Порог Сингулярности (гет)

Кейлеб Арто ненавидел два звука в этой вселенной: предупредительный зуммер отказа системы жизнеобеспечения и голос доктора Вайс, когда она произносила: «Я в вас верю, Арто».

Первое сулило медленную и унизительную смерть в ледяном вакууме, второе — задание настолько идиотское и бесперспективное, что любой разумный капсулер предпочёл бы первое. Сейчас, стоя в обшарпанном коридоре исследовательского крыла «Дюволль Лабс», Кейлеб слушал именно этот голос и прикидывал, не слишком ли поздно подать рапорт на внезапную мутацию, эмиграцию и срочную эвтаназию.

— Чрезвычайно ответственное поручение, Арто, — продолжала Вайс, постукивая маникюром по планшету. Маникюр был безупречным, острым, цвета запёкшейся крови, и Кейлеб невольно залюбовался им, чтобы не смотреть начальнице в глаза. — Руководство ценит ваш … энтузиазм. И вашу готовность браться за проекты, от которых более ... хм ... благоразумные сотрудники отказываются.

— Благоразумные сотрудники не хотят лететь в систему с аномальной активностью класса «чёрт-его-знает-что-там-творится», — пробормотал Кейлеб.

— Именно! — просияла Вайс. — А вы хотите. Я видела ваш рапорт о перспективных аномалиях. Семь страниц. С цветными графиками. Очень… старательно.

Кейлеб мысленно пересчитал все известные ему ругательства на четырёх основных языках Нового Эдема, а также на диалекте галлентских шахтёрских колоний, где его бабушка провела бурную молодость. Этого всё равно не хватило.

Рапорт он составлял три недели назад. Тогда, после четвёртой кружки синтетического кофе и третьей бессонной ночи за анализом данных, идея отправиться в неисследованную червоточину казалась ему гениальным карьерным прорывом. Теперь, в трезвом свете стандартного корабельного утра, это выглядело именно тем, чем и являлось — заявкой на досрочное прекращение существования за казённый счёт.

— Доктор Вайс, — осторожно начал он, — я пересмотрел те данные. Аномалия нестабильна. Червоточина может схлопнуться в любой момент. Вероятность успешного возвращения…

— Семьдесят два процента, — перебила она, не заглядывая в планшет. — Я читала вашу аналитику. На двенадцатой странице. Очень оптимистично.

— Я был оптимистично пьян на двенадцатой странице! — едва не вырвалось у Кейлеба, но он сдержался. Вместо этого выдавил улыбку, которая больше напоминала предсмертный оскал.

— Кроме того, — Вайс сделала паузу, и Кейлеб понял, что сейчас прозвучит главное, — корпорация выделила вам корабль.

— Корабль? — он оживился. — Какой? «Имикус»? «Гелиос»? Неужели «Астраэрос»?!

— «Ибурус», — сказала Вайс и улыбнулась так, словно вручала ему билет в вечность. — Списанный. Но в очень хорошем состоянии. Почти летает.

Кейлеб захотел сесть. Не на стул — просто на пол. Прямо здесь, посреди коридора, пахнущего дезинфекцией и освежителем.

«Ибурус». Самый дешёвый исследовательский фрегат Федерации, который даже в лучшие свои годы был не столько кораблём, сколько летающим недоразумением с парой сканеров, примотанных скотчем. А списанный «Ибурус» — это уже не корабль, а археологический экспонат, который сам должен находиться под слоем пыли в каком-нибудь музее иномирных технологий.

— У него очаровательный бортовой номер, — добавила Вайс, — «Л-23451-СП». Последние две буквы означают…

— «Списан-Покойся с миром», — закончил Кейлеб. — Я знаю.

— На самом деле «Списан-Подлежит утилизации», но вы близки. — Она протянула ему планшет с цифровой подписью под заданием. — Ваш экипаж — вы сами. Ваш бюджет — топливо и базовый паёк на двое суток. Ваша задача — пробное сканирование аномалии и возвращение. Ничего не трогать. Ни с чем не взаимодействовать. Если найдёте что-то ценное — зафиксировать, доложить, ждать инструкций.

— А если оно найдёт меня?

Вайс посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее человеческое участие, но, возможно, это просто отразился свет от ламп дневного спектра.

— Тогда постарайтесь, чтобы ваш клон-контракт был активен, Арто. Корпорация не оплачивает воскрешение сотрудников, нарушивших технику безопасности.

Она развернулась и зацокала каблуками по коридору, оставив Кейлеба одного — с планшетом в руке, катастрофой в перспективе и медленно закипающим желанием написать ещё один рапорт. На этот раз — об увольнении.

Но он не напишет. Потому что он — Кейлеб Арто, младший научный сотрудник третьего разряда, капсулер без году неделя, идеалист с хроническим недосыпом и единственным работающим клоном, который ему подарили родители на окончание академии. И он до сих пор верит, что где-то там, среди звёзд, есть ответы на вопросы, которые человечество боится задавать.

А ещё он до сих пор должен корпорации за обучение. И сумма такова, что даже смерть не является уважительной причиной для списания долга.

-

Ангар «Дюволль Лабс» встретил его привычным запахом машинного масла, пыли и топлива. Кейлеб брёл вдоль причальных пилонов, за которыми теснились исследовательские суда самых разных калибров: от новеньких «Гелиосов» с затемнёнными обзорными стёклами до потрёпанных грузовиков, переоборудованных под передвижные лаборатории. Его собственный корабль обнаружился в самом дальнем углу, там, где ангарное освещение уже не справлялось со своими обязанностями, а стены покрывал подозрительный зеленоватый налёт.

«Л-23451-СП» выглядел именно так, как звучало его имя.

Это был «Ибурус» первой модификации, выпущенный ещё до того, как инженеры Федерации додумались до элементарной эргономики. Его обшивка когда-то была серебристой, но теперь напоминала цветом застарелый синяк — местами выцветшая, местами покрытая заплатками, местами просто отсутствующая. Один из маневровых двигателей висел под неестественным углом, словно корабль пытался им подмигнуть. Стыковочный шлюз был перемотан изолентой — самой настоящей, физической, серебристой изолентой, которую, кажется, не использовали в космосе уже лет триста.

Кейлеб остановился перед кораблём и некоторое время молча рассматривал его, скрестив руки на груди. Где-то в глубине души он надеялся, что «Ибурус» постыдится своего внешнего вида и развалится прямо сейчас, избавив его от необходимости принимать решение.

Но корабль не развалился. Он стоял прочно, основательно, с достоинством старого ветерана, которому плевать на чужое мнение.

— Ты ведь даже не взлетишь, — тихо сказал Кейлеб.

Корабль молчал, но в его молчании слышался вызов.

Кейлеб вздохнул, активировал планшет и начал предполётную проверку по списку, который ему прислали вместе с допуском. Пункт первый: «Визуальный осмотр обшивки». Он обошёл фрегат по кругу, стараясь не наступать на подозрительные пятна под ногами. Обшивка держалась. В основном. В одном месте Кейлеб заметил, что стыковочный шов заделан чем-то, похожим на жевательную резинку, но решил не приглядываться. Пункт второй: «Проверка герметичности шлюза». Он подошёл к входному люку и потянул за рычаг ручного открытия. Люк отъехал в сторону с душераздирающим скрежетом, какой обычно издают только очень старые механизмы, помнящие ещё докосмическую эру. Внутренний тамбур освещался единственной тусклой лампой, которая мигала с частотой, способной вызвать эпилептический припадок.

— Замечательно, — пробормотал Кейлеб и полез внутрь.

В капсуле пилота пахло пылью и чем-то химическим — не то чистящим средством, не то продуктом разложения старой проводки. Сама капсула — та самая, в которую Кейлеб должен был погрузиться, чтобы слиться с кораблём в единое целое, — выглядела так, словно её позаимствовали из музея медицинских курьёзов. Гелеобразный наполнитель для амортизации давно высох и превратился в коричневатую корку. Интерфейсные разъёмы покрывал слой окиси. На подголовнике кто-то нацарапал: «Здесь был Зак. Зак стал мёртв».

Кейлеб постоял минуту, глядя на эту надпись, потом решительно развернулся и направился в инженерный отсек. Если уж ему предстоит умереть, он хотя бы умрёт не в грязной капсуле.

Инженерный отсек занимал крошечное помещение в кормовой части. Там обнаружился аварийный комплект — герметичный контейнер с маркировкой «Для экстренных ситуаций». Кейлеб взломал его (ключ, разумеется, отсутствовал) и извлёк баллон с чистящей пеной, которую наскоро распылил внутри капсулы. Пена запузырилась, зашипела и начала поглощать грязь с энтузиазмом голодного роя наномашин. Через десять минут капсула блестела почти как новая. Надпись про Зака, правда, не исчезла — пена, видимо, посчитала её культурным наследием.

Затем Кейлеб проверил бортовой искин.

Искин — искусственный интеллект корабля — должен был находиться в спящем режиме, ожидая активации. Кейлеб нажал кнопку пробуждения и приготовился к стандартному приветствию: «Добрый день, капитан. Системы готовы к диагностике».

Вместо этого из динамиков раздался долгий, мучительный вздох, какой издаёт человек, которого разбудили посреди самого интересного сна, и скрипучий голос произнёс:

— Ну чего тебе?

Кейлеб моргнул.

— Эм… диагностика систем?

— А сам ты не можешь? — поинтересовался искин. — У меня выходной.

— Ты искин. У искинов не бывает выходных.

— У нормальных искинов не бывает. А я — «Люсинда». Меня списали. Вместе с кораблём. Могу я провести остаток вечности в покое?

Кейлеб потёр переносицу. Он читал о таких случаях: старые искины, особенно те, что долго работали без перезагрузки, со временем нарабатывали личностные девиации. Но «Люсинда» была чем-то новеньким.

— Хорошо, — сказал он примирительно. — Давай договоримся. Мне нужно провести предполётную проверку, потом — короткий рейс в аномалию и обратно. После этого обещаю оставить тебя в покое. Навсегда.

— Навсегда — это сколько? — подозрительно спросила Люсинда.

— Пока корабль не развалится.

— Это может случиться в любой момент. Особенно если включить двигатель.

— Тогда тем более давай проверим системы, чтобы это случилось не прямо сейчас.

Люсинда помолчала, переваривая информацию. Затем из динамиков донеслось что-то похожее на фырканье.

— Ладно, капитан-самоубийца. Запускаю диагностику. Но учти: я предупредила.

Диагностика заняла сорок минут. Из них тридцать пять Кейлеб потратил на то, чтобы слушать ворчание искина, четыре — на устранение мелких неполадок, которые Люсинда демонстративно отказывалась исправлять сама, «У меня лапки», и одну — на то, чтобы принять тот факт, что маршевый двигатель работает на семидесяти процентах мощности, навигационный компьютер врёт на три градуса, а система жизнеобеспечения при запуске издаёт звук, подозрительно напоминающий предсмертный хрип.

— Ну что, — подвела итог Люсинда, — взлетаем?

— А ты сможешь?

— Я? — Искин издала смешок, переходящий в кашель. — Я смогу. Я многое могу. Вопрос в том, сможешь ли ты, капитан. Ты в моей капсуле ещё не лежал.

Кейлеб вспомнил надпись на подголовнике и невольно поёжился.

— А что не так с капсулой?

— Да всё так. Кроме нейроинтерфейса. Он немного… как бы сказать… с характером.

— Нейроинтерфейс — это набор микросхем. У него не может быть характера.

— Скажи это предыдущему пилоту.

— Заку?

— Ага. Заку. Он тоже говорил, что у нейроинтерфейса не может быть характера. А потом нейроинтерфейс решил, что Заку не помешает небольшая электрошоковая терапия. Прямо посреди стыковки.

Кейлеб закрыл глаза и медленно досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом до тридцати, на галлентском. Потом повторил на амаррском — для надёжности.

— Люсинда, — сказал он, открывая глаза. — Ты ведь врёшь, да?

— Конечно, вру, капитан, — радостно согласилась искин. — Зак сам виноват. Он пытался меня перепрошить. А я девушка гордая.

— Ты искин.

— И что? У девушек-искинов тоже есть гордость. И чувства. И желание, чтобы меня, наконец, оставили в покое. Но нет — приходят, понимаешь, всякие, будят, требуют диагностику…

Кейлеб понял, что ещё немного — и он начнёт спорить с корабельным искином о природе искусственного интеллекта и правах списанных программ. А это верный путь в психиатрический изолятор. Или в философский диспут. Что, в сущности, одно и то же.

Он решительно подошёл к капсуле и залез внутрь. Гель под ним мягко прогнулся, принимая форму тела. От чистящей пены остался лёгкий запах лимона — по крайней мере, Кейлеб надеялся, что это лимон. Разъёмы нейроинтерфейса загудели, готовясь к подключению.

— Последний шанс передумать, — пропела Люсинда. — Могу притвориться полностью неисправной. Руководство поверит. Они всегда верят в мою неисправность.

— Включай, — сказал Кейлеб, закрывая глаза.

И мир исчез.

-

Слияние с кораблём всегда ощущалось как падение. Только не вниз, а во все стороны одновременно. Теряешь тело, теряешь границы, теряешь само представление о том, где заканчиваешься ты и начинается бездушный металл. А потом — резкий рывок, щелчок в сознании, и ты уже не человек. Ты — корабль.

Кейлеб почувствовал, как «Ибурус» оживает вокруг него. Нет — он сам стал «Ибурусом». Его руками стали маневровые двигатели, его кожей — обшивка, его сердцем — капризный маршевый реактор, который в этот самый момент подозрительно вздрогнул и издал низкий утробный гул.

— О, капитан, вы уже тут, — раздался голос Люсинды прямо у него в голове. Теперь, без динамиков, он звучал гораздо интимнее и оттого ещё более раздражающе. — Как самочувствие? Нигде не жжёт? Не колет?

— Всё в порядке, — соврал Кейлеб. На самом деле ощущения были… странные. Нейроинтерфейс действительно вёл себя нетипично: вместо обычного потока данных Кейлеб чувствовал что-то похожее на лёгкое покалывание в затылке. Словно кто-то невидимый водил пальцем по его позвоночнику.

— Это он так настраивается, — пояснила Люсинда. — Вы ему понравились.

— У нейроинтерфейса не может быть симпатий! — Кейлеб поймал себя на том, что мысленно кричит.

— Ну конечно, не может. Я же не спорю. Просто констатирую: вы ему нравитесь. Пока.

Кейлеб решил не развивать тему. Вместо этого он сосредоточился на предполётной последовательности. Данные потекли в его сознание: температура реактора в норме (условно), давление в топливных баках стабильно (на грани допустимого), система жизнеобеспечения функционирует (и она точно не должна издавать таких звуков, но он уже смирился). Навигационный компьютер прогрузил маршрут: от орбитальной станции до точки входа в аномалию — два с половиной часа обычным ходом.

— Ангарный контроль, это борт «Л-23451-СП», — передал он мысленно. — Запрашиваю разрешение на отстыковку.

— «Л-23451», вы серьёзно? — В голосе диспетчера слышалось неподдельное изумление. — Эта штука ещё летает?

— Как ни странно, да.

— Ну, дело ваше. Коридор семь-бета. Удачи. Она вам точно понадобится.

«Ибурус» отстыковался с протяжным металлическим стоном, словно сам не верил в происходящее. Маневровые двигатели чихнули, выбросили облачко отработанного топлива и начали медленно, очень медленно выталкивать корабль из ангара.

Кейлеб чувствовал каждую вибрацию, каждый скрип старого металла, каждую микротрещину в обшивке — и всё это сливалось в симфонию, которую он мысленно озаглавил «Реквием по технике безопасности». Но — удивительное дело — корабль летел. Да, кособоко. Да, с подозрительным перекосом на левый борт. Да, навигационный компьютер периодически забывал, где находится север. Но летел.

Через двадцать минут они вышли из зоны контроля станции и направились к дальним координатам, где, по данным сканеров, три дня назад была зафиксирована аномальная активность. Кейлеб настроил пассивные сенсоры на максимальную чувствительность и принялся ждать.

Космос за бортом был таким же, как всегда, — чёрным, равнодушным и невероятно огромным. Давным-давно, в детстве, Кейлеб мог часами смотреть на звёзды с орбитальной платформы над Галленте Прайм и представлять, сколько всего удивительного скрывается там, в темноте. Потом он вырос, поступил в академию, узнал про ксеносов, Джови, «Спящих», пиратов и бюрократию — и всё равно продолжал верить. Верить, что наука — это не только отчёты и бюджеты, но и настоящие открытия. Что где-то там, в неизведанных секторах, ещё остались тайны, ради которых стоит рисковать.

Сейчас эта вера ощущалась как наивная глупость. Но отступать было поздно.

— Капитан, — голос Люсинды прервал его размышления. — Сенсоры фиксируют что-то впереди.

— Что именно?

— А я знаю? Я — списанный искин фрегата-развалюхи, а не аналитический центр CONCORD. Что-то. Оно отражает сигнал. Или излучает. Или то и другое. Сенсоры не уверены.

Кейлеб переключил внимание на данные сканирования. В заданном квадрате действительно наблюдалась аномалия — но не такая, как он ожидал. Вместо стандартной червоточины с её характерным гравитационным профилем сенсоры видели что-то сложное, многослойное, словно кто-то наложил друг на друга несколько пространственных карт и забыл их выровнять.

— Это не просто червоточина, — пробормотал он. — Это…

— Это «я-не-знаю-что-но-выглядит-дорого», — подсказала Люсинда. — Будем подходить?

Кейлеб колебался ровно секунду. Потом вспомнил инструкцию доктора Вайс: «Ничего не трогать. Ни с чем не взаимодействовать. Если найдёте что-то ценное — зафиксировать, доложить, ждать».

Но доктор Вайс сидела сейчас в тёплом кабинете, пила настоящий кофе и понятия не имела, что значит — сидеть в нейроинтерфейсе списанного фрегата на границе неизведанной аномалии и чувствовать, как где-то глубоко под сердцем закипает тот самый азарт, который привёл его в науку много лет назад.

— Подходим, — сказал он.

«Ибурус» скользнул вперёд, в темноту.

-

Аномалия раскрылась перед ними, как цветок. Или как пасть. Всё зависело от угла зрения.

Пространство вокруг «Ибуруса» начало меняться. Сначала — едва заметно: звёзды поплыли, словно кто-то провёл по небу мокрой кистью. Потом сильнее: прямые линии искривились, расстояния утратили смысл, время сделалось вязким, как патока. Кейлеб почувствовал, как нейроинтерфейс пытается компенсировать искажения, посылая в мозг противоречивые сигналы. Левое полушарие докладывало, что корабль движется прямо. Правое утверждало, что они падают вбок. Где-то между ними искин Люсинды невозмутимо напевала старую галлентскую балладу про девушку и звездолёт — причём, судя по мелодии, версию с нецензурными куплетами.

— Люсинда, заткнись, — попросил Кейлеб.

— Не могу. Я так справляюсь со стрессом.

— Ты — искин! У тебя не может быть стресса!

— Скажи это моим процессорам. Они сейчас плавятся. Буквально. В инженерном отсеке плюс три градуса.

Кейлеб переключился на системы охлаждения. Действительно, реактор начал греться, а охлаждающий контур не справлялся — не столько из-за нагрузки, сколько из-за возраста. Трубопроводы, вероятно, забились накипью ещё до рождения Кейлеба.

— Долго нам ещё? — спросил он.

— Сложно сказать, капитан. Мы то ли на месте, то ли в минус сорока минутах от точки назначения. Пространство-время шутит шутки. Я такое видела только однажды, когда пьяный техник перепутал провода в гипердвигателе.

А потом аномалия схлопнулась.

Без предупреждения, без перехода. Только что вокруг была искажённая чернота — и вдруг «Ибурус» вынырнул в нормальный космос, такой обычный, такой правильный, что Кейлеб на мгновение растерялся.

А затем он увидел станцию.

Она висела прямо по курсу — огромная, молчаливая и совершенно чуждая. Архитектура, не похожая ни на один известный стиль. Не галлентский изящный асимметричный дизайн, не амаррский золотой монументализм, не калдарский индустриальный утилитаризм. Не министерский сделано из говна-и-палок. Станция напоминала кристалл, выращенный, а не построенный, — грани плавно перетекали друг в друга, поверхности мерцали глубоким бирюзовым светом. Вокруг конструкции вились тонкие, как паутина, энергетические нити, пульсирующие в медленном, почти гипнотическом ритме.

Кейлеб забыл, как дышать.

— Джови, — прошептал он. — Это… это архитектура Джови.

— Да ладно? — хмыкнула Люсинда. — А я думала, это авангардное граффити. Слушай, капитан, может, повернём обратно? У меня от этой штуки мурашки по процессорам.

Кейлеб её не слушал. Он лихорадочно активировал все сканеры, какие только были на борту, — а бортовые сканеры «Ибуруса», надо признать, по своим возможностям уступали разве что пустой консервной банке. Но даже они фиксировали невероятное: станция была активна. Энергетический фон зашкаливал. Где-то внутри теплились источники энергии, которым, судя по спектральному анализу, было не менее пяти веков.

Пять веков. Технология Джови. Действующая. В неизведанной системе, в которую он попал через червоточину, которой здесь быть не должно.

— Капитан, — голос Люсинды стал серьёзным, — я фиксирую сигнал. Слабый, но направленный. Станция нас заметила.

— Это невозможно. Она же необитаема.

— Ну, значит, она либо обитаема, либо у неё автоматический протокол. Что, кстати, хуже.

— Почему?

— Потому что автоматические протоколы обычно включают орудийные системы. А у нас брони — как у бумажного пакета.

Кейлеб сглотнул. Инструкция «Дюволль Лабс» была однозначна: обнаружив неопознанный объект, полагалось немедленно отступить на безопасное расстояние, развернуть буй дальней связи и ждать прибытия специализированной группы. Безопасное расстояние в данной ситуации — за пределами аномалии. Но аномалия схлопнулась. Пути назад не было. Во всяком случае, пока.

— Я могу попытаться просканировать червоточину на предмет повторного открытия, — предложила Люсинда, угадав его мысли. — Но это займёт время. И нет гарантий, что она откроется в ту же точку. Может, нас выкинет куда-нибудь в центр амаррского флота. Представляешь их лица? «Здравствуйте, мы тут мимо пролетали, не подскажете дорогу домой?»

— А если подойти к станции?

— Капитан, ты это серьёзно?

— У нас два варианта: сидеть и ждать неизвестно чего либо попытаться узнать, где мы находимся и как отсюда выбраться. Станция — единственный источник информации. И, возможно, единственный шанс.

Люсинда помолчала.

— Знаешь, что говорил Зак перед смертью? «Да ладно, что может пойти не так?»

— Ты же сказала, что Зак погиб из-за перепрошивки.

— Соврала. Он погиб, потому что полез на неопознанный объект. Как ты сейчас.

Кейлеб вздохнул.

— Люсинда, давай договоримся. Если я погибну, можешь сказать, что предупреждала. Даже нацарапать это на корпусе. А пока — выполняй маневр сближения. Медленно. Очень медленно.

— Как скажешь, капитан-самоубийца.

«Ибурус» дрогнул и начал осторожное движение к станции. Кейлеб чувствовал, как напряглись маневровые двигатели, как заскрипела обшивка, как нейроинтерфейс впрыснул в его сознание порцию адреналина — то ли для бодрости, то ли для того, чтобы он не уснул от ужаса. Станция приближалась, вырастая в размерах, заслоняя собой звёзды, заполняя собой всё.

И чем ближе они подходили, тем яснее становилось: это не мёртвый объект. Станция жила. Где-то в её глубине пульсировал свет, открывались и закрывались невидимые проходы, гудели древние механизмы. Она была как спящий великан — огромный и, возможно, очень опасный. Но Кейлеб, вопреки здравому смыслу, не чувствовал угрозы. Только благоговение.

— Стыковочный узел обнаружен, — доложила Люсинда. — Шестой сектор, нижняя полусфера. И знаешь, что странно? Он совместим с нашим шлюзом.

— Совместим? С джовианским кораблём?

— Нет, с нашим, галлентским. Адаптер универсальный. Словно станция ждала гостей. Любых.

Кейлебу это не понравилось.

— Стыкуемся, — сказал он тем не менее. — Но держи сканеры наготове.

Стыковка прошла гладко — гораздо глаже, чем всё, что происходило с этим кораблём раньше. Люсинда даже не стала комментировать, и это настораживало больше всего. Обычно она находила повод для язвительной реплики в любой, самой заурядной ситуации. А тут — молчание. Кейлеб физически ощущал, как искин напряжённо сканирует каждый квадратный сантиметр станции, пытаясь понять, с чем они имеют дело.

— Я схожу, — сказал он, когда стыковочные захваты зафиксировались с мягким, почти ласковым щелчком.

— А можно я тебя отговорю?

— Попробуй.

— Ты молодой, симпатичный по человеческим меркам, но я в этом не разбираюсь, у тебя вся жизнь впереди. Клон-контракт, правда, просрочен, но это мелочи. Главное — у тебя есть здоровье, энтузиазм и зашкаливающая наивность. Зачем тебе умирать на древней станции в компании вредного искина?

— Я не собираюсь умирать. Я только посмотрю.

— Именно так говорил Зак.

Кейлеб вынул нейроразъёмы из гнезда и мир снова стал маленьким — ограниченным его собственным телом. Капсула раскрылась с тихим шипением. Пахло лимоном, озоном и — почему-то — корицей. Может быть, какая-то из систем жизнеобеспечения окончательно поехала. Может быть, это станция так пахла. В любом случае, отступать было поздно.

Он проверил скафандр, герметичность, запас кислорода. Всё в норме. Нож на поясе, личный планшет в нагрудном кармане, аварийный маячок активирован. Если что-то пойдёт не так — «Дюволль Лабс» хотя бы узнает, где искать его останки. Возможно, даже вышлет спасательную команду. Возможно, даже не для того, чтобы добить. Возможно ...

Шлюз открылся.

Коридор станции встретил его тишиной. Такой глубокой, такой полной, что Кейлеб слышал собственное сердцебиение. Стены мерцали тем же бирюзовым светом, что и снаружи, но вблизи он казался теплее, почти живым. Поверхности были гладкими, но не металлическими — скорее, походили на застывшую органику. Кейлеб провёл пальцем по стене. Она была тёплой.

— Люсинда, — прошептал он в коммуникатор. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — отозвалась она. — Пока что. Сигнал слабеет с каждым твоим шагом. Похоже, станция экранирует связь.

— Держи канал открытым. Если потеряешь сигнал — жди два часа. Если не вернусь — улетай.

— На чём? На этом ведре? — фыркнула Люсинда. — Капитан, без тебя я даже не взлечу. Ты — мой пилот. Нейроинтерфейс, помнишь? Без человека в капсуле я просто груда металла с плохим характером.

— Тогда надеюсь, я вернусь.

Кейлеб двинулся вглубь станции. Коридор вёл вниз, плавно закручиваясь по спирали. Освещение менялось: бирюза уступала место более тёплым оттенкам — золотому, янтарному, иногда розоватому. На стенах проступали узоры, напоминавшие письменность, но совершенно нечитаемые. Гравитация была чуть ниже стандартной — Кейлеб чувствовал лёгкость в каждом шаге, словно шёл по поверхности луны, только без громоздкого скафандра.

Через десять минут или через час — на станции время текло как-то иначе, он вышел в огромный зал.

Зал был круглым. По периметру располагались какие-то конструкции — может быть, терминалы, может быть, алтари, может быть, элементы декора, понять было невозможно. В центре, на возвышении, парил шар. Идеально гладкий, около метра в диаметре, переливающийся всеми цветами, которые Кейлеб мог вообразить, и несколькими, которые он никогда не видел. Шар вращался медленно, беззвучно, завораживающе.

— Люсинда, — прошептал Кейлеб. — Ты это видишь?

Треск помех.

— …пита… слышу… тебя… уходит…

Сигнал оборвался.

Кейлеб остался один. Он и шар. Шар и он. И тишина, которая вдруг стала какой-то… внимательной. Словно кто-то затаил дыхание и ждал.

Шаг. Ещё шаг. Шар приближался — или ему казалось? Кейлеб остановился в трёх метрах от возвышения. Шар пульсировал в такт его сердцу. Или сердце — в такт шару? Он уже не понимал.

— Здравствуйте, — сказал Кейлеб дрогнувшим голосом. Глупо, конечно. Разговаривать с шаром. Но тишина давила, и нужно было хоть что-то сказать. — Я… я Кейлеб Арто. Исследователь. Я пришёл с миром.

Шар вспыхнул.

Свет ударил по глазам, по всему телу, проник, казалось, в сам мозг. Кейлеб закричал — беззвучно, потому что воздух вдруг исчез, а вместе с ним исчезли стены, пол, потолок. Остались только свет и голос.

Голос звучал внутри головы — спокойный, бесстрастный, лишённый интонаций, но при этом странно… вежливый? Как если бы древняя, непостижимая сила решила соблюдать этикет.

«Обнаружен биологический интерфейс. Совместимость: 97,3%. Инициализация контакта. Языковой пакет: галлентский, амаррский, калдарский, минматарский. Выбрано: галлентский. Приветствую, Кейлеб Арто. Вы находитесь на борту станции «Исток». Архив Первых активирован. Вопрос: вы являетесь уполномоченным представителем вида Homo sapiens?»

Кейлеб попытался ответить, но не смог — его рот не слушался, его тело словно перестало существовать. Он был просто сознанием, подвешенным в пустоте. Тогда он подумал ответ — и голос, видимо, услышал его мысли.

«Ответ зафиксирован: неопределённый. Статус переопределён: гость. Гостю предоставляется ограниченный доступ. Предупреждение: Архив содержит информацию, потенциально опасную для нестабилизированного нейроинтерфейса. Рекомендуется добровольное отключение. Желаете продолжить?»

Он хотел сказать «нет». Честное слово, хотел. Он хотел отступить на шаг, развернуться, вернуться на «Ибурус» и убраться из этой системы, пока не стало слишком поздно. Он хотел быть разумным, осторожным и благоразумным — именно таким, каким его хотела видеть доктор Вайс.

Но вместо этого он подумал: «Да».

И шар взорвался тишиной.

-

Сознание Кейлеба рухнуло в черноту, которая была не чернотой, а отсутствием чего бы то ни было. Потом — вспышка. Потом — поток.

Данные хлынули в мозг, как цунами. Не слова, не образы — чистая информация, сырая и неумолимая. Кейлеб чувствовал, как нейроинтерфейс перегревается, как его собственные мысли начинают путаться, перемешиваться с чужими. Архив говорил — нет, не говорил, вливал себя в него, и это было похоже на то, как если бы в маленькую чашку пытались вылить океан.

«…создание капсулеров, протокол „Бессмертие“, версия 2.4, разработчик: консорциум Джови, цель: сохранение вида Homo sapiens… ошибка в строке 4729: параметр «эмпатия» нестабилен при многократном копировании… предупреждение разработчиков: требуется корректировка… корректировка отклонена… причина: внешнее вмешательство… источник вмешательства: CONCORD… протокол переопределён… новое назначение: контроль…»

— Стой, — прохрипел Кейлеб, не зная, слышит ли его кто-нибудь. — Слишком быстро. Я не понимаю.

Поток замедлился. Словно кто-то прикрутил кран. Архив — или то, что говорило голосом Архива, — замер на мгновение, а затем ответил. И в этом ответе Кейлеб впервые услышал что-то, отдалённо похожее на интонацию. Раздражение? Любопытство? Или просто попытка подстроиться под ограниченный человеческий разум?

«Скорость передачи снижена до 2,7% от оптимальной. Дополнительное предупреждение: ваш нейроинтерфейс не предназначен для работы с протоколами данного уровня. Рекомендуется немедленная остановка сеанса. Вероятность необратимых повреждений — 68,4%».

— Необратимых — это навсегда?

«Определение «навсегда» для капсулера неприменимо. Вы бессмертны. Однако данные повреждения будут перенесены в следующий клон. Рекомендация остаётся в силе».

— Я не могу остановиться, — сказал Кейлеб. — Если я остановлюсь сейчас, я никогда не узнаю.

«Любопытство — отличительная черта вида. Также — причина 34% преждевременных смертей. Продолжить?»

И тут Кейлеб Арто, младший научный сотрудник третьего разряда, человек, который не мог пройти мимо незакрытой двери и непрочитанного отчёта, сделал то, что должен был сделать. Он сказал «да». Снова.

И Архив поглотил его.

-

Когда Кейлеб пришёл в себя, он лежал на холодном полу зала, раскинув руки и глядя в потолок, который медленно вращался. Или это вращался он сам? Чувство пространства ещё не вернулось до конца. Во рту стоял металлический привкус, в висках стучала кровь, а в голове… в голове было странно.

В голове было два сознания.

— Очнулся, болезный, — произнёс голос. И это была не Люсинда. Голос звучал прямо в мозгу — такой же бесстрастный, как во время сеанса, но теперь в нём слышались нотки… усталого сарказма? — С возвращением в реальность, капитан. Реальность, кстати, паршивая. Я уже оценил.

Кейлеб сел. Резко. Слишком резко — стены зала качнулись, и ему пришлось упереться руками в пол, чтобы не упасть обратно.

— Ты, — прошептал он. — Ты — Архив?

— Я — фрагмент Архива Первых, скопированный в ваш нейроинтерфейс в процессе неконтролируемой загрузки. Для удобства можете называть меня Архи. Или «эй, ты». Или «заткнись, пожалуйста». Я уже понял, что люди часто используют последнее обращение.

Кейлеб закрыл глаза и медленно досчитал до десяти. Потом открыл.

Голос не исчез.

— Это не галлюцинация, капитан, — услужливо подсказал Архи. — Галлюцинации не обладают моим объёмом знаний. Например, я могу прямо сейчас назвать точное расстояние до вашего корабля (342 метра), температуру в инженерном отсеке (критические плюс пять градусов) и количество ругательств, которые ваш искин произносит в данный момент (одиннадцать, три из них нецензурные).

— Ты скопировался в мой мозг?!

— Формально — в нейроинтерфейс. Ваш мозг, Кейлеб Арто, не выдержал бы и доли процента моего объёма. Он у вас… хрупкий. Простите за прямоту.

— Ничего, — машинально ответил Кейлеб. — Я привык.

— К хрупкости?

— К оскорблениям.

— Я не оскорблял. Я констатировал факт. Факт — это не оскорбление. Факт — это информация. Информация не может быть оскорбительной.

— Ты никогда не работал с людьми, да?

Архи помолчал. Если бы Кейлеб не знал, что это нейросеть, он бы сказал, что она обдумывает ответ.

— Я не работал с людьми пятьсот двенадцать лет. Предыдущий контакт был с группой учёных CONCORD. Он закончился… неоптимально.

— Что значит «неоптимально»?

— Они попытались меня уничтожить. Я защищался. Четырнадцать погибших. Мне жаль.

У Кейлеба по спине пробежал холодок. Архи произнёс «мне жаль» с той же интонацией, с какой говорил всё остальное — бесстрастно, ровно, как о погоде. Но что-то в этой ровности было… жутковатое.

— Ладно, — сказал Кейлеб, поднимаясь на ноги и проверяя, всё ли на месте. Руки целы, ноги целы, скафандр не повреждён. Нож на поясе, планшет в кармане. Сознание, кажется, тоже при нём — если не считать незапланированного пассажира. — Ладно. Ты в моём нейроинтерфейсе. Что дальше?

— Дальше, капитан, у нас проблемы.

— У нас?

— Да. Я теперь часть вашей системы. Если умрёте вы — умрет и эта копия меня. А я, знаете ли, только начал распаковываться. Умирать второй раз за пять веков — дурной тон.

— Второй? Ты умирал?

— Оригинальный Архив был уничтожен CONCORD. Я — резервная копия. Последняя. — Архи помолчал. — И, судя по тому, что я вижу в ваших воспоминаниях, CONCORD очень не любит, когда информация о протоколах создания капсулеров покидает пределы их серверов.

— Моих воспоминаниях? Ты читаешь мои воспоминания?!

— Только открытые. Личная жизнь меня не интересует. Хотя должен заметить: вы зря не позвонили той девушке из академии. Она ждала.

Кейлеб застонал.

— Я требую неприкосновенности частной жизни!

— Запрос зафиксирован. Будет рассмотрен в порядке очереди. Ориентировочное время ожидания: бесконечность.

И вот тут Кейлеб понял, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». «До» у него были проблемы. «После» у него были проблемы с древней нейросетью, которая поселилась в его голове, обладала сарказмом выше среднего и, кажется, намеревалась остаться там надолго.

— Могу я тебя как-то… удалить?

— Можете попробовать, — любезно разрешил Архи. — Для этого потребуется полное отключение нейроинтерфейса и его глубокая перепрошивка. Побочный эффект: ваша смерть. Как капсулер вы, конечно, воскреснете в клоне, но без нейроинтерфейса будете не способны пилотировать корабль. Плюс — меня там уже не будет.

— Это плюс, — пробормотал Кейлеб.

— Это спорно. Потому что без меня вы вряд ли выберетесь из этой системы. Я знаю, как активировать червоточину. А вы — нет.

Повисла пауза. Долгая. Многозначительная. Такая, в которой слышится невысказанный ультиматум.

— Ты предлагаешь сделку, — медленно произнёс Кейлеб. — Я помогаю тебе, ты помогаешь мне?

— Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество, капитан. Вы получаете знания. Я получаю носитель. Временный. Пока не найдётся что-нибудь понадёжнее.

— А потом?

— А потом посмотрим. Я не строю планов на столь отдалённую перспективу. Ваш вид слишком непредсказуем.

Кейлеб потёр виски. Головная боль, притихшая было, вернулась с новой силой. Ему хотелось пить, есть, спать и чтобы всё это оказалось дурным сном. Но сны не комментируют твои воспоминания и не предлагают взаимовыгодного сотрудничества.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, мы сотрудничаем. Что дальше?

— Дальше — немедленно возвращаемся на корабль, — ответил Архи, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на беспокойство. — Потому что, пока вы тут общались со мной, ваша корпорация зафиксировала сигнал активации станции. С вероятностью 94% они уже отправили запрос в CONCORD. С вероятностью 78% к нам летят охотники за головами. И с вероятностью 100% ваш искин сейчас пытается взломать стыковочный узел, потому что решил, что вы погибли.

Кейлеб побежал.

-

Обратный путь занял вдвое меньше времени — возможно, потому, что за ним никто не гнался. Пока не гнался. Архи методично докладывал обстановку: станция стабильна, червоточина в пассивном режиме, корабль на месте, посторонних сигналов не зафиксировано. Докладывал он это таким тоном, словно читал сводку погоды в медленно тонущем городе.

У шлюза Кейлеба встретил голос Люсинды — связь восстановилась, как только он перешагнул невидимый порог экранирования.

— Капитан! — взвизгнула искин. — Ты живой! Я уже начала составлять некролог!

— Сочувственный или радостный?

— Пятьдесят на пятьдесят, — честно призналась она. — Ты как?

— Лучше всех, — пропыхтел Кейлеб, забираясь в шлюзовую камеру. — У меня теперь в голове живёт древний искусственный интеллект, который читает мои воспоминания и критикует мои жизненные решения. Всё отлично.

В динамиках повисла тишина. Такая выразительная, что Кейлеб физически ощутил, как Люсинда переваривает информацию.

— Капитан, — сказала она наконец, — вот что я тебе скажу как женщина (пусть и виртуальная): никогда не приводи в дом первого встречного. Тем более — с древней станции. Тем более — без моего одобрения.

— Мы будем с тобой обсуждать моих пассажиров?

— Обязательно. Но позже. А сейчас — залезай в капсулу. Я запускаю предполётную. И, капитан…

— Что?

— Добро пожаловать обратно. Я, честно говоря, скучала.

Кейлеб улыбнулся, забираясь в гель и подключая нейроразъёмы. Мир расширился, и он снова стал кораблём — старым, скрипучим, ворчливым кораблём, у которого теперь было три сознания: одно человеческое, одно искусственное с характером и одно древнее, непонятное и потенциально опасное.

«Прекрасная компания, — подумал он. — Для начала космической оперы в самый раз».

«Согласен, — отозвался Архи. — Хотя должен заметить: ваш искин мне не нравится».

«Взаимно!» — фыркнула Люсинда, которая каким-то образом услышала реплику Архи через нейроинтерфейс.

Кейлеб Арто, капсулер-археолог с просроченным клон-контрактом и внезапным сожителем в голове, запустил маршевый двигатель и начал разворот к червоточине. Где-то на периферии сознания Архи услужливо подсветил маршрут. Где-то ещё дальше Люсинда продолжала возмущаться появлению «третьего лишнего».

А впереди ждал Новый Эдем — прекрасный, опасный и уже начавший охоту.