Динго на паровой тяге (джен)

Ей-ей, мэйт, я скажу тебе так: нет второго такого места, как Рэд-Рок.

В жаркий день земля раскаляется как жаровня, бегать по ней босиком могут только такие, как я, и только такие как я могут избежать того, чтобы засадить чего противного в палец. Впрочем, кожа на моих ногах уже так задубела, что ей не страшен даже скальпель хирурга. И мытьё тоже не страшно, ха-ха.

Вдалеке виднеются дырочки шахт — оттуда выходят черным-черные, как уголь, работники с киркой на плечах и в засаленных одеждах. Пахнет от них скверно, все они блестят от пота, как рождественские украшения. Жёны в платьях с корсетами ждут их по домам с мясными пирогами на столах и выпивкой в руках. От их рук пахнет эвкалиптовым маслом. Детей тут мало, мне играть было не с кем, а потом я вымахала, и стало совсем неинтересно с остальными. Иногда гадина какая приползёт: с ней и то веселее. Правда, отец Томас говорит, чтобы я их не беспокоила. А ведь иногда так хочется дернуть за хвостик, как за ленту на кулёчке со сладостями. Но не надо, значит — не надо.

Где-то вдалеке подвывают динго: отец Томас держит от них ружьё, но я-то знаю, что он его так никогда и не использует. Оно для красоты больше, ружьё-то. Разве он может по живому стрелять? Уверена, если бы динго пришли к нему, он бы только начал руками махать, пугать их, прогонять, а ружьё бы так и пылилось. Однажды я брала его в руки подержать — ох и тяжёлое! Отец Томас посмотрел-посмотрел на меня, и ружьё куда-то спрятал. Хотя я бы всё равно не стала стрелять. Наверное.

Я всегда шлепаю по этому месту босиком, хотя обуть меня пытались. В прямом смысле: в переносном я на уловки не попадаюсь. Том пытался, говорил, ползает. Я спрашиваю «что ползает», а он молчит. Но я всегда тайком скидывала туфли. Я горячую землю чувствую, каждую вибрацию на ней ощущаю, каждый шорох. Пока до меня доползет, я уже в другое место шнырь. Наконец, Том это понял и махнул на меня рукой. Хотя до сих пор ворчит. Да и один раз я все таки случайно наступила на паука, но это уже та еще история. Исключения подтверждают правила!

Церковь Ред Рока — это место, где я живу. Томас подобрал меня мелкой, и с тех пор мы с ним не разлей вода. У нас под алтарём гудят медные котлы, как большие мурлыкающие коты, ещё витражи имеются: цветастые, как радуга. На них всякое есть: во-первых, святые. Например, святой Филипп Нери, залезающий в трубу паровоза. Или архангел Гавриил, спасающий тасманийских дьяволят от, собственно, настоящего Дьявола. И много схем паровых регуляторов: их отец Томас сам стёклышками выложил. Красные линии показывают поток пара, синие — охлаждение, золотые — точки контроля давления. И всегда у нас пахнет ладаном и горячим металлом.

Вообще наша церковь — ещё и лечебница. Том мастерит ингаляторы для больных силикозом шахтёров, а я выполняю свою роль: мешаюсь под ногами. Он иногда просто даёт мне Библию для детей с картинками и говорит «иди, почитай, Зел, ей-ей». А я читать терпеть не могу! Не, то есть истории эти я люблю, но когда мне их Том читает, при этом сильно упрощая сложные слова. А когда сама, так у меня буковка на буковку — шмыг, и я ничего понять не могу! Вот что за слово такое «эхравитсия»?

Тому это не нравится. Говорит, в моём возрасте все читают хорошо, и даже специально для развлечения это делают. А возраст у меня — одиннадцать лет.

А имя у меня — Зельда О’Коннор.

Говорят, предки мои из Сиднея, а ещё раньше — из Нового Лондиниума. Там они отсидели за какое-то смертоубийство, но попали сюда ещё до Эры Технологий. Я у них самая младшая. Они не плохие ребята были, но с черными людьми на побережье не подружились — вот и проснулись: один с копьём в груди, другая с шеей, сломанной бумерангом. Ну, это то, что у нас про меня говорят. Том считает, что мне не надо это слушать.

Мне много рассказывали про Сидней. Там медные крыши с причудливыми дымоходами и вентиляционными шахтами, а на них скрипят флюгеры в виде вомбатов, вставших на задние лапки и оттопыривших свою твёрдую попку. В портах работают паровые краны для подъёма грузов. Повсюду торговые лавки с витринами из мутного стекла в латунных узорах, где можно купить фрак кенгуриной кожи, домашнего попугая, сладкое печенье, паровой ингалятор или сумку из шкуры крокодила. Там в опере поют прекрасные женщины — толстые только — и по улицам ходят чопорные джентльмены с усами больше самого лица, в шляпах с гогглами и мини-компасами. А в небесах летают дирижабли в узорах из маленьких точечек.

Там же базируются наши вечные надзиратели: АККШПТ. Это значит: Австралийская Компания Королевских Шахт и Паровых Технологий Его Величества. Появились эти умники на белом свете в 1838 году от Рождества Спасителя Нашего, и с тех пор вечно суют нос туда, где возникает какой-то кипиш. Если какой бунт — подавить. Если какой большеносый черный раскопает артефакт для его магии сновидений: изъять во славу Его Величества, а чёрному отрубить руки и засушить, чтобы людям в Сиднее показывать в музее диковинок. Носят они одежду в чёрных и стальных тонах, на эмблеме у них кирка и шестерня, а чуть по ниже крест юнион джека и звездочки-звездочки-звездочки…

Обычно, мейт, когда мне шахтеры про них рассказывают, то называют их «компания Апчхи». Ну, АККШПТ действительно похоже на то, как когда чихаешь, но не хочешь чихать, ты челюсть сжимаешь, брови насупишь и из губ твоих фыркает «аккшпт!». Вот это почти «апчхи». Наши ребята их не любят, и меня учат, чтобы королевским никогда не доверяла.

Но к нам они не сказать, чтобы часто наведываются. Змеи приползают чаще.

Сегодня Том занят дополнительным клапаном для ингалятора, фурычит что-то у себя в келье, напевая «колядку о птицах», хотя до Рождества ещё прыгать и прыгать. Я с утра помолилась по розарию, покормила сорок хлебом, принесла воды, помыла пол с щёткой, погуляла (как обычно — без обуви) и встретила Люка — молодого шахтёра с забавной щетиной, у которого сегодня был выходной по причине перелома ноги. Мы с ним немного поболтали. Он у нас больше всего про столицу знает, хотя Том считает, что это всё байки-небылицы, и мне бы лучше слушать что-то более заумное. Том вообще меня считает умнее, чем я есть. Мне это льстит, но я хотела бы и дурочкой иногда быть. Дурочкой быть не плохо.

Люк любит газеты. Он мне пересказывает, что прочитал вчера: память у него фотографическая, он не забудет ничего.

— Танцовщица балета Мейлин Миног сбежала с полу-аборигеном из Мельбурна за океан. — рассказывает он, покачивая головой; пробки на его шляпе шатаются из стороны в сторону — Театр её осуждает, даже специально плакаты везде вывесил: «мы не одобряем». Потом, собственно, цены на мясо кенгуру в столице немного упали. У дам в моде перья лорикетов в качестве украшения шляп. В музее автоматонов в Сиднее выставили семь паровых роботов в виде животных: сороку, динго, коалу, вомбата, кукабарру и кого же ещё…

Он чешет голову пятернёй. Забыл.

— В общем, они глазами вертят и рты открывают. Дети ходят на них посмотреть, пансионы девиц водят экскурсии. Если верить газетам, все сплошь ахают. Но слишком близко подходить нельзя: технологии животных под защитой «апчхишников» и лорда Грея лично.

Сейчас он выскажет всё, что запомнил слово в слово и снова начнет говорить, как нормальный — на нашем простецком диалекте.

— Хому, вон, привезли ещё новых…

Хому — это от «хомо сапиенс» и «эму». Гибриды, одна из апчхишных диковинок, которые они задорого продают в цирки. Однажды один такой цирк приехал к нам. Там была хому: беременная, рябая и в мужском костюме — это называется «травести». Том сказал мне, что плохо, когда играют в Бога и запретил ходить. Ох, и обиделась я на него тогда! Что ж мне, в этой глуши, одной Библией себя развлекать (я её люблю, но всё же!) и рассказами шахтёров (я их люблю, но всё же!). Но потом соседка Мэрайя поделилась со мной едой, я поела, подобрела, и пришла к Тому со словами: «Всё. Решила, что тебя прощаю!». Он засмеялся и ответил: «Ну, спасибо». Вот такая история. По цирку я всё же иногда скучаю.

— А ты б, Зел-Зел, хотела б в пансион девиц в Сиднее? — спрашивает он у меня — Жрать там, говорят, дают неплохо, учат всяким наукам, заодно настоящей леди станешь, на балы приглашать будут… Может, привезешь нам оттуда чего…

Ему смешно, потому что он знает, что там меня заставят носить обувь. Это у них у всех шутка такая: что я никогда не обуваюсь.

— Я Тома бросать не хочу. — говорю я, отгоняя босой ногой сороконожку — Без меня церковь Ред-Рока совсем развалится, ей-ей.

— Да найдётся кто-х-х-х...- кашлянул шахтёр и засунул в рот ингаляционный аппарат, который подарил ему Том. Сейчас ему уже лучше, а раньше было совсем невмоготу. Но Том вытянул. Том всегда вытягивает, такой он у меня.

Я постучала его по спине ладонью.

— Зато для Тома никого не найдётся. Женщину охмурить ему нельзя, а без женщины детишки не бывают. А кроме меня у него никого нет. Я его скорее сама в Сидней возьму. Там церкви до небес. И лечить людей можно много. — увещевала я Люка.

— И всё таки опасно тебе здесь. — качает головой Люк, отводя руку с аппаратом в сторону.

— Если ты про тот раз, когда я раздавила паука, то это было один раз! — вспыхивают мои щеки — И Том всё сразу вылечил, и сейчас вылечит, если его попросишь!

— Ты всё равно бы остерегалась. К твоему ж ходят лечиться всякие…

— Лечить надо всех. — говорю я. — И таких особенно. Они злые, потому что недолеченные.

— Ну ты точно пошла в своего падре, ей-ей. -смеется Люк.

Я встаю с камня и иду в сторону церкви Ред-Рока. Перескакиваю через трещины в земле, как в классики играю.

Люк неплохой парень, но трусоват. Жена его за это часто ругает. Он не подходит под образ бравого шахтера. Но я все равно ему доверяю. Меня Том учил о всех думать только лучшее.

Внутри церкви немного прохладнее, радужный свет через витражи красит стены в разные цвета. Я прохожу мимо картины с святой Кларой Ассизской за пишущей машинкой. Подмигиваю Кларе: иногда мне кажется, что её стеклянные пальцы вот-вот начнут отколачивать что-то веселое по клавишам.

Я пробираюсь в небольшую трапезную и начинаю готовить обед. Время уже поджимает, скоро Том закончит работу, ему нужно будет что-нибудь похавать.

На стенах трапезной портрет короля и портрет нашего основателя, великого отца цивилизации, господина Кука — ой, как Том протестовал против того, чтобы в каждом заведении они висели! Но приказ от городских есть приказ. Поэтому мы их на кухню перетащили: пусть за едой смотрят.

В земляной печи готовится мясо эму с травами. Ещё к нему будет сладкий ямс: оранжевый, как большая веснушка на моей щеке.

Я почти закончила приготовление, когда услышала крик. Кричал Том, и в крике расплескалась невиданная боль. Я ринулась вверх по лестнице.

Том стоял в своей рабочей одежде, в засаленном фартуке с инструментами. В его волосах словно появилась новая седина. Он склонился, сжимая руку, из которой на пол капало что-то золотистого цвета, как масло, только ещё более блестящее. На ладони зияла чёрная, как космос, дыра, из которой «масло» и лилось. Я растерялась и замотала головой, словно ища того, кто сыграл такую шутку с моим наставником.

— Зел! — воскликнул он, и я услышала, как спокойствие в его голосе начинает побеждать агонию — Зел, не бойся. Принеси белые тряпицы. Кажется, я просто повредил руку…

Я кивнула и побежала за перевязочным материалом к аптечке. Там как раз лежала белая ткань, которая когда-то была подвенечным платьем: милосердная соседка Мэрайя пожертвовала нам на нужды раненых.

— И ногу… — услышала я удивленный возглас за моей спиной.

Я сгребла в охапку ткань и подбежала к Тому, помогая (а больше мешая) ему навернуть ткань на раны. Я видела страх в его глазах и мне самой к горлу подползала горькая, как полынь, рвота. По его просьбе я стянула с него обувь и обнаружила такую же червоточину на ступне, из которой точно так же лилась золотая кровь, наполнив все ботинки до краёв. Я вылила её за окно и она упала на пустынные трещины, наполнив их, как вино наполняет кубок.

Том вдруг утробно рассмеялся да хлопнул себя по колену, и это напугало меня больше его крика.

— В семинарии, — пояснил он, утирая слезы с глаз — Я был молодым и мечтал стать святым. Загонял себе иголки под ногти, представляя, как Антихрист пытает меня за благое дело, как-то раз отдал все деньги цыганам, которые их растратили на выпивку… И, конечно же, мечтал, чтобы Господь пометил меня Своей меткой…

— Так это Господь сделал? — тут мне стало чуть менее страшно, но всё ещё непонятно. Я привыкла, что Господь делает добрые дела, а никого не ранит.

— Да. Это Его раны проступили на моём теле. Ох, Зел, какая же эта прекрасная и ужасная новость!

Здесь мне пояснять не надо было, сама умная. Новость прекрасная, потому что это чудо, а чудеса редко случаются с людьми далеко от Лондиниума и Сиднея. Новость ужасная, потому что теперь Том — диковинка для апчхишников, чудотворный святой, у которого из рук течет вместо крови непонятно что, и из ног течет непонятно что. Это, конечно, не динго на паровой тяге, но тоже вполне себе диковинка. Да и это масло из его рук, может, тоже чудотворное? Смажешь им механизмы, а они пляшут, как настоящие? Даже пробовать не хочу.

Я зажмурилась и живо представила, как они врываются к нам, махая паровыми фонарями, хватают его за шиворот, тащат куда-то, ругаясь и топоча: то ли на выставку к механическим динго, то ли в цирк к хому… И остаюсь я одна, а он там без меня пропадает, потому что чудеса чудесами, а поодиночку хуже, чем вместе.

Мы посмотрели друг на друга и поняли без слов: никто не должен об этом узнать.

— А мож, это… — предложила я — Может, я завтра отслужу Мессу? А там затянется…

— Зельда… — покачал головой Том.

— Деворе ж можно было! — достаю я козырь- Сейчас особый случай.

— Девора взрослая леди была, а ты ребенок ещё. — он гладит меня по голове перевязанной рукой, пропуская через пальцы мои золотистые вихры.

Тут я обиделась: как книги читать, так я взрослая, а как делом помочь, так ребёнок.

— Я выдержу. — пообещал мне Том, глядя мне в глаза. Иногда он так глянет, что ему, ей-ей, поверишь.

— У нас слухи быстро ходят. — недоверчиво говорю я, посасывая большой палец.

— Мало ли, поранился человек. Это в Ред-Роке ежедневно происходит. Не бойся, Зел. Это ты у нас избегаешь всех ранений своими юркими ногами, если не считать того паука…

Голос у него мягкий-мягкий, хоть засыпай под него, но мне всё равно неспокойно. К обеду мы идем каждый со своими тяжелыми мыслями в голове. Портрет Кука глядит на нас с осуждающей усмешкой, а мясо эму я опять передержала, поэтому оно какое-то жесткое, как ремень. Мы еле-еле нормально проглотили эту дурь. Томас меня не ругает, но я всё равно чувствую себя обруганной. Отдыхать я ухожу с неохотой. Готова даже книгу почитать, теперь уже всё равно.

Я убегаю к Мерайе. Она наша соседка, добрая жена шахтера, которая отдает нам вещи.

Дом её одноэтажный, но кажется выше из за высокой жестяной крыши с медными желобками и заклёпками — она собирает дождевую воду в хитроумную систему фильтров и резервуаров. Стены сложены из местного песчаника, грубо обтёсанного, но местами прикрытого панелями из рифлёного железа: так защищают дом от палящего солнца и песчаных бурь. Сегодня у неё снова мясные пироги на обед. Я не голодна, так что отказываюсь от её подачек. Мерайя: блондинка с сединой в косе, длинная, как жердь, тонкая, в красивом корсаже, гладит меня по голове.

Она не дает мне бегать босиком по ее дому, но я ее все равно уважаю. Надеваю домашнюю обувь, с раздражением, но всё же. Змеей проскальзываю в дом, где она складывает рубашки мужа. В спальне царит полумрак: плотные шторы из парусины защищают от утреннего солнца. Кровать с латунной спинкой и пружинным каркасом выглядит одновременно старомодно и технологично. У изголовья — небольшая полка с двумя книгами по минералогии и инженерным чертежам: жена шахтёра не просто ждёт мужа, она разбирается в том, чем он живёт. На тумбочке — часы с паровым приводом: их маятник мерно покачивается, отсчитывая минуты между сменами.

Я смотрю на неё, и мне кажется, что она с каждым днем все моложе и красивее.

— Жду не дождусь завтрашней Мессы. — говорит Мерайя — У меня чувство, что случится что-то чудесное.

Я думаю: а говорить ей или не говорить?

— А если чудесное… — спрашиваю я и замолкаю — А если чудесное случилось, а ты его не ждал и не хотел? Если чудесное надо передать апчхишникам?

— О чем ты? — удивляется Мерайя, опуская руки.

— Да так. Если бы сейчас пришёл Иисус, скажем, Его бы тоже передали апчхишникам. И продали бы в цирк к хому. — рассуждаю я — Почему нельзя оставить чудесное себе?

— Девочка моя, неужто что-то случилось?

Я кусаю язык.

— У Тома масло из рук течет. — наконец говорю я, почесывая одну ногу другой и пытаясь сбросить туфлю — Как из ран. Вот я и думаю…

— Но это же чудесно! — всплеснула руками Мерайя, повернувшись вокруг своей оси, как танцующая кукла в шкатулке — Твой наставник наконец стал святым! Эх, а я не знала, что бывают святые, которые позволяют своей приемной дочери бегать босиком среди змей…

— А если его заберут? — неуверенно шепчу я, делая глаза как у коаленка.

— Кто узнает? — смеется Мерайя скрипучим смехом — У нас маленький городок. Не бойся, дорогая. Дай я лучше покажу тебе нашу новую газету. Там есть карикатуры.

Я разглядываю лица политиков, скривленные гримасами. Это было бы забавно для меня в другой атмосфере и при других обстоятельствах. Я благодарю Мерайю и возвращаюсь в церковь.

Остаток дня я помогаю Тому, не жалея рук. Масло не останавливалось, оно лилось водопадами, сколько тряпок бы мы не израсходовали. Я отмывала пятна на полу, а они снова появлялись. Том нещадно молился, говорил Богу оставить его, что он не предназначен для этой миссии. Я попробовала масло на вкус — ну, дура, но мне стало интересно. Вкус как у крови, но при этом оно золотистое. Непонятно, что. Возможно, ученые в Сиднее дали бы этому объяснение. Со своими мелкоскопами все бы разнюхали, растаскали на экземпляры.

— Ложись спать, Зел. — наконец говорит мне Том тихим шепотом. Он очень устал, устала и я, хоть и всё делаю, чтоб это не показывать. Я падаю в кровать, как подкошенная серпом травинка. Сон приходит не сразу, пришлось ещё поворочаться. Во сне мне снятся реки из таинственного масла, в которых я тону, и Том тоже тонет. А ещё: как мои проклятые ноги наконец-то кусают в этих самых реках то змеи, то пауки, то крокодилы. Я засыпаю, посасывая палец, как младенец, и дрожь бежит по моему телу. Солнце тонет за горизонтом, кончается очередной день в Ред-Роке, на этот раз, день особенный. У нас появился святой, у святого появились проблемы. Ветер восточный туманы несет, что-то начнётся, что-то грядёт.

Обычно Томас будил меня к самому началу Мессы, но в этот раз разрешил немножко проспать. Видимо, понимал, как тяжело мне вчера далось его лечение. Это было очень необычно, ведь он считал Мессу очень важной вещью, никогда не разрешал мне завтракать перед ней, и всё такое.

Я проснулась от лучей солнца и от щекотки, когда на босую ногу мне приземлился жучок-златка. Вскочила, протерла глаза и побежала чистить зубы. Отца Томаса в спальне не было, он уже начал служить. Я представила, что он как обычно поднимает руки, а на них… Ну, вот это на них. Бинты льняные, запачканные желтым чем-то. Меня передернуло от мысли об этом. Я не дочистила зубы, натянула единственное платьишко (терпеть их не могу, но к Христу надо как на бал), накинула на голову вуаль, которую мне подарила на день рождения мисс Харгрив, одна из шахтерских жён, и ринулась по своим важным делам.

В церкви Ред‑Рока воскресная Месса всегда начиналась с особого звука — не с колокольного звона, а с мягкого, чуть хрипловатого гудения медных труб парового органа. Его меха раздувались от скрытого под полом котла: горячий воздух шёл по латунным трубам, и звук получался не торжественным, как в старинных соборах, а будто живым — с дрожью, с дыханием. Обычно я любила его слушать.

Я шмыгнула меж толпы, придерживая пальцами вуаль. Том стоял у алтаря в простой чёрной сутане, поверх которой был надет всё тот же кожаный фартук механика — привычная деталь, с которой все давно знакомы.

Скамейки были все заняты, поэтому я присела на нижней ступеньке у боковой двери. У меня чуткий слух, поэтому я сразу уловила перешептывания людей.

— Видишь, как туго замотал… будто боится, что разойдётся.

— Говорят, это не ожоги. Говорят, это… знаки.

— А я слышала, он ночью в шахте был. Там пар сорвался, вот и обожгло.

— А если не пар? Если… свыше?

Шёпот полз по рядам, как сквозняк по старым доскам, и я морщилась от него, будто от чего‑то колючего. Я поискала глазами Мерайю: она сидела в своей парадной шляпке, тихо и восторженно глядя на Тома. Сзади её сидел Люк: его глаза бегали из стороны в сторону. Это он сказал «если свыше».

Когда пришло время проповеди, Том не стал подниматься на кафедру. Вместо этого он остался у края алтаря, опершись одной рукой о латунную стойку, поддерживающую подсвечник. Бинт на запястье чуть сполз, обнажив тонкую красную линию, похожую на трещину в камне, и желтое масло капнуло на алтарь. Кто‑то в первом ряду тихо втянул воздух.

— Мы часто думаем, — начал мой Томас, и его голос, усиленный эхом и паром в трубах, разнёсся по всему нефу, — что чудо — это когда небо падает на землю. Когда гром гремит, когда свет слепит глаза. Но я скажу вам: самое тихое чудо — то, что мы не замечаем. Чудо — это когда человек, у которого болит сердце, может снова дышать. Когда ребёнок, который боится темноты, смеётся. Когда старый шахтёр, у которого пальцы скрючены от работы, снова берёт в руки кирку и знает, что его ждут.

Проповеди я не очень люблю, даже от Тома. Хотя, когда он рассказывает при этом истории из Библии, это бывает интересно. Но сегодня не такой день. Я всё на руки его смотрела и думала, что ж он, дурачок, их за спину не спрячет.

— Иногда чудо приходит с болью. Иногда оно оставляет следы. И мы прячем эти следы, потому что боимся: вдруг люди испугаются. Вдруг они скажут: «Это неестественно. Это неправильно». Но я скажу вам ещё кое‑что: милосердие не бывает неестественным. И если у меня есть дар облегчать чужую боль — я не имею права прятать его в темноте.

В этот момент Люк поднялся с места и попятился назад. Я сперва подумала, что он пойдёт в уборную, или ещё куда, но он как рванёт прямо из ворот церкви на улицу, как будто в него чёрт вселился. Когда он пробегал мимо меня, наши глаза встретились, и я увидела страх в его взоре. Люка было даже жалко, когда он улепетывал так.

А я всё поняла. И теперь был мой черед действовать.

Подслушал ли Люк нас с Мерайей, или увидел масло только сейчас, и слепому коаленку понятно, что скоро за нами придут апчхишники. Потому что кто-то трусоват, и вместо того, чтобы встречать новинку с открытым сердцем, рассказывает о ней властям. Власти же не просто так сидят, они знаю своё дело. Я плюнула в сторону убегающего Люка (знаю, что не по-нашему, не по-католически) и побежала к алтарю. В этот раз взгляд всех устремился на меня.

Я скакнула к Тому и поманила его пальцем: так я нарушала тайну Мессы только один раз, в детстве, когда мне надо было отпроситься по плохому самочувствию.

Том с недовольным лицом наклонился, а я потянула его за руку.

— Люк наябедничал, вот те крест! — шепчу я громким шепотом — Нам бежать надо.

— Зел! — одергивает он меня, оглядываясь на озадаченно глядящую на нас паству — В этот раз я тебя действительно накажу. Ты прерываешь святое действо из-за того, что в чем-то подозреваешь Люка? Ты уже большая девочка, должна понимать…

Я должна понимать, и я поняла, что Тома с места не сдвинешь, пока не отслужит. Вот же гадство!

— Понимаю. — шмыгнула носом я.

Том отогнал меня в сторонку и продолжил речь, а я выбежала из церкви и рванула к тому месту, где располагался дом Люка. Возможно, он мог убежать и к железной дороге, но я решила, куда бежать, наугад, и наугад у меня получилось.

На полпути я увидела его: он стоял, склонившись, у скрюченного, как клюка, дерева, и тяжело дышал.

— Крыса! — крикнула я.

Люк поднял свои узенькие глаза, голубые как льдинки, и жалостно произнёс:

— Это опасно, Зел! Это страшное дело!

— Ты подслушал нас с Мерайей! — злилась я — Теперь… Теперь… Когда ты им сообщил?

— Вчера. — лепетал Люк, как маленький ребенок — Зел, не мог я! Я думал, в него что вселилось… Им-то всё лучше знать! Они ж там не просто так сидят, может, помогут чем!

Сердце скакнуло куда-то в область горла. Вчера. Ближайшая штаб-квартира апчхишников примерно в дне езды, я даже была в тех местах вместе с Томом. Они могут быть здесь с минуты на минуту, пока этот противный Том служит свою противную Мессу, а ведь они за ним едут, за ним!

Я подскочила к Люку и нацелилась ему коленкой между ног, но передумала. Сам понял, что зря наябедничал. Пусть сам с собой и разбирается. В отчаянии, я повернула назад, к церкви.

Когда я прибежала, перед воротами уже стоял запряженный двойкой лошадей дилижанс. Два человека с паровыми фонарями уже вломились в дверь. Выгнанные из церкви люди толпились у ворот.

— Пришли? — спросила я у Мерайи.

— Да. — прошептала она. — Зел, спрячься у меня.

— Ну уж нет, я без Тома не уйду. — помотала я головой.

Я забежала за угол церкви и по водосточной трубе забралась к окну с Филиппом Нери и паровозом, чтобы подслушать их разговоры. Могла бы ворваться внутрь и им коленкой, да по главному, но на двух моей коленки не хватит. Если б можно было, я б вытянула Тома оттуда, но уже поздно. Теперь надо придумывать новый план. Я грызла губы от злости.

За радужным витражом картина внутри церкви напоминала калейдоскоп, размытый и цветной, как юбка на циркачке-хому, но я всё-таки разглядела группу мужчин в плащах цвета стали с золотой окаёмкой, и с тростями в руках.

— …Девочка… — пробубнил что-то старший из людей, и я прижала ухо к стеклу.

— Её родителей убили аборигены. — объяснял Том про меня — Я нашёл младенца в палатке, когда проводил на тех местах миссионерскую работу. В палатку аборигены не заглянули, и она чудом оказалась жива, повезло, что Зельда спала тихо. Трупы родителей лежали снаружи, я похоронил их и забрал ребенка. По находящимся при телах документам их фамилия была О’Коннор.

— И на каких основаниях Вы забрали ребенка, как игрушку? — вскинул нос вверх старший.

— Я не мог её оставить. — спокойно отвечал Том.

— Вам следовало передать её властям. Ребенку следует воспитываться по королевским правилам, а не шататься в пыли с какими-то церковниками! Ваш род ещё со времен инквизиции не дает мирным людям жить спокойно! Для каких целей может целибатник использовать девочку? Ладно, мальчика, но девочку! — высказался второй мужчина из апчхишников, тот что покоренастее.

Это я поняла: мне рассказывал Том, что новые мигранты из Лондиниума большей частью англикане, и нас ой как не любят. У них король решил жениться второй раз давным-давно, а мы не дали. Вот они за короля и все скопом обиделись. И до сих пор дуются.  А мы, мы старая кровь, с тех времен, когда в наши зеленые земли гнали всех, кому на острове не место. В том числе и католиков.

Том в это время тихо развел своими ранеными руками.

— Здесь мне вас не переубедить за один присест. Девочку я не тронул, хотите верьте, хотите нет. Не у всех получается справиться с воздержанием, но многие и на это способны. Тем более, она ещё юна. Если хотите, заведем беседу о предпосылках действий инквизиции в темные века, и как это влияет на наш просвещенный век технологий. Тогда, возможно, вы поймете, что на самом деле…

— Довольно! — взвился старший и топнул ногой.

— Простите мистер Боуман. — поклонился Том.

— Кстати, о повиновении короне и законам континента. — цыкал зубом Боуман — Мы не видим нигде портрета нашего основателя, великого отца цивилизации, господина Кука. Нарушаете? Имеете что-то против нашего государства, мистер Томас Ирвин?

— Портретам обычных людей не место среди портретов святых. — оправдывался Том — Мы повесили его в трапезной.

— Что!? Портрет Кука — в трапезной? И Вы утверждаете, что наш благодетель — обычный человек?

— Позвольте объяснить…

— Довольно! — Боуман дал знак людям, и они скрутили Тома по рукам и ногам; он всегда казался мне таким сильным, но под напором военных превратился в куклу. Моё сердце грустно ёкнуло.

— Доставить диковинку в Сидней. Разберемся со стигматами. Девчонку — изловить, и туда же, но в приют. — приказал Боуман, и его прислужники направились к выходу. Толпа у ворот шумела, кидалась тухлыми яйцами, верещала «За что вы его?» и «Отпустите нашего святого отца!». Я понимала, что не справлюсь с такими сильными людьми, но и Тома отпускать не хотелось.

— Вон она! — крикнул коренастый, указывая на меня — Наверх забралась!

— Пока, Филипп Нери. — попрощалась я с витражом и с ловкостью мартышки поползла выше. Рифленое железо под босыми ступнями было тёплым от полуденного солнца, но стыки оставались прохладными, и по этим холодным линиям на крыше я выбирала путь, где она выдержит. Я выскользнула на скат, прижимаясь к металлу, чтобы силуэт не мелькнул на фоне неба. Латунные пластины под пальцами были шершавыми, с насечками — за них можно было цепляться, когда уклон становился круче. Я двигалась низко, почти ползком, пока не добралась до чугунной решётки вдоль конька. Здесь выпрямилась, балансируя на узкой полосе, и рванула вперёд, перепрыгивая через заклёпочные швы, как через ступеньки.

— Зел! — кукабаррой визжала снизу Мерайя, но её голос утонул в гомоне толпы и солдат.

Ветер ударил в лицо, пахнущий углём и солью. Где‑то внизу хлопнула дверь, и я, не оглядываясь, метнулась к куполу. Я схватилась за крест, прижавшись к нему, как в детстве, когда любила обнимать деревья. Тем временем, сзади уже звучали гулкие шаги солдат по коньку.

— Сюда, пигалица! — рычали они, как дикие динго — Кто б подумал, что церковная девка такая хитрая!

Я посмотрела вниз: там стоял Том, в наручниках, удерживаемый солдатами.

— Зельда, не бойся! — крикнул он зычно, и меня словно обдало волной силы — Мы найдём друг друга!

— А ну иди сюда! — ревели за спиной.

— Зельда, ты меня отыщешь! — продолжал Том — Ты сильная взрослая девочка, тебя хранит твой ангел! Мы встретимся снова! — он хотел продолжить, но один из солдат ударил его под дых и он склонился вдвое.

Сбоку, от колокольни, выскользнули двое в серых комбинезонах — и прямо по стропилам, как по тротуару! Один из них щёлкнул рычажком на поясе — и из трубки вылетел тонкий трос с крюком. Крюк впился в край листа прямо передо мной.

— Эй, полегче! — крикнула я, хотя понимала, что «полегче» тут не работает.

Меня стянули вниз быстрее, чем я успела придумать новую лазейку. Руки заломили, надели какой-то жёсткий браслет — не просто наручник, а с маленькими шестерёнками внутри.

А потом я увидела отца Томаса вблизи. На его запястьях были такие же браслеты, только с красными метками. Он пытался что‑то сказать мне, но один из агентов рявкнул:

— Никаких разговоров!

Том только сжал губы и посмотрел на меня так, будто хотел передать всё сразу — и «не бойся», и «я рядом», и «держись». Но слова не прозвучали, мне оставалось только ловить взгляд его серых, как шкурка вомбата, глаз.

Нас затолкали в тяжёлый дилижанс с железными стенками и узкими окошками. Внутри пахло маслом и пылью, а на полу были кольца — к ним и приковали отца Томаса. Он сел, прислонился к стенке, закрыл глаза, будто считал вдохи. Я хотела сесть рядом, но меня усадили напротив, на жёсткую лавку, и ещё один агент пристегнул мою черную от грязи ногу цепью к скобе.

— Серьёзно? — фыркнула я. — Боитесь меня? Щас как нос вам откушу, будете знать.

Агент даже не улыбнулся. Только щёлкнул замком и сказал:

— Молчать.

Я стиснула зубы, но не стала спорить. Спорить с теми, кто не слышит, — пустая трата дыхания. Вместо этого я смотрела в щель окна, запоминая дорогу: поворот у старого эвкалипта, мост с трещиной посередине, знак с выцветшей надписью «Осторожно, оползни». Если когда‑нибудь придётся бежать — я буду знать путь.

Через день полный тряски, молчания, дыма от курева солдат, мы со скрипом приехали в штаб‑квартиру АККШПТ — огромное здание из тёмного камня с трубами, из которых валил пар, будто сам дом дышал тяжело и недовольно. Нас вытащили, повели по коридорам, где лампы горели слишком ярко, а пол был выложен плиткой с узором из шестерёнок.

Сначала повели отца Томаса. Я видела, как его завели в комнату с белыми стенами и стеклянными шкафами. Там стояли люди в белых халатах и с приборами, похожими на увеличительные стёкла, только с проводами. Один из них поднял руку отца, повернул ладонь к свету, и стигматы, противные дырки, засветились — не сильно, но достаточно, чтобы все в комнате замерли и охнули. Томас охнул вместе с ними, скорее от разочарования в людях.

— Повторяю, — сказал главный в халате, — это не ожог, не татуировка и не краска. Это… явление.

Другой хмыкнул:

— Значит, держать под контролем. И изучить. Масло, которое из них всё бежит — под микроскоп. Возможно, это новая субстанция, способная изменить мир.

Когда очередь дошла до меня, меня, толкающуюся и ноющую, завели в другую комнату — поменьше, с одним столом и скрюченной лампой. Женщина в строгом костюме белого цвета и элегантного кроя смотрела на меня так, будто я — деталь, которую надо вписать в чертёж. Узкие глаза метались из стороны в сторону, высокие скулы напоминали колонны.

— Имя, возраст, способности, — прошипела она сухо.

— Зельда О’Коннор, одиннадцать. Умею есть, спать и молиться. И ничего больше. — я показала язык, высохший весь из-за того, что давно не пила.

Она не улыбнулась. Наверное, вообще этого не умеет.

Женщина закорябала что‑то в блокнот, потом резко и обрывисто кивнула:

— Достаточно. Ценности объект не представляет. Отправляешься в приют.

«Объект» — вот как теперь меня зовут. Отлично.

Меня провели по коридору в столовую, где уже за одним из столов сидел Том. Мне дали попить и поесть: какая-то каша и вода. Это было не очень вкусно, но я вылизала тарелку, так была голодна. На меня смотрели и посмеивались: видимо, думали, что у нас Том меня не кормит. Тому, кстати, тоже дали еды, но он отказался.

Потом нас снова разделили и на другой день, после сна в специально оборудованных комнатах, повели на вокзал, пропахший углём и весь шелестящий от галдежа людей. На нас оборачивались с недоверием, кто-то кинул в нас цветок, кто-то плюнул, кто шепнул «ой-ой-ой», кто-то промычал проклятие. На вокзале стоял паровоз с блестящими трубами и надписью «АККШПТ — скорость и порядок». Нас выволокли, протащили по коридору поезда и силком посадили в разные вагоны: отца Томаса — в специальный, бронированный, с решётками на окнах. Мне достался обычный пассажирский, но купе было отдельным, а мою лодыжку снова приковали к скобе под сиденьем. Это начинает надоедать. Не люблю, когда мои драгоценные ноги затекают.

Проводник, молодой парень с усталыми глазами и крысиными усиками, мельком глянул на меня и тихо сказал:

— Не дёргайся. Это не навсегда. Ещё побегаешь. И устать успеешь.

Я не ответила. Не потому что не хотела, а потому что боялась, что голос дрогнет от досады.

Поезд тронулся, застучали гулко колёса, как удары клювов птиц, зашуршали стыки рельсов — и этот звук был почти как ритм, который я всегда слышу в механизмах Тома. Я закрыла глаза и слушала, как поёт металл, поёт, как та оперная певица из рассказов Люка, что с аборигеном сбежала. И думала: если они думают, что цепь на ноге меня остановит, они плохо знают босоногих девчонок. Если долго её дергать, возможно, я её порву. Интересно, как там Том? У него было такое грустное лицо, когда нас разлучили.

Каков он, этот приют? И смогу ли я снова встретиться с Томом?

Спать приходилось сидя, и это меня бесило. У меня серьезно затекла спина. Еда в поезде была незатейливая, что-то похожее на фиш-энд-чипс с пюре из горошка, только невкусное. Если бы здешние повара знали, какой фиш энд чипс готовит Мерайя, они бы бросили работу.

Наконец меня отцепили и вывели на остановке, если не сказать «вытолкали». Меня поразило множество зданий, крепко стоящих друг к другу, а также слепящий свет. Сидней был таким же, как в рассказах Люка. Леди и джентельмены ходили по тонким улочкам в дорогих корсетах, всюду тикали часовые механизмы, а животными и не пахло, если не считать лошадей, запряженных в кэб. Долго осматриваться мне не дали, а потащили по злачным переулкам, черным, как носы аборигенов, к приюту. На меня оглядывались, кто-то цикал зубом, где-то за углом разодетая дама что-то прокричала про «Подрастешь — иди к нам, данные что надо!». Ведущий меня солдат внимания не обратил, он только подгонял меня и покрикивал. Мои ноги ощущали помимо мерзлоты австралийского сезона дождей вибрацию целого города, работающего, как часы с кукушкой, и это вызывало у меня смесь восторга со страхом.

Приют «Святая Клара» стоял на окраине Сиднея, будто нарочно отгороженный от города высокой кирпичной стеной с чугунной решёткой. Я знаю святую Клару, она бы такое не одобрила. Снаружи он выглядел как строгий особняк: три этажа, остроконечные башенки, узкие окна с частыми переплётами, будто в них заранее хотели не пускать ни слишком много света, ни слишком много криков. По периметру тянулась кованая ограда с завитками, похожими на застывшие языки пара. На воротах висела табличка с вычурной вязью: «Здесь воспитывают достойных дочерей Империи». Под надписью кто то нацарапал мелом: «Апчхишники пиписьки». Я хмыкнула и хрюкнула, прочтя это, и тут же почувствовала, как солдат крепче сжал мой локоть.

— Негодяи. — процедил он сквозь зубы.

У ворот меня встретила смотрительница, чьё имя я сразу забыла. Они переговорили с солдатом и меня повели через высохший сад внутрь.

Внутри пахло воском, крахмалом и чем то кислым — будто здесь специально старались вытравить любой живой запах. Вестибюль был выложен чёрно белой плиткой в шахматном порядке, а по стенам тянулись ряды одинаковых портретов: дамы в жёстких воротниках смотрели строго, будто оценивали, достаточно ли ровно ты стоишь. В центре зала тикали часы.

Меня привели в комнату с ванной, где стащили с меня всю одежду и насильно усадили в холодную воду. Зубы у меня не попадали один на другой, но я послушно разрешила скрести меня губкой и расплетать мои косички, а потом переплетать в новые, такие тугие, будто мне хотят снять скальп.

— Что с ногами? — спросила нянечка-банщица в очках-гогглах, толстая и неповоротливая, как черепаха — Отчего вся в грязи?

— Обувь не ношу. — сказала я гордо.

— Одичавшая. — ответила та, опуская мою ногу в воду.

Потом меня вытерли, дали что-то выпить горькое, натянули серую форму-матроску. Нянечка показала кивком подбородка на туфли: аккуратные, черные, с блестящими пуговичками.

— Ну нет. — я помотала головой, но меня уже схватили, и натягивали мне на ступню эти мышиные ловушки. Я ощутила, как мне стирают пальцы, будто проводят наждачкой. Мир сразу стал тише: шаги перестали отдаваться в земле, а вместо тёплого дыхания камней и дерева — только глухой стук каблука по полу.

— Одичавшая. — повторила за банщицей смотрительница, что привела меня сюда — Как собака динго. Инвазивный вид, а не ребенок.

Потом меня повели в комнату для девочек. Аккуратно расставленые бело-серые кровати, простыни натянуты, как кожа на барабан, и множество незнакомых веснушчатых лиц с щербатыми улыбками. Девочки галдели, как стая пташек, но услыхав смотрительницу, тут же притихли и вытянулись по струночке.

— Знакомьтесь, ваша новая сестра — Зельда. Она из шахтерского городка, наших порядков не знает. Научите её всему.

Дверь за моей спиной захлопнулась. Я, шаркая, проковыляла к моей кровати.

— Что молчим? — спросила мужиковатая девочка-аборигенка с тяжелым акцентом; явно, главная задира.

— Не хочется. — отрезала я.

— А ты правда шахтерка? — спросила другая, рыжая и долговязая, с носом, похожим на щепку.

— Я-нет. — продолжала выстраивать стены я — Но мои друзья -да.

Тут рыжая пародийно изобразила глухой кашель, и девочки взорвались смехом. Меня бросило в ярость: это так они смеются над болезнями тех, кто рискует ради их жизней, работая на тяжелой работе? Я подняла подушку и бросила ей в рыжую — и эта была ошибка.

Непонятно каким образом аборигенка скакнула сзади меня и скрутила мне руки, так что чуть сустав не вышел из пазов. Я вскрикнула от боли, а потом подбежавшие девочки дернули меня за косы, сорвав ленты, разлохматили мне волосы пятернями… Аборигенка прижала меня лицом в мою кровать, запах стирки ударил мне в нос (как ни странно, это единственное, о чем я могла думать, пока надо мной глумились). В этом месте те, кто обчно низок по статусу, наоброт высоки, подумала я. И я поссорилась с высшими мира сего.

— Значит, так. — пробасила аборигенка — Мы тут все погоняла носим. Ты у нас в первый день зашкварилась, будешь Динго. Поняла почему?

Я промычала что-то в простыню.

— Потому что псина одичавшая. — пропищала противным голоском стоящая рядом рыжая — У нас были Динго, со всеми ними было одно и то же. Знаешь, что произошло с последней?

— Она покончила с собой! — прокричал кто-то, чьего лица я не видела — Скинулась с крыши!

— Так что будешь знать. — продолжила рыжая — Я — Кенгуру, а держит тебя Вомбат. Вомбат, подними ей голову.

Вомбат послушалась и дернула меня подбородком вверх.

— Это Эму, Кукабарра, Дьявол, Бандикут, Утконос и Ехидна. — продолжила представлять соседок Кенгуру — Запомни, кому будешь служить.

Я согласилась — что мне оставалось? На шум пришли смотрительницы — Вомбат тут же выпустила меня, как будто ничего не было.

— Что происходит? — спросила самая худая и высокая из них, с лицом цвета свечного воска.

— Она меня ударила! — заныла Кенгуру так реалистично, что любой бы поверил — Дин… Зельда дерется!

Я хотела возразить, но Вомбат молча показала мне свой черный кулак, чуть ли не больше её лица.

— О’Коннор! — смотрительница подошла ко мне и приподняла меня за подбородок — Растрепали все косы, выглядите как неряха, ещё и на других нападаете?

Ух, как же у меня чесался язык сдать Кенгуру и Вомбат, но я только молча кивнула. Весь мой задор, что знаком был мне в Ред-Роке, здесь вовсе испарился при виде тех, кто сильнее меня физически.

— Извините. — пробормотала я.

Весь день я соседок избегала, уходя бродить в коридор и думать о Томе. Несмотря на то, что приют назывался именем святой Клары, верующих тут не очень любили — на мою молитву перед приемом жидкой каши на ужин смотрели с презрением, а кто-то даже крикнул: «святоша!».

Уснуть я тут смогла только через четыре часа после того, как легла, а как проснулась — ощутила что-то мокрое под собой и услышала смех соседок. Они полили водой мою простыню и теперь кричат, что я помочилась, и какой я ребенок. Тут я снова не сдержала себя и кинулась на Кенгуру с кулаками: результат этого выпада знаете сами. Голова после этого болела страшно, а ещё мне выдернули клок волос.

Вомбат выбивала на мне всю боль своего порабощенного народа. Руки у неё были тяжелые и синяки от неё оставались многоцветные, как радуга. Её и Кенгуру я боялась больше всего, потому что каждый раз, когда стоило Кенгуру как-то задеть, она привлекала к помощи Вомбат. Кенгуру явно была главной среди всех девочек и очень этим гордилась. Непонятно, как хилой рыжей девице удалось заполучить такой статус — наверное, дело в том, что она старше всех по возрасту, а может, просто завела нужные знакомства среди смотрительниц — но каждый раз, когда она проходила мимо, другие девочки становились тихими, как забившиеся в подпол мышки.

— Раз ты такая боевая, Динго. — сказала Кукабарра — Тогда будешь нашим солдатом. Мальчишки устроили против нас войну, раньше у нас Вомбат дралась, но её Кенгуру жалеет, так что теперь ты будешь.

Моим заданием было делать пакости мальчишкам, живущим в соседней комнате, и предотвращать их хулиганства. Мальчишки могли быстро подскочить к кому-то скромному, вроде Дьявола, и приподнять её юбку — за это следовало их бить. Мальчишки могли подкинуть мышь или жабу — за это следовало пробираться к ним и разрисовывать им лицо чернилами. Разрешались любые методы: портить грифельные доски для учебы, воровать вещи, да что угодно.

Вдобавок мне требовалось делиться своей едой с другими девочками, причем делиться означало отдавать им самые лакомые кусочки: так, если нам повезет и на столе окажется курица, мне останутся хрящи и одно крыло, а сочные ножки заберет себе Кенгуру.

Делать домашние задания тоже приходилось мне за всех, при этом приходилось ухитряться и писать в разном стиле.

Иерархия была таковая: наверху Кенгуру. Вомбат при ней: её больше боялись, чем уважали, но Кенгуру не отпускала её от себя.

Кукабарра и Эму были близняшками и говорили примерно одинаковые вещи. Они также были всезнайками, за что стояли ниже Вомбата. Бандикут была модницей и говорила всем, что уйдет в оперу: пела она и правда неплохо. Ехидна мало ела и на всех огрызалась, а Утконос просто никто не замечал.

Предпоследней в списке иерархии стояла Дьявол. У неё были две черные косички, за что её и назвали Тасманским дьяволом, округлое лицо серого цвета и вечно трясущиеся коленки. Она явно сильно порадовалась приходу меня, потому что теперь она уже не была последней Золушкой.

Мы с Дьявол завели что-то вроде дружбы, потому что она всегда давала мне меньше всего работы и явно меня жалела. Она мне всё равно не нравилась, но если приходилось бы выбирать одну из девочек, я выбрала бы её. Вообще Дьявол была необщительна, но ко мне клеилась. Она была неаккуратно и плохо пахла, вечно лезла обниматься, не принимая отказа, говорила со странным акцентом. У неё явно было что-то не так с головой, потому что она была худшей в школе. И дразнили её тупицей.

— У меня есть друзья. — всегда говорила она мне, гордая тем, что теперь есть кто-то, кому хуже, чем ей — А у тебя друзей нет.

— Есть. — огрызаюсь я ей.

— А ты меня познакомь.

— Он не здесь. Он диковинка. — не знаю, кто потянул меня за язык, но мне было столь одиноко и грустно, что я рассказала ей всё про Тома и Ред-Рок. Дьявол чмокнула губами и заявила:

— Ну, значит не судьба. А у меня настоящие друзья. Кенгуру меня любит. Я тоже люблю Кенгуру. Если бы Кенгуру была бы мальчиком, мы бы с ней поженились.

Меня это раздражало и я пожалела обо всём: о том, что свелась с ней, что рассказала про Тома, что вообще ей доверяю.

Я ходила по коридорам, смотрела из окон на сад, на далекие огни Сиднея, и воображала, что сбегаю отсюда. Первая попытка побега оборвалась: я не рассчитала длину веревки из одеял. И поняла, что надо подождать. Я буду изучать приют, и выберусь из него своим умом. И найду Тома. И никакая Кенгуру или Вомбат мне не помешают.