. — Розалия. Она тоже тебя ждёт, раз ищет.

Бродяга ничего не ответил. Но Айро показалось, что рука, лежащая на голове варона, слегка дрогнула.

Они мчались дальше.

И пустыня простиралась перед ними, бескрайняя, как время.

Солнце клонилось к закату, окрашивая пустыню в багровые и золотые тона. Варон замедлил ход, повинуясь лёгкому движению руки бродяги, и остановился на вершине невысокого бархана. Айро, прищурившись, посмотрел вперёд, туда, где на горизонте виднелись тёмные очертания.

Город.

Не руины, не покинутые стены — настоящий, живой город. Высокий забор из толстых брёвен, вкопанных в землю, окружал его по периметру. Над забором возвышались сторожевые вышки, на которых можно было разглядеть силуэты людей с оружием. Кое-где горели факелы, освещая вход и прилегающую территорию.

Айро затаил дыхание. За все его скитания по пустошам он видел такие города лишь издалека, но никогда не приближался к ним. Люди в таких местах были опасны, и он знал это с детства.

— Это не город, — сказал бродяга, и голос его звучал ровно, без малейшего удивления. — Это бандитский аванпост. Вышки, забор, вооружённые люди — это не защита от тварей пустыни. Это защита от других людей. В нормальных городах жители не строят такие стены. Они либо доверяют друг другу, либо у них есть что защищать от своих же.

Айро посмотрел на забор. Он выглядел прочным, почти неприступным. Где-то внутри слышались голоса, смех, лязг металла — жизнь, но не мирная, а та, что принадлежала тем, кто умел выживать за счёт других.

— Что нам делать? — спросил Айро, чувствуя, как внутри закручивается холодок тревоги. — Мы можем подойти? Может, они… впустят нас?

— Мы можем подойти, — ответил бродяга. — Но они попытаются нас убить. Это их способ общения. Они увидят нас — сначала попытаются выяснить, есть ли у нас что-то ценное. Если увидят пустые руки и рваную одежду, то либо прогонят, либо пристрелят. Просто так, для развлечения.

Айро сглотнул. Он посмотрел на бродягу, на его неподвижную фигуру, на его руки, которые лежали на голове варона, и вдруг понял, что у него нет страха. Вообще. Он просто ждал, что скажет бродяга, и был готов сделать всё, что тот скажет.

— Мы всё равно пойдём, — сказал бродяга. — Потому что следы Розалии ведут туда. Она прошла через этот аванпост несколько дней назад.

Он слегка коснулся шеи варона, и тот издал низкий, гортанный звук, словно понимал его слова.

— Оставайся на спине. Не говори ничего. И не бойся. Страх — это то, на что они охотятся в первую очередь.

Бродяга двинул варона вперёд.

Они спускались с бархана, медленно, почти спокойно, и Айро чувствовал, как песок под лапами зверя шуршит с каждым шагом. Ветер стихал, и в наступающей тишине голоса с аванпоста становились всё слышнее.

Когда они приблизились на расстояние, достаточное для того, чтобы их можно было разглядеть, с вышки раздался окрик:

— Стой! Ещё шаг — и мы стреляем!

Бродяга остановил варона. Он поднял голову, и его лицо, скрытое тенью капюшона, было обращено к вышке.

— Мы не хотим неприятностей, — сказал он ровно. — Мы ищем женщину. Она прошла здесь несколько дней назад. Её зовут Розалия.

С вышки повисла тишина. Кто-то из охранников переглянулся, потом раздался грубый смех.

— Розалия? Ты про ту, что прошла через нас, как ветер, и никому не сказала ни слова? Она была здесь, да. Но она не осталась. Ты опоздал, дружок.

— Мы знаем, — ответил бродяга. — Мы просто хотим знать, куда она пошла.

Снова тишина.

Потом ворота с лязгом приоткрылись — достаточно широко, чтобы пропустить человека. Из них вышел широкоплечий мужчина с бородой, опоясанный оружием. Он посмотрел на бродягу, на варона, на мальчика, сидящего на спине зверя.

— Ты с ней знаком, да? — спросил он, сплёвывая в сторону. — С этой безумной бабой? Она искала кого-то. Постоянно спрашивала про странника, одетого в чёрное. Про тебя, значит?

Бродяга молчал.

— Мы могли бы сказать тебе, куда она пошла, — сказал мужчина, и его голос стал вкрадчивым. — Но услуга за услугу. Мы тебя пропустим. Ты нам поможешь, чем сможешь.

Бродяга посмотрел на него. На его лицо, на его руки, лежащие на поясе, на его глаза, которые сверкали алчностью.

— Я могу дать тебе мясо йосу, — сказал он. — Три больших куска. Его хватит на несколько дней для всего аванпоста.

Мужчина усмехнулся.

— Мясо — это хорошо. Но у нас есть ещё одна просьба. Нам нужно, чтобы ты убрал одного человека. Он слишком много знает и слишком много говорит. Ты сделаешь это — и мы скажем, куда пошла твоя Розалия.

Бродяга замер. Айро почувствовал, как мышцы варона напряглись под ним.

— Я не убиваю за услуги, — сказал бродяга. — Я не наёмник.

— Тогда ты не получишь ответа, — сказал мужчина, скрещивая руки на груди. — Ты не знаешь, что здесь за люди. Мы не торгуемся.

Бродяга смотрел на него. В темноте, скрывавшей его лицо, не было ни гнева, ни раздражения, ни даже размышления.

Он слез с варона, и когда ноги его коснулись песка, он сделал шаг вперёд.

— Я убью, — сказал он ровно, глядя на мужчину, — если это приблизит меня к ней. Но не за плату. Я сделаю это потому, что мне всё равно на тебя. И на всех, кто живёт за этим забором.

Мужчина отшатнулся.

Айро сидел на спине варона и смотрел на бродягу, и в его груди билось сердце — быстро, громко, в унисон с ветром, который завывал над пустыней.

Бродяга вошёл в палату. Айро, стараясь держаться как можно ближе к нему, скользнул следом, оглядываясь по сторонам. Палата была обставлена небогато, но с претензией на уют — потёртое кожаное кресло, стол из тёмного дерева, пара свечей в жестяных подсвечниках. На стенах висели карты пустошей с пометками, и несколько ржавых клинков, которые служили скорее украшением, чем оружием.

Мужик, который встретил их у ворот, развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Он смотрел на бродягу с ленивой наглостью, и в его глазах читалась уверенность, что он держит ситуацию под контролем. Он жестом указал на грубый табурет напротив себя, но бродяга не сел. Он остался стоять, и Айро замер у его спины.

— Итак, — сказал мужик, сложив руки на груди. — Ты хочешь найти свою Розалию. Я хочу, чтобы ты кое-что сделал. Сделка простая: ты убираешь одного человека — я говорю, куда пошла твоя женщина. Идёт?

— Говори, — сказал бродяга.

Мужик усмехнулся, покачиваясь в кресле. Он явно наслаждался моментом, чувствуя себя хозяином положения.

— Красный рыцарь. Слышал о таком? Он орудует в этих пустошах уже несколько месяцев. Перебил уже три наших аванпоста. Два из них — полностью, до последнего человека. Третий — только наполовину, но выжившие говорят, что он не просто убивает. Он прикасается к человеку — и тот просто падает мёртвым. Ни ран, ни следов, ни боли. Как будто вынимает душу одним движением.

Бродяга молчал. Айро, стоявший за его спиной, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не знал, кто такой этот рыцарь, но слова звучали жутко.

— Говорят, он носит красные доспехи, отсюда и прозвище, — продолжал мужик, понизив голос. — Никто не знает, кто он, откуда, что ему нужно. Но он движется с севера на юг, вычищая всё на своём пути. Мы думали, он обойдёт нас стороной, но разведчики видели его в трёх днях пути отсюда. Он идёт сюда. Прямо на нас.

Он наклонился вперёд, и голос его стал жёстче.

— У нас нет сил, чтобы сражаться с ним. Обычное оружие против него бесполезно — мы пробовали. Он прошёл сквозь наших лучших стрелков как сквозь дым. А ты… — он посмотрел на бродягу с прищуром, — ты не обычный странник. Я видел, как ты двигаешься. Как ты смотришь. Ты можешь сделать то, что не можем мы.

— Ты хочешь, чтобы я убил его, — сказал бродяга. Без вопроса, без удивления.

— Именно, — кивнул мужик, откидываясь на спинку кресла. — Убей Красного рыцаря — и я скажу тебе, куда пошла Розалия. Она оставила след на восток. Но куда именно — скажу только после того, как ты сделаешь дело.

Повисла тишина. Свечи потрескивали, отбрасывая длинные тени на стены. Айро смотрел на бродягу, ожидая его ответа, и в груди его колотилось сердце.

Бродяга стоял неподвижно. Его лицо было скрыто тенью капюшона, и невозможно было угадать, что он думает.

— Где он сейчас? — спросил он наконец.

Мужик расплылся в улыбке, обнажив жёлтые зубы.

— В трёх днях к северу. Мы дадим тебе карту, провизию, и если понадобится — подмогу. Но главное — ты справишься. По слухам, он не человек. Или уже не человек. Но тебе это не должно быть проблемой, верно?

Бродяга ничего не сказал. Он просто повернулся и направился к выходу, и Айро поспешил за ним, чувствуя, как взгляд мужика сверлит их спины.

Они вышли из палаты в прохладу вечера. Варон ждал их, лежа на земле, и его жёлтые глаза мерцали в темноте.

Айро догнал бродягу, заглянул в его лицо, но не увидел ничего — только пустоту.

— Мы идём за ним? — спросил он.

— Да, — ответил бродяга. — Мы идём за Красным рыцарем. И мы убьём его. Потому что это — единственный способ узнать, где она.

Он вскочил на спину варона, протянул руку Айро, и они двинулись на север, в ночь, полную ветра и неизвестности.

Они двигались на север. Пустыня расстилалась перед ними, тёмная и бескрайняя, и лишь звёзды над головой указывали путь. Варон бежал ровно и быстро, рассекая песок мощными лапами, и ветер свистел в ушах, заглушая все звуки.

Айро сидел на спине зверя, вцепившись в лохмотья бродяги. Прошло уже несколько часов с тех пор, как они покинули аванпост, и мальчик молчал, переваривая всё, что узнал. Но любопытство, как вода, всегда находило путь наружу.

— Ты знаешь что-нибудь о Красном рыцаре? — спросил он, стараясь перекричать ветер. — Ну… раньше? До того, как этот мужик рассказал?

Бродяга молчал. Он сидел неподвижно, как всегда, и лишь его руки слегка касались головы варона, направляя его. Айро уже привык к его молчанию, но сейчас ему казалось, что ответ важен.

— Я слышал о Красном ордене, — сказал бродяга наконец. — Давно. Очень давно. Это были люди, которые практиковали магию крови. Они верили, что сила заключается в жизненной энергии других существ. Они убивали, чтобы становиться сильнее. Их орден был уничтожен несколько сотен лет назад, но некоторые выжившие, возможно, передали своё знание. Или сам орден возродился вновь.

Айро нахмурился, переваривая услышанное. Он не знал, что такое магия крови, но слова звучали жутко.

— А если этот рыцарь из того ордена… он ведь будет сильным, да? — спросил он, и голос его дрогнул. — Сможешь ли ты его одолеть?

— Я не знаю, — ответил бродяга. — Я не знаю, насколько он силён. Но я должен попытаться. Потому что это единственный способ узнать, где она.

Айро замолчал. Он смотрел на затылок бродяги, на его капюшон, на его неподвижную фигуру, и в голове его вертелся ещё один вопрос — более личный, более глубокий. Он долго колебался, но в конце концов не выдержал.

— А почему о тебе никто не слышал? — спросил Айро. — Ты живёшь столько лет, ты такой сильный, ты делаешь такие вещи… но никто не знает тебя. Даже те бандиты не знали, кто ты. Почему?

Бродяга долго молчал. Так долго, что Айро начал думать, что он не ответит. Ветер свистел в ушах, песок шуршал под лапами варона, и ночь казалась бесконечной.

Но бродяга ответил.

— Я стёр все воспоминания и знания из мира о себе, — сказал он, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — Никто не знает, кто я. Никто не знает, откуда я пришёл. Никто не знает, что я существую. Я сделал это специально, чтобы никто не мог помешать мне искать её. Чтобы никто не мог использовать меня. Чтобы я мог идти через века незаметно.

Он сделал паузу, и его голос стал тише.

— Но главная причина — в другом. Я хотел, чтобы меня забыли. Потому что я сам не знаю, кто я. Я потерял себя тысячи лет назад, и стереть своё прошлое из памяти мира — это единственное, что я мог сделать, чтобы начать заново. Чтобы хотя бы попытаться найти ответы.

Айро сидел на спине варона, и слова бродяги оседали в его сознании, как песок на дне колодца. Он не до конца понимал их, но чувствовал их тяжесть.

— Ты сделал это… чтобы стать никем? — спросил он.

— Чтобы стать свободным, — ответил бродяга. — Но я до сих пор не знаю, чего хотел. Я — никто. И это всё, что я могу сказать о себе.

Айро замолчал. Он смотрел на пустыню, проносящуюся мимо них, и думал о том, каково это — быть никем. Быть настолько пустым внутри, что даже мир забывает тебя.

Но потом он посмотрел на бродягу. На его спину, на его руки, на его лохмотья, развевающиеся на ветру.

— Ты — никто, — сказал Айро тихо. — Но ты — мой друг. Может быть, первый друг в моей жизни. И я запомню тебя. Даже если весь мир забудет.

Бродяга не ответил. Но Айро показалось, что рука его, лежащая на голове варона, слегка дрогнула.

Они мчались дальше.

На север.

К Красному рыцарю.

К тому, кто мог убить их — или указать путь к Розалии.

Они остановились, когда луна поднялась высоко над пустыней. Бродяга спешился, варон лёг на песок, прикрыв глаза, но не теряя бдительности. Айро сполз с его спины, чувствуя, как дрожат ноги после долгой езды, и посмотрел на бродягу — тот уже сидел у небольшого камня, срезая ножом тонкие куски мяса, которые они взяли из аванпоста.

Айро сел напротив, принял кусок, и начал есть, с жадностью вгрызаясь в сухое, но съедобное мясо. Проглотив несколько кусков, он заметил, что бродяга держит в руках небольшой кусок, разглядывая его, словно впервые видит.

— Ты тоже будешь? — спросил Айро с набитым ртом.

Бродяга поднял кусок к лицу, скрытому капюшоном. Медленно, почти неуверенно, он откусил небольшой кусочек. Жевал. Долго. Безвкусно. Мышцы челюсти двигались механически, как у старого механизма, который давно не смазывали.

Он остановился.

Вкуса не было. Вообще. Ни солёного, ни сладкого, ни горького — ничего. Просто текстура, просто пережёвывание, просто движение. Он попытался сглотнуть, но комок мяса застрял в горле, и он с усилием выплюнул его на песок, наклонившись в сторону.

Айро замер, глядя на него.

— Ты не ешь?

Бродяга вытер рот рукавом лохмотьев и отбросил кусок мяса в сторону, не глядя.

— Я не чувствую вкуса, — сказал он ровно. — Всё притупилось. Давно. Тысячи лет назад я мог наслаждаться едой, чувствовать запахи, тепло, холод. Теперь — ничего. Всё пусто. Мясо — просто мясо. Вода — просто вода. Я могу есть, чтобы поддерживать тело, но я не получаю от этого ничего.

Айро посмотрел на свой кусок мяса, потом снова на бродягу. В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Это… это грустно, — тихо сказал он. — Я бы не хотел так жить. Без вкуса, без запаха, без ощущений.

— Это не грустно, — сказал бродяга. — Это просто часть меня. Я привык.

Он отвернулся, глядя в пустыню, на тёмный горизонт, который сливался с небом. Айро жевал мясо, но теперь оно казалось ему менее вкусным, чем минуту назад. Он чувствовал вкус, но мысль о том, что кто-то не может чувствовать его, отнимала у еды половину удовольствия.

— Ты поэтому так много говоришь о Розалии? — спросил Айро, дожёвывая кусок. — Ты думаешь, что она может вернуть тебе ощущения?

Бродяга молчал. Глаза его, скрытые капюшоном, смотрели в пустоту.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но когда я ищу её, я чувствую, что есть что-то. Я не знаю, что это. Не знаю, может ли она дать мне то, что я потерял. Но это единственное, что движет мной.

Он поднялся, подошёл к варону, и положил руку на его голову. Зверь открыл глаза, и в его жёлтом взгляде мелькнуло понимание.

— Пора, — сказал бродяга. — Мы не можем ждать.

Айро быстро дожевал оставшееся мясо, поднялся, и вскочил на спину варона. Бродяга сел впереди, и ящерица сорвалась с места, унося их в темноту.

Пустыня снова стала бесконечной. И Розалия снова стала целью.

Варон бежал ровно и мощно, рассекая ночную пустыню, как корабль рассекает воду. Ветер утих, и в наступившей тишине слышно было лишь дыхание зверя и шорох песка под его лапами. Айро сидел на спине ящерицы, вцепившись в лохмотья бродяги, и смотрел на голову варона, на его чешуйчатую кожу, на жёлтые глаза, устремлённые вперёд.

— А как ты с ним познакомился? — спросил Айро. — Ну, с вароном. У него есть имя?

Бродяга молчал несколько мгновений, и Айро уже привык к таким паузам. Он знал, что если бродяга не отвечает сразу, значит, он думает. Или вспоминает. Или просто не хочет говорить.

— Его зовут Астро, — сказал бродяга наконец. — Я назвал его так, когда нашёл.

— Астро, — повторил Айро, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. А как вы познакомились?

Бродяга снова замолчал. Но на этот раз тишина была другой — глубже, тяжелее, будто он пробирался сквозь толщу времени, чтобы вытащить на свет обрывок памяти.

— Это было очень давно, — начал он медленно. — Я помню тот момент смутно. Как сквозь туман. Я шёл по пустыне, как и всегда, и вдруг услышал писк. Тонкий, слабый, почти неразличимый на фоне ветра.

Айро притих, слушая.

— Я нашёл его недалеко от скал. Маленького, слепого, совсем беспомощного. Он лежал на песке, и рядом не было никого — ни родителей, ни других детёнышей. Я понял, что его выкинули. Вароны иногда так делают, если детёныш кажется им слабым или больным. Они оставляют его умирать в пустыне.

— Это жестоко, — прошептал Айро.

— Это природа, — ответил бродяга. — Выживает сильнейший. Но я… я не мог оставить его. Я поднял его, и он прижался ко мне, ещё слепой, но уже чувствуя тепло. С того дня он был со мной.

Айро посмотрел на голову варона, на его мощное тело, на мышцы, перекатывающиеся под чешуёй. Казалось невероятным, что этот огромный зверь когда-то был маленьким и беспомощным.

— Он выжил благодаря тебе, — сказал Айро.

— Он выжил благодаря себе, — ответил бродяга. — Он был сильным. Просто ему нужен был кто-то, кто дал бы ему шанс. Я дал ему этот шанс. А он дал мне верность.

Варон издал низкий гортанный звук, словно подтверждая слова бродяги. Айро почувствовал, как под ним мышцы зверя слегка напряглись, и улыбнулся.

— Он тебя понимает, — сказал мальчик. — Он слышит, что ты говоришь.

— Он слышит не слова, — сказал бродяга. — Он слышит то, что я не говорю. Он чувствует моё состояние, мои намерения. Мы были вместе много лет, прежде чем я оставил его. Эту связь невозможно разорвать, даже когда мы не рядом.

Айро задумался. Он смотрел на пустыню, проносящуюся мимо, и думал о том, как много значит доверие, которое может длиться годами, десятилетиями, веками.

— Ты скучал по нему? — спросил он тихо.

— Я не скучаю, — сказал бродяга. — Я не чувствую скуки. Но когда я увидел его, я понял, что он ждал. И это… это что-то значит. Даже для меня.

Астро издал ещё один звук, на этот раз более низкий, почти мурлыкающий. Его хвост чуть качнулся из стороны в сторону, и Айро почувствовал, как зверь слегка ускорил бег, словно радуясь тому, что его имя произнесли.

— Астро, — снова повторил Айро, обращаясь к ящерице. — Хорошее имя. Ты — хороший мальчик, Астро.

Варон слегка повернул голову, и его жёлтый глаз на мгновение встретился с глазами Айро, а потом снова устремился вперёд. Мальчик улыбнулся, чувствуя, как между ним и этим огромным зверем протянулась тонкая, едва заметная нить понимания.

Бродяга сидел неподвижно, и Айро знал, что тот не улыбается. Не чувствует тепла. Не чувствует ничего. Но он знал, что бродяга всё равно рад, что Астро снова с ним.

Они мчались дальше.

К Красному рыцарю.

К Розалии.

И к ответам, которые, возможно, никогда не будут найдены.

Ночь растянулась в бесконечную полосу темноты, когда луна уже перевалила за зенит и начала клониться к горизонту. Астро бежал ровно, мощно, его лапы месили песок, не сбавляя темпа, но дыхание зверя стало тяжелее, а движения — чуть менее порывистыми. Бродяга почувствовал это раньше, чем увидел. Он знал тело своего старого питомца, чувствовал его так же ясно, как собственное.

Айро давно уснул, привалившись к спине бродяги. Его дыхание было ровным, и он даже не шевелился, когда варон начал замедляться. Мальчик спал крепко, доверившись зверю и его хозяину.

Бродяга остановил Астро, когда они достигли небольшой скалистой гряды, где песок уступал место камням, а камни давали хотя бы подобие укрытия от ветра. Он спрыгнул на землю, и варон тут же опустился на песок, тяжело выдохнув. Язык его вывалился из пасти, и он часто дышал, прикрыв глаза.

— Ты хорошо поработал, — сказал бродяга, положив руку на голову зверя. — Отдыхай. Я скоро вернусь.

Астро не ответил. Он лишь мотнул хвостом, показывая, что слышит и понимает.

Бродяга перевёл взгляд на Айро. Мальчик спал, сбившись в комок на спине варона, его руки всё ещё сжимали лохмотья, в которые он вцепился перед сном. Он был беззащитным, доверчивым, маленьким — таким, каким бродяга когда-то нашёл Астро.

Он на мгновение задержал взгляд на нём, а потом развернулся и пошёл в пустыню. Ночь окутала его фигуру, делая её почти невидимой, и только слабый свет луны отражался от старых лохмотьев, когда он двигался между камнями и дюнами.

Он знал, что рядом есть вода. Второй круг показывал ему прошлое этой земли — он видел, как здесь когда-то текла река, как вода размывала камни, как она уходила вглубь, оставляя подземные карманы, где влага сохранялась даже в самое засушливое время. Он шёл к одному из таких мест — старому высохшему руслу, где под слоем песка можно было отыскать влажный слой, из которого сочилась вода.

Он наклонился, разгрёб песок, и через несколько минут его пальцы коснулись влажной глины. Он подождал, и тонкая струйка воды начала собираться в углублении, медленно, но верно наполняя его. Он достал флягу, которую взял в аванпосте, и начал набирать воду.

Пока вода наполняла сосуд, он сидел в тишине, глядя на пустыню. Ветер стих, и ночь вокруг него была абсолютно спокойной. Он смотрел на небо, на звёзды, которые казались такими близкими, но такими далёкими. Как и Розалия. Всегда в поле зрения, но никогда в досягаемости.

Он набрал флягу, затем ещё одну, которую нашёл у себя в лохмотьях. Вода была тёплой, с привкусом глины, но она была живой. Он также нашёл несколько кореньев, которые можно было жевать, и маленький куст с колючими ягодами — несладкими, но съедобными.

Когда он возвращался к скалам, небо начало светлеть. Первые лучи солнца коснулись горизонта, окрашивая пустыню в бледные оттенки розового и золотого. Бродяга шёл, не ускоряясь, и нес в руках всё, что нашёл.

Айро спал.

Астро лежал неподвижно, но его жёлтые глаза уже открылись, когда бродяга приблизился. Зверь чуть приподнял голову, принюхался, и снова опустил её, убедившись, что хозяин вернулся.

Бродяга поставил фляги и коренья рядом с Айро, сел на камень, и уставился в горизонт. Новая пустыня. Новый день. Новый шаг к Розалии.

Айро перевернулся во сне, пробормотал что-то неразборчивое, и затих.

Бродяга смотрел на него, и в груди его было пусто — но не так, как обычно. Где-то в этой пустоте, на самом дне, там, где он не мог достать, шевелилось что-то, похожее на тепло.

Он не знал, что это.

Но он не пытался понять.

Он просто сидел и ждал, пока проснётся мальчик, чтобы продолжить путь.

Бродяга сидел на камне, глядя на горизонт, где первые лучи солнца разрывали тьму. В руках его была фляга с водой, но он не пил. Он просто держал её, чувствуя прохладу металла, но не ощущая её. Мысли его блуждали где-то далеко, за гранью пустыни, за гранью времени.

Вдруг он услышал голос. Не снаружи — внутри себя. Голос, который принадлежал не ему, но стал частью его, когда он был там, в той безымянной пустоте, где всё и ничего существовало одновременно.

«Я — это я».

Слова пришли из ниоткуда, как и само существо. Они не имели смысла и одновременно содержали всё. Бродяга произнёс их вслух, тихо, почти беззвучно:

— Я — это я.

Айро заворочался, но не проснулся. Астро открыл один глаз, посмотрел на хозяина, и снова прикрыл его.

Бродяга смотрел на свои руки. На шрамы, на грязь, на лохмотья, которые были его одеждой. Он подумал о существе — о том, кто был никем и всем одновременно. О том, кто существовал в нигде, не имея ни формы, ни чувств, ни имени. И о том, что сказало ему: «Ты — живой. Я — [непостижимое]».

Он был живым. Он знал это. Но был ли он собой?

Сколько лет он искал Розалию? Сколько веков он шёл по пустыне, не зная покоя? И зачем? Он не помнил. Всё, что он знал о себе, было стёрто, забыто, оставлено позади. Он был никем, и он был всем. Он был просто бродягой, который шёл к женщине, которую не помнил, ради цели, которую потерял.

«Я — это я», — снова повторил он, и в этот раз слова прозвучали твёрже.

Он не знал, что это значит. Может быть, это было принятие. Может быть, смирение. А может быть, просто отголосок того существа, которое осталось там, в нигде, и продолжало ждать его возвращения.

Он поднял голову и посмотрел на небо. Солнце поднималось над пустыней, заливая мир тёплым светом. Ветер шевельнул песок, и он закружился в воздухе тонкими струйками.

— Я — это я, — сказал он в третий раз, теперь обращаясь к пустыне, к ветру, к солнцу. — И я иду. Я иду к ней. Это единственное, что я знаю наверняка.

Он встал, подошёл к Астро, и коснулся его головы. Варон открыл глаза, и в его жёлтых зрачках отразился свет нового дня.

— Пора, — сказал бродяга. — Мы идём дальше.

Айро проснулся от его голоса. Он приподнялся, протирая глаза, и посмотрел на бродягу сонным взглядом.

— Ты что-то сказал? — спросил он.

— Нет, — ответил бродяга. — Собирайся. Мы отправляемся.

Айро кивнул, не задавая вопросов. Он снял с пояса несколько кореньев и протянул одно бродяге.

— Ты хоть это съешь? — спросил он.

Бродяга взял корень. Посмотрел на него. И сунул за пазуху, не тронув.

— Потом, — сказал он.

Айро пожал плечами, и они двинулись дальше — на север, где ждал Красный рыцарь, и где, возможно, был ответ на всё, что они искали.

А в голове бродяги всё звучали слова существа: «Я — это я».

И в этих словах, таких простых и таких сложных, он находил что-то, что не мог объяснить.

Может быть, ответы были не там, где он их искал. Может быть, они были внутри него.

Но он всё равно шёл.

Потому что это было единственное, что он умел.

Ночь опустилась на пустыню плотным, бархатным покрывалом. Астро бежал ровно, его дыхание было размеренным, и лишь иногда зверь слегка поворачивал голову, принюхиваясь к ветру. Айро спал, привалившись к спине бродяги, его дыхание было ровным и спокойным. Бродяга сидел неподвижно, его взгляд был устремлён вперёд, туда, где чернота неба сливалась с чернотой песка.

И вдруг он увидел свет.

Маленький, далёкий, но отчётливый — оранжевое пятно, танцующее на горизонте. Огонь. Костер. Или несколько костров. Он не знал, но то, что там горел огонь, означало одно — там были люди.

Он направил Астро в ту сторону. Варон послушно свернул, ускоряя бег. Ветер засвистел в ушах, принося запах дыма и — металла. Крови.

По мере приближения картина становилась яснее. Лагерь. Небольшой, но хорошо организованный — несколько палаток, костры, лошади, привязанные к кольям. Но всё это было залито кровью. Тела лежали повсюду, и среди них, в центре этого хаоса, двигалась фигура.

Она была одна.

Бродяга остановил Астро на вершине бархана и замер, вглядываясь в происходящее. Фигура двигалась плавно, почти грациозно, её движения были такими же безэмоциональными, как у ветра. Она подходила к людям, которые ещё пытались сопротивляться, и касалась их рукой — просто касалась. Они падали замертво, как подкошенные, без криков, без боли. Просто — смерть.

Он не был одет в красную броню. Вместо неё его тело покрывала плотная, кровавая корка, которая казалась второй кожей. Она блестела в свете костров, переливаясь тёмно-алыми оттенками. На голове его был капюшон, скрывавший лицо, но из-под него можно было разглядеть два красных глаза, которые светились в темноте, как угли. Они были пустыми, холодными, и в них не было ни жизни, ни смерти — только абсолютная, безразличная пустота.

Бродяга смотрел на него. На то, как он убивал. На то, как он двигался. На то, как он не обращал внимания на крики, на мольбы, на страх.

Он повернулся к Айро, который всё ещё спал, и тихо коснулся его плеча. Мальчик вздрогнул, открыл глаза, и его взгляд сразу же упал на лагерь внизу. Он увидел тела, огонь, фигуру в кровавом слое, и в его глазах мелькнул ужас.

— Оставайся здесь, — сказал бродяга. — С Астро. Если я не вернусь к восходу солнца — сядь на него и поезжай на юг. Он донесёт тебя до нужного места.

— Но... — начал Айро.

— Не спорь, — перебил его бродяга. — Если меня не станет, ты должен жить. Иди на юг, ищи город. И не вспоминай обо мне.

Он спрыгнул с Астро и двинулся вниз, к лагерю. Шаги его были уверенными, неторопливыми. Он не прятался, не крался, не пытался подойти незаметно. Он просто шёл.

Красный рыцарь, убив последнего человека в лагере, медленно поднял голову. Его красные глаза встретились с глазами бродяги, и в них мелькнуло узнавание.

— Ты, — сказал он, и голос его был таким же пустым, как и его взгляд. — Ты — тот, кого она ищет.

Бродяга остановился. Он стоял в десяти шагах от рыцаря, и между ними лежали тела, и горели костры, и пустыня молчала.

— Ты знаешь её? — спросил бродяга.

Рыцарь наклонил голову, и в его позе чувствовалось что-то похожее на размышление.

— Я знаю всех, кто ищет, — сказал он. — Она искала тебя вечность. Ты искал её. Но вы оба — лишь пустые оболочки, которые не помнят, зачем начали. Как и я.

Он сделал шаг вперёд.

— Я убью тебя, — сказал он, и в его голосе не было угрозы. Только утверждение. — И тогда она перестанет искать. И ты перестанешь искать. И всё закончится.

Бродяга стоял неподвижно, глядя на рыцаря. В груди его, в той пустоте, где ничего не было, вдруг шевельнулось что-то. Что-то, что он не мог назвать.

— Я — это я, — сказал он тихо. — И я не остановлюсь.

Он шагнул вперёд, готовый к бою.

А в небе над ними звёзды всё так же равнодушно светили, наблюдая за двумя пустыми сосудами, которые двигались друг к другу.

Бродяга стоял неподвижно, глядя на рыцаря, который медленно приближался. Свет костров плясал на его кровавом слое, отбрасывая длинные тени, и каждый его шаг был уверенным и неотвратимым. Рыцарь поднял руку, и его пальцы, покрытые той же коркой, что и всё тело, коснулись плеча бродяги.

Прикосновение.

Ожидаемая смерть, которая не пришла.

Рыцарь дрогнул. Его рука замерла на плече бродяги, и он остановился, слегка повернув голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому. Красные глаза, горевшие под капюшоном, чуть расширились — в них мелькнуло нечто, похожее на удивление.

Бродяга, не торопясь, поднял свою руку и прислонил её к руке рыцаря. Лёгкое, почти невесомое касание. А затем он сделал шаг назад.

Ветер шевельнул песок между ними, но оба замерли.

Рыцарь медленно опустил руку. Его взгляд не отрывался от бродяги.

— Ты не умер, — сказал он, и голос его, лишённый интонаций, звучал странно — будто в нём прорезалось что-то, похожее на замешательство. — Ты должен был умереть. Моё прикосновение забирает жизнь. Но в тебе... я не чувствую жизни. Я не чувствую в тебе даже искры. Даже надежды.

Бродяга стоял напротив него, и ветер развевал его чёрные лохмотья.

— У меня нет жизни, — сказал он ровно. — У меня нет души. Я пуст. Ты не можешь забрать то, чего нет.

Рыцарь смотрел на него, и в его красных глазах, таких же пустых, как и взгляд бродяги, мелькнуло нечто, похожее на понимание.

— Я чувствую тебя, — сказал рыцарь. — Я чувствую в тебе пустоту. Ту самую, что живёт во мне. Мы одинаковы.

— Нет, — ответил бродяга. — Ты убиваешь, чтобы заполнить пустоту. Я ищу, чтобы найти ответ. Мы не одинаковы.

Рыцарь замолчал. Он стоял неподвижно, и его кровавый слой блестел в свете догорающих костров.

— Кто ты? — спросил он наконец. — Я уничтожил ордены, я прошёл через века, я убивал тысячи, но я никогда не встречал никого, кто мог бы пережить моё прикосновение. Кто ты такой?

Бродяга смотрел на него. В его голове, в той пустоте, где не было эмоций, вдруг всплыли слова, сказанные в нигде, тем существом, которое ждало его возвращения.

— Я — это я, — сказал он. — И я ищу её. Розалию. Ты знаешь, где она?

Рыцарь долго молчал. Его красные глаза смотрели на бродягу, и в их бездонной глубине не было ни враждебности, ни дружелюбия.

— Я не знаю, где она, — сказал он. — Но я знаю, что она идёт в центр пустыни. Туда, где стоит древний храм, который не был открыт тысячи лет. Она идёт туда, чтобы найти ответы. Или чтобы умереть.

Он сделал шаг назад.

— Ты — первый, кто не умер от моего прикосновения. За это я даю тебе жизнь. Но если мы встретимся снова — я убью тебя. Я найду способ.

Он развернулся и начал уходить, растворяясь в темноте пустыни, оставляя за собой только тлеющие костры и мёртвые тела.

Бродяга стоял и смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри него, там, где всё было пусто, зашевелилась странная мысль.

Он знал, куда идти.

Храм в центре пустыни.

Он повернулся и пошёл к Астро, где его ждал Айро, и начал новый этап своего пути.

Бродяга шёл обратно к бархану, где ждал Астро. Шаги его были ровными, спокойными. В голове больше не было хаоса — только одна чёткая мысль: он знает, куда идти. Храм в центре пустыни. Розалия направлялась туда. И теперь ему не нужны были ни бандиты, ни их обещания, ни Красный рыцарь.

Айро, увидев его приближающимся, выдохнул с облегчением. Он сидел на спине Астро, вцепившись в его чешую, и его глаза были широко раскрыты от напряжения. Увидев, что бродяга идёт один и не ранен, мальчик сполз со спины варона и побежал навстречу.

— Ты жив! — выдохнул он, останавливаясь перед бродягой. — Я думал, он убьёт тебя. Я видел, как он убивал всех тех людей... Я думал...

— Он не убил меня, — сказал бродяга. — Потому что во мне нет жизни, которую можно забрать.

Айро замер. Он смотрел на бродягу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль.

— Ты не должен был идти, — тихо сказал мальчик. — Ты мог просто уйти. Мы могли просто поехать дальше.

— Я должен был узнать, — ответил бродяга. — И я узнал. Розалия идёт к древнему храму в центре пустыни. Туда, где она надеется найти ответы. Или умереть.

Он прошёл мимо Айро, подошёл к Астро, и положил руку на голову зверя. Варон приоткрыл глаза и издал низкий гортанный звук, словно спрашивая, всё ли в порядке.

— Бандиты нам больше не нужны, — сказал бродяга, обращаясь к Айро. — Их обещания ничего не стоят. И убивать Красного рыцаря бессмысленно — он не дал бы нам больше того, что мы уже узнали. Мы поедем прямо к храму.

— А Красный рыцарь? — спросил Айро. — Он ведь сказал, что убьёт тебя, если встретит снова.

— Пусть пытается, — ответил бродяга. — Это не имеет значения. Я иду к Розалии. Всё остальное — лишь тени, которые не могут остановить меня.

Он вскочил на спину Астро и протянул руку Айро.

— Поехали.

Мальчик заколебался на мгновение. Он посмотрел на пустыню, на догорающие костры внизу, на тела, которые лежали там, и почувствовал, как холодок пробежал по спине. Но потом он взял протянутую руку и забрался на спину варона.

Астро сорвался с места, унося их прочь от лагеря смерти, прочь от Красного рыцаря, прочь от всех, кто мог бы остановить их.

Они мчались на запад, туда, где, как сказал рыцарь, стоял древний храм, в котором Розалия ждала его.

Айро сидел за спиной бродяги, вцепившись в его лохмотья, и чувствовал, как ветер свистит в ушах. Он смотрел на пустыню, проносящуюся мимо, и думал о том, куда они едут. О том, что ждёт их в этом храме. О том, что будет, когда они найдут Розалию.

— Мы найдём её, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я знаю.

Бродяга не ответил. Но его рука, лежащая на голове Астро, слегка сжалась.

Они мчались дальше.

К храму.

К Розалии.

К ответам.

Астро бежал ровно и мощно, его лапы месили песок в привычном ритме. Айро сидел за спиной бродяги, прикрыв глаза и пытаясь хотя бы немного отдохнуть. Вдруг он почувствовал, как тело бродяги напряглось, а затем — резкий рывок, и бродяга с глухим стуком рухнул на песок.

Айро вскрикнул. Астро мгновенно затормозил, взметнув в воздух облако песка, и развернулся, подбегая к упавшему хозяину. Мальчик сполз со спины варона и бросился к бродяге, который лежал на спине, глядя в небо.

— Что случилось? — закричал Айро, опускаясь на колени рядом с ним. — Что с тобой? Ты ранен?

Бродяга не ответил. Он просто лежал, тяжело дыша, и его рука медленно поднялась к плечу. Пальцы его сорвали лохмотье, обнажая кожу.

Айро замер, когда увидел это.

Плечо бродяги было покрыто странным узором багрового цвета. Он не выглядел как рана — это было похоже на болезнь, на что-то, что разрасталось внутри, проступало сквозь кожу тёмными, пульсирующими линиями. Они обвивали плечо, как корни дерева, опутывали мышцы и уходили глубже, под кожу. В центре этого узора виднелся отпечаток руки.

Айро сглотнул. Он вспомнил касание Красного рыцаря, то самое прикосновение, которое убивало всех остальных. Бродяга пережил его, но, видимо, не полностью.

— Это… это от него, — сказал Айро, и голос его дрогнул. — Он коснулся тебя, и это осталось. Это растёт внутри тебя.

Бродяга медленно приподнялся, опираясь на здоровую руку. Он посмотрел на своё плечо, на багровые линии, которые пульсировали в такт с его дыханием.

— Он сказал, что убьёт меня, если мы встретимся снова, — произнёс бродяга, и голос его был ровным, лишённым страха. — Видимо, он оставил частицу себя во мне. Это будет расти. Разъедать меня изнутри.

— Но ты же не чувствуешь боли! — воскликнул Айро. — Ты говорил, что ты ничего не чувствуешь!

— Я не чувствую боли, — согласился бродяга. — Но я чувствую, что меняется. Эта вещь — она не причиняет мне страданий, но она забирает мою плоть. Медленно. Со временем она заполнит меня. И я стану таким же, как он. Или исчезну.

Айро смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы.

— Мы должны что-то сделать, — сказал он. — Мы найдём Розалию. Она знает, как это остановить!

Бродяга медленно поднялся на ноги. Он посмотрел на Астро, который стоял рядом, опустив голову, и его жёлтые глаза смотрели на хозяина с тревогой.

— Может быть, — сказал бродяга. — Но даже если нет — я должен дойти до неё. Пока я ещё могу идти.

Он стряхнул песок с лохмотьев и снова накинул их на плечо, скрывая узор.

— Мы продолжим, — сказал он.

Айро хотел возразить, но увидел его лицо — скрытое тенью, но твёрдое. И понял, что спорить бесполезно.

Он кивнул и вскарабкался на спину Астро. Бродяга сел перед ним, и Астро снова сорвался с места.

Они мчались вперёд, к храму, к Розалии, и багровый узор на плече бродяги пульсировал в такт с его сердцем, напоминая, что время уходит.

Астро бежал ровно, его дыхание было размеренным, но Айро чувствовал, как под ним мышцы зверя слегка напряжены — он тоже чувствовал, что что-то не так. Мальчик сидел за спиной бродяги и смотрел на его плечо, скрытое лохмотьями. Он знал, что там, под тканью, разрастается багровая болезнь, оставленная Красным рыцарем. И он знал, что время уходит.

Он долго молчал, собираясь с мыслями, но наконец вопрос сорвался с его губ.

— Почему ты не остановишься? — спросил Айро. Голос его был тихим, почти робким. — Почему ты не хочешь просто… насладиться хотя бы одним днём? Посидеть у костра, посмотреть на звёзды, не думая о том, что ты должен куда-то идти. Почему ты идёшь лишь к одному?

Бродяга молчал. Долго. Ветер свистел в ушах, песок шуршал под лапами Астро, и ночь была такой же бесконечной, как и их путь.

Наконец он ответил. Голос его был ровным, лишённым эмоций, но в нём звучала та глубокая усталость, которую невозможно было скрыть.

— Не знаю почему, — сказал он. — Но ещё давным-давно я исчерпал все свои дни. Я прожил их все — каждый час, каждую минуту. Я видел столько рассветов и закатов, что они перестали иметь значение. Я слышал столько смеха и плача, что они смешались в один звук. Я прошёл через столько пустынь, гор и городов, что они стали просто фоном.

Он сделал паузу.

— Сейчас, наверное, я расплачиваюсь за них. За те дни, которые я прожил, не чувствуя их. За те моменты, которые я упустил. За то, что я стал пустым. И теперь единственное, что осталось, — это идти. Искать её. Потому что только это движение придаёт смысл тому, что я делаю.

Айро смотрел на его спину, на его лохмотья, развевающиеся на ветру, и в груди его что-то сжалось.

— Но ты мог бы остановиться, — сказал он. — Просто на один день. Посмотреть на небо. Послушать ветер. Побыть со мной, с Астро. Просто быть. Не искать, не бежать, не убивать. Просто быть.

— Я не умею быть, — ответил бродяга. — Я умею только идти. Это единственное, что я знаю. Если я остановлюсь — я исчезну. Потому что внутри меня ничего нет, кроме движения. Движение — это то, что делает меня реальным. Если я перестану искать — я перестану существовать.

Айро замолчал. Он смотрел на пустыню, проносящуюся мимо, и думал о том, что значит быть настолько пустым внутри, что даже отдых становится невозможным.

Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Он просто сидел за спиной бродяги, чувствуя его присутствие, и знал, что не сможет остановить его.

Астро бежал вперёд.

И они продолжали свой путь — к храму, к Розалии, к ответам, которых, возможно, не существовало.

Восход разлился по пустыне багрянцем и золотом. Небо, ещё минуту назад чёрное и колючее от звёзд, вдруг вспыхнуло тёплым светом, окрашивая песок в янтарные оттенки. Астро замедлил бег, чувствуя усталость, и бродяга легонько коснулся его шеи, давая знак остановиться.

Они замерли на вершине бархана, и Айро, сонный и замёрзший, приподнял голову, чтобы посмотреть вперёд.

И замер.

Храм был виден. Не потому, что они подошли близко, — нет, до него было ещё несколько часов пути. Он был виден потому, что был огромен. Невероятно, чудовищно огромен. Он возвышался над пустыней, как чёрный палец, устремлённый в небо. Его стены уходили ввысь, рассекая облака, и казались вырезанными из цельной скалы, лишённой окон и дверей. Он стоял один посреди пустыни, как памятник чему-то древнему и забытому.

Айро смотрел на него с открытым ртом. Он никогда не видел ничего подобного — ни в пустошах, ни в рассказах путников. Это здание было слишком большим, слишком старым, слишком чужим для этого мира.

— Это там, — сказал бродяга. — Она там.

Айро кивнул, не в силах отвести взгляд. Внутри него смешались страх и любопытство.

Но бродяга уже спрыгнул с Астро, оставляя мальчика на спине зверя.

— Мы отдохнём, — сказал он. — Астро устал. Ты тоже. Я принесу еду и воду. Оставайтесь здесь.

Айро хотел возразить, сказать, что они уже почти пришли, что можно не останавливаться, но увидел, как тяжело дышит Астро, как его бока вздымаются от усталости. И понял, что бродяга прав.

— Хорошо, — сказал он. — Но ты быстро?

— Быстро, — ответил бродяга и, не оборачиваясь, двинулся в сторону небольшого каменистого выступа, где, как он знал, можно было найти влагу и съедобные корни.

Он шёл по песку, чувствуя, как багровый узор на плече пульсирует в такт с его движениями, и знал, что времени осталось немного. Но он не ускорялся. Он шёл ровно, как всегда.

Он нашёл небольшую ложбину, где песок был влажным, накопал воды, собрал несколько кореньев и ягод. Всё это он уложил в тряпицу и уже собирался возвращаться, когда поднял голову и снова увидел храм.

Он возвышался над пустыней, чёрный и безмолвный. И в его вершине, там, где облака касались камня, бродяге показалось, что он видит свет. Тёплый, живой, такой же, как тот, что он видел в глазах Розалии в своих обрывках воспоминаний.

Он стоял и смотрел на храм, и в груди его, в той пустоте, где ничего не было, шевельнулось что-то.

Он развернулся и пошёл обратно, к Астро и Айро.

К полудню они будут там. И всё закончится.

Они прибыли к храму в полдень.

Солнце стояло в зените, заливая пустыню ослепительным светом, но храм отбрасывал такую длинную и густую тень, что казалось, будто наступил вечер. Он возвышался перед ними — чёрный, молчаливый, древний. Его стены уходили в небо, и даже стоя у подножия, невозможно было охватить взглядом его вершину.

Бродяга слез с Астро. Он постоял мгновение, глядя на вход — огромный, тёмный проём, который вёл внутрь, в неизвестность.

— Оставайся здесь, — сказал он Айро. — Я скоро вернусь. И наверное, не один.

Айро кивнул. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Он просто смотрел, как бродяга шагнул в темноту храма, и его фигура растворилась в тени.

Остались только песок, ветер и молчаливый Астро.

Айро сидел на спине варона и ждал. Сначала он считал минуты, потом перестал. Время в пустыне текло иначе — медленно, вязко, как песок, текущий сквозь пальцы. Он смотрел на вход в храм, на чёрный проём, и ждал.

Прошёл час. Может быть, больше.

И бродяга вышел.

Он шёл медленно, так же, как и всегда, но в его походке чувствовалось что-то новое. Что-то, что Айро не мог определить. Он вышел из тени храма на свет, подошёл к Астро, и остановился.

Айро посмотрел за его спину. Никого.

— Где Розалия? — спросил он.

Тишина.

Бродяга стоял неподвижно. Его лицо было скрыто капюшоном, и невозможно было понять, смотрит ли он на Айро или в пустоту.

— Где она? — повторил Айро, и в голосе его послышалось беспокойство. — Ты нашёл её? Ты говорил, что она там!

Бродяга ничего не сказал. Он просто вскочил на спину Астро, сел на своё место, и его руки легли на голову зверя.

Айро смотрел на него, ожидая ответа. Но бродяга молчал.

— Ты слышишь меня? — спросил Айро, стараясь заглянуть ему в лицо. — Что произошло? Где Розалия? Она умерла? Она ушла? Что ты видел внутри?

Ничего.

Только ветер, и песок, и молчание.

Айро схватил его за плечо, пытаясь привлечь внимание, но бродяга даже не дрогнул.

— Ответь мне! — крикнул Айро, чувствуя, как в груди разрастается страх. — Что с ней? Что ты сделал? Ты же искал её тысячи лет! Ты не можешь просто выйти и молчать!

Бродяга не повернулся. Не сказал ни слова. Его рука, лежащая на голове Астро, слегка сжалась, и варон двинулся вперёд.

Они поехали.

Айро сидел за спиной бродяги, вцепившись в его лохмотья, и продолжал задавать вопросы. Сначала громко, потом всё тише и тише. Он спрашивал, умолял, требовал, но бродяга молчал.

Они ехали в полной тишине.

Только звук топота лап Астро и шорох песка под ними нарушали эту безмолвную пустыню. Айро перестал говорить. Он просто сидел и смотрел на спину бродяги, на его неподвижную фигуру, и чувствовал, как внутри него разрастается пустота.

Он не знал, что случилось в храме. Он не знал, нашёл ли бродяга Розалию, потерял ли её, или она вообще никогда там не была.

Он знал только одно.

Бродяга больше не говорил ни слова.

И это было страшнее всего, что Айро когда-либо видел.

Тьма.

Она не была пустой. Она была живой — тягучей, плотной, вечной. Она не имела ни начала, ни конца, ни формы, ни имени. Она просто была. И в ней — оно. Существо.

Оно смотрело.

Его взгляд не менялся. Не двигался. Не моргал. Две тусклые точки в глубине черепа, обтянутого тьмой, впивались в реальность, которая простиралась перед ним, как ткань, сотканная из песка и ветра, из света и тени. Оно смотрело на них — на бродягу, на Айро, на Астро, на их путь через пустыню, на их остановки, на их молчание. Оно видело всё.

Оно видело храм. Оно видело, как бродяга вошёл в него. Оно видело, что он нашёл там. Оно видело, как он вышел.

И оно видело, как он молчал.

Оно смотрело, как они ехали сквозь пустыню, как Айро спрашивал, как бродяга не отвечал. Оно смотрело на пустоту, которая разрасталась внутри бродяги, на багровый узор на его плече, на его руки, которые сжимали голову Астро, направляя зверя в никуда.

Оно смотрело и не чувствовало ничего.

Но оно знало.

Оно знало всё, что происходило в этом мире, и то, что происходило за его пределами. Оно знало, что такое поиск. Оно знало, что такое одиночество. Оно знало, что такое ждать.

И оно знало, что такое конец.

Оно не двигалось. Его точки-глаза не менялись. Его голос не звучал — он просто возник, как холод, пронизывающий кости, как ветер, несущий смерть, как тишина, в которой нет ничего, кроме правды.

— Ты и был. Розалией.

Слова не были громкими. Не были тёплыми. Они были такими же, как само существо — холодными, чуждыми, абсолютными. Они не требовали ответа. Они не оставляли места для сомнений.

И всё окуталось в полный мрак.

Пустыня исчезла. Астро исчез. Айро исчез. Бродяга исчез.

Осталась только тьма.

Та самая, в которой не было ничего, кроме существа, и той правды, которую оно только что произнесло.

И в этой тьме не было ни боли, ни облегчения, ни надежды.

Только конец.