Стриж и Ласточка (гет)

В школе всегда шумно: дети орут, бегая друг за другом, — то ли играя в догонялки, то ли желая пересчитать кому‑то кости. Толкаются, треплют друг другу волосы и спрашивают: «Как дела?» — так, будто, если не ответишь, то мир разорвёт на атомы. Девушки обмениваются последними слухами, без умолку болтают о кумирах и о том, как во вчерашней серии он сделал «Бум», а их сердечко сделало «Ах», бешено забилось и провалилось в пятки.

Много звуков образуют фоновый шум. Андрей привык к нему, а потому почти не воспринимает. Ему, круглому отличнику по всем предметам, кроме физкультуры, никогда не понять тех, кто создаёт этот самый фоновый шум и купается в нём, — людей, обычных людей. Эти самые люди давно не воспринимают Андрея как себе подобного, а потому придумали ему кличку — «Робот».

Слишком умный. Слишком правильный. Слишком независимый. Процессор вместо мозга. Провода вместо нервов. Охлаждающая жидкость вместо крови. Память — как несоразмерно огромный накопитель, который никогда и ничего не забудет.

— Андрей!

Несмотря на свой роботизированный характер, Андрей внешне на машину с проводами был не похож: вполне обычный сероглазый брюнет среднего роста в очках с тонкими линзами. Телосложением он немного худоват по сравнению со сверстниками, но этот недостаток с лихвой компенсируется большим умом.

— Андрей!

Голоса звавшего его Андрей не слышал. В коридоре было слишком шумно, а он торопился к директору в кабинет за результатами недавней олимпиады по математике.

— Да стой ты, Стрижов!

Андрей остановился. Кому и что от него надо? Разве не видно, что он торопится, и не абы куда, а к директору! Пришли результаты олимпиады по математике.

И всё же Андрей остановился. На его лице едва заметно, всего на мгновение, проступила злость. Он обернулся.

— Да, Сергей Антонович, — голос Андрея был сухим и слегка отдавал металлом. — Олимпиада по физике в следующую субботу. Знаю. Участвовать буду.

Андрей пошёл дальше. Даже если бы он мог что‑то решать, то не отказался бы от участия: на него надеются, в него верят и ждут, что очередная победа укрепит престиж школы. Впрочем, каждая победа — как дополнительный кирпичик для прокладывания моста в то великое будущее, которое ему все пророчат.

Но действительно ли это его будущее? Этот вопрос всё чаще и чаще закрадывается Андрею в голову вместе со всепоглощающей душу пустотой.

* * *

Школа всегда казалась Ане местом скопления серой и безликой массы. Местом, где жизнь — как застоялый пруд, в который иногда нет‑нет да подкидывают слухи, сплетни и интриги, подобно рыбьему корму, но всё это быстро забывается, уходит в папку «Скука смертная» и сжигается где‑нибудь за гаражами подсознания.

— О, эмоция, — прошептала Аня в тот самый момент, когда Робот обернулся и посмотрел на учителя по физике.

До этого момента Аня, как и многие ученики, считала Андрея Стрижова роботом, не способным на какие‑либо эмоции, а тут, пусть всего на миг, но он показал раздражение.

Раздражение!

В груди кольнуло любопытство. Об Андрее в школе много слухов ходит, и один безумнее другого: Андрей — робот, и кто‑то клялся всеми богами, что даже провода видел. Андрей — какой‑то великий учёный, который реинкарнировал в юном теле. А ещё он якобы год назад стекло разбил в коридоре, раскрутив портфель, подобно юле.

Это был не он. Андрей никогда бы не решился на подобные безрассудства, а вот она, Аня Ласточки, вполне могла — и что и сделала. Девочки долго подначивали её сделать что‑нибудь безумное, и вот она решилась: раскрутила портфель и кинула в окно. «Подружки» тут же смылись кто куда. Аня тоже смылась, но наказание избежать не смогла: по школе разлетелось видео, которое и увидел директор. Конфликт удалось замять денежной компенсацией, обещанием больше так не делать и слезами мамы.

Аня не любила слёзы. Ни свои, ни чужие. Своё она выплакала ещё в тринадцать лет, когда выяснилось, что папа несколько лет жил на две семьи. Скандал, громкий развод, слёзы матери, слёзы Ани и ледяное безразличие отца. Три года прошло, а папа за всё это время ни позвонил, ни написал, ничего. Вроде как поговаривают, что он даже в другой город уехал.

Аня потрясла головой и посильнее прижалась ногами к батарее.

Какое ей дело до Андрея? Робот и робот. Ну показал он эмоцию, что с того? Сейчас активно развивается искусственный интеллект, так что эта эмоция может быть лишь скоплением нулей и единиц.

А даже если он и человек, то что с того? Да, отличник. Да, на хорошем счету у школы, но что с ним будет лет через десять? Много ходит историй о том, как круглые двоечники становятся успешными людьми, а отличники падают на социальное дно, спиваются, колотят своих жён и вопят о вселенской несправедливости.

— Ань? Аня?

Девушка встала перед Аней и потрясла её за плечи. Так продолжалось до тех пор, пока взгляд Ани не прекратил витать где‑то в облаках и не стал более осмысленным.

— Что, Лена?

— Урок скоро. Пошли.

Аня шумно выдохнула, отлипла от батареи и пошла следом за Леной. Последний урок, а там и выходные.

* * *

Занятия кончились быстро. Аня на всех парах помчалась домой, желая убежать подальше от школы, да и от всего мира, если это вообще возможно.

Скинув с себя портфель, девушка упала на кровать и уставилась в потолок пустым, немигающим взглядом. Несколько пенопластовых узорчатых пластин с потолка скоро отклеятся. Может, ещё и звёзд флуоресцентных прикупить? Эти вот давно не светятся. Завтра как раз зарплату выдадут, а на цокольном этаже торгового центра, в котором девушка подрабатывает продавцом‑консультантом в магазине одежды, как раз есть строительный гипермаркет.

Может, ещё что‑нибудь прикупить?

Аня потянулась, встала, открыла дверцу шкафчика и уставилась в зеркало. Среднего роста черноволосая девушка с глазами зелёного цвета смотрела из отражения на Аню с осуждением.

«И чего ты ещё дома сидишь?» — читалось во взгляде отражения. — «Иди гуляй! Завтра суббота! Гуляй до самого рассвета!»

Аня запустила руку в одну из полок с одеждой и вытащила оттуда джинсовые шорты. По сердцу будто ножом полоснули. Любимые старые выцветшие джинсы с ободранными коленками и заплатками на бёдрах мама превратила росчерком ножниц в обычные шорты, которые и носить можно разве что у бабушки на даче, да и то, глядя на них, бабушка скажет: «Срамота окаянная» — и сожжёт.

Аня запихнула шорты поглубже в полку. Ноябрь за окном, лёгкий морозец, и снег идёт. Взгляд зацепился за чёрную юбку со складками длиной чуть выше колена.

— К чёрту!

С этим возгласом девушка, поковырявшись в ящике с упорядоченно разбросанными носками, достала тёплые колготки телесного цвета.

Мороз на улице слабый, минус пять всего, но и этого достаточно, чтобы застудить себе всё и самой простыть. Пусть другие девушки своим парням ноги показывают, а ей кому свои показывать? Парня нет, да и не было никогда.

Юбка, колготки… А дальше что?

Мысль в голову пришла стремительно. Поверх школьной рубашки Аня быстро натянула кофту с высоким воротником, которым можно и лицо прикрыть на какое‑то время, если уж совсем холодно станет.

— Ауч.

Косточка лифчика неприятно впилась в тело. Аня быстро поправила её и поймала себя на мысли, что пора бы выбраться в магазин и прикупить парочку новых лифчиков, да покрасивее. Может, чёрный? Или бежевый? А если с кружевами или милыми оборками? Ещё пару пунктов в список покупок.

«Не о том я думаю», — Аня помотала головой и выкинула мысли об обновках. Толку об этом думать, если в кармане денег только на мороженое в вафельном стаканчике.

Девушка достала из ящика стола небольшую шкатулку. «Сокровищница». В шкатулке лежали разные безделушки: от серёжек до тонких браслетов. Был и кулон в виде полумесяца — подарок мамы на шестнадцатилетние. Она так его ни разу и не надела — не было повода. А разве нужен повод?

Аня стянула волосы резинкой в конский хвост, обнажая свои проколотые уши. В тринадцать лет она сделала по четыре прокола английской булавкой в каждом ухе. Больно почти не было — душа тогда болела многократно сильнее.

Восемь колец послушно заняли место в ушах. Ещё одно колечко — на губе. Кулон спрятался под кофтой. Немного аккуратного и неброского макияжа.

Покрутившись перед зеркалом, Аня довольно кивнула и выбежала в коридор. Потёртая кожаная куртка, тёплые ботинки, тоненькая чёрная шапочка — и вот она готова гулять до самого рассвета.

Кто ей что скажет? Никто. Маме приходится много работать, и даже в выходной день застать её дома почти нереально. Если бы не фотография в телефоне, то черты мамы уже бы начали расплываться в памяти.

Вот бы… Вот бы исчезнуть…

* * *

Аня, как ей самой казалось, продрогла до самых косточек. Уже давно стемнело, и холод сильнее врезался в щёки, а она всё гуляет и гуляет, не желая возвращаться в четыре стены. Там, дома, куда холоднее, чем снаружи.

Девушка ловко запрыгнула на бордюр. Одну озябшую руку она засунула в карман, а в другой держала мороженое в вафельном стаканчике. Один кусочек — и её губы расплываются в улыбке, даже несмотря на то, что зуб на зуб не попадает.

Клин клином вышибают, да? Врут они. Только холоднее стало, да и люди смотрят как на полоумную дурочку. И? Пусть смотрят! Их мир сер и скучен, пропитан рутиной и бытом. Они загнали себя в одни им лишь ведомые рамки, стандарты, критерии и меряют всех по ним. Она не такая.

Анна Ласточкина не такая.

В школьных стенах она тихая, спокойная, здравомыслящая. Одним словом — обычная. Учится неплохо, имеет несколько подруг из разряда тех, что не побежали от неё, как от прокажённой, после истории с разбитым стеклом.

Лишь за пределами школы и наедине с самой собой Аня обретает настоящую себя. Она будто бы кричит всему миру, что он глуп и скучен, что нет в нём ничего прекрасного. Она не хочет быть лишь «ещё одной незаурядной личностью».

* * *

Жизнь начинает походить на замкнутый круг, когда ты изо дня в день делаешь одно и то же. Такой жизнь Андрея стала давно, да и не видел он никогда ничего плохого в этом: нет неожиданных событий, всё предсказуемо и прогнозируемо.

Андрей определённо считал себя счастливее… Да вот, взять хотя бы эту девушку, которую не иначе как кузнечиком не назовёшь: прыгает по бордюру, напевает что‑то себе под нос и ест мороженое.

Интересно, может, в холод у мороженого меняется вкус? Или вкус зависит от настроения? Или…

Что ещё может делать мороженое, Андрей не додумал. Беззаботная покорительница бордюров поскользнулась и упала прямо на него. Снег, едва примявшийся, тут же взорвался и разметал снежинки во все стороны. Тело пронзила лёгкая боль, а щёку обдал липкий сладковатый холод.

— Ой…

Их взгляды встретились и изучающе застыли друг на друге. Почти одновременно они отвели взгляды: он — оттого, что не может долго поддерживать зрительный контакт, она — от осознания того, на кого упала.

— Простите… Я… я поскользнулась…

Падала Аня совсем не грациозно и явно не соблюдая этикет, если вообще этикет распространяется на падения. Мороженое, которое она не выпустила из руки, жадно белой надкусанной шапкой впилось в щёку Андрея.

— Хорошо, что не на пальто, — буркнула девушка, убрала мороженое и кофтой стёрла с щеки его остатки. Сладковатый холод больше не обжигал щёку, но слабый ванильный аромат никуда не делся. — Вот. Теперь чисто.

Андрей смотрел с едва уловимым недовольством. Аня тут же уловила новую эмоцию и улыбнулась одними лишь уголками губ.

— Может, встанете? На нас люди смотрят.

Людей хоть и было немного, но они действительно смотрели на парочку как на что‑то забавное, даже немного милое. Недоумённых взглядов тоже хватало, но они были столь редки, что размывались даже в небольшой толпе.

— Встать? Я бы встала, да ты не отпускаешь.

Андрей непонимающе уставился в глаза Ани. Хитрые, лукавые, цвета свежей травы. Его щёки обдало краской, и он отвёл взгляд.

— Кхем… Руки. Какие? Ну не мои же!

Его руки придерживали её за талию. Поняв это, Андрей тут же убрал руки и поспешил подняться. Аня не спешила вставать. То ли из вредности, то ли из желания сломать систему, ей хотелось ещё немного полежать на укутанной в серое пальто тёплой человеческой подушке, будто бы проверяя его тело на наличие металла. Ничего такого: кожа, кости, бьющееся под её ладонью сердце.

— Кхем…

Аня всё же встала и помогла подняться Андрею. Она ловко скользнула ему за спину и в несколько укусов доела мороженое. Холод тут же, облачённый в глыбу кристально чистого льда, кулаком нанёс хук справа, минуя черепную коробку, и сокрушительно врезался в мозг.

— Ай‑яй‑яй, — Андрей хотел обернуться и проверить, всё ли в порядке, но упиравшаяся в плечо ладонь не позволила это сделать. — Стой… смирно стой.

Тонкие пальцы скользили по его пальто в разных местах, стряхивая прилипший песок и снег. Затем раздался щелчок затвора.

— Вот, смотри! Правда, я молодец?

Молодец или нет, а пальто стирать придётся из‑за реагентов. Андрей даже не взглянул на фотографию, которую ему показывала Аня как доказательство огромной проделанной ею работы.

— Молодцом вы бы были, если бы не упали на меня.

— Это случайность!

— Неважно, — в его голосе вспыхнуло раздражение. Снова. Прямо как сегодня днём, и Аня это уловила. — Я пойду. Больше не падайте ни на кого.

Андрей хотел уйти, но цепкие девичьи пальцы вцепились в рукав его пальто.

— И куда ты собрался?

— Ты? — его брови взметнулись к небу. — Я не знаю вас. Не тыкайте.

— Аня, — девушка приподняла края юбки и исполнила шутливый книксен. — А вы, сударь?

— А… Андрей… Стрижов, Андрей.

Последнее он не говорил, а шептал. Девушка порождала в нём чувство, которое у него было сегодня днём, когда директор огласила результат олимпиады — второе место. Это был стыд вперемешку со смущением.

— Стриж? А я — Ласточка. Ласточкина.

Девушка протянула руку. Несколько секунд она повисела в воздухе, надеясь на рукопожатие, но чуда не случилось, и рука отправилась обратно греться в тонкий карман куртки. Надо было перчатки взять.

— Бука ты, Стриж. Я к тебе со всей чистой душой, а ты…

Аня прикусила нижнюю губу с внутренней стороны, а по щекам скользнул лёгкий румянец. Бесить, раздражать и досаждать хорошему мальчику глупо, но она не могла остановиться. Любопытство требовало хлеба в виде разговора с ним и зрелищ в виде новых эмоций на его непроницаемом лице.

— Так куда ты летишь, Стриж?

— Домой.

— Я тебя провожу.

Не вопрос, утверждение. Андрей посмотрел на Аню не как на человека, а как на назойливого комара, который в темноте жужжит и никак не желает быть прибитым ни ладонью, ни мухобойкой. Она не отстанет, и он это понимает.

Уступить?

Да, но… а зачем? Почему он должен ей уступить? Почему он должен уступать ей, этой странной девушке, с которой он больше никогда и ни при каких обстоятельствах не встретится?

— Сам дойду.

— Дойдёшь? — девушка недоверчиво прищурилась. — Как ты сам дойдёшь? Вдруг через минуту в тебя кирпич прилетит? Или ещё какая‑нибудь девушка тебе в руки упадёт? Нет, не пойдёт! Я иду с тобой.

— Мне не нужен личный телохранитель, — буркнул Андрей, поправляя лямку наплечной сумки.

Он сделал несколько шагов, остановился, прислушался — не идёт ли девушка за ним, — затем обернулся. Аня и шагу не ступила, но взгляд её определённо изменился. Взгляд не умолял, не требовал, не просил, а утверждал: «Ты мне не откажешь».

— Ладно, пошли.

Андрей поддался на немые уговоры. Только сегодня и только один раз — завтра он уже пойдёт другой дорогой.

— Вот! Умное решение! — возгордилась девушка и посеменила рядом с парнем, а потом спросила как бы между делом: — Часто тут ходишь?

— Зачем тебе эта информация? Будешь меня караулить?

— Это призыв к действию? Если да, то могу подкараулить. Есть друг у меня один хороший. Я попрошу его мешок побольше и поплотнее взять. Скрутим тебя, свяжем и увезём в… да хоть в Белоруссию! Бабушка давно у мамы внука просит, да всё никак. Хочешь стать моим братом?

— Что?! — от удивления Андрей даже отшатнулся и посмотрел на Аню весьма красноречивым взглядом. — Ты сумасшедшая?

— Уж кто бы говорил, дурак! — Аня слегка толкнула Андрея в плечо. В его глазах промелькнула обида.

— Не дурак.

— Так и я не сумасшедшая…

Наступило неловкое молчание. Недолго, секунд десять, а потом воздух сотряс смех. Она не сдерживалась, смеялась громко и искренне. Он поначалу давил в себе эти странные порывы, а потом поддался им и перестал сдерживаться.

— Слушай… ха, ха‑ха… Стриж, у меня есть один каверзный вопрос.

— Вопрос?

— А в каком месте ты Робот? — Аня нервно сглотнула, осознав, что сболтнула лишнего.

«Дура! Зачем? Ну зачем я ему это сказала? Он же поймёт всё! Всё! Оглядываться будет в школе, искать меня и ведь найдёт Анну Ласточкину в соседнем классе, и что тогда? Что буду тогда делать я? А он?»

Душа Робота ушла в «механические» пятки. Дураком он не был, а потому быстро сложил два и два, придя для себя не к самому утешительному выводу.

— Откуда ты меня знаешь? — тут же спросил он, обдав девушку подозрительным взглядом.

— Ну‑у‑у, — протянула она и принялась стучать мизинцами друг о друга. Взгляд ушёл в сторону тротуарной плитки. Красиво снежинки кружат. Вот бы стать одной из них.

— О тебе в газетах писали.

— Каких?

— Сяких.

— А конкретно?

— Конкретно?.. Ладно! Ладно! Сдаюсь! Я учусь с тобой в одной школе, доволен? Нет, я не назову тебе класс и не смотри на меня так — ты не щеночек, а я не колбаска.

Андрей недовольно поёжился и состроил кислую гримасу. Замечательно! Просто замечательно! Эта сумасшедшая с ним в одной школе учится!

— Учусь и учусь, что с того? Думаешь, я кому‑то о нашей встрече расскажу? Нет. Мне оно не надо. Я… — Аня почувствовала, как тяжёлый липкий ком прилип к её горлу. Спустя некоторое время она всё же смогла перебороть и ком, и накрывшее смущение, и желание обернуться снежинкой. — Я не хочу ни с кем этим делиться. Это моё. Моё и только моё.

Аня не верила своим ушам, говоря то, что могут говорить только маленькие жадные до красивых кукол девочки.

— Твоё? Что твоё?

Андрей смотрел на Аню уже не как на сумасшедшую, а как на диковинную зверушку, которую в зоопарк привезли всего на один день. Ему посчастливилось урвать один билетик, да только вот счастье какое-то горькое с привкусом «я тут случайно».

— Моё. Мне нравится видеть на твоём лице эмоции, болванчик ты жестяной! — она показала язык. Для полноты своей вредности разве что пальчиком веко не оттянула, а так хотелось.

Теперь всё стало понятнее.

Это не она зверушка, а он.

Зачем ей его эмоции? Есть куча других людей, и у них с эмоциональным спектром проблем нет.

Пусть на других смотрит!

Пусть хоть дыры в них прожжёт!

Пусть…

В груди больно укололо. Не физически, ментально. Почему? Что это за странное чувство?

— Дурак! — Аня отвернулась, закрыла руками лицо и шумно выдохнула. Щёки пылали всеми оттенками красного. — Не понять тебе, Роботу, человеческих чувств!

Андрей никогда не был роботом. И вообще, с чего эта нахалка решила, что о человеческих чувствах она знает лучше него?

Он потянулся, желая схватить девушку за рукав и потребовать объяснений, но поймал лишь воздух — Аня пустилась в бег с такой скоростью, что не ему, троечнику по физкультуре по блату, бегать за ней.

Ну ничего, в понедельник они обязательно встретятся. Он будет внимателен, и такую яркую девушку, как Ласточка, Стриж найдёт в мгновение ока.