Стриж и Ласточка (гет)

Ласточка

Ноябрь уже подходил к концу и плавно, но как‑то лениво, будто сопротивляясь из последних сил, уступал место декабрю. Листва с деревьев давно опала, и вместо неё теперь в воздухе кружатся и опадают на землю крупные снежные хлопья.

— Холодрыга, — ворчу и жадно впилась в бок белоснежной шапки мороженого в вафельном стаканчике.

Клин клином вышибают, да? Жаль, что холод нельзя выбить холодом, да и не эту цель я преследовала, когда покупала мороженое на последние сбережения. Я хотела вспомнить детство, вспомнить, как в беззаботные времена папа давал мне деньги на хлеб, а на сдачу я могла купить всё что угодно: до безумия сладкие пирожные, кислые леденцы, размороженные крабовые палочки, мороженое, а иногда покупала два батона, потому что мне дико хотелось погрызть свежую корочку.

Зимой я обычно не покупала мороженое, а тут захотелось. Жалею ли я об этом? Нет! Мои руки основательно продрогли, мозг, кажется, к черепу примёрз, а в животе будто ёжик взорвался и утыкал всё своими ледяными иглами, но я определённо счастлива.

Пройдя немного вперёд и откусив ещё раз кусочек мороженого, я запрыгнула на бордюр и пошла по нему, раскинув руки в стороны, как крылья.

Крылья. Какое липкое, жгучее и противное слово — крылья.

— Ая‑яй‑яй! — закричала я, когда нога скользнула по тонкой ледяной корочке. Сперва потеряла равновесие, потом замахала руками, надеясь «взлететь», а после начала заваливаться и падать.

Мысли забились в панике. Я не знала, выставить ли мне руки вперёд, сгруппироваться или же втянуть голову, но ничего из этого не потребовалось. Я всем телом ощутила не твёрдую тротуарную плитку, а нечто мягкое и одновременно твёрдое.

Ещё не успевшие прилипнуть к плитке снежинки взметнулись вверх и закружились в каком‑то безумном танце. Тонкую шапку с моей головы что‑то сбило, и собранные под ней длинные чёрные волосы полетели мне в глаза и рот. От удивления я ойкнула, воздух вышибло из лёгких, а под правой рукой я почувствовала пусть и слабый, но странный стук.

Я села и помотала головой, желая скинуть навязчивый туман. Моей «подушкой» оказался человек. Мужчина или юноша — сложно так сразу сказать. Изучающий взгляд «подушки» скользнул по моим глазам, по линии носа с лёгкой горбинкой, по губам и основательно задержался на правом ухе.

— Не нравится пирсинг? — смотрю на «подушку» крайне недобрым взглядом, продолжая сидеть у него на животе.

И в кого я такая не правильная? Я должна была, как все нормальные девочки, ойкнуть, извиниться и слезть, но нет — «подушка» скривил губы, и это меня задело. Меня дико раздражает, когда всякий встречный‑поперечный считает своим долгом подойти ко мне и начать отчитывать за пирсинг.

«Красивая же девушка, а уши дырявишь».

— Я… эм, — «подушка» опешил. Он нервно сглотнул и отвёл взгляд в сторону. — Я никогда прежде не видел пирсинг.

— Не видел? Совсем‑совсем?

«Подушка» робко кивнул. Я тяжело выдохнула и встала, потом протянула руку и помогла «подушке» встать.

Свет уличного фонаря выхватил из сумрака аккуратные черты лица парня примерно моего возраста с серыми глазами. Ровный нос (сразу видно, ему мяч нос не ломал, не то что мне), прямой лоб, ровная линия губ. Серое длинное пальто с… блин!

— Ой, прости! — вскрикнула я, заметив на пальто незнакомца большое белое пятно с кусочками вафли. Я не придумала ничего лучше, чем сгрести в ладони кучку пушистого снега и попробовать с его помощью исправить свою оплошность. — Я всё уберу! Правда! Честно!

— Уберёте что?

— Пятно уберу! Стой и не дёргайся!

Парень не шевелился всё то время, пока я дрожащими руками пыталась оттереть пятно, но попытка была тщетной: что‑то убрать удалось, а что‑то уже крепко въелось в ткань.

— Извини, — бурчу и опускаю взгляд на плитку, признавая поражение. Руки нещадно дрожали, и я бы с радостью сейчас запихнула их в костёр. — Я оплачу химчистку. Правда, не сегодня, но завтра. Обещаю!

Парень молчал. Молчал так тяжело и липко, что я уже начала примерять к своей шее гильотину. Наверняка считает меня врушкой и подумывает вызвать полицию, но я не вру. Да, у меня нет денег сейчас, но завтра будут обязательно, и ради этого мне не придётся грабить банк — я получу зарплату.

— Послушай, я…

Договорить я не смогла, оказавшись будто погребённой под лавиной. На мои протянутые в умоляющем жесте руки парень начал наматывать свой шарф. Это такой новый экстравагантный способ связать человека? Сейчас он возьмёт один край шарфа и потащит меня, как собачку, в ближайший участковый пункт.

— Вам холодно, — сухо констатировал факт парень. — У вас руки дрожат.

Я подняла голову, и волна шока накрыла меня повторно.

— Т‑т‑ты?!

— Ты? Мы знакомы?

Понятия не имею, кивать мне и согласиться? Или же дать заднюю и пойти в отказ? Я этого парня знаю, но лично никогда с ним не разговаривала: тихий, угрюмый, не имеющий друзей в стенах школы и круглый, кроме физкультуры, отличник.

— Робот, — тихо сорвалось с моих губ. Я тут же поспешила их закрыть завёрнутыми в шарф руками. Колючий, тёплый, и руки уже почти не дрожат.

— Вы из моей школы? — удивлённо спросил Робот, вглядываясь в черты моего лица ещё более внимательно, чем прежде. — Никогда прежде вас не видел.

— Я…

Зубы сами прикусили язык. В школе я ничем от других не отличаюсь, так что не факт, что Робот меня там найдёт, а даже если и найдёт, то что? Заговорит, и ко мне прицепится кличка в духе «Проводок» или «Транзистор»?

— Аня, — сказала я с улыбкой обожравшегося сметаны кота. — Просто Аня.

— А фамилия?

— Фиг тебе, а не фамилия, бе, — я высунула язык. Робот хихикнул в кулачок и в третий раз отправил меня в нокаут.

Я чувствую себя той, кто выиграл в лотерею миллион и не заплатил государству налог на выигрыш. Робот не из тех людей, кто легко показывает эмоции, и вся школа это знает, а здесь, сейчас, он хихикает, и это меня завораживает.

— Смешно тебе? — спросила я, наклонившись так, что наши взгляды пересеклись. Мои щёки обжёг лёгкий румянец, а он тут же отвёл взгляд в сторону. — Не скажу.

— И не говори, — чуть скомкано согласился парень и наклонился.

Он поднял лежащую на земле шапку, отряхнул её от прилипших снежинок и песчинок, и протянул мне. Вспомнив о моих «связанных» руках, он аккуратно, явно боясь случайно зацепить перчаткой мою кожу, водрузил шапку мне на голову.

— С‑спасибо.

Шок ×4. Я опустила голову, и щёки обжёг румянец посильнее. Сердце застучало так, что в ушах гудеть начало.

— Не за что, — парень поправил лямку наплечной сумки и, чуть помявшись, представился: — Андрей. Фамилию не скажу — ты наверняка её знаешь.

Вредность? Я отчётливо слышала в голосе вредные нотки, даже несмотря на то, что в лице он не изменился!

— Стрижов. Андрей Стрижов. Гроза олимпиад, контрольных и любимчик всех учителей.

Щёки Андрея порозовели, и он гордо вскинул голову. Мне вдруг стало интересно, а не замурлычет ли он, как котёнок, если я ему шею поглажу? Рука уже было потянулась проверить эту теорию, но Андрей опустил голову. Его взгляд снова устремился на моё ухо.

— Расскажи о пирсинге.

Шок… А это уже который раз? Робот, сам того не понимая, меня уже многократно удивил. Я легко освободила от приятной тёплой хватки шарфа руки и отвела прядь волос, показывая правое ухо. Четыре серебристых кольца блеснули в свете уличного фонаря.

— Три года назад английской булавкой проткнула. Сразу отвечу на твои застывшие на лице вопросы: да, больно; да, было много крови; нет, не жалею. Мама не ругала. Школа… Ты же не проболтаешься, Стриж?

— Стриж?

— Ну‑у‑у, — протянула я, ощущая тёплое жжение на щеках. — Д‑да? Странно звучит? Это точно лучше Робота, тебе так не кажется? — Он, немного поколебавшись, кивнул. — То есть ты не против?

— Не против, — Стриж отодвинул перчатку и посмотрел на наручные часы. — Извини, Аня, но мне пора — дома ждут.

Андрей сделал несколько шагов вперёд. Мои цепкие длинные пальцы вцепились в рукав его пальто. Он обернулся.

— Подожди! — голос дрогнул и надломился. В груди так потеплело, что организм забыл о конце ноября и полностью согрелся. — Я провожу тебя… —

Судорожно отпустила его руку. Мой взгляд, будто свежая картечь, разметало по разным углам, не в силах хоть во что‑то попасть.

— А то… а то вдруг на тебя ещё кто‑то упадёт… или что‑то…

— Шутишь? — Андрей усмехнулся и посмотрел так, что у меня внутри всё перемешалось. — Мне идти всего пару домов. Я дойду.

— А целый ли?

— Ты так сильно хочешь меня проводить? — робко киваю и протягиваю аккуратно сложенный шарф. — Отогрелась?

— Угу.

— Ладно, пойдём.

Широкая улыбка мгновенно расплылась по моим губам. Я тут же натянула высокий воротник кофты, желая её спрятать. Моё… моё маленькое сокровище…

— Стриж, — сдавленно сказала я, когда мы остановились у одного из подъездов длинной пятиэтажки. — Знаешь торговый центр «Восход»? Я там работаю завтра до шести вечера в магазине «Клипса». Приходи и… и…

Горло сдавило так, что я и слова сказать не могу. Могу лишь краснеть и взглядом снежинки считать.

— Приду. Обязательно приду, Аня.

Шаги, шелест связки ключей, писк домофона, лёгкий хлопок двери, когда магниты снова соединились. Я пришла в себя, села на корточки и шумно выдохнула горячий воздух.

Чёрт! Аня, глупая Аня. Кажется, я попала…

* * *

— В моём кофе плещется кровь, — бурчу, жадно впиваюсь губами к кружке и осушаю половину её содержимого за раз.

После разговора со Стрижом я вернулась домой в надежде на то, что родные четыре стены принесут мне покой, но нет! Стены давили на меня так, будто хотели расплющить. Я наматывала круги по коридору, посыпая голову пеплом и надеясь на то, что я всё же ошиблась, что тепло в груди при мысли о Стриже — всего лишь глупое наваждение, а не влюблённость. Да и с чего? С чего мне влюбиться? С того, что я испачкала ему пальто? Что он замотал мне шарфом продрогшие до самых костей руки? С беззлобного вопроса о пирсинге? Или с его хихиканья?

Я пыталась выбить эти мысли из головы холодным душем. Я кричала под струями ледяной воды и перепугала соседей вплоть до того, что они в дверь начали ломиться и грозились полицию вызвать.

Мозг после ледяного душа сдался. Я понадеялась быстро уснуть, но не тут‑то было! Только голова соприкоснулась с подушкой, как мысли пошли по второму кругу. Я кричала, уткнувшись лицом в подушку, меня бросало то в жар, то в холод, меня грызло чувство стыда, а я ничего с этим поделать не могла.

Я не выдержала. Наплевала на всё и ушла гулять. Гуляла всю ночь, а когда опомнилась, то спать ложиться было бессмысленно — сработал будильник «Работа».

И вот я здесь, на работе. Хожу, клюю носом, витаю в облаках и заливаю в себя кофе чуть ли не цистернами, лишь бы доработать до конца, а там… а там Стриж придёт, и мы… А если нет? Если не придёт? Если он меня сумасшедшей считает, с которой и водиться не стоит?

Кончик пальца скользнул по правому уху. Четыре серебристых колечка кольнули холодом.

— Да чего ты мелочишься, Ань? — коллега по работе, молодая и приятного вида девушка с пшеничными волосами и аккуратно вздёрнутым носиком, поставила на стол металлическую красную банку. Банка звякнула, а её содержимое приглушённо зашуршало. — Сюда сразу кипяток лей.

Я поперхнулась и закашлялась.

— Маш! Не шути так, а то… — взгляд скользнул по кофейной банке. А идея не такая уж и плохая.

— А я и не шучу, — недовольно буркнула Маша, прописав крышке щелбан. Пластиковая старая крышка лениво слетела с банки, сделала в воздухе сальто и упала на стол. — Давай, заливай! Тебе твоей чашечки минут на десять хватит, а что потом? Опять на кассе затупишь? Носом в стеллаж клюнешь? Или с клиентами в боулинг поиграешь?

— Не смешно, — цежу сквозь зубы так, будто слышу самую обидную про себя шутку на свете. Обычно я лояльна к шуткам, но сейчас, когда я чуть ли не с ног валюсь, а в мозгах такая каша, что самой всё не осилить. Жажда убийства клокочет во мне, и я готова поддаться на её уговоры лишь бы от меня все отстали. — Я всю ночь не спала.

— Не спала? — Маша хитро, как поймавшая упитанного кролика лисица, посмотрела на меня. Я уже допила кофе и для большего эффекта сунула в рот кофейный леденец. — Дай угадаю… парень?

— Па…

Я хотела начать махать руками, отнекиваться, оправдываться и клясться всеми богами, что никакой парень тут ни при чём, но организм меня предал. Щёки и уши опалило всеми оттенками красного.

— Оу… влюбилась?

— Я… я… не знаю, — я села на стул, подпёрла руками голову и шумно выдохнула. — Вчерашний день из головы не выходит. Я вела себя как дура.

— Ну так это нормально — вести себя как дура, — Маша ободряюще похлопала дурочку по плечу. — Думаешь, я вела себя как‑то иначе, когда впервые влюбилась?

О любви я знаю только по фильмам и тем редким книгам, что читала от безделья. Мне казалось, что всё будет как в сказке: белый конь, прекрасный принц, серенада и фанфары. Ну ладно, я вполне могла пойти на уступку и какой‑нибудь лягушке, но при условии, что после поцелуя спадёт заклятье и лягушка обратится в принца.

Реальность же оказалась одновременно скучной и неожиданной. Маленькая искорка разгорелась в сильное пламя и норовила сжечь меня всю без остатка, а мозг отчаянно сопротивлялся и бился в истерике. Память раз за разом поднимала из глубин Стрижа, его робкие эмоции, его хихиканье, его пронзительный взгляд из‑за тонких линз очков, и внутри всё снова переворачивалось.

— Ты влюбилась, Аня. По уши! Ты можешь ничего не говорить — всё слишком очевидно.

— Я… да. И я до сих пор не могу в это поверить. Это… это безумие!

— Безумие или нет, но согласись — в груди становится теплее, когда ты думаешь о нём?

— Да, — шепчу и слабо киваю. По щекам потекли слёзы. Пусть текут, не хочу их останавливать. — Но… но…

Слова комом в горле застряли. Первая влюблённость, может, и звучит красиво, но это не про меня. Андрей Стрижов, отличник школы, тихий и скромный парень, вряд ли когда‑то посмотрит на меня как на девушку, не говоря уже о ком‑то другом.

— Не плачь, дурочка, — Маша приобняла меня сзади. — Вот когда откажет, тогда и будешь реветь, а пока не отказал — дерзай!

— Угу, — киваю и прижимаюсь затылком к груди коллеги. — Скажи мне ещё что‑нибудь приятное…

Стриж

Вчерашний день, как и многие будние дни до этого, ничем примечательным не выделялся: проснулся, сходил в школу, вернулся на обед домой, ушёл на подготовительные курсы, вернулся домой, поужинал, сделал уроки, лёг спать. Система дала сбой на курсах.

Мои мысли были поглощены прошедшей неделю назад олимпиадой по математике. Второе место. Где же я ошибся? Я никак не мог понять этого, и вот, когда я уже вроде бы нашёл ответ, на меня упала девушка.

Головой я вроде бы не ударился, а вот спине досталось. Девушка подняла взгляд, помотала головой и уставилась на меня. Я не придумал ничего лучше, чем сделать то же самое: чёрные волосы, приятные черты лица, яркие зелёные глаза, нос с лёгкой горбинкой.

Когда взгляд остановился на её правом ухе, я скривил губы от боли — девушка упёрлась коленкой мне в бок.

— Не нравится пирсинг?

Девушка, одетая в нечто спортивное и бесформенное, посмотрела на меня так, что внутри всё похолодело и сжалось. Наверняка она часто слышит нечто обидное в свой адрес из-за пирсинга. Я не отношусь к пирсингу предвзято, но, признаюсь честно, мне стало любопытно: до этого дня я видел пирсинг только на картинках.

Она помогла мне подняться и тут же начала чистить пальто. На груди было большое белое пятно, пахнущее ванилью и с кусочками вафли.

Есть мороженое в минусовую температуру? Странная девушка. Очень странная. Ладно бы дома, но на улице? Это верный способ заболеть. Мысли об этом увлекли меня далеко и надолго. Очнулся я только тогда, когда девушка сложила ладони и смотрела на меня с мольбой о прощении. Её пальцы сильно дрожали.

— Вам холодно, — я снял шарф и начал наматывать его на руки девушки. — У вас руки дрожат.

Её взгляд на мгновение обдал меня недоверием.

— Т‑т‑ты?!

— Ты? Мы знакомы?

Опешил от удивления. Эта девушка меня знает? Она назвала кличку, которую мне дали в школе, — «Робот». Присмотрелся повнимательнее. Первое впечатление оказалось обманчивым — я где-то эту девушку уже видел, но вот где? Как бы сильно я не напрягал память, вспомнить так и не смог.

— Аня, — представилась девушка, широко улыбнувшись. — Просто Аня.

— А фамилия?

— Фиг тебе, а не фамилия, бе, — она высунула язык. Я едва подавил в себе желание засмеяться.

Моё общение с девушками в школе, да и вне её стен, всегда было сдержанным. Я никогда не был против поделиться ластиком, карандашом или ручкой, даже свои конспекты давал. Аня же... она ведёт себя со мной непринуждённо, не обращая внимания на «Робота».

Я очень хорошо запомнил её лицо, когда надевал сбитую моей рукой шапку. Я боялся испачкать её кожу своими перчатками, прилипшими к их ткани песком и реагентами.

Её «спасибо» прозвучало так тихо и нежно, что я на мгновение впал в ступор.

Желая перевести свои мысли в другое русло, я решил спросить Аню о пирсинге. Она рассказывала о нём, не скрывая гордости. Ей нравится — и хорошо. Я не осуждаю, да и права делать это не имею.

— Ты же не проболтаешься, Стриж?

— Стриж?

Меня никто так прежде не называл, но мне это понравилось: «Стриж» звучит куда приятнее, чем «Робот», которым я и не являюсь: во мне нет никаких проводов, плат и микросхем. Я живу, дышу, истекаю кровью, как обычный человек — вот вчера палец бумагой порезал.

Как бы мне ни хотелось продолжить общение, дома меня ждали. Я попрощался с девушкой и пошёл в сторону дома, но не сделал и трёх шагов — меня схватили за рукав и остановили. Аня краснела, заикалась, несла какую‑то чушь о падении кого‑то или чего‑то на меня. Я снова подавил в себе смех.

— Ты так сильно хочешь меня проводить? — Она робко кивнула, держа в руках мой шарф. Я быстро сунул его в карман пальто. — Отогрелась?

— Угу.

— Ладно, пойдём.

Мы шли рядом в тишине. Я слышал лёгкий хруст снега под нашими ботинками, слышал медленное и сбивчивое дыхание Ани. Она дышала так громко, будто боялась задохнуться. От меня пахнет плохо? Я поднял рукав пальто к носу и принюхался. Пахнет мороженым, не более.

— Стриж, — я обернулся, попутно копошась в кармане пальто в поисках ключей. Аня говорила тихо, но я всё прекрасно слышал. Её голос трещал, ломался, спотыкался почти на каждой согласной, а она этого будто не замечала. — Знаешь торговый центр «Восход»? Я там работаю завтра до шести вечера в магазине «Клипса». Приходи и… и…

— Приду. Обязательно приду, Аня.

Аня задрожала и спрятала губы за высоким воротником серой кофты. Я хотел обнять её и успокоить, но что‑то будто кричало во мне, прося этого не делать. Кричало так сильно и яростно, что я подчинился.

«Надеюсь, я не сделал ничего такого, что обидело её», — подумал я, когда дверь подъезда закрылась. Мне не хотелось, чтобы Аня подумала обо мне плохо, и осознание этого больно укололо в груди.

Почему я не хочу этого?

Обычно мне не особо важно мнение людей: злые языки за спиной чего только не придумают. Ходит в школе слух, якобы меня за какими‑то гаражами с сигаретой в зубах видели в дурной компании. Поговаривают, что я матерщинник страшный, да и лишь с виду порядочный, а ещё вечно списываю, но не «палюсь». А ещё я год назад окно в кабинете одного из классов разбил, и никому нет дела до того, что в тот день я лежал дома с температурой под сорок.

Увлёкшись мыслями, я не с первого раза попал ключом в замочную скважину.

— Сынок, ты? — спросила мама. Она вышла с кухни в коридор и посмотрела на меня так, будто я прошёл какую‑то ведомую только ей войну. — Ты где так испачкался? Пальто же новое!

— Упал, — сухо ответил я. Мне не хотелось говорить, при каких обстоятельствах это произошло. Не потому что боялся, что мама накричит или чего ещё похуже. Я не хотел. Не хотел делиться Аней с кем‑то.

— Знаешь, как было в том фильме: «Упал, очнулся — гипс».

Шутка выдалась крайне небрежной и глупой.

— Ладно‑ладно, — мама махнула рукой. — Неси пальто в ванну. Будет тяжело, но я попробую его отстирать.

Дальше всё было будто на автомате. Я отнёс пальто в ванну, переоделся в домашнее, поужинал, сделал уроки на понедельник и лёг спать. Сна не было ни в одном глазу, и виной тому — Аня. Я вдруг поймал себя на мысли, что едва ли дождусь завтрашнего вечера и готов прямо сейчас пойти её искать. Мысль была навязчивой, даже слишком.

* * *

Мысли кое‑как отпустили меня ближе к часу ночи. Я решил открыть окно, а то в комнате было уж слишком жарко, но не смог.

У меня были галлюцинации!

Я бредил наяву!

Даже без очков я чётко и ясно видел Аню! Она качалась на качелях. Я подскочил к столу как ошпаренный, надел очки, но Ани уже не было на площадке.

Мысли в голове пошли по новому кругу и отпустили меня только в три часа ночи. Я провалился в сон. Проснулся когда было почти три часа дня.

— Ну ты и соня, — с лёгкой усмешкой сказала мама, накрывая на стол поздний завтрак. — Всю ночь занимался?

Киваю. Врать мне не хотелось, но ещё сильнее не хотелось говорить маме об истинной причине столь позднего пробуждения — о девушке, что захватила все мои мысли и мерещится тёмной ночью на качелях во дворе. Уверен, расскажи я об этом маме, она бы начала переживать о моём ментальном здоровье. Я, вроде умный и всё знающий, а чувствую себя дураком, не способным понять каких‑то очевидных и прописных истин.

— Побереги себя, сынок. Знания знаниями, но здоровье у тебя одно, и оно дорогого стоит.

— Да, мам. Я знаю. Не беспокойся, — ответил я и отправил кусочек омлета с ветчиной и сыром в рот. Мысли сразу немного прояснились. — Как пальто?

— Отстирала, но… Скажи честно, ты ел мороженое?

— Нет, не ел, — сказал я правду, но щёки отчего‑то покраснели. — Но я в него упал.

«Не упал, но одна красивая девушка впечатала мне его в грудь, когда падала на меня».

— Вот как.

Кажется, мне не поверили, а убеждать в обратном мне не хотелось. Могут же быть у меня хоть какие‑то тайны даже от родителей?

* * *

Где находится торговый центр «Восход» я знал и мог дойти туда без навигатора. Там хороший книжный магазин, в который я часто хожу за учебными пособиями, а иногда и просто художественную литературу покупаю.

Магазин «Клипса» как раз находился напротив книжного. Я разглядывал содержимое книг, бросая короткие взгляды на зал «Клипсы». Аня была там, и от этого я испытывал волнение, чувствовал, как нечто липкое трогает моё сердце, заставляя его биться быстрее.

Что я сейчас прочитал? А до этого? А до того? Я не помню. Я брал книги, а их содержимое ускользало от меня. Опомнился я только тогда, когда за моей спиной зашептали девушки:

— Он какой‑то странный, — брезгливо бросила одна из девушек. — Маньяк, наверное.

В груди похолодело. Кто маньяк? Я?! Я же не похож на маньяка… Или похож? С виду обычный парень, одетый в чёрные брюки, вязаный свитер и немного потрёпанное чёрное пальто по типу того, какое было вчера на мне. Это всё влияние современного кинематографа: там похожих на меня людей, тихих и спокойных, часто выставляют психопатами, маньяками и убийцами.

— Не странный, а чуткий, — поправила свою подругу другая девушка. — Ты посмотри! Посмотри на какой странице журнал открыт.

Я листал какой‑то женский журнал, а открыт он был на странице со статьёй о менструальном цикле. Густо покраснев, я закрыл журнал и вернул его на место.

— Ой, стесняшка! — захихикала та, которая обозвала меня маньяком.

Меня чуть не раздуло как шарик от обиды. Захотелось тут же сбежать куда подальше, но я и шага ступить не успел.

— Тук‑тук, — меня пару раз похлопали по плечу. Обернулся. Сердце в пятки ушло. — Смело заверяю вас, девушки, он не маньяк!

Девушки захихикали. Одна взяла другую под ручку и потащила ту вглубь магазина.

— Интересный журнальчик, а? — сказала Аня, хитро прищуриваясь. На её лице была заметна сильная усталость, но она всё же улыбалась. — Много прочитал?

Аня, в отличие от своего вчерашнего амплуа, сейчас больше походила на девушку: бежевая облегающая кофта, чёрная юбка, аккуратные ботинки с невысоким каблуком, из‑за чего она стала выше меня на пару сантиметров, красный вязаный шарф и та же чёрная кожаная куртка, что была на ней вчера.

Она красива.

— Я… эм… — густо краснею и отвожу взгляд в сторону. Комплимент застрял в горле. Хотел сказать его, но не хотел показаться идиотом.

— Меня разглядывал, да? — Аня пустила смешок. Тихий, но звонкий, переливающийся всеми оттенками радости. — Отсюда хорошо виден зал «Клипсы», да и ты уж слишком очевидно кого‑то там высматривал. Меня же, да? Не отнекивайся — до сих пор затылок печёт.

— Никого я не высматривал, — буркнул я, не зная, куда мне провалиться. — Олимпиада по физике в пятницу — я искал пособие.

Я высматривал её, а не пособие. Нагло, не таясь, не скрываясь. Аня болтала с покупателями, обслуживала их на кассе, куда‑то несла тяжёлую коробку, смущённо отводила взгляд в сторону, общаясь с коллегой. Всё это я видел пока наблюдал за ней из книжного.

— Ну‑ну, — хмыкнула она. — Тогда как тебя в раздел с женскими журналами занесло? Или я чего-то о тебе не знаю?

— Ветром.

Аня прикрыла рот ладошкой и тихо засмеялась.

— Юморист, — отсмеявшись сказала она и похлопала меня по плечу. — Пошли на фудкорт — я ужасно хочу кофе. А знаешь… — она осеклась и спрятала краснеющие щёки за шарфом. Одна из прядей её волос поднялась, обнажая проколотое ухо.

— Знаю, что?

— Ничего! Ничего не знаю я! Ничего! Ничегошеньки! — она пошла вперёд, натянув шарф до кончика носа. — Пошли, а то я… я… я кофе тебе не возьму!

— Я и сам могу купить его себе.

— Книжку лучше себе купи! — она буркнула под нос ещё что‑то, но я не смог расслышать что. Дважды послышалась короткая мелодия из динамиков торгового центра, а потом прозвучала просьба к владельцу такой‑то машины с таким‑то номером подойти к своей машине.

— Что?

— Я ничего не говорила.

Щёки Ани всё ещё пылали. Она взяла меня за рукав и потащила к эскалатору. Мне отчаянно захотелось посмотреть на её лицо, взглянуть в глаза, снова увидеть улыбку, услышать её смех.

— Стриж, — нежно прошептала Аня, стоя на эскалаторе. Я стоял на четыре ступеньки ниже, но всё равно её услышал. Сердце громко ударилось о рёбра и провалилось в пятки. Я поднял на девушку вопросительный взгляд. — Ты… прости, ничего…

Мне стало любопытно, но волю я этому чувству не дал. Если дам, то Аня убежит, а я не смогу её догнать: пусть я и парень, но с физкультурой никогда не дружил, кое‑как вытягивая нормативы на тройку.

До фудкорта мы шли молча. Она всё ещё держала рукав моего пальто. Её пальцы мелко дрожали. У меня возникло жгучее желание взять её за руку, но как она поймёт этот жест и поймёт ли правильно: не убежит ли она в ту же секунду, разорвав прикосновение? Не назовёт ли меня «идиотом»? Не посмотрит ли она на меня с отвращением?

— При‑и‑ишли! — радостно сказала Аня, небрежно падая на диванчик.

Сажусь напротив. Её щёки всё ещё были красными, но уже не так сильно. Я мимолётно посмотрел ей в глаза. Зелёные, красивые, со множеством искорок. Мне стоило огромных трудов, чтобы не утонуть в них.

— Заказывай что хочешь! Это в качестве извинения за… за пальто, — последнее она сказала, скрыв лицо за меню.

Не переработала ли она? Может, температура?

— Кстати, а что с пальто?

— Мама отстирала. Всё в порядке.

— Фух! А я боялась, что испортила. Оно тебе очень идёт.

Аня пискнула, а я посмотрел на её меню в какой‑то дурацкой надежде на то, что смогу увидеть её лицо сквозь кусок ламинированной бумаги.

— Аня, — от звука своего имени девушка дёрнулась, как ошпаренная, и положила меню на стол. — Ты не заболела? Нет температуры?

— Нет, — она покачала головой. — Я в порядке. Просто… просто не выспалась. Не бери в голову, Стриж.

А взять в голову хотелось. Она ведёт себя странно, да и я чувствую себя так, будто смотрю на задания очередной олимпиады и не знаю, что ответить, а пускать всё на самотёк не хочу.

Приподнялся с дивана, вытянул руку и коснулся лба девушки. Она выглядела как испуганный кролик, но ничего не сказала и взгляда не отвела.

— Вроде температуры нет.

— Не болею я. У меня…

— Здравствуйте.

Что там у неё, Аня не сказала: к нам подошёл официант. Я заказал двойной эспрессо, на что сразу же получил удивлённый и одновременно кислый взгляд девушки. Аня же заказала латте с какой‑то дополнительной опцией, которую озвучить не решилась, но показала в меню.

— Пять минут, и всё будет готово, — официант кивнул и ушёл.

— Так что у тебя?

— Здоровье крепкое. Я занимаюсь… занималась спортом, — грустно и с какой-то болью сказала Аня. Я мог поклясться, что слышал, как что‑то ломается в её голосе. — Волейболом. Восемь лет.

— А сейчас?

— Сейчас нет, — взгляд девушки, в котором ещё недавно метались искры, потух, будто яркость выкрутили до минимума. — Пришлось бросить, и не просто бросить, а прямо посреди сезона.

Шестерёнки в моей голове пришли в движение. Я слышал что‑то такое в прошлом году: это вся школа обсуждала. Одна волейболистка ушла из секции посреди сезона. Тихо. Молча. Без объяснений. Для секции это было ударом, ведь девушка играла в основном составе. Кажется, фамилия у неё начиналась то ли на «М», то ли на «Л». Так и не вспомнишь сразу.

— Не говори, если для тебя это болезненная тема.

— Угу.

Наступило молчание. Такое сильное, давящее, чуть ли не кости ломающее. Я старался не смотреть на Аню, давая ей время прийти в себя. Она оправилась, когда принесли кофе. Один глоток оживил девушку, возвращая её глазам привычный задорный блеск.

— Как сладко! У меня точно слипнется, но оно того стоит!

Отпил немного своего кофе. Горько, кисло, без сахара, но отлично бодрит.

— Ты даже не поморщился? Кремень!

Аня посмотрела на меня с восхищением, хотя нет тут ничего великого.

— Хочешь попробовать? — она будто невзначай пальчиками пододвинула поближе ко мне свой стаканчик. — Ты моё, а я — твоё?

Я нервно сглотнул. Взгляд хитрой лисицы, что уже смакует отобранный у вороны сыр. Это попытка взять меня на слабо? Если так, то давай сыграем.

Я пододвинул свой стаканчик поближе к девушке.

— Пари! — воскликнула она, уже покручивая мой стаканчик в своих руках. — Кто первый смутится, тот проиграл! Ставка… хм… желание!

Киваю и мы одновременно отпиваем по глотку.

Сладко! Так сладко, что во рту вяжет!

Аня шумно поставила чашку на стол, поморщилась от кислоты и начала сверлить меня взглядом, как и я её.

Секунда, две, три, десять. Мы не моргали, не желали уступать, не хотели проигрывать.

Я облизнул губы. Сахара так много, что губы слиплись. Аня тут же густо покраснела и отвела в сторону взгляд.

— Гад! Ты жульничал!

— А разве были правила? — спрашиваю искренне не понимая о чём она. Её кофе правда приклеил мне губы и невозможность их нормально разлепить меня бесила. — Ты проиграла, а значит, должна мне желание.

— Только не пошлое! — взвыла Аня. Она тут же взяла свой стаканчик и сделала несколько глотков. — Непрямой… блин…

— Что?

Она покачала головой, мол, «ничего», а я думал, как бы озвучить своё маленькое, но безумное желание. Я хочу именно этого. Хочу больше, чем первое место на какой‑нибудь олимпиаде.

— Ань.

— Д‑да?

— Можно твой номер?

— Ик! — Аня икнула и испуганно посмотрела на меня. Так продолжалось секунд десять. После этого она кивнула. — Записывай. Плюс семь…

Чтобы убедиться, действительно ли Аня дала мне свой номер, а не какой‑нибудь выдуманный, я сделал звонок.

— Ты мне не веришь? — обиженно надула губы девушка, сбрасывая звонок.

— Доверяй, но проверяй.

— Ах ты так?! Тогда я завтра же сменю номер!

— Не надо!

— Надо! Надо! Чтоб тебе неповадно было! — Аня скрестила руки на груди и надулась пуще прежнего. Прядь волос скользнула между её поблескивающих зеленью глаз. Девушка тут же дунула, пытаясь убрать непослушную прядь. Один раз, второй, третий. В конечном счёте она завела её за ухо пальцами. — Дурак… — буркнула она тихо и покраснела.

— Сама дура.

— Кто первый обзывается — тот так и называется.

— Вот именно, дура. Вот именно.

— Ах ты… ты… — она легонько ткнула меня кулаком в плечо и засмеялась. Её смех как перезвон колокольчиков, каждый из которых трогает меня до глубины души.

— И не стыдно, а? Не стыдно дразнить девушку?

— Если речь о тебе, то нет.

Аня хотела сказать что‑то, но опешила от моих слов и будто захлебнулась. Она много чего мне хотела сказать, но слова никак не могли покинуть выйти наружу. Она подняла телефон и принялась быстро стучать пальцами по экрану.

Аня: Не смущай меня.

Снова, как и много раз до этого, на лице Ани были мягкие оттенки красного. Она уткнулась в телефон и снова быстро начала печатать:

Аня: Позвони мне завтра. Я буду ждать.

Всё во мне перевернулось. Она просит позвонить. Она будет ждать. Я рад этому и… А где она? Только что была тут, а теперь исчезла! Я покрутил головой, как маяк своей лампочкой, но так и не смог увидеть очертания её куртки.

Сумасшедшая… Или это я с ума сошёл? Может, мне всё кажется?

Аня: Ничего тебе не кажется.

На телефон пришло ещё одно сообщение, а затем и ещё одно.

Аня: И мне не кажется.

Я снова покрутил головой. Нашёл! За одной из колонн рядом с фудкортом показались знакомые очертания красного шарфа и чёрные волосы.

Стриж: Я тебя вижу!

Аня осторожно выглянула из‑за колонны, быстро нашла меня взглядом и показала язык. Даже с такого большого расстояния я отчётливо видел румянец на её щеках.

Аня: Я тебя тоже. И?

Аня: И?

Аня:Будем в гляделки играть?

Стриж: С тобой хоть в «Монополию».

Телефон в руках Ани начал судорожно прыгать. Она чудом его поймала, шумно выдохнула и быстро, явно дрожащими руками, написала сообщение:

Аня: Что ты делаешь со мной, Стриж?

Аня: Я… я так с ума сойду!

Аня: Или уже сошла?

Я посмотрел на Аню ещё раз. Она жутко краснела и прятала явную улыбку за шарфом. Как бы мне хотелось побыть с ней ещё немного, хотя бы пару минут.

Стриж: Может, сходим куда‑нибудь?

Аня: В понедельник в школу? (Один смайлик смеётся, другой подмигивает).

Аня: Мы туда каждую неделю ходим.

Стриж: Нет. Я не про школу.

Какое-то время я пялился в экран телефона в ожидании ответа не в силах посмотреть на Аню. Ответ пришёл спустя минуту.

Аня: Посмотри на меня.

И я посмотрел. Аня убрала телефон в карман куртки и показала большие пальцы. В груди так тепло стало, что это меня будто опьянило, хотя я никогда и не пробовал алкоголь.

Она мне нравится, и это пугает. Мы знакомы едва ли сутки, а в моей голове всё ходуном ходит.

Так не бывает!

Не в реальности!

В какой‑нибудь книге — да, бывает, но не здесь!

Аня: Не корчи смешные рожицы!

Я нервно сглотнул. Ани уже не было за колонной. Она была в каком‑то другом месте, где могла видеть меня. Я не стал искать её взглядом. Меня обуял страх. Я испугался себя, своего желания — схватить её и не отпускать.

Ласточка

Я спряталась в кабинке женского туалета. Руки тряслись, как у припадочной, глаза были на мокром месте, а улыбка никак не желала сходить с моих губ.

Стриж: Может, сходим куда‑нибудь?

Могу ли я, наивная и глупая, втрескавшаяся по самые уши, считать это приглашением на свидание? Могу! Я видела на его лице столько эмоций, что тут только полный кретин ничего не поймёт — я нравлюсь ему.

Телефон завибрировал в кармане. Руки так сильно дрожали, что я чуть не утопила телефон.

Маша: Как всё прошло?

Чёрт! Я думала, это он мне написал!

Я закрыла крышку туалета, села на неё и шумно выдохнула.

«Успокойся, Аня, успокойся. Всё хорошо!»

Аня: Прошло? Ты подглядывала?!

Маша (коллега): Вы так мило ворковали в книжном, что я не смогла удержаться. Лови подарочек!

Подарочком оказалась фотография. Я и Стриж: мы смотрим друг на друга — я с хитрым прищуром, а он — испуганно и густо краснея. Тут же захотелось поставить эту фотографию в качестве главного изображения в телефоне.

Аня: Ах ты...

Аня: Спасибо.

Маша (коллега): Ах ты... Всегда пожалуйста! Удачи вам, малышня!

Аня: Ты сама недавно малышнёй была!

Маша (коллега):Была, но сплыла.

Вот зараза! Сейчас выйду из туалета, вернусь в «Клипсу» и побью её в подсобке, чтобы знала, как надо мной подтрунивать! Впрочем, если бы не она, то в моей голове всё ещё царил бардак из сладкой ваты и розового желе.

Аня: С меня кофе.

Маша (коллега):Кофе с парнем своим пить будешь, а вот я предпочитаю чего‑нибудь потеплее: вино, ром, виски, коньяк, крепкие мужские объятия.

Аня: Ладно. Купи себе что‑нибудь, а я переведу.

Аня: Только пощади меня — я всего лишь школьница.

Маша (коллега): Договорились, школьница.

Убираю телефон в карман, выхожу из туалета, заливаю лицо ледяной водой и ухожу домой окольными тропами — ещё одной встречи со Стрижом я сегодня не переживу.

* * *

В течение почти всего воскресенья телефон буквально прирос к моим рукам. Мы обменивались тоннами сообщений на тему и без неё. В них было столько теплоты, ласки и нежности, что я буквально таяла. Пальцы так и хотели написать что‑то в духе «Ты мне нравишься» или «Люблю тебя», но я вовремя успевала одёрнуть себя и стереть сообщения.

Я не хотела торопиться, хотя кого я обманываю? Мы, как японские скоростные поезда, молниеносно пролетели через дружбу и оказались в одном шаге от признания. Я хочу сделать этот шаг и осознаю взаимность чувств, но не хочу признаваться просто так, буднично и между делом — я хочу сделать всё как положено.

— Чего улыбаешься? — спросила мама прямо с порога, но ответа не услышала — я бросилась обнимать её. — Дочь, ты чего? Два дня не виделись.

— Два дня? Ты говоришь это так буднично, что я начинаю переживать.

— Всё в порядке, — мама утешительно похлопала меня по спине. — Я стараюсь побольше отдыхать, но ты знаешь, какая у меня работа.

— Знаю, — киваю и в этот момент телефон завибрировал. От увиденного на экране уведомления губы расплываются в улыбке.

— Влюбилась?

— Ма‑а‑ам! Я с подругой переписываюсь!

— Ну‑ну... Ладно, не буду допытываться — сама скажешь, когда посчитаешь нужным. Есть что‑нибудь поесть?

— Пять минут, и всё будет готово!

Я упорхнула на кухню. Приготовленная пару часов назад картофельная запеканка ещё не успела остыть, так что я быстро разложила внушительных размеров куски на тарелки и заварила чай.

— Куда мне столько? — запротестовала мама, но урчащий живот явно говорил об обратном.

— О, да тебе это явно будет мало!

— И в кого ты такая вредная?

— В тебя! Кстати, а у тебя завтра выходной или опять работа? Не в упрёк, но я почти тебя дома не вижу. Скучаю.

— Прости, милая, — мама виновато опустила взгляд в тарелку. — Работы много.

— Просто у тебя золотые руки, — я поцеловала маму в щёку и потрепала её макушку.

У Ласточкиной Алисы Степановной золотые руки, чем и пользуются в главной городской больнице. Виртуоз со скальпелем, вытащивший многих с того света. Её рвение похвально, но она себя не бережёт — приходит домой раз в два, а то и более дней, недосыпает, срывается на редких выходных. На сколько её ещё хватит в таком ритме? Я... я очень хорошо помню, чем закончился прошлый раз...

Увожу мысли в сторону. Я предложила Стрижу сыграть в одну увлекательную игру с призами — "Найди меня". Он должен в течении завтрашнего дня найти меня в школе при условии, что он ни к кому не обратится за помощью, а я буду всячески ему мешать. Думала откажет, назовёт меня дурочкой, но он согласился.

Уверена, что он справится. Мне как‑то подруга, Саша Кравцева, будучи уже год в отношениях, сказала одну очень любопытную вещь: «Я своего Антона в любой толпе сразу нахожу. Почему? Сердце чувствует».

Почувствует ли Стриж меня в толпе? Увидит ли он меня в серой и безликой массе учеников? Я‑то точно его увижу — он почти всегда на виду, хочет того или нет, а вот я будто серая мышка, которая стремится затеряться в стоге сена.

Хах, мышка? Мышка, что год назад разбила окно, а все почему‑то подумали на Робота.

Робота? Нет, никакой он не Робот! Ни сухой! Ни чёрствый! Он полон эмоций, и я хочу, чтобы все они были моими! Чтобы он показывал их только мне и больше никому!

— Ань? Аня?

— Прости, задумалась.

— Судя по улыбке, о чём‑то хорошем, — киваю будто на автопилоте. — Познакомишь меня с ним?

— Ну ма‑а‑ам!

— У тебя всё на лице написано.

— Вот чёрт! Не дави на меня!

Мама и не давила особо, но смотрела с любопытством. Я не выдержала её тихого нажима и всё рассказала.

— Рада за тебя.

— И всё? Ты даже не упрекнёшь меня в том, что мы друг друга почти не знаем?

— Ань, ты вроде девочка умная, а говоришь такие глупости. Если тебе нравится парень, а ты нравишься ему, то к чему условности? К чему упрёки? Я рада за тебя и желаю всего самого лучшего.

Я не верила своим ушам. Так просто? Я ждала крики, скандал, ор, вызов Стрижа на ковёр, но всё это оказалось моей маме не нужным. Она так на работе вымоталась или действительно верит мне, своей единственной дочери?

— Спасибо, — я крепко обняла маму, поцеловала в щёку и упорхнула на крыльях счастья к себе в комнату.

С нетерпением жду завтрашнего дня.

* * *

Школьная тёмно‑синяя юбка чуть выше колена. Белая рубашка, спрятанная под бежевую свободную кофту. Строгие, но не душные туфли. Выгляжу как прилежная ученица престижной школы, которая выискивает недостатки в своём внешнем виде перед зеркалом, только наоборот — я пытаюсь придумать, как бы посильнее сбить Стрижа с толку. Пока не придумала ничего лучше, чем спрятать глаза под чёлкой. Пирсинг оставила дома и замазала ухо тональником.

Кстати о Стриже. Он уже прилетел, но меня вроде бы не заметил… или сделал вид, что не заметил?

Аня: Ты будешь меня искать, Стриж?

Аня: Если нет, то я обижусь.

Стриж: А если я скажу, что уже нашёл тебя?

Моё сердце ёкнуло и бешено забилось. Я посмотрела по сторонам, но никого, кроме девушек из других классов, тут не было, да и с чего бы в женской раздевалке быть парням?

Стриж: Шучу. Не нашёл ещё, но я обязательно тебя найду, Аня.

Улыбаюсь. Снова. У меня от всех этих улыбок губы болят, а я всё никак не могу перестать — меня переполняет счастье.

Аня: Я поддаваться не собираюсь.

— Аня, пошли, — подруга Саша, брюнетка чуть выше меня, с околовосточными чертами лица, слегка стукнула меня по плечу. Я судорожно сунула телефон в карман юбки. Я ей, конечно, доверяю и безмерно люблю как подругу, но сейчас не хочу перед ней раскрываться.

— Что прячешь?

— Купоны на скидку, — отшутилась я, нервно хихикнув.

Саша Кравцева переехала сюда с Дальнего Востока пару лет назад. Папа у неё из эскимосов, из‑за чего разрез глаз немного уже, чем у меня, а вот от мамы достались красивые голубые глаза и каштановые прямые волосы. В ней это всё так красиво смешалось, что мальчики бегали за ней чуть ли не табунами, а она выбрала, как в сюжетах этих сладких романтических книжек, того, кто не бегал за ней. Не бегал, но дорожку к её сердцу нашёл.

— У нас сегодня шоппинг?

— Тю, — махаю рукой будто муху пытаюсь отогнать. — Какой шоппинг?! У меня дел выше крыши!

Нет у меня сегодня никаких дел, хотя… одно, скорее всего, будет, но это не точно, да и то, если Стриж меня, Ласточкину, найдёт.

Телефон завибрировал. Я достала его, тихо надеясь, что увижу там то самое сообщение, но нет. Я очень хочу, чтобы он меня нашёл как можно скорее, но и поддаваться не хочу.

Стриж: И не надо.

Аня: Дополнительный стимул для тебя, Стриж. Если найдёшь меня до завтрака, то я сделаю кое-что. Что? Не скажу, но тебе точно понравится.

Телефон скользнул обратно в карман.

— Так ты идёшь или нет?

— Иду, иду.

* * *

Первый урок тянулся непозволительно долго. Меня так и подмывало написать Стрижу пару десятков сообщений, но я прекрасно понимала, что хороший и прилежный Андрей Стрижов не ответит ни на одно из них до конца урока, да ещё и отчитает меня за то, что я дурью маюсь вместо учёбы.

Я не глупая. Мои оценки не идеальные, но я стараюсь учиться на твёрдые четвёрки. Исключением является физкультура — там одни пятёрки. Хоть я и бросила волейбол, но стараюсь держать себя в форме.

Мальчики, ещё когда я занималась спортом, предлагали мне встречаться. Раз спортсменка, то обязательно стройная и знает пару постельных фокусов. Глупым мальчишкам лишь бы о кровати и думать.

Когда прозвенел звонок с первого урока, я тут же схватилась за телефон.

Аня: Ты меня совсем не ищешь?

Аня: Может, мне ленточку на руку повязать?

Я хихикала, откровенно подтрунивая над Стрижом. Ответ пришёл спустя минуту, через которую я уже была на другом конце школы. Сидеть на одном месте? Может, мне ещё табличку приделать с надписью: «Ласточкина тут!»?

Стриж: Не поддавайся.

Аня: Признайся, я распалила в тебе азарт?

Стриж: Не издевайся надо мной. На меня и так все уже косо смотрят.

Аня: Бегаешь по школе? Какой плохой мальчик! Не сбей кого‑нибудь, а то я буду ревновать. (подмигивающий смайлик)

Ответа не последовало. Почти до конца перемены я ещё несколько раз сменила место дислокации и даже Стрижа смогла увидеть. Он не бежал, но быстро шёл, внимательно смотря по сторонам. Я сделала вид, что увлечённо что‑то разглядываю в телефоне, и так смогла проскользнуть в свой класс за минуту до перемены.

— Ты играешь в прятки? — спросила Саша, сев возле моей парты на корточки. Она сдвинула мою чёлку в сторону. Я отмахнулась от её руки.

— С кем?

— С кем‑то, кто ищет тебя по всей школе.

— А есть кандидаты? Кто‑то снова хочет через тебя у меня номер попросить? Так чего же сам не подойдёт?

— Ань, не строй из себя дурочку, — Саша посмотрела на меня так, будто уже всё выяснила. Она сама по себе была девушкой сообразительной и умела сложить не только два и два, но и пять на пять умножить. — Ты от кого‑то прячешься, хотя обычно сидишь в классе. Расскажешь?

— Не‑а, — буркнула я, но, чёрт бы побрал мой организм, щёки покраснели.

— От парня прячешься?

Проницательная подруга тут же всё поняла. И почему я не удивлена?

— Может, тебе помочь?

— Я н‑не прячусь! — крикнула я так, что половина класса обернулась. Я наклонилась и перешла на шёпот. — Ладно. У нас игра: я прячусь, он ищет. Ставки высоки. Проиграть не хочу.

— Помочь?

— Нет, а то он скажет, что я жульничала. У нас честная игра.

Телефон завибрировал аккурат со звонком на урок. До прихода учителя я успела проверить сообщение.

Стриж: У нас ещё пять уроков. Я тебя найду.

Щёки налились краской. Ну ищи‑ищи, а я буду и дальше прятаться.

Аня: Наивный чукотский юноша.

* * *

В поисках и прятках минуло ещё два урока. Стриж, дурачок приметный, крутил головой в столовой так, что я всерьёз начала опасаться, а не свернёт ли он себе так шею? Из‑за его поведения шушукаться начинали всё сильнее и сильнее, а оно и не удивительно — прежде спокойный и рассудительный Робот вёл себя весь день как на иголках.

Я упивалась этим зрелищем. Мне не было стыдно, ведь игра была на добровольных началах, а мой Стриж мог отказаться, но я подвесила перед его носом уж слишком вкусную кормушку — три желания. Любых, кроме пошлых. Я примерно догадывалась, на что он потратит одно из них, но старалась лишний раз не тешить себя таким сюжетным поворотом.

Аня: Как успехи? Нашёл ли ты меня или всё ещё ищешь?

Стриж: Я почти всю эту перемену был в учительской. Только вырвался.

В нашей маленькой игре появилось усложнение. Может, я и не сильно люблю учителей, но сейчас я их просто обожаю. Можете его промариновать у себя и все оставшиеся перемены? С меня коробка вкуснейших конфет и клятвенное обещание разбиться в лепёшку, но закончить четверть без троек. Согласна даже ненавистную экономику зубрить.

Аня: Оправдываешься?

Стриж вышел из учительской и быстро зашагал в противоположную от меня сторону. Похоже, не работают слова Саши, или же я так хорошо прячусь? Могу ошибаться, но тут дело может быть и в том, что Стриж сейчас нервничает и допускает самые банальные ошибки, а мне просто везёт.

Аня: У тебя ещё два урока. Постарайся.

* * *

За пять уроков Стриж меня так и не нашёл. Я уже и не пряталась, даже чёлку заколкой поправила, а он меня будто в упор не видит и каждый раз пробегает мимо.

— Аня, колись, — Саша развернула стул с парты напротив моей парты и села на него. — Ты от Робота прячешься?

— Нет, — сухо ответила я, но щёки! Чёрт бы побрал щёки! Они снова выдали меня! — Вообще нет.

— Всё же от него, — Саша лукаво улыбнулась. — Как? Как ты это сделала?

— Что?

— Завела Робота. Он же тот ещё сухарь, а бегает пуще электровеника. Не быстро ходит, бегает! Бегает по школе, нарушая правила! Его учителя не тормозят только потому, что он на хорошем счету.

В подтверждении её слов мимо класса только что пролетел Стриж. Красный, взмыленный, с растрёпанными волосами и со сбившимся дыханием. Он никогда спортсменом не был, а тут побежал!

— Ой, — ойкнула я, закрыв лицо руками и густо краснея. — Кажется, игра зашла слишком далеко.

— Ах ты чертовка! Как?

— Потом расскажу, а сейчас… так, эм… так… подожди, — я достала из пенала ручку, вырвала с середины тетради листочек, написала на нём несколько слов, сложила до состояния мелкого, но твёрдого квадратика и передала его подруге. — Можешь передать это кому‑нибудь из его класса? Обязательно скажи, чтобы это передали Ро… Андрею.

Кончики моих ушей вспыхнули так, что я заподозрила лилипутов в разведении на них костров.

— Ну‑у‑у, — протянула Саша, стуча квадратиком по моей парте. Я всё пуще краснела, ёрзала на стуле и мяла пальцами складки юбки под партой. — Не зна‑а‑аю, наве‑е‑ерное, переда‑а‑ам, а может, и не переда‑а‑ам.

— Расскажу, — цежу сквозь зубы желая прибить подругу. — Потом расскажу, а сейчас, пожалуйста, выполни мою просьбу.

— Хорошо.

Саша вышла из класса и вернулась через несколько минут.

— Тебе, считай, повезло, подруга. Я твою бумажку лично Роботу отдала.

От волнения я забыла, как дышать.

— Лично?!

Я посмотрела в сторону входной двери. Долго‑долго всматривалась во всякое движение за её пределами, но успокоилась, никого и ничего там не найдя. Стриж не пошёл за ней следом, а ведь это так очевидно — проследить за курьером, чтобы найти заказчика.

Вибрация телефона отвлекла меня от панических мыслей.

Стриж: Прости. Я не смог тебя найти.

Я улыбалась как умалишённая, глядя на экран телефона. В этой глупой игре я всё же победила.

Ласточка: Ты молодец! Нет, правда, молодец и заслуживаешь награды!

Стриж: Хорошо. (грустный, едва ли не плачущий смайлик)

Оу! Что‑то новое. До этого он смайликами ни разу не пользовался. Неужели так сильно расстроен?

— Стриж? — Саша бесцеремонно уставилась в экран моего телефона. — Не Робот?

— Он не робот. Не называй его так, — пропищала я, обиженно надувая губы.

— Хорошо, не буду, — прозвенел звонок на последний, шестой урок. — Потом всё расскажешь.

— Угу.

* * *

Уроки прошли, и школа, до этого шумная и сотрясаемая учениками, стремительно опустела. Тут стало так тихо, что это начало на меня давить. Пришлось воткнуть один наушник и включить музыку, попутно поднимая стулья в классе — я сегодня дежурная. Мой коллега по несчастью был несказанно рад, когда я отпустила его на все четыре стороны.

Ласточка: Я жду тебя в классе 10‑Г.

Стриж: Иду.

Я ждала. С трепетом в сердце, с жаром в груди. Музыка и уборка помогали мне не сойти с ума, пока я ждала его в классе, а он всё не шёл и не шёл. Я уже расстроиться успела, когда с уборкой было почти покончено — домывала последний кусочек пола у двери.

— Ой, простите, — рассыпалась я в извинениях, толкнув кого‑то пятой точкой. — Ой…

— Ты любишь меня ронять? — спросил Стриж беззаботно, но с улыбкой. В этот раз он смог устоять на ногах. Я тут же схватила его за запястье, втянула в класс и закрыла дверь. — Конспирация?

— Да какая к чёрту конспирация? Ты как слон в посудной лавке! — ворчу я, а взгляд мой одолевает теплота и нежность. — Ты куда пропал? Я уж думала, что на юг улетел.

— В учительской был — слишком рьяно бегал.

— Прости. Я немного подмочила твою репутацию.

— Ерунда, — Стриж отмахнулся рукой, так, будто назойливого комара отогнать хотел. — Но я всё же победил, Ласточка.

— Эй! С чего это ты победил?! Стоп, Ласточка?

— Ласточка, — он лукаво улыбнулся, покопошился в нагрудном кармане, достал записку и протянул её мне.

Я развернула записку и чуть дар речи не потеряла:

Стриж. Ты меня не нашёл, а значит, я выиграла. О месте встречи напишу после шестого урока.

Анна Ласточкина. 10‑Г.

Сашка, блин! Ты всю игру испортила! Она своим почерком подписала записку.

— Это нечестно, — складываю руки на груди и обиженно надуваю губы. — Тебе помогли!

— Я всё же выиграл, пусть и не совсем честно. Тут нет моей вины, но я готов пойти на уступки — одно желание. Ты выполнишь одно моё жела…

— Ты мне нравишься! — выпалила я как на духу. — Нравишься! Очень нравишься!

Я сжала кулаки, стиснула зубы, зажмурила глаза.

Пожалуйста, скажи то, что я хочу услышать.

Подтверди мои догадки.

Ты не моя галлюцинация, Стриж!

Скажи это мне!

Скажи!

— Ласточка, — тёплые руки сгребли меня в объятия. — Не плачь. Ты мне… ты мне тоже нравишься. Правда.

Тёплые обветренные губы нежно поцеловали меня в лоб. Я подняла заплаканные глаза. Стриж краснел, но смотрел прямо мне в глаза и отпускать так просто не собирался.

— Ладно, — вытираю одинокие слёзы рукавом кофты. — Одно желание. Только одно и…

Я прижалась губами к его щеке. Долго, секунд на пять. Когда прекратила поцелуй, Стриж удивлённо хлопал глазами и открывал рот, будто жадная до воздуха рыбка. Даже таким он кажется мне милым.

— И ты только что его потратил.

Скажи, что так нечестно. Обидься на меня. Назови меня глупой и будешь прав, а я и обижаться не посмею. Из нас двоих глупая и заносчивая тут только я, а ты пошёл у меня на поводу как несмышлёный маленький щеночек.

— Потратил, — кивнул он, покрепче прижимая меня к себе. Я спиной чувствовала, как быстро бьётся его сердце. — А раз потратил, то теперь я могу только просить. Так вот, — он демонстративно прочистил горло. — Ласточка, станешь ли ты моей девушкой и пойдёшь ли на свидание со мной?

— Да! И, Стриж, чёрт возьми! С тобой я куда угодно пойду, даже в дом страха! Даже в комнату с кривыми зеркалами, которые терпеть не могу!

— Туда и пойдём.

— Эй!

— Шучу! — он тихо рассмеялся, а я позволила себе окончательно раствориться в его объятиях.

Стриж

Передвигаясь по школе быстрым шагом, а на последней перемене уже перейдя на бег, я был чётко уверен в том, что сегодня, конкретно в этот понедельник, весь мир будто восстал против меня.

В коридорах было многолюдно. Я всматривался в каждое лицо, надеясь увидеть в ком то из них Аню. Три раза мне казалось, что я нашёл её, но, приглядевшись получше, осознавал свою ошибку. Моё выбивающееся из рамок обыденности поведение породило в школе новые слухи о Роботе.

Учитель физики решил «настроить» меня на олимпиаду. Я пытался от него отбиться, а он и слушать ничего не хотел — всю перемену в кабинете «промариновал» (как выразилась Ласточка).

Моя память… Нет большего предателя, чем она в тот день: волейбольная секция. Аня ведь говорила, что занималась там и ушла посреди сезона, а я и забыл об этом. Всего один вопрос к физруку — и я бы закончил игру в свою пользу уже на первой перемене. Да, немного нечестно, но зато с тремя желаниями.

Аня… Ласточка тоже была хороша: скрывшая лоб и глаза чёлка, замазанное тональным кремом ухо, почти всегда опущенный в пол взгляд. Вспоминая о том дне, я с горечью понимаю, что видел Аню на каждой перемене: в толпе, в столовой, в её классе, даже на лестнице пару раз пересеклись.

И как я мог быть таким слепым?

Я бы проиграл, если бы не сама Ласточка и её подправленная подругой записка.

— Стриж.

По моему плечу постучали. В ушах так звенело от бега, что я невольно принял этот голос за голос Ани. Моё разочарование было очень красноречивым.

— Какая реакция! — девушка слегка прикрыла пальцами нижнюю губу и расплылась в хитрой улыбке. — Аню ждал, да? Вот от неё презент. Называй её Ласточка. Вместе вы будете хорошо летать.

Я развернул записку. От досады я чуть по лбу себе не врезал. Анна Ласточкина, 10 Г. Всего две двери направо. Она была так близко.

Подругу Ани я всё же послушал и стал называть Аню Ласточкой. Поначалу Аня сопротивлялась, а потом ей даже стало нравиться новое прозвище.

* * *

Ласточка: Ты скоро? Я уже подхожу.

Мы встречаемся два дня. Если бы у меня были те три обещанных желания, то первое я бы потратил на признание, второе — на свидание, а третье — на объятия. Я не хотел от своей девушки чего то безумного — это её прерогатива. Я буду спокоен, уравновешен в своих решениях, насколько это вообще возможно, а Аня пусть будет такой же импульсивной в своих милых, но безумных порывах.

Стриж: Пять минут.

Я положил телефон на стол и только сейчас осознал всю тяжесть своего положения: я стою посреди комнаты в одних трусах, в то время как Аня уже ждёт меня под козырьком подъезда. Так быстро в своей жизни я ещё не собирался.

— Брат, а ты куда?

Пока я искал в обувном ящике свои ботинки, младшая сестра запрыгнула мне на спину и сцепила на шее руки в замок.

— Можно с тобой?

— Со мной?

От её просьбы я чуть не поперхнулся. Обычно я бы согласился, но только не сегодня.

— Сегодня не могу, но можем погулять завтра.

— А сегодня почему нет?

— Потому, Виктория Сергеевна, потому. Меня ждут.

Виктории Сергеевне только шесть. Маленькая вредная рыжая девочка с пухлыми щёчками, умными карими глазами и с синдромом «почемучки». Она постоянно таскает из моей комнаты словари и справочники, а меня может часами заваливать вопросами: от Почему стрекозы летают? до Что такое радий? Я таким же был в её возрасте, так что теперь на собственной шкуре убедился, как тяжело было родителям со мной.

В следующем году она пойдёт в ту же школу, где я с Ласточкой учусь. Надеюсь, к ней не прицепится какое нибудь прозвище из за меня. «Проводок» — это самое безобидное, что нынешние дети могут придумать.

— Ждут? Кто? — сестра расцепила руки и посмотрела на меня с таким любопытством, что я явственно почувствовал, как в груди появляется дырка. — Кто тебя ждёт? Кто?

— Т-с-с, — я приложил палец к губам сестры. — Тихо. Не шуми.

Прислушался. Папа ещё на работе, а на кухне мама миксером взбивает крем. Сестра умеет выпрашивать сладости, а мама и отказать лишний раз не может — всё же долгожданная дочь после двух братьев. Да, у меня есть старший брат, но живёт он в другом городе и навещает нас от силы пару раз в год.

— Пообещай, что маме и папе не расскажешь, — сестра кивнула. А глаза хитрые, как у лисички, но мои секреты, коих уже скопилось немало, она никогда не выдавала. — У меня появилась девушка.

— Девушка? — сестра закрыла руками рот, как только поняла, что закричала.

Миксер шуметь не перестал — от подобной новости мама уже бы точно прибежала и не успокоилась, пока не выпытала из меня всю подноготную Ани.

— Да, девушка.

Морщинка скользнула по лбу сестры. Она о чём то очень сильно задумалась, и на этот счёт у меня было плохое предчувствие.

— Познакомь меня с ней. Завтра.

— Завтра?!

— Завтра, братик, завтра, а то я всё маме расскажу.

Лучше бы я молчал. У меня не было никакого желания знакомить Аню с семьёй в ближайшем будущем, да только вот теперь сестра меня наглым образом шантажирует.

— Забери меня завтра из садика со своей девушкой.

— Вика, тебе кто нибудь говорил, что ты маленький чертёнок? — я посмотрел на сестру с откровенным неодобрением. Она и бровью не повела, даже не смутилась.

— Папа.

— Папа тебя ужасно балует, — я тяжело вздохнул. Телефон в кармане завибрировал трижды.

— Девушка пишет?

Достал из кармана пальто телефон. Теперь с Аней мы переписываемся в мессенджере: переписываться с помощью эсэмэсок довольно дорого из за того, что у нас разные операторы связи, да и так намного удобнее.

Ласточка: Холод — отличное средство для ускорения мозговых процессов, и благодаря ему я пришла к неутешительному выводу: пока я тебя дождусь, то уже стану бабушкой.

Ласточка: Или сосулькой.

— Ладно, Вик, — я потрепал сестру по макушке. — Не буду обещать, но постараюсь.

— Хорошо.

Быстро надел ботинки, схватил ключи с крючка и побежал по лестнице так быстро, что пару раз чуть не полетел по ней кубарем. Оказавшись внизу, я дышал как паровоз и пытался вернуть дыханию контроль. Ласточка, пока я приходил в себя, стояла, скрестив руки на груди, не проронив ни единого слова.

— Прости… сестра… сестра задержала.

— Сестра? — глаза девушки удивлённо округлились. — У тебя есть сестра?

— Да… фух… есть… а ещё я… я попал…

— А вот с этого момента поподробнее.

Придя окончательно в себя, я рассказал о своей маленькой оплошности. Ласточка прыснула от смеха и утешительно похлопала меня по плечу.

— Не завидую тебе, братик, — тон её голоса приобрёл снисходительно издевательские нотки. — Ты допустил роковую ошибку, но я, прекрасная принцесса, готова помочь своему рыцарю отбиться от «дракона».

— Ты прекрасна, спору нет.

Не понимаю я этого в Ане. Она может говорить глупости с абсолютно серьёзным выражением лица, но стоит только отпустить в её сторону комплимент, как она тут же замолкает, прячет ладонями щёки и мило кривит губы, пытаясь сдержать улыбку.

— Врёшь ведь!

— Не вру, — я притянул Аню к себе и обнял. — Ты прекрасна.

Аня поёжилась и положила голову на моё плечо.

— Пожалуйста, не бегай больше. Это я для проформы вредничаю, а на самом деле готова ждать.

— Правда?

— Угу. В больницу апельсины носить тебе я буду, но лучше туда не попадать: я буду волноваться, нервничать, переживать, заваливать тебя тонной сообщений, даже ночью, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке.

Аня спрятала щёки шарфом. Когда она сильно стесняется, то делает это почти что на автомате.

— Пойдём? — я протянул свою ладонь. Аня вложила свою. — Мы гулять сегодня в парке собрались, а туда ещё добраться надо.

* * *

Ласточка

Обшарпанные сиденья, песочная каша на полу и чуть сладковатый запах антифриза из печки — неизменный атрибуты почти любого автобуса зимой. С учётом времени, что удивительно, автобус был полупустой, и нам нашлось место на небольшом диванчике в хвосте.

— Чем займёмся в парке? — спросила я, держа руку Стрижа в своей и поглаживая его тыльную сторону ладони большим пальцем. — Просто погуляем?

— А ты против?

— Забыл? С тобой я куда угодно!

— Даже на Луну?

— Даже на Луну.

Какой же он дурачок, но как же он мне нравится! Его серые глаза смотрят на меня с упоением, жадностью, обожанием, любовью. Раньше я и не думала, что одним только взглядом можно так много сказать…

— Смущаешь, — я не выдержала его взгляда и уставилась в окно.

Блин! Ничего не видно — всё окно затянуло инеем.

Инеем? Хе хе хе.

Я зубами стянула со свободной руки перчатку, прислонила палец к стеклу и нарисовала сердечко. Когда шедевр был готов, я повернулась к Стрижу с видом, будто ничего и не делала, а сердечко само появилось. Я — сама невинность, и попробуй докажи обратное.

— И это я тебя смущаю? — буркнул Стриж, краснея.

Я показала ему кончик языка и снова отвернулась.

Мы молчали ещё три остановки, перебирая пальцы друг друга. Мы так много и часто говорим обо всём на свете, что я уже и забыла, как молчать при нём.

Мы знакомы всего пять дней. Пять дней. Как за пять дней мы перешли из «незнакомцев» в «пару»? Это вызывает много вопросов, сеет в моей душе сомнения, но всё это мелочи по сравнению с тем, как я сейчас счастлива.

Это любовь с первого взгляда. Точнее, с первой его эмоции.

— Аня.

— А, да? Приехали?

Стриж кивнул. Сильно же я задумалась.

— Пошли, мой храбрый рыцарь!

Я потянула его из автобуса за рукав так, будто, если мы сейчас же не выйдем, то застрянем тут навечно.

* * *

Когда мы добрались до парка, солнце окончательно скрылось за горизонтом, и небо стало тёмным, беззвёздным, почти чёрным. Мне начало казаться, что стоит только покинуть дорожку, уйти во тьму, как мы исчезнем, растворимся без следа.

— Ань, — раздался возле моего уха тихий голос Стрижа. От неожиданности я невольно вздрогнула. — У меня есть один вопрос, и он не даёт мне покоя уже пару дней.

— Вопрос? И что за вопрос?

— Это может прозвучать странно.

Стриж немного поёжился и пожевал губами, будто пробуя будущие слова на вкус, прежде чем выстрелить в меня своим вопросом, как из пушки.

— Ты в субботу в час ночи качалась на качелях под моими окнами?

Попалась. Я нервно сглотнула, побелела, порозовела, спрятала лицо руками и чуть слышно крикнула:

— Я… А а… Ч ч что? — от неожиданности вопроса я отпрянула назад, чуть не сбив кого то.

Голос, возьми себя в связки! Не дрожи!

В субботу ночью я правда качалась на качелях у его дома — ноги сами туда привели. Качели были старые и ужасно скрипучие. Я перестала на них качаться, боясь, что кто то сейчас из окна выглянет и решит меня прогнать.

Должно быть, когда Стриж принял меня за наваждение, я уже была под козырьком его подъезда, разглядывала домофон и отчаянно пыталась вспомнить, какие же кнопки он нажимал.

— Любишь гулять по ночам?

— Это ты виноват! Я… я из за тебя уснуть не могла!

Стриж осторожно, будто хрустальную вазу, взял мою руку, притянул к себе и обнял. Я не смотрела ему в лицо, боясь осуждения, — сталкеров никто не любит.

— А я из за тебя. Мы квиты.

Весёлая улыбка скользнула по моим губам. Он не осуждает.

— Хочешь, сегодня ночью тебе серенаду спою? «О соле ми…»

— Не надо! — он закрыл мой рот своей ладонью. Я слегка укусила его за палец. — Чего кусаешься?

— От нежности, — буркнула я и клацнула зубами. — Кошки кусаются от её переизбытка. Мяу.

Стриж засмеялся в ладошку.

Сердце пропустило удар и захлебнулось в чувствах. Ещё недавно мне казалось, что для Андрея (как же тяжело называть его по имени, даже в мыслях) эмоции — нечто вроде атавизма, а сейчас он показывает мне их столько, что я не могу сдержать улыбку. Мне нужно больше эмоций. Его эмоций. Если не получу их, то у меня начнётся ломка.

— Пожалуйста, не пой под моими окнами — я ещё не готов знакомить тебя со своими родителями.

— А с сестрой, значит, готов?

— Это досадное недоразумение!

— Ты будешь мне должен, и… — я посмотрела по сторонам. Неподалёку стоит знакомый синий ларёк с наклейками. — Мороженое. Сейчас.

Что удивительно, Стриж спорить не стал. Он купил мне мороженое, причём то самое, которое я впечатала ему в пальто.

Я быстро избавила свою награду от упаковки и жадно впилась в белоснежную сладкую шапку.

Слишком жадно!

— Ай яй… Мозгам холодно! — запищала я и начала качать головой в разные стороны.

Мои губы вытянулись в тонкую розоватую линию с пятнами от мороженого. Стриж достал платочек и аккуратно вытер мои губы.

И почему я запретила поцелуи? Моё воображение распалилось не на шутку, представив, как он поцелуем убирает с моих губ мороженое. От этой картины в голове я густо покраснела и натянула шапку на лицо так, что только подбородок и был виден.

— Жарко…

— То есть тебе вгонять меня в ступор можно, а мне тебя нельзя?

— Неа, — я покачала головой, приподняла шапку и откусила ещё кусочек от мороженого, но уже поменьше. — Как думаешь, почему я захотела мороженое?

— М-м-м, понятия не имею.

— Потому что я от тебя таю, — мой нежный, ласковый и мягкий голос выбил у Стрижа почву из под ног, но он быстро пришёл в себя, прижал к себе, поднял шапку и прислонился своим лбом к моему. — Стриж, перестань. Я…

— Мозги надо в тепле держать, — прошептал он, улыбаясь так мило и нежно, что я ощутила себя цыплёнком табака в духовке. — Ты…

— Молчи! — я ткнула ему мороженым прямо в губы. — Страдать будем вместе!

Стриж откусил кусочек. Он подержал его немного во рту, посмаковал, проглотил, а после вопросительно посмотрел на меня.

— Персик?

— Это помада моя… гигиеническая… Губы постоянно зимой обветриваются.

— А а а.

— Что «А а а»? А а а, гадость какая? Или «А а а, хочу ещё»?

В первую секунду ничего не было, а вот во вторую я покраснела так, как ещё никогда и ни при ком не краснела. Мысль о непрямом поцелуе грозилась сжечь меня без остатка.

— Дурак! Идиот! Придурок! — шептала я, но совсем беззлобно. — Ты меня сжечь хочешь? Вот сгорю я, а любить ты кого будешь?

— Я куплю тебе ещё одно мороженое.

— Правда? — мои глаза влажно заблестели. — А можно мне эскимо на палочке?

— Можно.

Вафельный стаканчик исчез в мгновение ока. Мы вернулись к ларьку, и он купил обещанное эскимо, даже себе взял.

— Понял, в чём прелесть мороженого зимой?

— Пока нет.

Ловко снимаю упаковку со своего эскимо и жадно впиваюсь в шоколадный бок. Зубы слабо стукнулись о палочку. Холодно, но вкусно и приятно.

— Проникся?

— Ещё нет.

Стриж наклонился. Между нашими губами оставалось около десятка сантиметров.

Сердце замерло. Я закрыла глаза.

Он меня хочет поцеловать? Но я… я… я не готова! Нет, не сейчас! Не сейчас! Мы и так слишком сильно опередили события, но если он всё же хочет, то я… я…

— Теперь проникся.

Открыла глаза. Непонимающе посмотрела на Стрижа. Быстро проморгалась, пытаясь согнать сладостное наваждение. Потом посмотрела на своё мороженое.

— Ах ты гад! — бурчу и надуваю щёки.

Он отгрыз у моего эскимо верхушку!

Верхушку!

Отгрыз!

— Мороженокрад.

Стриж протянул мне своё эскимо.

— Ты так мило дуешься.

— Я твоей сестре пожалуюсь.

Прячу смущение за шарфом. Ощущение такое, будто Андрей меня из пушки подстрелил, хоть я не воробушек.

Неловко принимаю его подарок и протягиваю то, что осталось от моего эскимо — больше я к нему не притронусь из за… из за… гад! Почему в понедельник я без труда поцеловала его в щёку, а сейчас даже непрямой поцелуй нагоняет на меня панику?

— Хочу…

— Что хочешь?

— Шоколад… горячий…

— Тогда пойдём, — Стриж протягивает мне свою ладонь. Осторожно, будто боясь обжечься, я вкладываю свою ладонь ему в руку. — Я знаю одно хорошее место…

Ласточка

Думая о нашем первом со Стрижом свидании, я не нахожу себе места. Я определённо счастлива, но грустные мысли меня периодически одолевают: я докучаю Андрею. Он терпит меня, мои выходки, мои порывы, моё проявление влюблённости.

У меня всё не так и веду я себя не так. Я какая-то неправильная. Не женственная что ли?

Для меня это первая влюблённость, и к ней нет никакой инструкции. Как правильно себя вести? Что делать? Как реагировать? Я ничего из этого не знаю и боюсь ошибиться.

Липучка: Саш? Ты спишь?

К моему удивлению, ответ на сообщение пришёл быстро.

Сашка: Не сплю.

Сашка: А ты чего не спишь?

Сашка: О Стриже думаешь?

Липучка: Думаю.

Немного поколебавшись, я быстро застучала пальцами по экрану.

Липучка: А я не слишком навязчивая?

Сашка: (Три смеющихся до слёз смайлика).

Сашка: Ты поняла это только сейчас?

Липучка: В каком это смысле?

Я почесала затылок. Если Саша считает меня навязчивой, то что уж говорить об Андрее? Для него я, наверное, хуже клеща.

Сашка: Вспомни, как мы познакомились. Ты завалила меня вопросами о косметике, а когда я сказала, что ей не пользуюсь, — просила показать фотографию родителей.

Липучка: Просто ты красивая.

Сашка: Вот за это я тебя и люблю, Липучка, — ты прямолинейная.

Липучка: Прости.

Сашка: Это достоинство, а не недостаток.

Сашка: Думаю, и Стрижову в тебе это нравится.

Прямолинейная, да? Есть за мной такое качество: если мне что‑то нравится или не нравится, то я об этом скажу. Если что‑то хочу сделать — беру и делаю.

Так у меня со Стрижом и происходит: он мне нравится. Я хочу говорить ему об этом, завалив его тысячей тысяч сообщений. Хочу выглядеть красиво только для него одного. Хочу показывать, как сильно он мне нравится, всеми доступными средствами.

Аня Ласточкина по уши влюбилась и ничуть не кривит душой по этому поводу.

Кому расскажешь — не поверят. Да я и сама себе не очень верю. Не верю, но, просматривая галерею, всякая мысль о нереальности происходящего исчезает, подобно утреннему туману.

Вчерашняя фотография. Стриж держит свой телефон так, чтобы мы оба попали в кадр. Он старается выбрать лучший ракурс, а я решила добавить фотографии эмоций. Затвор щёлкнул в тот самый момент, когда я вонзила зубки в его новое эскимо, а он только и успел дёрнуться.

Вот оно, счастье.

Моё счастье.

Счастье, которое я не хочу терять.

Липучка: Спасибо, Саш. Спокойной ночи.

На часах половина второго… Половина второго?! Вот чёрт! Завтра по математике контрольная, а я напрочь об этом забыла.

Сейчас быстренько сяду, повторю материал и лягу спать.

* * *

Стриж

Раньше школа для меня была просто школой. Теперь же я стараюсь при любом удобном случае увидеть Аню, но на открытые разговоры не решаюсь — мало ли ещё какие слухи пойдут о нас. Я‑то переживу, да и она тоже, но кому из нас нужны лишние вопросы и вытекающие из них проблемы?

— Я здесь, — прошептал я, стоя под лестницей на третьем этаже.

Аня посмотрела по сторонам и зашла за большой железный шкаф. По идее, нас тут никто не увидит.

— Любишь играть в прятки? — спросила Аня, хитро прищурившись. Её губы расплылись в нежной улыбке, а щёки слегка покраснели.

— У тебя всё в порядке?

Ласточка отвела взгляд в сторону. Я задавал ей уже этот вопрос ещё до уроков в мессенджере. Она тогда сказала, что не выспалась, а я не поверил.

— В порядке. Я… Нет, ты не думай — ты не виноват. Это я дура пустоголовая — забыла о контрольной. Все перемены материал повторяла. Надеюсь, я не облажалась.

Я притянул Аню к себе за запястье и крепко обнял.

— Ты чего? — спросила она дрожащим голосом, но ответила на объятия взаимностью. Её тонкие пальцы залезли ко мне под кофту и скользнули по рубашке в районе талии обжигающим теплом. — Всё в порядке. Правда. Надеюсь, я хорошо контрольную написала, а то… не хочу маму расстраивать плохими оценками.

— Если у тебя проблемы с учёбой — только скажи. Я с радостью с тобой позанимаюсь.

— Правда? — она отстранилась от моего плеча. Её глаза влажно заблестели. Я не удержался и мягко поцеловал её в лоб. — Стриж… смущаешь…

Аня пока против поцелуев — по её мнению, мы и так слишком торопим события, но сейчас я просто не мог смотреть, как она грустит. Хотелось хоть как‑нибудь её порадовать.

— Смущаю, — ответил я с лёгкой улыбкой. — Но ты делаешь это чаще.

— Потому что… потому что ты нравишься мне, и я не хочу этого скрывать.

Аня покраснела так, что даже в полумраке я отчётливо всё смог разглядеть. Я прижал её к себе и обнял так крепко, что мне руки свело. А вот у меня от её объятий, кажется, ребро хрустнуло.

— Так ты сегодня будешь меня со своей сестрой знакомить или уже передумал?

— А ты сама этого хочешь?

— «Мама! Папа! А братик девушку завёл!», — я прыснул со смеху. Даже "детский" голосок вызывает у меня приступ умиления. — Ты хочешь дома это услышать?

Я помотал головой. Сейчас я не готов. Может, позже, когда наберусь смелости и когда наши отношения станут ещё глубже и ближе, чем есть сейчас.

— Не беспокойся обо мне. Я справлюсь.

* * *

Я забираю сестру из садика не так уж и часто — обычно этим занимается мама, а меня просит только когда появляются срочные дела. Сегодня срочных дел нет, но сестра встала в позу и с абсолютной серьёзностью ещё утром заявила:

— Меня сегодня заберёт братик!

А братик и не посмел возражать.

— Ностальгия, — мечтательно вздохнула Аня, придерживая калитку и выпуская женщину с двумя детьми. — Ты когда‑нибудь мечтал в садик вернуться? Полдник, кефир с печеньками, манная каша с комочками и никаких уроков! Не жизнь, а мечта!

— Мне больше нравится гречка с молоком, — не раздумывая, ответил я и взял её ладонь в свою руку. — Но в садик вернуться бы и вправду хотелось. Хотя бы на день.

— Лучше на недельку! Это же как отпуск!

Есть что‑то в её словах. У меня не так много воспоминаний из детского сада, но вернуться бы я и вправду хотел — там всё было как‑то проще: никто от тебя ничего не требовал, не заставлял, можно было спокойно поспать днём и в песочнице куличики лепить. Сейчас же, если я вдруг решу слепить в песочнице куличики, а рядом не будет сестры, то люди начнут пальцем у виска крутить.

Мы дошли до небольшого фонтанчика на перекрёстке. Аня остановилась, отпустила мою руку, села на корточки и посмотрела в самый центр фонтана.

— Сколько воспоминаний, — она провела пальцем по краю. Она растёрла кончиками пальцев налипший снег. — Я в пять лет с мальчиком одним поспорила, что искупаюсь в фонтане. Он обещал мне за это свою машинку. Она была крутой: металлический корпус, пластиковые окна, настоящие резиновые шины. У неё даже двери с капотом открывались. Я от самой двери рванула и залезла в фонтан, хотя… хех, не залезла, а вот с этого самого края сверзилась и чуть головой не ударилась. А мальчик тот назвал меня врушкой и машинку зажал.

— Фонтан… девочка… машинка.

Я перебирал в памяти слова, пытаясь достать воспоминание. Что‑то подобное было…

* * *

Одиннадцать лет назад.

Мама мне часто говорила, чтобы я не таскал игрушки в садик — отберут, сломают или я их потеряю, а потом реветь в три ручья буду.

Я любил частенько приносить в садик жёлтую «Волгу». Моя самая любимая игрушка, и я не мог с ней расстаться, чтобы мне ни предлагали: резинку для волос, пластиковый шарик, мягкого мишку без глаза или конфеты. Ничего из этого мне было не нужно, но я был не против поделиться с одногруппниками своей машинкой при условии, что они будут играть с ней аккуратно.

Аккуратность и детский садик? Уже после первой игры жёлтая «Волга» лишилась задней фары и я тому, кто её отломал, больше машинку не давал.

— Дюша.

Меня так называла только одна девочка. Никогда не понимал, почему она так сильно коверкает моё имя, пока мама не объяснила — своеобразное сокращение от Андрюши.

— Что? — я бросил на Аню недовольный взгляд.

Жёлтое платье в горошек, чёрные волосы заплетены в две косички. Глаза красивые, яркие, чем‑то по цвету похожие на ёлку, которая у меня изображена на шкафчике. Если я правильно помню, то на её шкафчике была изображена золотая рыбка.

— Я хочу твою машинку, — девочка протянула руки и сжала‑разжала пальцы.

— Держи, — я протянул ей машинку, а она её не взяла.

— Нет, Дюша. Я хочу твою машинку насовсем.

— Не дам, — обиженно буркнул я и спрятал «Волгу» под футболку. Я посмотрел на девочку так, будто она нанесла мне самое сильное в жизни оскорбление. — Она моя.

— Ну дай!

— Моя!

Аня надула губы и всем своим видом дала понять, что так просто не отстанет. Она и не отстала.

Каждый день на протяжении всей недели она упрашивала меня подарить машинку, а я отказывал. На тихом часу спать не давала, шепча: «Подари». В песочнице постоянно ломала мои куличики. Прятала мою кепку за батареей и много чего ещё. Она даже комочек от манной каши кинула в меня на одном из завтраков.

Я жаловался воспитательнице, Аню наказывали, но толку? Эта маленькая бестия, только выйдя из‑за угла, снова принималась за старое.

— Попроси родителей тебе купить такую же! — взмолился я, надеясь, что хоть этот аргумент подействует на Аню.

— Вот ты и проси, а эту мне подари.

И чего она ко мне прицепилась? Вот у других тоже есть машинки, а она с другими не играет и всё время крутится вокруг меня!

— Не подарю! Моя!

Аня задумалась, перебирая возле меня кубики с буквами. Потом она отодвинула их все в сторону, встала, упёрла руки в бока и громогласно заявила:

— Я выполню любое твоё шелание.

Любопытной особенностью Ани тогда было то, что в пять лет ей с трудом удавалось выговорить букву «ж», и вместо этого она говорила «ш».

— Желание, — поправил я, на что она недовольно фыркнула. — Ты… Ладно! Достала!

Аня всплеснула руками от радости и пододвинулась ближе. Мне так надоели её приставания, что я ляпнул первое, что пришло в голову:

— Прыгни в фонтан, и я подарю.

— Хорошо! — ответила она, не задумываясь.

Я думал, что это отобьёт у девочки всякое желание просить мою машинку, но как же я ошибся:

Родители за нами пришли одновременно. Аня была впереди и у выходной двери обернулась.

— Смотри, Дюша! — крикнула она, вырвала свою руку у мамы и побежала к фонтану.

— Аня! — крикнула её мама, но было уже поздно.

Аню остановить не успели. Она залезла на невысокий борт, поскользнулась и упала. Воды там почти не было, как и выступающих элементов — всё же детский садик, и мало ли какому ребёнку захочется туда залезть.

Аня лежала на дне фонтана, явно не понимая, как это она плюхнулась на спину. Она не плакала, но жутко хмурилась.

— Аня! Ты зачем это сделала?!

Девочка своей матери ничего не ответила, но на меня посмотрела с высоко поднятой головой.

«Ты думал, что я это не сделаю?» — так и говорил её взгляд. — «А я сделала!»

Я не хотел отдавать Ане свою жёлтую «Волгу», но раз пообещал, то обещание нужно сдержать. Я хотел принести машинку в понедельник, но потерял её. Весь дом перевернул, а найти так и не смог.

Позже я пришёл к выводу, что из‑за обиды и нежелания отдавать свою любимую игрушку я сам её и спрятал. Где? Забыл. Возможно, это был приступ лунатизма или мной так сильно двигала обида. Гадать смысла не было — жёлтая «Волга» пропала.

* * *

— Как же его звали? Дюша… эм‑м‑м, Стриж?

— Так это я с тобой тогда спорил?!

Удивились мы оба, да ещё как. Аня аж рот открыла, а у меня дыхание перехватило.

— Жёлтая «Волга». Это была моя любимая машинка.

— Жёлтая «Волга», — Аня закрыла рот и кивнула. Придя окончательно в себя, её взгляд стал острее ножа и упёрся мне в лицо. — Ты всё ещё должен мне её!

— Я потерял её на следующий день. Честно! А врушкой тебя назвал потому, что не захотел в этом признаваться.

— То есть ты меня оклеветал? — Аня надула щёки, сложила руки на груди и отвернулась. — Я всё твоей сестре расскажу и не удивлюсь, если она эту самую «Волгу» у тебя найдёт где‑нибудь… хм‑м‑м, под кроватью!

— Я правда её потерял.

— Ври больше!

— Клянусь.

— Бе, — она показала мне язык и продолжила дуться. — Не верю.

Я тяжело выдохнул и потёр пальцами переносицу. О той истории с машинкой я уже давно позабыл, а тут неожиданно о ней вспомнил, да ещё и при каких обстоятельствах.

У Вселенной прекрасное чувство юмора. Я сейчас встречаюсь с девушкой, которая в детстве прыгнула в фонтан лишь бы я ей машинку подарил.

— Ань, — робко и приглушённо сказал я, подойдя к девушке очень близко. Я хотел взять её под локоть, но она сделала пару шагов назад. — Пойдём, а то на нас уже косо смотрят.

Аня фыркнула, но секунд через пять перестала дуться и посмотрела на меня крайне хитрым взглядом.

— Поцелуй, — она подставила щёку и постучала по ней указательным пальцем. — Тогда я тебя прощу.

Выбора не было, да и против я не был, так что быстро согласился и поцеловал Аню в щёку.

— Это за враньё, — она подставила другую щёку. Я и другую поцеловал. — А это за машинку. Теперь пойдём.

— Не пойдём, — я взял её за рукав куртки и притянул к себе. Взгляд глаза в глаза. — Ты не давала мне спать на тихом часу. Ты ломала мои куличи. Ты прятала мою кепку. А о комочках манной каши я вообще молчу. Мне продолжать?

— Извини, — скомкано прошептала Аня и натянула шарф так, что только глаза видны и были. — Я очень хотела твою «Волгу» и даже не могу вспомнить почему. Прости…

Я подставил правую щёку и постучал по ней пальцем. Аня отодвинула шарф и нежно коснулась губами моей щеки. Тепло, мягко, нежно. Сразу захотелось простить Ане не только старые грехи, но и все те, что будут в будущем.

— Прощаю.

Беру её руку в свою. Пальцы тут же переплетаются.

— Ты совсем не изменилась с того времени, золотая рыбка.

— Иди, — Аня слегка толкнула меня в плечо. Наверняка снова смущается. — Дурак…

— Что?

— Нравишься ты мне, Дюша.

Её признания всякий раз теплом разливаются по венам. И «дурак» я прекрасно слышал, но об этом не скажу.

Мы дошли до входной двери. Я набрал в домофон номер группы, назвал фамилию. Когда раздался голос воспитательницы, Аня нервно хихикнула, а на мой любопытствующий взгляд лишь плечами пожала.

Мы открыли дверь, пропустили группу идущих на улицу детей с воспитателем. Значит, и Вика со своей группой скоро тоже должны выйти на улицу.

Поднялись на второй этаж и зашли в первую же дверь. Восьмая группа.

Как я и думал.

— Братик! — сестра, только заметив меня, тут же побежала, раскрыв руки для объятия, шурша своими утеплёнными штанами. — Ты меня не обманул.

— Я и не собирался, — я обнял сестру, потом развернул её и слегка подтолкнул в спину. — Беги, одевайся. Здравствуйте, Тамара Вячеславовна.

— Здравствуй, Андрей. Как у тебя дела? Всё ли…

Воспитательница вдруг замолчала. Теперь я понял, отчего Аня нервно хихикнула.

— Здравствуйте, — выдавила из себя девушка и начала ёрзать носком ботинка по полу. Воспитательница смотрела именно на неё, да так пристально, что удивительно как в Ане ещё дыра не образовалась. — Как ваши дела? Я тут… а я тут с ним.

Аня спряталась за моей спиной.

— Всё же ты, золотая рыбка.

— Да блин! — Аня лбом упёрлась мне в спину. Она явно сгорает со стыда. — Тамара Вячеславовна! Не напоминайте! Это… это… это было давно и неправда!

— Неправда?

Теперь взгляд Тамары Вячеславовны упёрся в меня. Она была нашей воспитательницей одиннадцать лет назад, и нет ничего удивительного в том, что даже спустя столько лет Аню помнят.

Какой ещё ребёнок прыгнет в фонтан на спор? Я других, кроме моей Ласточки, не знаю. Она уже тогда была той ещё смутьянкой, и с того времени, что удивительно, почти не изменилась, только теперь вместо раздражения она делает меня счастливым.

— Правда, — тихо буркнула Аня и вышла из‑за моей спины.

Она смущается, краснеет, отводит в сторону взгляд, но улыбается. Это место и в ней пробуждает приятные воспоминания.

Я посмотрел на сестру. Она уже куртку одевает, и… я только сейчас обратил внимание на то, что у неё на шкафчике наклейка с золотой рыбкой.

Пора начинать верить в мистику и превратности судьбы?

— Вижу, что у вас всё хорошо. Встречаетесь?

Аня поперхнулась. Я удивлённо вытаращил глаза.

— У вас всё на лицах написано.

Мы посмотрели друг на друга, а после синхронно кивнули, не зная, как подавить в себе желание сгореть от смущения.

— Очень за вас рада. Ладно, не буду отвлекать.

Тамара Вячеславовна переключилась на остальных детей. Я чуть ли не в подмышку сгрёб сестру и вместе с Ласточкой полетел как можно дальше от садика.

* * *

Ласточка

Я не верю в совпадения. Не верила до сегодняшнего дня.

В детстве я прыгнула в фонтан из‑за мальчика, которого называла Дюшей, а Дюшей оказался Андрей. По правде говоря, я уже и не помню, почему хотела именно его машинку — у того же Коли с наклейкой ёжика на шкафчике был пикап на инерции, который издавал звуки ревущего двигателя, когда ехал, но я, как упрямая барышня, хотела именно жёлтую «Волгу» Дюши Стрижова.

Та история постепенно стёрлась из моей памяти, а наша построенная на моей прилипчивости дружба быстро сошла на нет — я была так обижена, что больше не разговаривала с ним и всячески игнорировала, как и он меня.

Я навязалась. Я обиделась. Я забыла. Я упала на него спустя одиннадцать лет. Мы снова встретились и... влюбились. Чем не сюжет ромкома?

— Ух, — тяжело выдохнула я, собрала со скамейки снег и плеснула его себе на лицо. Горячие струйки пара тут же взвились в небо, но холоднее от этого мне не стало. Я огляделась. Мы были на детской площадке примерно в трёх домах от садика. Стриж опустил сестру возле качелей, но качаться она не пошла и направилась ко мне.

— У тебя всё хорошо? — спросила она тоненьким голоском. — Ты красная. Как помидорка красная. И братик красный. Почему?

— Пото… — начала я, но осеклась и случайно прикусила щёку. — Потому что твоя воспитательница говорит очень смущающие вещи.

— То, что вы встречаетесь?

Я едва удержалась от желания засунуть голову в сугроб на манер страуса. Стриж же приложился головой к холодному металлу качелей.

— Вст-треч-чаемся, — чуть заикаясь, ответила я, сгребла в перчатки немного снега и приложила к щекам. — Да, твой брат мне нравится.

— Правда‑правда?

— Угу, — я чуть приподнялась и повысила голос. — Даже несмотря на то, что он мне так и не подарил машинку!

— Аня!

— Какую?

— Он…

— Не надо! Не говори!

Стриж побежал ко мне, но не добежал — поскользнулся на ледяной корочке, скрывшейся на асфальтированной дорожке под снегом. Я прыснула, а потом засмеялась, обхватив живот руками. Он полежал немного, встал, отряхнулся и направился к нам.

— Что она не должна говорить, братик? Я хочу знать.

— Не скажу.

— А я скажу маме и папе, что ты…

— Ладно! Скажу!

Отсмеявшись, я подняла глаза. Стриж злится, и я вижу, как его желваки двигаются. Говорить он явно не хочет, но ещё больше не хочет, чтобы о нас узнали его родители.

— В общем так. Я и Аня, мы ходили в тот же детский садик, в который сейчас ходишь ты. Мы вроде как дружили, а потом Аня очень захотела мою машинку. Навсегда. Хотела так сильно, что изводила меня каждый день…

Недовольный взгляд сестры Андрея уставился на меня. Я бы тоже была недовольна, услышав нечто подобное, да только вот в семье я единственный ребёнок, и ещё один не планируется. Совсем.

— Она так сильно взбесила меня, что я предложил ей прыгнуть в фонтан — только так я бы и подарил машинку. Она и прыгнула, а я… я потерял машинку и обозвал её врушкой.

Недолго думая, маленькая девочка выписала своему брату щелбан и совсем как взрослая заявила:

— Девочек обижать нехорошо.

Во взгляде Стрижа отчётливо читалось что‑то в духе «Она первая начала» или «А девочкам мальчиков обижать можно?», но возразить он не успел — я была быстрее.

— Не злись на него. Я первая начала его задирать, и… мне жаль, правда. Я даже не помню, зачем мне тогда нужна была его машинка.

«Может, тогда я влюбилась в него?»

Щёки тут же яростно обожгло стыдом. Случайная мысль врезалась в мозг так ясно и чётко, что я едва ли усомнилась в ней.

Может, я тогда пристала к Дюше, потому что хотела его внимания, а машинку использовала как предлог?

Боги!

Как же мне стыдно!

Пристрелите меня кто‑нибудь!

— Ты чего, помидорка? — девочка упёрлась ладонью мне в запястье и слегка несколько раз толкнула. Я спрятала лицо и не хотела его никому и ни за что показывать.

— Помидорка зреет под лучами солнца.

— Ты скоро перезреешь и стухнешь.

— Я не перезрею, — недовольно буркнула я и раздвинула пальцы, открывая себе немного обзора.

Девочка проявляет безумное любопытство, а Стриж смотрит с явным беспокойством. Я убрала руки, показывая всему миру лицо с той же степенью красноты, что и раскалённый металл.

— У тебя всё хорошо? — спросил он, снимая перчатку и прикладывая ладонь к моему лбу. — Ты горячая.

— А ты холодный! Как айсберг в океане!

Он хотел было убрать ладонь, но я не позволила — может, его рука меня хоть немного охладит.

— Что, Вика? Я по твоим глазам вижу, что ты так и хочешь сказать: «Жених и невеста — тили‑тили тесто».

Судя по слегка надутым щекам и обиженному взгляду, именно это она и собиралась сказать, а я, такая плохая и вредная, её опередила.

— Вика!

— Что?

— То! Ты ведёшь себя не красиво.

— Брат. Ты — злюка. Ты никогда меня не обижал, а сейчас обижаешь.

— Я…

Андрей потерялся в пространстве, не зная, что и сказать по этому поводу. Я звонко засмеялась, на что получила удивлённые взгляды обоих.

— Вы так дружны. Глядя на тебя, Вика, я очень захотела младшую сестру или братика.

— Я только его сестра! — буркнула Вика и прижалась к брату. — Только его!

— Но ты со мной им поделишься?

— С тобой?

Оценивающий взгляд девочки, как мне показалось, доставал до самых костей и выворачивал нервы из тела. Или это я так себя накрутила? Не важно. Важно то, что я хочу услышать, как меня одобряет сестра того, кто нравится мне. Это что‑то вроде благословения.

«Матушка, отпустите мне грехи, а я вам мармеладки куплю. Кислые. Змееискусительные».

— А ты не будешь обижать братика?

— Не буду. Обещаю, — я сняла перчатку и выставила вперёд мизинчик. Она посмотрела на него с удивлением. — Я могу себе кексик в глаз воткнуть или съесть тысячу иголок, если совру.

Девочка поёжилась, явно представляя себе всё сказанное. Она робко подала свой мизинец вперёд. Торжественно, перед самой собой, клянусь, что завтра начну копить на иголки и научусь готовить кексы!

— Покачай меня на качелях, — Вика слабо потянула меня за рукав, вызывая на моём лице неподдельную улыбку.

Контакт установлен. Надеюсь, и дальше всё будет хорошо.

Ласточка

— С тобой всё в порядке, Аня?

Голос Стрижа, полный заботы и беспокойства, теплом разливается по моему телу, а кожа покрывается мириадами мурашек. Спасибо человечеству за то, что придумало телефоны.

Вчера день был очень насыщенный: Андрей оказался тем самым мальчиком, которого я дразнила в детском садике из‑за машинки, а его сестра завалила меня вопросами о наших отношениях. Я пыталась произвести хорошее впечатление, но не собиралась притворяться благородной леди, пьющей чай с оттопыренным мизинчиком и не знавшей ничего скромнее, чем стейк вагю на ужин.

— Кашель? Насморк? Горло?

Простуда или нервное перенапряжение? Не знаю, да и хочу ли знать сейчас? Мысли в голове путаются. Конечности тянет, будто в тисках выкручивает от ноющей боли. Тело бросает то в холод, то в жар.

— Температура.

Мои лёгкие охватил лёгкий приступ кашля, и в носу засвербело. Нет, всё же простуда. Вчера я была чуть ли не при полном параде и отринула свой главный принцип в одежде — комфорт. Настал час расплаты, Ласточкина. Надо было всё же надеть свитер крупной вязки, а не идти в кожанке и в джемпере цвета спелой вишни.

Красное всегда сочетается с чёрным… Ну, так в модных журналах пишут, да и я не раз видела в машинах то чёрные чехлы с красной строчкой, то оплётку в чёрно‑красных тонах. Мне тоже нравится это сочетание.

Не хотела быть благородной леди, да?

Тогда чего я так старалась ради того, чтобы произвести хорошее впечатление на сестру Стрижа?

— Ань? Аня? Ты точно в порядке?

— А‑а‑а, эм‑м… Да… Да, в порядке. Голова болит немного.

Бравада. Минут десять назад она болела немного, а сейчас болит уже прилично. Вроде в холодильнике обезболивающее было, да и пакетик «Терафлю» я тоже там видела, да только вот не просрочен ли он? Уже и не помню, когда в последний раз болела с температурой.

— Ложись, отдыхай, — его голос звучит почти как колыбельная.

Веки невольно прикрылись, и я представила, как Стриж кладёт меня в кроватку и качает, будто младенца. Один кисель в голове.

— Да, лягу…

Электронный градусник пронзительно запищал. Моя рука несколько раз промахнулась мимо градусника, запутываясь то в складках кофты, то футболки.

— Сколько?

— Тридцать во… тридцать семь и два.

— Ты хотела сказать: тридцать восемь и два.

Немножко соврала. Ну как немножко? Всего на полтора градуса — тридцать восемь и семь. Теперь понятно, почему меня так лихорадит.

— Тридцать восемь и два. Правда, — приступ сухого кашля сковал горло. — Со мной всё будет хорошо. Сейчас приму лекарства и лягу спать. Ты… ты не волнуйся.

— Точно?

— Стриж, не надо со мной как с маленькой — я девочка большая. Шестнадцать годиков. Уж навести себе «Терафлю», выпить таблеточку или укол поставить я в состоянии… Чёрт!

— Чёрт?

— Придётся до аптеки идти.

Я и забыла. Мама недавно проводила в аптечке ревизию и выкинула всё просроченное. Не сбивать же мне температуру перекисью водорода, а анальгин не факт, что поможет снять такую головную боль.

Надо дойти до аптеки, пока я ещё в состоянии.

— С такой температурой?

— А у меня, кха‑кха, выбор есть? Мама на работе. Не волнуйся — аптека тут, на углу дома.

— Ань…

— Иди.

Его беспокойству не сломить мою решимость. Девочка я и вправду сильная — восемь лет в волейбольной секции была. Что мне какая‑то там простуда?

— Иди, умный мой и заботливый мальчик, а то опоздаешь.

— Ты точно уверена?

— Уверена.

Я завершила вызов.

* * *

Ближайшая аптека находится на углу соседнего дома. Путь хоть и короткий, но по сложности ничуть не уступал тропе на вершину Эвереста, и оделась я как раз для её покорения: тёплые штаны на лямках. Толстая тёплая куртка в сочетании с кофтой делают из меня воздушный шарик. Перчатки. Шапка (не люблю их, но сейчас не время вредничать). Медицинская маска. Расстёгнутые зимние ботинки — до меня поздно дошло, что застегнуть их надо было до того, как во всю эту меховую броню облачилась. Пытаясь их застегнуть, я бы окончательно лишилась сил, так что пришлось идти так.

Дверь подъезда уж слишком громко пищит. Яркий солнечный свет бьёт по глазам до самых слёз.

Домой? Хочу домой и в кровать. Всё как‑нибудь само пройдёт.

Нет, не пройдёт.

Яркость убавляется. Я делаю шаг, за ним второй, третий. Аккуратно, опираясь о перила, спускаюсь. Отпускаю перила. Так, вроде стою, не падаю.

Шаг. Нога скользит, спина тянет назад. Кое‑как успеваю схватиться за перила и не пересчитываю позвоночником ступеньки. Лёгкие сжимает новый приступ кашля.

За ночь выпало немного снега, а под ним — корка льда.

Где эти коммунальные службы со своим песком и реагентами, когда они так нужны, а?

Встаю. Иду медленно и осторожно, проклиная горе‑папашу за то, что квартиру он купил в самом дальнем от аптеки подъезде.

Проклинаю? А почему я о нём сейчас вообще вспомнила? Какое мне дело до человека, который… Ай… Чёрт!

Поскользнулась и растянулась на тротуаре.

Не хочу!

Не буду я вспоминать об этом человеке!

Да пропади он навеки!

Поварись в адском котле!

Чтоб тебя черти задрали!

Ненавижу!

Глаза защипало от слёз.

Хватит! Я самой себе обещала, что больше никогда не буду думать об отце. Не буду, и точка, но воспоминания сами в голову лезут.

Помню… Помню, как в пять лет он качал меня на ручках, потому что я не могла уснуть из‑за температуры. Как ставил мне зелёнкой точки, когда я заболела ветрянкой. Как…

Я прикусила нижнюю губу чуть ли не до крови и громко шмыгнула носом.

Ложь! Все те воспоминания — лишь притворство! Он не любил меня никогда! И маму он не любил! Лжец! Обманщик! Предатель!

Живот свело от ярости. Пальцы вцепились в металлический низкий забор. Из моей глотки раздался тихий, но грозный рык.

Встала на ноги. Нетвёрдо, слегка пошатываясь.

Дышать тяжело. Хочу маску снять. Душит.

Телефон, где он? А, в кармане.

Сообщения… Ничего. Мама, ты опять? Снова?

Хватит! Заткнись! Заткнись, моя детская боль и обида!

ЗАТКНИСЬ!!!

Продолжаю идти к аптеке. Тело трясёт, несмотря на то что я, как в загадке про лук, — в ста одёжках. Глаза застилают слёзы, иду почти на ощупь.

Как же мне плохо.

— Девочка, у тебя всё в порядке? — спросила у меня сидящая на скамейке у подъезда старушка.

Я буркнула что‑то бессвязное, цепляясь за перила лестницы аптеки. Завтра обрасту новыми слухами по типу: «Труп ожил и в аптеку за боярышником пошёл».

Хе‑хе. Шутки прямо как у тёти Василисы, младшей сестры мамы.

Колокольчик звякнул, когда я потянула дверь.

— Внученька, а подскажи мне…

Надо было какому‑нибудь богу помолиться, чтобы в аптеке не было к моему приходу какой‑нибудь дотошной бабушки с рецептом размером в лист ватмана. Я подпёрла стену и принялась ждать.

Минута, две, три… Кашель сковал лёгкие и больно резанул по горлу… Четыре, пять. Стул, выйди меня искать — ноги подкашиваются.

Спустя минут десять, когда в аптеке скопилась изрядная очередь, бабушка наконец‑то купила всё и ушла. Я на негнущихся ногах дошла до кассы.

— «Терафлю», анальгин в ампулах, шприцы и… Кхе‑кхе‑кхе, ауч… От сухого кашля — сироп и… От насморка… Фух…

Фармацевт, что удивительно, довольно быстро собрала всё необходимое мне. Я уж, грешным делом, в полубреде подумала, что это фармацевт тормоз, ан нет, не она.

— Семьсот пятьдесят два рубля. Карта или наличные?

— Код.

Приложение банка. Ввод пин‑кода. Загрузка… Технические работы, попробуйте позднее.

— Твою же мать! — выругалась я хриплым голосом.

Ещё попытка. Не работает. Карточку дома оставила в кошельке.

Колокольчик снова звякнул. Какой уже это раз? Хочу обернуться и посмотреть на всю ту очередь, что недовольно сверлит меня взглядами, но сил нет. Нет сил и на ещё один марш‑бросок.

— Простите… Банк не могу открыть…

Глаза снова застилают слёзы.

— Отмените…

— Я заплачу.

На спину мягко опустилась рука, а затем раздался довольный писк банковского терминала. Краткое шуршание пакета, чьи‑то пальцы берут меня под локоть и аккуратно выводят из аптеки.

Кто ты, мой спаситель?

— Аня, — голос явно злится, а я не могу понять, кому он принадлежит, и боюсь поднять глаза. Чувство стыда накрывает меня с головой.

Смелая? Сильная? Я‑то?! Я даже с аптекой не справилась, а температура… растёт. Наверняка уже за тридцать девять перевалила.

— Аня, ты в порядке?

Пальцы осторожно поднимают моё лицо за подбородок. Сквозь пелену слёз я различила его черты, и губы расплылись в ломаной улыбке.

— Ты… дурак… Опоздаешь же…

— И?

— Что «и»? Ругать будут… Иди… Я… я дойду…

Я выхватила у него из рук пакет. Вернее, думала, что выхватила. Стриж вцепился в пакет мёртвой хваткой.

— Пожалуйста… Я верну тебе деньги… Иди…

— Нет, — холодной сталью звякнул его голос. — Никуда я без тебя не пойду. В каком подъезде ты живёшь? Квартира?

— Стриж.

— Ласточка.

Мы смотрели друг другу в глаза. Будь я здорова, то ни за что не проиграла бы в гляделки.

Аня, прекрати. Прекрати строить из себя рыцаря в сверкающих доспехах, которому море по колено, а дракон — не более чем жалкая букашка.

— Первый. Квартира… двадцать девять. У нас есть лифт…

* * *

Стриж

Восемь тридцать. В голове звенит звонок на первый урок, а под боком тяжело дышит и кряхтит Аня.

Как давно я прогуливал школу? Да никогда! Пропускал разве что по больничному, да два года назад ездили на похороны дедушки.

Сегодня мне дома от родителей влетит. Примерный сын посадил на своей безупречной репутации ещё одно пятно. И куда Стрижов Андрей катится? По наклонной — к хулиганам, злостным прогульщикам и прочим тёмным личностям. Про меня и так говорят, что я по вечерам с какими‑то «мутными типами» пиво глушу и постоянно ошиваюсь в гаражах.

Раньше я был равнодушен к этим слухам: злые языки и не такое придумают. Сейчас же, когда мы встречаемся, я очень хочу найти того сплетника и разоблачить его. Я более чем уверен, что, как только до этого гада дойдут сведения, он попытается очернить нас обоих.

Может, попросить учителей помочь? Я же их «любимчик», они не откажут мне… Нет, нельзя. Я не могу просить учителей об этом — они всю школу вверх дном перевернут, но никого так и не найдут.

Ладно. Подумаю об этом потом.

Я нажал на кнопку вызова лифта. Красная лампочка не загорелась. Ещё несколько попыток ни к чему не привели.

— Лифт не работает.

Аня что‑то буркнула, но за маской я не смог разобрать ни слова. Она крепче вцепилась мне в плечо ослабшими пальцами.

Я осмотрелся. На первом этаже пять квартир. Двадцать девять разделить на пять — пять целых восемь десятых. Квартира на шестом этаже. Подъём будет долгий…

* * *

Первые пару этажей мы преодолели довольно быстро. Ещё два этажа дались сложнее: Аня спотыкалась почти на каждой ступеньке, норовя скинуть нас обоих вниз. Последний этаж мне пришлось нести её чуть ли не на руках.

Лёгкие горят. Мышцы ноют, но мы всё же добрались.

Надо бы заняться спортом. Хотя бы немного. Хотя бы зарядку по утрам делать, не говоря уже о беге с первыми лучами солнца.

Нужная квартира нашлась быстро, даже дверь оказалась не заперта. Я посадил Аню на табурет в коридоре и принялся снимать с неё одежду: шапка, куртка, шарф, перчатки.

— Прости… я…

— Не говори ничего — береги силы.

Аня чуть ли не рывком стянула с себя маску и шумно вдохнула. Её снова разбил сильный приступ кашля.

— Градусник на кухне, на столе…

Я кивнул, но на кухню пошёл лишь тогда, когда проводил Аню до её комнаты и помог лечь в кровать. Отдав Ане градусник, я принялся хозяйничать на кухне. Чайник послушно щёлкнул и зашумел, стакан звякнул по столу, уголок пакетика «Терафлю» одним движением ножниц упал на пол.

Градусник еле слышно запищал. Я тут же вернулся к Ане.

— Я сам.

Она не могла справиться с одеждой. Моя рука скользнула ей под футболку. Горячая. Очень. Моя рука слегка задела её грудь и замерла. Спустя мгновения, когда я поборол в себе жжение чуть ниже живота, я всё же достал градусник.

— Я звоню в скорую.

Тридцать девять и пять. Телефон остался в куртке. Я хотел пойти за ним, но пальцы вцепились мне в рубашку с такой силой, что, если бы я и выбрался из этой хватки, то только ценой порванной рубашки.

— Не надо, — сдавленно сказала Аня и протянула мне свой телефон. — Позвони тёте Васе… Она… она приедет… Не надо скорую…

— Как не надо? — возмутился я, но всё же взял её телефон.

Её глаза смотрят на меня умоляюще. Так, будто, если я позвоню в скорую, то мир перестанет существовать.

— У тебя такими темпами температура под сорок скоро будет.

— Пожалуйста… Тётя… Она приедет быстрее скорой. Прошу…

На Аню без слёз не взглянешь. Почему она сопротивляется? Почему не хочет вызывать скорую? Почему просит позвонить тёте? Я не понимаю, но и спросить сейчас не могу.

Я открыл книгу контактов на телефоне Ани и набрал тётю Васю.

— Алло? — раздался тихий и очень спокойный женский голос. — Ань, извини, я сейчас на работе. Перезво…

— Простите. Ане плохо. Она попросила позвонить вам.

— Что?! Кто ты?! — женщина чуть ли не рявкнула в телефон. Я будто бы ощутил, как на моей шее сжимаются чьи‑то невидимые холодные пальцы.

— Я…

— Что я? Головка от часов «Заря»?!

— Я её парень.

— Парень? И когда у Ани появился парень? Врёшь ведь, да?

Ещё никогда со мной не говорили так уничижительно. Не веря ни единому моему слову, ставя всё под сомнение и подозревая меня в худшем. Меня? Кем бы ни была эта тётя, но она задела меня за живое.

— Так, тётя, — я сам чуть ли не рычал в динамик. Голос оброс стальной коркой и похолодел. — Засуньте свои подозрения куда подальше. Аня лежит с температурой под сорок и отказывается от скорой. Она просит вас приехать. Ёрничать будете потом. Сейчас Ане плохо, и она не хочет вызывать скорую. Приезжайте. Срочно!

— О‑о‑о, а парень‑то зубастый, — голос тёти ощутимо смягчился. Он больше не был колючим и не пытался уколоть побольнее. — Включи громкую связь.

Я сделал, как меня попросили, и поднёс телефон поближе к Ане.

— Ань! Слышишь?

— Слышу, — сдавленно прохрипела Аня. — Плохо мне. Очень. Приезжай.

— До матери опять не дозвониться?

— Да… Телефон выключен.

— Твою ж! Я твою мать когда‑нибудь прибью.

Из динамика послышался звук работающего поворотника.

— Простите, но поездка окончена.

Ого! А тётя умеет даже быть вежливой.

— Понимаю, — едва слышно раздался мужской голос. Послышалось, как открывается дверь машины.

— Возьмите в качестве компенсации.

— Не надо. Поезжайте.

— Хорошо… Спасибо.

Дверь машины с лёгким хлопком закрылась. Щелчки поворотника пропали, а двигатель будто бы взревел.

— Держись, Ань! Я буду где‑то через полчаса. Постараюсь побыстрее, но сама понимаешь — везде пробки.

— Понимаю… Спасибо, Вася.

— Сам ты Вася. Василиса я. Запомни уже, балда.

— Хе‑хе, помню… кхе, не обижайся, тётя.

— Не обижаюсь.

Вызов завершился.

* * *

Время тянулось нещадно долго.

Экран моего телефона то вспыхивал и трясся от вибрации, будто в припадке, то замолкал. Сперва позвонила Екатерина Львовна, моя классная руководительница. Потом мама начала звонить чуть ли не каждую минуту.

Я не хотел отвечать. Не из вредности. Моё сердце нещадно щемило и болело при виде своей девушки. Температура продолжает подниматься. Я держу её руку в своих. Она бредит и плачет.

— Мама… Снова… Ты снова меня одну оставила… Снова… За что?

Я глажу её тыльную сторону ладони. Она крепче цепляется за мою руку.

— Тебя никогда нет рядом, когда… когда мне плохо… Никогда… Папа… Он был… Всегда был, а ты?

— Тише, тише. Я рядом, и тебя не брошу.

По телу Ани пробежала крупная дрожь. Она смотрит на меня пустым взглядом, а я снова кошусь на телефон. Надо было всё же вызвать скорую. Пусть бы потом хоть тысячу раз дураком назвала, мне было бы это неважно.

— До чего же трогательно.

От голоса за спиной я чуть было не подпрыгнул.

— Простите. Старая я совсем стала — падка на сентиментальности.

Возле кровати села женщина. Точно не могу сказать, сколько ей лет, но на Аню она чем‑то похожа. Худая, высокая, пепельная блондинка с голубыми глазами. Уши проколоты точь‑в‑точь как у Ани, а на предплечье левой руки татуировка.

— Как давно мерил температуру?

Не дожидаясь моего ответа, тётя взяла с прикроватной тумбочки градусник и шустро сунула его под мышку Ани.

— Пять минут назад было тридцать девять и шесть.

— Дура, — тётя сложила пальцы, явно желая выписать Ане щелбан, но передумала. Пальцы расслабились, и их подушечки коснулись её лба. — Ай… Хоть яичницу жарь!

— Я могу чем‑то помочь?

— Да. Скажи, ты давал ей что‑нибудь?

— «Терафлю». Она кое‑как половину выпила, а потом… Ну, вы сами видите.

— Вижу, — тётя рыкнула и слабо ударила кулаком по полу. — Сестра… дура безмозглая! Ладно, иди пока на кухню — дальше я сама.

— Но…

— Иди-на-кухню, — каждое из этих слов сопровождалось рыком и паузой. — В школу не гоню — понимаю, что не пойдёшь. Иди на кухню и жди. Ты будешь мне только мешать.

Мой телефон снова зазвонил. Я взял его и ушёл на кухню осознавать своё бессилие.

* * *

Звонок. Вибрация. Пропущенный.

Пятнадцать пропущенных вызовов от мамы. Я смотрю на телефон пустым взглядом и не знаю, что мне делать.

Звонок. Вибрация. Пропущенный.

Ответить? А что сказать? Найдутся ли у меня слова, чтобы объяснить маме всё как есть?

Звонок. Вибрация. Пропущенный.

«Понимаешь, мама? А у меня тут девушка появилась. Да, я прогулял. Из‑за неё? Да! Да, мама! Я прогулял, потому что моей девушке стало плохо, и первым делом я подумал о ней, а не о школе. Меня ждёт наказание? Хорошо, наказывай».

— Фух… — тяжело выдохнула тётя. Её пальцы била мелкая дрожь, а на лбу была испарина. — Поставила ей укол и ещё пару мелочей сделала. Она уснула.

На часах уже десять утра. Тётя пробыла с Аней в комнате не меньше часа.

Я облегчённо выдохнул. Уже в восемнадцатый раз мой телефон завибрировал. Снова мама. Хочу ответить, но пальцы будто одеревенели и не слушаются.

Страх за Аню сменился страхом перед мамой.

Мама наверняка уже в полицию позвонила, в больницу, может, даже в морг.

Что я ей скажу?

«Привет, мама. Всё в порядке. Просто я не отвечал — не мог».

И всё? Так просто? Так просто я не отделаюсь.

— Чего не отвечаешь? — спросила тётя, доставая из настенных полок сахар, банку кофе и печенье в глубокой тарелке. — Дай угадаю: прогулял ради моей племянницы, а теперь боишься гнева материнского?

Я кивнул. Телефон снова замолк.

— Позвони.

— А-а… простите, что?

— Матери позвони, дурак. Она переживает, а ты тут строишь из себя Нехочуху или Неможуху. Сам выбери, что тебе ближе, но позвони. Мать у тебя одна и на всю жизнь.

Девятнадцатый раз зазвонил мой телефон.

— Если меня стесняешься, то выйди на балкон.

Я взял телефон и вышел на балкон. Пока открывал окно, желая немного охладиться после всех переживаний, я снова пропустил звонок.

К моему удивлению, двадцатого звонка от мамы не было даже через несколько минут. Я застыл в нерешительности: слова роились и смешивались в голове, как снежный ком. Не знаю ни как начать разговор, ни что говорить, ни как правильно вести себя, чтобы минимизировать потенциальный удар по мне, по Ане, по нашим отношениям.

В кухонное окно постучали. Я обернулся и встретился с грозным взглядом тёти, агрессивно размешивающей содержимое пузатой чашки.

«Звони, или я тебя на заднем дворе закопаю», — так и говорил её взгляд.

Я нервно сглотнул. Двадцатый звонок от мамы.

— Мам…

Я всё же нашёл в себе силы и ответил. Будь что будет. Нет никаких идей. Нет никаких планов. Есть только я, мама и моё желание расставить всё по местам.

— Сынок! Ты куда пропал? Почему не отвечал? Я… я уж думала, что ты…

— Подожди! Я всё объясню!

— С тобой всё в порядке?

— Да. Я жив, цел, но не в школе.

На балконе стоял табурет. Я присел на него, понимая, что рассказывать придётся долго и во всех подробностях.

— Я…

Я закусил губу. Эгоизм больно кольнул под рёбрами. Когда‑нибудь я бы представил Аню своим родителям, но я хотел, чтобы это произошло явно не так, как произойдёт сейчас.

— Помнишь, две недели назад я пальто испачкал? Да, это было мороженое, но не моё. На меня…

Я издал чуть истеричный смешок и провёл рукой по лбу. Наверное, всё то нервное напряжение, которое держало меня будто в тисках всё это утро, наконец‑то начало спадать.

— На меня девушка упала. Мы поговорили немного, и между нами… Как бы так сказать? В общем, мы… мы… мы влюбились друг в друга. Ты знаешь эту девушку, но едва ли помнишь — это Аня Ласточкина. Мы в один детский садик ходили, а ещё она на спор в фонтан прыгнула.

— Помню, помню, — мама будто бы кивнула. — Ты тогда ещё плакал и говорил, что «ни за что и никогда не отдашь этой девочке свою машинку».

На щеках вспыхнул стыд. Я правда это говорил?

— И ты с ней встречаешься, так?

— Угу.

— Понятно…

Повисло молчание. Мама о чём‑то думала, а я ждал её ответа.

Теперь мама знает о том, что у меня есть девушка. Не просто девушка, а самая настоящая сумасбродка. Только сумасбродка прыгнет на спор в фонтан и упадёт с мороженым поздней осенью на человека.

— А школу ты прогулял из‑за неё?

— Мам, не делай поспешных выводов.

— Я и не делаю — просто думаю логически. Раз уж ты начал разговор о девушке, то в школу не пошёл из‑за неё. Что‑то случилось? Знаю, ты бы просто так школу не пропустил.

— Да, ты права, — согласно кивнул я да так, что голова на несколько секунд закружилась. — Перед школой я разговаривал с Аней по телефону. Она заболела. Сильно. Извини, но я решил, что мне нужно быть рядом с ней, а не в школе.

— Фух! — мама облегчённо выдохнула, а дальнейшее ею сказанное повергло меня в шок. — Я рада, сынок. Рада тому, что у тебя есть жизнь и ты не тратишь всю свою юность только на учёбу. По правде говоря, я уже даже отчаяться вместе с отцом успела.

— Мама? Ты… ты серьёзно?

Голос предательски дрогнул. Я не ожидал от мамы понимания, но получил его. Я получил даже больше, чем просто понимание.

— Серьёзно! Или ты всё это время думал, что мы какие‑то звери и любить тебя перестанем, если ты не будешь отличником? Да будь ты хоть троечником, мы бы тебя всё равно любили — это ничего бы не изменило.

— П… прости, — слова комом в горле застряли. К глазам слёзы подступили и тут же осели на рукаве рубашки. — Да, я действительно так думал.

— Ох, правда? В этом есть наше с отцом упущение. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что мы так не думаем?

— Понимаю.

Я правда так думал: Плохие оценки = плохое отношение.

Когда я начал так думать? Ладно, учителя, они к подобным мне ученикам склонны проявлять излишнее рвение, но родители? Почему я начал думать, что снижение успеваемости как‑то повлияет на их отношение ко мне?

— Хорошо, Андрей. Я тебя выслушала и поняла. Екатерине Львовне позвоню и что‑нибудь совру, а вот ты, игнорирующий мои звонки девятнадцать раз подряд, сынок, придёшь домой и всё‑всё мне расскажешь.

— Хорошо. Расскажу.

Мама завершила звонок. Не успел я перевести дух, как на балконе показалась тётя с двумя кружками наперевес.

— Чай или кофе?

— Чай, — тётя протянула мне кружку поменьше. Чуть терпкий аромат ромашки разлился в промёрзшем воздухе.

— Как я полагаю, теперь твоя мама в курсе того, что у тебя есть девушка? Как восприняла это?

— Удивительно, но она даже обрадовалась, — я сделал глоток. Тепло чая, как мне показалось, ещё сильнее ослабило натянутые струной нервы. — Дома я с ней поговорю по этому поводу.

— Молодец, — тётя похлопала меня по плечу. После она отодвинула скрученный в рулон старый ковёр, достала ещё один табурет, стряхнула с него пыль и села. — Ах, холодина.

Тихий смешок сорвался с моих губ, за что тут же получил удивлённый взгляд. Тётя отпила глоточек кофе, посмаковала, потом залезла рукой в карман толстовки, достала оттуда пачку сигарет, покрутила её в руке, посмотрела на меня вопрошающе и убрала обратно.

— Курите, если хотите.

— Спасибо, но нет. Не сейчас. Сейчас я хочу поговорить с тобой об Ане, а точнее — об её семье.

Не могу сказать, что мне не любопытно. В бреду Аня ругала мать и вспоминала отца, причём хорошими словами. При этом от самой Ани я знаю, что она живёт только с мамой, а о папе вообще не говорит.

— Сперва я хочу перед тобой извиниться. Когда с номера твоей племянницы звонит какой‑то парень, то плохие мысли сами собой в голову лезут. Извини, я нагрубила тебе, толком не разобравшись в ситуации.

— Ничего страшного. Я уже и забыл об этом… Тётя Вася, да?

— Василиса, — процедила Василиса сквозь зубы. — Просто Василиса. Это Аня меня тётей Васей называет. Лет пять отучить пытаюсь, а она ни в какую. Маленькая паразитка.

Я прыснул от смеха. Аня не только меня подкалывать любит, но ещё и свою родную тётю. Надо запомнить.

— Ладно, не важно. Я расскажу тебе то, что тебя, скорее всего, может отпугнуть от Ани. Может, вы даже расстанетесь, но я искренне надеюсь, что нет.

— Говорите. Я слушаю.

— Так… с чего бы начать? Хм… Ладно, я закурю — негоже мне пить, будучи за рулём.

Василиса достала из кармана толстовки пачку сигарет, ловко выудила одну оттуда, сунула между губ, поискала глазами зажигалку и покрутила колёсико несколько раз. Зажигалка упорно не хотела работать, что вызывало у женщины приступ тихого ворчания. Когда зажигалка наконец‑то выдала пламя, Василиса прикурила и закашляла.

— Ух… С непривычки. Ты это, не думай ничего такого — я очень редко курю. В основном когда нервы шалят, а сейчас они у меня шалят.

— И не думал.

— И правильно. Тебе не предлагаю — дрянь ещё та. Сестра вон по пачке в день стабильно курит, а всё из‑за своей работы. Кстати, ты знаешь, кем мама Ани работает?

Я покачал головой. Понятия не имею, да и не рассказывала мне Аня об этом.

— Она врач. Если точнее, то хирург в неотложке. Наверняка ты слышал о Елизавете Ласточкиной? Врач от Бога, золотые руки, холодный расчёт, хирургическая точность и всё тому подобное и бла‑бла‑бла‑бла, — Василиса сложила пальцы и на каждое «бла» шевелила ими, будто открывая рот.

— Елизавета Ласточкина? — мои глаза округлились. — Я думал, что фамилии одинаковые, а она — мама Ани?

— Всё же знаешь о ней, — Василиса притянула к себе стоящую на подоконнике банку из‑под кукурузы и стряхнула в неё пепел. — Откуда?

— Два года назад у папы случился инфаркт. Ласточкина тогда его оперировала.

Тогда мы все были на нервах из‑за смерти дедушки. Папа как узнал, так его удар хватил, и, если бы не вызвавшие скорую коллеги, то и его бы пришлось хоронить. Его оперировала Ласточкина.

— Повезло твоему папе — в хорошие руки попал.

— Да, в хорошие, но это не отменяет того факта, что вы уже несколько раз назвали её дурой. Почему?

— Да потому, что она и есть дура. Моя сестра — золотой человек, когда дело касается работы, но вот личную жизнь она успешно про… пролюбила. Сестра дома может неделю не появляться, а племянница, дурёха, с этим смирилась и старается лишний раз мать не беспокоить… Ладно, вру. Не смирилась Аня ни разу — она лишь делает вид, что всё хорошо.

Василиса тяжело выдохнула и посмотрела на потолок так, будто пыталась что‑то на нём найти. Ничего там не найдя, она угрюмо посмотрела на меня.

— Моя сестра препарировала свою жизнь скальпелем, забыв его предварительно обработать спиртом, и занесла туда инфекцию. Это я утрирую. Если говорить прямо, то моя сестра из‑за работы лишилась действительно любящего мужа. Племянница по вине своей же матери лишилась юности и теперь ненавидит отца‑предателя, который просто устал стучаться в закрытую дверь.

Теперь те слова Ани, что она сказала в бреду, начали иметь смысл. Мамы никогда не было рядом, когда она в ней больше всего нуждалась. Отец был, но почему тогда он стал предателем?

— Артём пытался с Лизой поговорить бессчётное количество раз, но тщетно. Он всегда спрашивал у меня совета, просил как‑то посодействовать. Я пыталась помочь, даже несмотря на то, что у меня в отношениях всё шло к чертям, а толку? Послушала ли сестра Артёма хоть раз? А меня? Ни разу! Ненавижу ли я бывшего мужа сестры? По сестринской солидарности ненавижу, но как человек понимаю и принимаю его выбор.

Василиса взяла паузу, чтобы перевести дух и допить уже остывший кофе. Сигарету она давно потушила.

— Годы идут. Время не щадит никого и ничто. Даже самая крепкая любовь может сточиться о время, как камни о воду. Вот и любовь Артёма сточилась до такой степени, что он нашёл любовницу в лице той, кому был дороже, чем работа. Сестра не смогла это принять и подала на развод. Боги! Не знаю, осознаёт ли она хоть толику своей вины в произошедшем. Да нет, даже не толику — целый гружённый состав. Он ведь действительно любил её. Я помню, какими горящими были их глаза, когда они только начали встречаться — прямо как у тебя, когда ты на Аню смотришь.

— Правда? Таким же взглядом?

— Один в один, — Василиса встала, покачалась на носках, разминая затёкшие ноги, и уставилась в окно. — Послушай. Не хочу тебя пугать, но иногда мне кажется, что у всех женщин нашего рода, рода Вороновых, на роду написано — терять своё счастье. Может, мы прокляты… Или слишком упрямы, чтобы признаваться в своей глупости и том, что мы не умеем ценить то, что имеем.

— Аня не из таких.

Знаю, звучит уж слишком самоуверенно, но что‑то подсказывает мне, что Аня не будет такой. Что у нас всё будет не так, как было у её матери. Может, это юношеский максимализм во мне говорит, а может, интуиция подсказывает — не знаю.

Не знаю, но буду верить в лучшее… Или создавать это лучшее.

— Нет? Рада, что не я одна так считаю. Есть в ней то, чего нет у меня с сестрой, — мозги. Да‑да, мы обе глупы и… несчастны, но каждый топит свою тоску как умеет. Я вот работаю вплоть до того, что вечером даже думать нет сил, а сестра за работой ни о чём, кроме работы, не думает. Вот так мы и бегаем от суровой реальности и… извини, что загрузила тебя своими стариковскими мыслями. Я всего лишь глупая тридцатитрёхлетняя тётя со своими маразматичными тараканами в пустой башке.

Услышанное действительно кое‑что проясняет в плане Ани, но вопросов всё ещё много. Самое поганое в этом то, что я не знаю, с кем обсудить это… Или знаю?

— А можно ваш номер?

— Ох, какой прыткий! — Василиса прикрыла пальцами губы и хихикнула. — Шучу‑шучу! Если у тебя будут какие‑то вопросы или совет будет нужен, то обращайся. Я не самый лучший в мире советчик, но помогу чем смогу. Главное, Аню не обижай, а то я только с виду добрая тётя — по факту же могу и проклянуть.

— Проклятий не существует.

— Все вы так говорите, а потом не понимаете, почему у вас всё валится из рук, а жизнь вдруг теряет все краски.

Василиса продиктовала свой номер. Хотелось в шутку подписать её как «Тётя Вася», но я быстро выбросил эту мысль из головы, поняв, что она уж слишком очевидно отражается на моём лице.

— У меня вопрос есть. Он может прозвучать странно.

— Удиви.

— Если всё действительно так, как вы говорите, то почему Аня осталась с матерью, а не с отцом?

— Удивил так удивил. По правде говоря, я не знаю. Аня всегда была с отцом в хороших отношениях, а тут вдруг раз — и возненавидела. Наверное, она не может простить отцу предательство… Или причина в чём‑то другом, но в чём? Блин, а интересный ты вопрос всё же задал. Я с этой точки зрения даже и не думала…