Динго на паровой тяге (джен)

Ей-ей, мэйт, я скажу тебе так: нет второго такого места, как Рэд-Рок.

В жаркий день земля раскаляется как жаровня, бегать по ней босиком могут только такие, как я, и только такие как я могут избежать того, чтобы засадить чего противного в палец. Впрочем, кожа на моих ногах уже так задубела, что ей не страшен даже скальпель хирурга. И мытьё тоже не страшно, ха-ха.

Вдалеке виднеются дырочки шахт — оттуда выходят черным-черные, как уголь, работники с киркой на плечах и в засаленных одеждах. Пахнет от них скверно, все они блестят от пота, как рождественские украшения. Жёны в платьях с корсетами ждут их по домам с мясными пирогами на столах и выпивкой в руках. От их рук пахнет эвкалиптовым маслом. Детей тут мало, мне играть было не с кем, а потом я вымахала, и стало совсем неинтересно с остальными. Иногда гадина какая приползёт: с ней и то веселее. Правда, отец Томас говорит, чтобы я их не беспокоила. А ведь иногда так хочется дернуть за хвостик, как за ленту на кулёчке со сладостями. Но не надо, значит — не надо.

Где-то вдалеке подвывают динго: отец Томас держит от них ружьё, но я-то знаю, что он его так никогда и не использует. Оно для красоты больше, ружьё-то. Разве он может по живому стрелять? Уверена, если бы динго пришли к нему, он бы только начал руками махать, пугать их, прогонять, а ружьё бы так и пылилось. Однажды я брала его в руки подержать — ох и тяжёлое! Отец Томас посмотрел-посмотрел на меня, и ружьё куда-то спрятал. Хотя я бы всё равно не стала стрелять. Наверное.

Я всегда шлепаю по этому месту босиком, хотя обуть меня пытались. В прямом смысле: в переносном я на уловки не попадаюсь. Том пытался, говорил, ползает. Я спрашиваю «что ползает», а он молчит. Но я всегда тайком скидывала туфли. Я горячую землю чувствую, каждую вибрацию на ней ощущаю, каждый шорох. Пока до меня доползет, я уже в другое место шнырь. Наконец, Том это понял и махнул на меня рукой. Хотя до сих пор ворчит. Да и один раз я все таки случайно наступила на паука, но это уже та еще история. Исключения подтверждают правила!

Церковь Ред Рока — это место, где я живу. Томас подобрал меня мелкой, и с тех пор мы с ним не разлей вода. У нас под алтарём гудят медные котлы, как большие мурлыкающие коты, ещё витражи имеются: цветастые, как радуга. На них всякое есть: во-первых, святые. Например, святой Филипп Нери, залезающий в трубу паровоза. Или архангел Гавриил, спасающий тасманийских дьяволят от, собственно, настоящего Дьявола. И много схем паровых регуляторов: их отец Томас сам стёклышками выложил. Красные линии показывают поток пара, синие — охлаждение, золотые — точки контроля давления. И всегда у нас пахнет ладаном и горячим металлом.

Вообще наша церковь — ещё и лечебница. Том мастерит ингаляторы для больных силикозом шахтёров, а я выполняю свою роль: мешаюсь под ногами. Он иногда просто даёт мне Библию для детей с картинками и говорит «иди, почитай, Зел, ей-ей». А я читать терпеть не могу! Не, то есть истории эти я люблю, но когда мне их Том читает, при этом сильно упрощая сложные слова. А когда сама, так у меня буковка на буковку — шмыг, и я ничего понять не могу! Вот что за слово такое «эхравитсия»?

Тому это не нравится. Говорит, в моём возрасте все читают хорошо, и даже специально для развлечения это делают. А возраст у меня — одиннадцать лет.

А имя у меня — Зельда О’Коннор.

Говорят, предки мои из Сиднея, а ещё раньше — из Нового Лондиниума. Там они отсидели за какое-то смертоубийство, но попали сюда ещё до Эры Технологий. Я у них самая младшая. Они не плохие ребята были, но с черными людьми на побережье не подружились — вот и проснулись: один с копьём в груди, другая с шеей, сломанной бумерангом. Ну, это то, что у нас про меня говорят. Том считает, что мне не надо это слушать.

Мне много рассказывали про Сидней. Там медные крыши с причудливыми дымоходами и вентиляционными шахтами, а на них скрипят флюгеры в виде вомбатов, вставших на задние лапки и оттопыривших свою твёрдую попку. В портах работают паровые краны для подъёма грузов. Повсюду торговые лавки с витринами из мутного стекла в латунных узорах, где можно купить фрак кенгуриной кожи, домашнего попугая, сладкое печенье, паровой ингалятор или сумку из шкуры крокодила. Там в опере поют прекрасные женщины — толстые только — и по улицам ходят чопорные джентльмены с усами больше самого лица, в шляпах с гогглами и мини-компасами. А в небесах летают дирижабли в узорах из маленьких точечек.

Там же базируются наши вечные надзиратели: АККШПТ. Это значит: Австралийская Компания Королевских Шахт и Паровых Технологий Его Величества. Появились эти умники на белом свете в 1838 году от Рождества Спасителя Нашего, и с тех пор вечно суют нос туда, где возникает какой-то кипиш. Если какой бунт — подавить. Если какой большеносый черный раскопает артефакт для его магии сновидений: изъять во славу Его Величества, а чёрному отрубить руки и засушить, чтобы людям в Сиднее показывать в музее диковинок. Носят они одежду в чёрных и стальных тонах, на эмблеме у них кирка и шестерня, а чуть по ниже крест юнион джека и звездочки-звездочки-звездочки…

Обычно, мейт, когда мне шахтеры про них рассказывают, то называют их «компания Апчхи». Ну, АККШПТ действительно похоже на то, как когда чихаешь, но не хочешь чихать, ты челюсть сжимаешь, брови насупишь и из губ твоих фыркает «аккшпт!». Вот это почти «апчхи». Наши ребята их не любят, и меня учат, чтобы королевским никогда не доверяла.

Но к нам они не сказать, чтобы часто наведываются. Змеи приползают чаще.

Сегодня Том занят дополнительным клапаном для ингалятора, фурычит что-то у себя в келье, напевая «колядку о птицах», хотя до Рождества ещё прыгать и прыгать. Я с утра помолилась по розарию, покормила сорок хлебом, принесла воды, помыла пол с щёткой, погуляла (как обычно — без обуви) и встретила Люка — молодого шахтёра с забавной щетиной, у которого сегодня был выходной по причине перелома ноги. Мы с ним немного поболтали. Он у нас больше всего про столицу знает, хотя Том считает, что это всё байки-небылицы, и мне бы лучше слушать что-то более заумное. Том вообще меня считает умнее, чем я есть. Мне это льстит, но я хотела бы и дурочкой иногда быть. Дурочкой быть не плохо.

Люк любит газеты. Он мне пересказывает, что прочитал вчера: память у него фотографическая, он не забудет ничего.

— Танцовщица балета Мейлин Миног сбежала с полу-аборигеном из Мельбурна за океан. — рассказывает он, покачивая головой; пробки на его шляпе шатаются из стороны в сторону — Театр её осуждает, даже специально плакаты везде вывесил: «мы не одобряем». Потом, собственно, цены на мясо кенгуру в столице немного упали. У дам в моде перья лорикетов в качестве украшения шляп. В музее автоматонов в Сиднее выставили семь паровых роботов в виде животных: сороку, динго, коалу, вомбата, кукабарру и кого же ещё…

Он чешет голову пятернёй. Забыл.

— В общем, они глазами вертят и рты открывают. Дети ходят на них посмотреть, пансионы девиц водят экскурсии. Если верить газетам, все сплошь ахают. Но слишком близко подходить нельзя: технологии животных под защитой «апчхишников» и лорда Грея лично.

Сейчас он выскажет всё, что запомнил слово в слово и снова начнет говорить, как нормальный — на нашем простецком диалекте.

— Хому, вон, привезли ещё новых…

Хому — это от «хомо сапиенс» и «эму». Гибриды, одна из апчхишных диковинок, которые они задорого продают в цирки. Однажды один такой цирк приехал к нам. Там была хому: беременная, рябая и в мужском костюме — это называется «травести». Том сказал мне, что плохо, когда играют в Бога и запретил ходить. Ох, и обиделась я на него тогда! Что ж мне, в этой глуши, одной Библией себя развлекать (я её люблю, но всё же!) и рассказами шахтёров (я их люблю, но всё же!). Но потом соседка Мэрайя поделилась со мной едой, я поела, подобрела, и пришла к Тому со словами: «Всё. Решила, что тебя прощаю!». Он засмеялся и ответил: «Ну, спасибо». Вот такая история. По цирку я всё же иногда скучаю.

— А ты б, Зел-Зел, хотела б в пансион девиц в Сиднее? — спрашивает он у меня — Жрать там, говорят, дают неплохо, учат всяким наукам, заодно настоящей леди станешь, на балы приглашать будут… Может, привезешь нам оттуда чего…

Ему смешно, потому что он знает, что там меня заставят носить обувь. Это у них у всех шутка такая: что я никогда не обуваюсь.

— Я Тома бросать не хочу. — говорю я, отгоняя босой ногой сороконожку — Без меня церковь Ред-Рока совсем развалится, ей-ей.

— Да найдётся кто-х-х-х...- кашлянул шахтёр и засунул в рот ингаляционный аппарат, который подарил ему Том. Сейчас ему уже лучше, а раньше было совсем невмоготу. Но Том вытянул. Том всегда вытягивает, такой он у меня.

Я постучала его по спине ладонью.

— Зато для Тома никого не найдётся. Женщину охмурить ему нельзя, а без женщины детишки не бывают. А кроме меня у него никого нет. Я его скорее сама в Сидней возьму. Там церкви до небес. И лечить людей можно много. — увещевала я Люка.

— И всё таки опасно тебе здесь. — качает головой Люк, отводя руку с аппаратом в сторону.

— Если ты про тот раз, когда я раздавила паука, то это было один раз! — вспыхивают мои щеки — И Том всё сразу вылечил, и сейчас вылечит, если его попросишь!

— Ты всё равно бы остерегалась. К твоему ж ходят лечиться всякие…

— Лечить надо всех. — говорю я. — И таких особенно. Они злые, потому что недолеченные.

— Ну ты точно пошла в своего падре, ей-ей. -смеется Люк.

Я встаю с камня и иду в сторону церкви Ред-Рока. Перескакиваю через трещины в земле, как в классики играю.

Люк неплохой парень, но трусоват. Жена его за это часто ругает. Он не подходит под образ бравого шахтера. Но я все равно ему доверяю. Меня Том учил о всех думать только лучшее.

Внутри церкви немного прохладнее, радужный свет через витражи красит стены в разные цвета. Я прохожу мимо картины с святой Кларой Ассизской за пишущей машинкой. Подмигиваю Кларе: иногда мне кажется, что её стеклянные пальцы вот-вот начнут отколачивать что-то веселое по клавишам.

Я пробираюсь в небольшую трапезную и начинаю готовить обед. Время уже поджимает, скоро Том закончит работу, ему нужно будет что-нибудь похавать.

На стенах трапезной портрет короля и портрет нашего основателя, великого отца цивилизации, господина Кука — ой, как Том протестовал против того, чтобы в каждом заведении они висели! Но приказ от городских есть приказ. Поэтому мы их на кухню перетащили: пусть за едой смотрят.

В земляной печи готовится мясо эму с травами. Ещё к нему будет сладкий ямс: оранжевый, как большая веснушка на моей щеке.

Я почти закончила приготовление, когда услышала крик. Кричал Том, и в крике расплескалась невиданная боль. Я ринулась вверх по лестнице.

Том стоял в своей рабочей одежде, в засаленном фартуке с инструментами. В его волосах словно появилась новая седина. Он склонился, сжимая руку, из которой на пол капало что-то золотистого цвета, как масло, только ещё более блестящее. На ладони зияла чёрная, как космос, дыра, из которой «масло» и лилось. Я растерялась и замотала головой, словно ища того, кто сыграл такую шутку с моим наставником.

— Зел! — воскликнул он, и я услышала, как спокойствие в его голосе начинает побеждать агонию — Зел, не бойся. Принеси белые тряпицы. Кажется, я просто повредил руку…

Я кивнула и побежала за перевязочным материалом к аптечке. Там как раз лежала белая ткань, которая когда-то была подвенечным платьем: милосердная соседка Мэрайя пожертвовала нам на нужды раненых.

— И ногу… — услышала я удивленный возглас за моей спиной.

Я сгребла в охапку ткань и подбежала к Тому, помогая (а больше мешая) ему навернуть ткань на раны. Я видела страх в его глазах и мне самой к горлу подползала горькая, как полынь, рвота. По его просьбе я стянула с него обувь и обнаружила такую же червоточину на ступне, из которой точно так же лилась золотая кровь, наполнив все ботинки до краёв. Я вылила её за окно и она упала на пустынные трещины, наполнив их, как вино наполняет кубок.

Том вдруг утробно рассмеялся да хлопнул себя по колену, и это напугало меня больше его крика.

— В семинарии, — пояснил он, утирая слезы с глаз — Я был молодым и мечтал стать святым. Загонял себе иголки под ногти, представляя, как Антихрист пытает меня за благое дело, как-то раз отдал все деньги цыганам, которые их растратили на выпивку… И, конечно же, мечтал, чтобы Господь пометил меня Своей меткой…

— Так это Господь сделал? — тут мне стало чуть менее страшно, но всё ещё непонятно. Я привыкла, что Господь делает добрые дела, а никого не ранит.

— Да. Это Его раны проступили на моём теле. Ох, Зел, какая же эта прекрасная и ужасная новость!

Здесь мне пояснять не надо было, сама умная. Новость прекрасная, потому что это чудо, а чудеса редко случаются с людьми далеко от Лондиниума и Сиднея. Новость ужасная, потому что теперь Том — диковинка для апчхишников, чудотворный святой, у которого из рук течет вместо крови непонятно что, и из ног течет непонятно что. Это, конечно, не динго на паровой тяге, но тоже вполне себе диковинка. Да и это масло из его рук, может, тоже чудотворное? Смажешь им механизмы, а они пляшут, как настоящие? Даже пробовать не хочу.

Я зажмурилась и живо представила, как они врываются к нам, махая паровыми фонарями, хватают его за шиворот, тащат куда-то, ругаясь и топоча: то ли на выставку к механическим динго, то ли в цирк к хому… И остаюсь я одна, а он там без меня пропадает, потому что чудеса чудесами, а поодиночку хуже, чем вместе.

Мы посмотрели друг на друга и поняли без слов: никто не должен об этом узнать.

— А мож, это… — предложила я — Может, я завтра отслужу Мессу? А там затянется…

— Зельда… — покачал головой Том.

— Деворе ж можно было! — достаю я козырь- Сейчас особый случай.

— Девора взрослая леди была, а ты ребенок ещё. — он гладит меня по голове перевязанной рукой, пропуская через пальцы мои золотистые вихры.

Тут я обиделась: как книги читать, так я взрослая, а как делом помочь, так ребёнок.

— Я выдержу. — пообещал мне Том, глядя мне в глаза. Иногда он так глянет, что ему, ей-ей, поверишь.

— У нас слухи быстро ходят. — недоверчиво говорю я, посасывая большой палец.

— Мало ли, поранился человек. Это в Ред-Роке ежедневно происходит. Не бойся, Зел. Это ты у нас избегаешь всех ранений своими юркими ногами, если не считать того паука…

Голос у него мягкий-мягкий, хоть засыпай под него, но мне всё равно неспокойно. К обеду мы идем каждый со своими тяжелыми мыслями в голове. Портрет Кука глядит на нас с осуждающей усмешкой, а мясо эму я опять передержала, поэтому оно какое-то жесткое, как ремень. Мы еле-еле нормально проглотили эту дурь. Томас меня не ругает, но я всё равно чувствую себя обруганной. Отдыхать я ухожу с неохотой. Готова даже книгу почитать, теперь уже всё равно.

Я убегаю к Мерайе. Она наша соседка, добрая жена шахтера, которая отдает нам вещи.

Дом её одноэтажный, но кажется выше из за высокой жестяной крыши с медными желобками и заклёпками — она собирает дождевую воду в хитроумную систему фильтров и резервуаров. Стены сложены из местного песчаника, грубо обтёсанного, но местами прикрытого панелями из рифлёного железа: так защищают дом от палящего солнца и песчаных бурь. Сегодня у неё снова мясные пироги на обед. Я не голодна, так что отказываюсь от её подачек. Мерайя: блондинка с сединой в косе, длинная, как жердь, тонкая, в красивом корсаже, гладит меня по голове.

Она не дает мне бегать босиком по ее дому, но я ее все равно уважаю. Надеваю домашнюю обувь, с раздражением, но всё же. Змеей проскальзываю в дом, где она складывает рубашки мужа. В спальне царит полумрак: плотные шторы из парусины защищают от утреннего солнца. Кровать с латунной спинкой и пружинным каркасом выглядит одновременно старомодно и технологично. У изголовья — небольшая полка с двумя книгами по минералогии и инженерным чертежам: жена шахтёра не просто ждёт мужа, она разбирается в том, чем он живёт. На тумбочке — часы с паровым приводом: их маятник мерно покачивается, отсчитывая минуты между сменами.

Я смотрю на неё, и мне кажется, что она с каждым днем все моложе и красивее.

— Жду не дождусь завтрашней Мессы. — говорит Мерайя — У меня чувство, что случится что-то чудесное.

Я думаю: а говорить ей или не говорить?

— А если чудесное… — спрашиваю я и замолкаю — А если чудесное случилось, а ты его не ждал и не хотел? Если чудесное надо передать апчхишникам?

— О чем ты? — удивляется Мерайя, опуская руки.

— Да так. Если бы сейчас пришёл Иисус, скажем, Его бы тоже передали апчхишникам. И продали бы в цирк к хому. — рассуждаю я — Почему нельзя оставить чудесное себе?

— Девочка моя, неужто что-то случилось?

Я кусаю язык.

— У Тома масло из рук течет. — наконец говорю я, почесывая одну ногу другой и пытаясь сбросить туфлю — Как из ран. Вот я и думаю…

— Но это же чудесно! — всплеснула руками Мерайя, повернувшись вокруг своей оси, как танцующая кукла в шкатулке — Твой наставник наконец стал святым! Эх, а я не знала, что бывают святые, которые позволяют своей приемной дочери бегать босиком среди змей…

— А если его заберут? — неуверенно шепчу я, делая глаза как у коаленка.

— Кто узнает? — смеется Мерайя скрипучим смехом — У нас маленький городок. Не бойся, дорогая. Дай я лучше покажу тебе нашу новую газету. Там есть карикатуры.

Я разглядываю лица политиков, скривленные гримасами. Это было бы забавно для меня в другой атмосфере и при других обстоятельствах. Я благодарю Мерайю и возвращаюсь в церковь.

Остаток дня я помогаю Тому, не жалея рук. Масло не останавливалось, оно лилось водопадами, сколько тряпок бы мы не израсходовали. Я отмывала пятна на полу, а они снова появлялись. Том нещадно молился, говорил Богу оставить его, что он не предназначен для этой миссии. Я попробовала масло на вкус — ну, дура, но мне стало интересно. Вкус как у крови, но при этом оно золотистое. Непонятно, что. Возможно, ученые в Сиднее дали бы этому объяснение. Со своими мелкоскопами все бы разнюхали, растаскали на экземпляры.

— Ложись спать, Зел. — наконец говорит мне Том тихим шепотом. Он очень устал, устала и я, хоть и всё делаю, чтоб это не показывать. Я падаю в кровать, как подкошенная серпом травинка. Сон приходит не сразу, пришлось ещё поворочаться. Во сне мне снятся реки из таинственного масла, в которых я тону, и Том тоже тонет. А ещё: как мои проклятые ноги наконец-то кусают в этих самых реках то змеи, то пауки, то крокодилы. Я засыпаю, посасывая палец, как младенец, и дрожь бежит по моему телу. Солнце тонет за горизонтом, кончается очередной день в Ред-Роке, на этот раз, день особенный. У нас появился святой, у святого появились проблемы. Ветер восточный туманы несет, что-то начнётся, что-то грядёт.