Ург’аш и духи перепутья (джен)

Часть первая: Пещера, пропахшая скорпидным ядом и пылью

-

Если вы никогда не просыпались от того, что вам в лицо тычут пучком сушёных трав, одновременно читая лекцию о вреде позднего сна для кармы шамана, — считайте, вам повезло. Угги везением похвастаться не мог.

— Подъём, юный Ург’аш! Духи ждать не любят. Особенно дух огня. Он у меня сегодня нервный. Вчера ты забыл ему оставить подношение, и он сжёг мои любимые тапки. Вместе с половиной кладовой.

Бабка Зула стояла над лежанкой, уперев руки в бока. Она была похожа на старый, но всё ещё крепкий пень: морщинистая кора лица, сухие, узловатые пальцы, в которых дымился тот самый пучок трав, и глаза — маленькие, чёрные, как две бусины из обсидиана. Говорили, что она помнила ещё те времена, когда орки только пришли в Калимдор. Говорили также, что она лично знакома с духом Волка и может превращаться в ворона, но Угги подозревал, что вороном она оборачивается исключительно для того, чтобы гадить на головы особо наглым ученикам. Впрочем, при нём она этого не делала.

— Бабушка Зула, — простонал Угги, натягивая на голову колючее одеяло из шкуры вепря. Шкура пахла так, будто вепрь умер от старости, а не от охотничьей доблести. — Ещё только рассвет. Петухи даже не проснулись.

— Петухи? — Зула фыркнула так, что уголёк из её трубки вылетел и упал прямо на одеяло. Угги взвизгнул и начал затаптывать его ладонью. — Какие петухи в Долине Испытаний, бестолочь ты зелёная? Здесь только скорпиды, гарпии и ученики, которые скоро станут кормом для скорпидов и гарпий, если не начнут шевелить задницей!

Она резко сдёрнула одеяло. Утренний воздух пещеры, который до этого казался просто прохладным, теперь впился в кожу сотней ледяных иголок. Угги сжался в комок, пытаясь сохранить остатки тепла. Ростом он был ниже среднего орка, худой, с непропорционально большими ушами, которые сейчас, от холода, приобрели синеватый оттенок. Собратья по племени часто шутили, что в детстве его, наверное, подкидывали, причём несколько раз, но ловить забывали. Впрочем Угги не обижался — он и сам подозревал, что с ним что-то не так.

— Встал. Умылся. Помедитировал. Покормил духов. Позавтракал. И за дело. У нас сегодня важный ритуал.

Зула развернулась и зашаркала вглубь пещеры, оставляя за собой шлейф из дыма и ворчания. Угги проводил её взглядом и тяжело вздохнул. Ритуал. Конечно, ритуал. В прошлый раз, когда она сказала «важный ритуал», они четыре часа сидели над кипящим котлом, в который нужно было плевать через левое плечо ровно сорок четыре раза, иначе зелье от мозолей превращалось в зелье для роста волос. Угги тогда ошибся, плюнул сорок пять раз, и Бабка Зула потом неделю ходила с роскошной седой бородой до пояса. Ворчала, что чувствует себя гномом-переростком, но бороду сбривать не стала — сказала, что духи велели оставить для смирения.

Спустив ноги с лежанки, Угги поёжился. Пол пещеры был устлан циновками из тростника, но холод всё равно пробирался сквозь них, как голодный дух сквозь щели в амулете. Он подошёл к большому глиняному тазу, наполненному водой. Вода была тёмной, пахла тиной и чем-то отдалённо напоминающим огуречный рассол. На поверхности плавал одинокий лист какого-то растения. Угги зачерпнул воду ладонями, плеснул в лицо и тут же зашипел: вода была не просто холодной — она была ледяной до такой степени, что, казалось, сейчас превратится в лёд прямо на его зелёной коже.

— Бабушка! — крикнул он, отплёвываясь. — Ты что, заморозила воду?!

Из глубины пещеры донёсся смешок, похожий на карканье.

— Дух воды сегодня в плохом настроении. Скажи спасибо, что он не превратил её в кипяток. В прошлый вторник, между прочим, так и было. Помнишь?

Угги помнил. У него до сих пор на левой щеке остался след от ожога. С тех пор он старался не злить духов, но, судя по всему, они злились на него просто за сам факт его существования. Окончательно продрогнув, он натянул свою ученическую робу — мешковатое одеяние из грубой ткани, выкрашенной в цвет, который Бабка Зула называла «торжественный болотный», — и поплёлся в центральную часть пещеры.

Пещера, в которой они жили, была не просто жилищем. Это был настоящий храм, школа и алхимическая лаборатория в одном флаконе. Потолок терялся в темноте, и где-то там, в вышине, жила колония летучих мышей, которые по ночам устраивали концерты, способные разбудить даже мёртвого. Стены были увешаны амулетами всех мастей: перья, когти, клыки, сушёные лапки ящериц, связки трав, издававших терпкий, дурманящий аромат. В центре находился огромный очаг, сложенный из чёрного камня, — сердце пещеры. В нём никогда не гас огонь, и сейчас, в утренних сумерках, он отбрасывал на стены пляшущие тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью.

Бабка Зула уже сидела у очага на низеньком табурете, вырезанном из цельного куска дерева. Перед ней стоял массивный котёл, в котором булькало какое-то варево. От котла поднимался пар, и в этом паре, если присмотреться, можно было различить смутные силуэты — духи, привлечённые теплом и запахом.

— Садись, — Зула кивнула на второй табурет, стоящий напротив. — Будем говорить о твоём будущем.

Угги послушно сел. Табурет был неудобным, с острыми краями, и он сразу почувствовал, как дерево впивается в то место, которое у орков считается кормовой частью. Но жаловаться он не стал — Бабка Зула не любила нытиков.

— Ты, Ург’аш, — начала она, помешивая варево длинной костяной ложкой, — живёшь у меня уже пятнадцать лет. С тех пор как тебя, младенца, принесли ко мне в корзине из-под скорпидных яиц. Я тебя вырастила, выкормила, научила читать, писать и не ковыряться в носу на публике. Теперь пришло время узнать, для чего духи привели тебя в этот мир.

Угги напрягся. Он слышал эту историю много раз, но каждый раз она звучала по-новому. Бабка Зула любила добавлять детали, и иногда эти детали противоречили тому, что она говорила раньше. То его нашли в корзине, то в деревянном ящике, то вообще в дупле старого дуба, куда его, якобы, положила пролетавшая мимо гарпия. Последнюю версию Угги особенно не любил, потому что после неё местные мальчишки дразнили его «сыном гарпии».

— Твои родители, — продолжала Зула, помешивая варево, — были шаманами. Хорошими шаманами. Твой отец, Ург’аш Старший, умел разговаривать с духами огня так, что они слушались его, как дети слушаются строгого отца. А твоя мать, Зарна, могла вызвать дождь в пустыне и заставить цвести даже мёртвое дерево. Они погибли в битве с кентаврами у Колючего Холма, когда тебе не было и года. С тех пор духи молчат о тебе.

— Молчат? — переспросил Угги. — Но я же слышал их! Иногда. Ну, почти слышал. Мне кажется, я слышал.

— Ты слышал не их, а свой собственный желудок, — отрезала Зула. — Настоящий шаман не «кажется», а знает. Он говорит с духами так же ясно, как я сейчас говорю с тобой. А ты... — она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что Угги почувствовал себя булыжником на шее утопленника. — Ты странный, Ург’аш. Очень странный. Духи ведут себя с тобой иначе.

— Иначе — это как? — Угги подался вперёд, забыв о неудобном табурете.

— Вместо того чтобы слушаться, они над тобой издеваются, — Зула вытащила ложку из котла и внимательно осмотрела налипшую на неё субстанцию. Субстанция была ярко-зелёной и, кажется, шевелилась. — Я сорок лет занимаюсь шаманством. Я знаю духов. И я никогда не видела, чтобы дух огня, вместо того чтобы зажечь хворост, подпаливал ученику брови. Чтобы дух воды, вместо исцеления, устраивал потоп в отхожем месте. Чтобы дух земли, вместо защиты, отращивал колючки на табурете. А ведь это всё — твоих рук дело. Вернее, твоей головы.

Угги поёрзал. Табурет действительно иногда вёл себя подозрительно.

— Я не специально! — воскликнул он. — Я просто... я хочу как лучше, а получается... ну, как получается.

— Вот именно, — Зула кивнула. — «Как получается» — это девиз твоей жизни, Ург’аш. И сегодня мы узнаем, что именно у тебя получится. Я приготовила особый ритуал. Мы обратимся к духам с просьбой показать твой путь. И надеюсь, на этот раз дух огня не спалит мне брови или ещё чего-нибудь. У меня и так от твоих экспериментов осталось всего ничего.

Она выразительно провела ладонью над своим лицом. Бровей у неё действительно почти не было — только две тонкие полоски, похожие на следы от когтей.

— А что я должен делать? — спросил Угги с трепетом.

— Ты? — Зула усмехнулась. — Ты должен не мешать. Сиди тихо, смотри, учись. И постарайся, ради всех духов, не думать о еде. В прошлый раз, когда ты думал о жареном вепре во время медитации, дух огня решил, что это приказ, и поджёг кладовую. Мы остались без мяса на неделю.

Угги виновато опустил голову. Он действительно тогда думал о вепре. Точнее, о том, как прекрасно хрустит его поджаристая корочка, как стекает по клыкам прозрачный сок, как нежно розовеет мясо на срезе... У него заурчало в животе.

— Вот! — Зула торжествующе ткнула в него пальцем. — Опять! Я же слышу, как у тебя бурчит! Прекрати думать о еде, немедленно!

— Я не думаю! — возмутился Угги, хотя живот его предательски заурчал снова. — Оно само!

— «Само» у тебя всё, — проворчала Зула. — Ладно. Начинаем. Духи ждать не любят.

Она встала с табурета, выпрямилась во весь свой небольшой рост и подняла руки. Глаза её закрылись, губы зашевелились, произнося слова на древнем языке, который Угги понимал лишь отчасти. Язык этот был похож на шорох ветра в листве, на журчание ручья, на треск костра — он был самой природой, облечённой в звуки.

В пещере начало что-то меняться. Воздух стал плотнее, тяжелее, он будто наполнился электричеством. Волоски на руках Угги встали дыбом. Тени на стенах перестали плясать и замерли, словно прислушиваясь. Огонь в очаге задрожал, присел, а потом резко взметнулся вверх, выбросив сноп искр, которые, не долетев до потолка, сложились в причудливый узор.

Угги смотрел, затаив дыхание. Такое он видел не в первый раз, но каждый раз это завораживало. Бабка Зула, при всей её ворчливости и склонности к поджогу тапок, была настоящей шаманкой. Её сила ощущалась физически — как давление на плечи, как гул в ушах, как запах перед грозой.

— Духи предков! — воззвала Зула, и голос её, обычно скрипучий, как несмазанная дверь, теперь звучал глубоко и мощно, отражаясь от стен пещеры многократным эхом. — Духи стихий! Духи земли, воды, огня и воздуха! Придите! Покажите нам судьбу этого юного орка! Укажите его путь!

Пламя в очаге снова дёрнулось и... изменило цвет. Из оранжевого оно стало синим, потом зелёным, потом фиолетовым. Зула продолжала говорить на древнем языке, и с каждым её словом пламя менялось, переливалось, словно живое существо, которое пытается понять, чего от него хотят.

И вдруг всё стихло.

Пламя снова стало обычным, оранжевым. Давление на плечи исчезло. Зула опустила руки и тяжело выдохнула. Угги заметил, что на её лбу выступили капельки пота.

— Ну? — не выдержал он. — Что они сказали?

Зула молчала. Она смотрела на огонь с таким выражением, будто видела там что-то, чего не ожидала увидеть. Потом медленно повернулась к Угги.

— Они сказали, — произнесла она медленно, подбирая слова, — что тебе нужно идти к Колючему Холму.

— К Колючему Холму? — Угги вздрогнул. — Но ведь там... там же убили моих родителей!

— Я знаю, — Зула кивнула. — Поэтому и говорю. Духи редко указывают так прямо. Обычно они любят загадки, иносказания, символы. Могут показать падающую звезду, или сломанное копьё, или трёх воронов на сухом дереве. А тут — чётко и ясно. Колючий Холм. Завтра. На рассвете.

— Но зачем?

— Откуда я знаю? — Зула развела руками. — Может, хотят, чтобы ты почтил память родителей. Может, там лежит какой-то артефакт, который принадлежал твоему отцу. Может, духи просто решили поиздеваться над тобой, как они это обычно делают. В любом случае, идти надо.

Угги почувствовал, как по спине пробежал холодок. Колючий Холм. Он слышал о нём с детства, но никогда там не был. Никто не был. Это место считалось проклятым — после той битвы, где полегло много орков, включая его родителей, там стали происходить странные вещи. Пропадали охотники. Блуждали огни. Слышались голоса.

— А... а можно мне взять с собой кого-нибудь? — спросил он.

— Зин’джи? — Зула усмехнулась. — Бери своего тролля, конечно. Толку от него, как от краба в супе, но хоть вдвоём будете громче орать, когда вас будут там есть.

Зин’джи был единственным другом Угги. Молодой тролль-охотник, сын рыбака, он приехал в Долину Испытаний из самого Сен’джина, чтобы пройти обряд посвящения. Был он тощим, длинноруким, с вечно растрёпанными синими волосами и невероятным талантом влипать в неприятности. Его питомец, краб с пафосным именем Клешня Судьбы, обладал куда более спокойным характером и часто вправлял хозяину мозги, щипая его за пятки в самые неподходящие моменты.

— Спасибо, бабушка, — Угги поднялся с табурета. — Я... я пойду. Я должен это сделать.

— Должен, — согласилась Зула. — Но прежде, чем ты пойдёшь, у меня для тебя есть подарок.

Она подошла к одному из сундуков, что стояли вдоль стен пещеры, и, порывшись в нём, извлекла какой-то предмет. Сначала Угги показалось, что это просто кусок дерева, но, присмотревшись, он понял, что это тотем — небольшой, размером с ладонь, вырезанный из тёмного дуба. Тотем изображал волка, застывшего в прыжке, и был покрыт странными, светящимися в полумраке символами.

— Это оберег твоей матери, — сказала Зула, и голос её дрогнул. — Она дала его мне перед той самой битвой. Сказала: «Если я не вернусь, сохрани для моего сына». Я хранила его пятнадцать лет. Теперь пришло время отдать.

Угги взял тотем в руки. Дерево было тёплым и гладким, отполированным до блеска. Он почувствовал лёгкое покалывание в пальцах, словно внутри тотема билось крошечное сердце.

— Спасибо, — прошептал он, сжимая оберег. — Я... я не подведу. Ни тебя, ни маму, ни духов.

— Посмотрим, — Зула хмыкнула. — А теперь иди завтракать. Твой дух огня, кажется, опять разбушевался.

Угги обернулся и увидел, что из очага, где мирно горело пламя, вырвался язык огня и начал облизывать стоящий рядом горшок с кашей. Горшок задымился.

— Ах ты, маленький негодник! — взвизгнула Зула, бросаясь к очагу. — Угги, ну-ка убери своего духа!

— Это не мой дух! — запротестовал Угги, но на всякий случай подошёл к очагу и уставился на пламя. — Эй, ты! Перестань!

Пламя на мгновение замерло, будто прислушиваясь, а потом показало что-то, отдалённо похожее на неприличный жест, и нырнуло обратно в очаг. Горшок с кашей был спасён, хотя и приобрёл несколько подпалин.

— Вот видишь, — Зула вытерла пот со лба. — Слушается. Только дерзит. Как и ты.

Угги ничего не ответил. Он смотрел на тотем в своей руке и чувствовал, как внутри закипает странное, незнакомое чувство. Что-то среднее между страхом и предвкушением. Будто он стоит на краю обрыва и не знает, что ждёт его внизу — острые камни или мягкие облака.

Завтрак прошёл в молчании. Каша, приготовленная Бабкой Зулой, была, как обычно, подгоревшей, не без помощи духов правда, но Угги ел её, не замечая вкуса. Он думал о Колючем Холме, о родителях, которых никогда не знал, и о том, что скажут ему духи. Если вообще скажут хоть чего-нибудь.

После завтрака он отправился искать Зин’джи.

-

Часть вторая: «Тролль, краб и пророчество, которого никто не просил»

-

Найти Зин’джи было несложно — достаточно было пойти на шум. А шум в это утро доносился с берега реки, где тролль, судя по крикам, пытался научить своего краба плавать.

— Да заходи ты в воду, членистоногое недоразумение! — орал Зин’джи, стоя по колено в мутной воде и размахивая руками. — Я тебе говорю: крабы умеют плавать! Это научный факт! Я читал в книжке!

Краб Клешня Судьбы сидел на берегу, поджав под себя все восемь ног, и смотрел на хозяина с выражением глубочайшего презрения, на которое только способно ракообразное. Клешни его были скрещены на панцире в жесте, подозрительно напоминающем человеческое «ни за что».

— Зин’джи! — окликнул его Угги, подходя ближе. — Отстань от краба. У нас важное дело.

Тролль обернулся. Его синие волосы, обычно уложенные в подобие ирокеза, сейчас обвисли мокрыми сосульками, а жёлтые глаза сияли энтузиазмом пополам с безумием.

— Угги! — радостно завопил он, выпрыгивая из воды и бросаясь обнимать друга. Угги едва успел отскочить. — Ты не поверишь! Этот глупый краб отказывается плавать! Я ему говорю: «Ты же краб, чтоб тебя! Ты рождён для воды!», а он мне...

Клешня Судьбы в этот момент поднял правую клешню и постучал ею по панцирю, издав звук, похожий на саркастические аплодисменты.

— Вот! — Зин’джи ткнул в краба пальцем. — Видишь?! Он ещё и умничает!

— Зин’джи, — повторил Угги, стараясь сохранять спокойствие. — Бабка Зула провела ритуал. Духи сказали, что мне нужно идти к Колючему Холму. Завтра. На рассвете.

Тролль замер. Его лицо, обычно подвижное и кривляющееся, на мгновение застыло в гримасе удивления. Клешня Судьбы, воспользовавшись паузой, неторопливо отполз на пару шагов к воде.

— Колючий Холм? — переспросил Зин’джи. — Тот самый, где... того... твоих родителей?

— Да.

— И ты идёшь туда?

— Да.

— Один?

— Ну... — Угги замялся. — Я хотел попросить тебя пойти со мной. Если ты, конечно, не боишься.

Зин’джи выпрямился. Его кадык дёрнулся.

— Я? Боюсь? — он картинно ударил себя в грудь. — Да я вообще ничего не боюсь! Я же тролль! Мы, тролли, рождаемся бесстрашными! Вот, смотри!

Он подскочил к крабу, который к тому моменту уже почти погрузился в песок, схватил его и подбросил в воздух. Клешня Судьбы, не ожидавший такого предательства, описал дугу и шлёпнулся в реку. Через секунду над водой показалась клешня, сжатая в кулак.

— Ой, — сказал Зин’джи. — Кажется, он злится.

— Он всегда злится, когда ты его подбрасываешь, — резонно заметил Угги.

— Да ладно, привыкнет! — отмахнулся тролль. — Так, значит, Колючий Холм. Завтра. Я с тобой. Одному тебе идти нельзя — ты же без меня даже с духом огня справиться не можешь, а тут целое проклятое место.

Угги почувствовал укол благодарности. Зин’джи был, может, и не самым надёжным соратником, но он был другом. Единственным.

— Спасибо, — сказал он просто.

— Не за что! — Зин’джи хлопнул его по плечу с такой силой, что Угги едва не упал в ту же реку, где тонул обиженный краб. — Кстати, о духах. Ты слышал новость?

— Какую?

— Вчера вечером в Долину пришёл караван из Оргриммара. Говорят, с ними прибыл какой-то важный шаман. Не из наших. Из далёких. То ли из Пылающих Степей, то ли вообще с другого континента. Все только о нём и говорят.

— Шаман? — Угги насторожился. — А зачем он здесь?

— Точно никто не знает. Но говорят, по слухам, что он ищет ученика.

Сердце Угги пропустило удар. Ученика? Может быть, это знак? Может быть, духи послали этого шамана именно для него?

— А где он сейчас? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— В таверне, где же ещё! — Зин’джи заржал. — Все важные гости сначала идут в таверну. Там и еда, и выпивка, и благодарная публика. Я слышал, он заказывал жареного вепря. Целого. Говорят, сожрал в одиночку.

Угги невольно сглотнул. Жареный вепрь... В животе снова заурчало, и на этот раз это не имело никакого отношения к духам.

— Ладно, — сказал он решительно. — Пойдём в таверну. Посмотрим на этого шамана.

Зин’джи радостно осклабился:

— Вот это деловой подход! Сначала — к проклятому месту, где сгинуло пол-племени, а перед этим — в таверну, послушать байки заезжего колдуна. Мне нравится ход твоих мыслей!

Он выудил из воды всё ещё возмущённого Клешню Судьбы, краб успел набрать в клешню изрядный комок ила и теперь целился им в хозяина, и друзья направились к таверне.

«Таверной» местные жители гордо называли большой шатёр из шкур, стоящий на окраине лагеря. Вывески у него не было — вместо неё над входом висел череп кодо, из пасти которого свисала плетёная табличка с корявыми буквами «ПИВО МЯСО НОЧЛЕГ». Буква «Е» в слове «НОЧЛЕГ» была перевёрнута, но всем было всё равно.

Внутри шатра царил приятный полумрак, нарушаемый только пламенем масляных ламп и углями в жаровне, на которой жарился тот самый легендарный вепрь. Запах стоял такой, что у Угги немедленно закружилась голова. Дым, жареное мясо, пряности, пиво, пот и мокрая шерсть — классический букет таверны военного лагеря.

Посетителей было немного. За одним из столов сидели двое орков-стражников и играли в кости. За другим — группа молодых учеников, что-то бурно обсуждавших. А в углу, за самым большим столом, в одиночестве сидел орк.

Угги сразу понял, что это тот самый шаман.

Во-первых, он был огромен. Даже сидя, он возвышался над столом, как гора над равниной. Плечи его, обтянутые грубой холщовой рубахой, были шириной с хороший боевой топор. На шее висело ожерелье из клыков и когтей, которое при каждом движении издавало глухой стук. Лицо его, изрезанное шрамами, выражало усталую мудрость орка, который повидал столько, что удивить его может разве что собственная смерть. Чёрные волосы, стянутые в тугой хвост, были тронуты сединой, а в тёмных глазах плясали отблески пламени — или это просто игра света?

Во-вторых, на столе перед ним действительно стоял наполовину обглоданный вепрь. Судя по масштабу разрушений, Зин’джи не солгал насчёт его аппетита.

И в-третьих — и это было самое главное, — от него исходила сила. Угги не мог объяснить, как именно, но он чувствовал её. Она словно давила на плечи, как давила сила Бабки Зулы во время ритуала, но иначе — более грубо, более сурово. Если Зула была подобна лесному ручью, который точит камень терпением, то этот шаман был подобен горной лавине.

— Это он, — прошептал Зин’джи, пихая Угги локтем в бок. — Тот самый. Видишь? Он даже жуёт с достоинством.

Угги колебался. Ему хотелось подойти, заговорить, спросить... но что именно? «Здравствуйте, вы не ищете ученика? Меня зовут Угги, и духи постоянно поджигают мне брови». Звучало не очень.

Пока он размышлял, шаман поднял глаза от вепря и посмотрел прямо на него.

Это был тяжёлый взгляд. Под ним Угги почувствовал себя букашкой, которую разглядывают в увеличительное стекло, прикидывая: раздавить сейчас или чуть позже.

— Подойди, — сказал шаман. Голос его был низким и рокочущим, как отдалённый гром. Он не повышал тона, но его слова были слышны во всём шатре, перекрывая и треск жаровни, и болтовню учеников, и даже стук игральных костей.

Угги сглотнул и сделал шаг вперёд. Зин’джи попытался отступить, но Клешня Судьбы, который сидел у него на плече, уцепился клешнёй за его ухо и буквально заставил тролля идти следом.

— Сядь, — шаман кивнул на скамью напротив.

Угги послушно сел. Зин’джи примостился рядом, потирая пострадавшее ухо.

— Меня зовут Регар, — представился шаман, отрывая от вепря здоровенный кусок мяса. — Регар Земляная Ярость. Я пришёл сюда издалека. Из-за гор, из-за морей. Мне нужно было найти... — он замолчал, вгрызаясь в мясо. Капли жира текли по его подбородку, но он, казалось, этого не замечал. Прожевав, он продолжил: — Мне нужно было найти кое-кого. И, кажется, я нашёл.

Угги замер. Сердце его колотилось где-то в горле.

— Вы... вы меня ищете? — выдавил он.

Регар усмехнулся. Усмешка у него была такая, что Угги сразу захотелось стать меньше ростом.

— Я ищу ученика, — сказал он. — Шамана, который сможет... гм. Который сможет то, чего не могут другие. Мне сказали, что в Долине Испытаний есть один юный орк, у которого духи не слушаются, а скорее... чудачат.

Угги бросил быстрый взгляд на Зин’джи. Тролль сделал большие глаза и пожал плечами: мол, я тут ни при чём.

— Это я, — вздохнул Угги. — Ну, наверное, я. Духи действительно... чудачат. Они поджигают мне брови, кипятят воду для умывания и отказываются зажигать ритуальный огонь, пока я не спою им колыбельную.

Регар не рассмеялся, как ожидал Угги. Вместо этого он внимательно посмотрел на него, отложил кость, которую держал в руке, и вытер ладони о штаны.

— Интересно, — сказал он. — Очень интересно. Обычно духи либо слушаются, либо нет. Либо приходят, либо игнорируют. Но чтобы они... чудачили... Я слышал о таком только однажды. Очень, очень давно. И тот шаман... — он осёкся и покачал головой. — Впрочем, это неважно. Важно другое. Мальчик, как тебя зовут?

— Ург’аш. Но все зовут меня Угги.

— Угги, значит. — Регар снова усмехнулся. — Подходящее имя. Слушай, Угги. Я не буду брать тебя в ученики просто так. Ученичество — это серьёзно. Это пот, кровь и слёзы. Это долгие часы медитаций, это битвы с элементалями, которые не хотят подчиняться, это путешествия в такие места, куда даже духи боятся заходить. Ты готов к этому?

Угги хотел ответить «да», но слова застряли в горле. Готов ли он? Он, который до сих пор не может заставить духа огня зажечь хворост без того, чтобы тот не спалил что-нибудь ещё? Он, который превратил воду для умывания в лёд? Он, у которого даже тотемы получаются кривыми?

— Я... я не знаю, — честно сказал он. — Но я хочу научиться. Я хочу понять, почему духи так себя ведут. Я хочу стать настоящим шаманом, как мои родители.

При упоминании родителей Регар нахмурился.

— Твои родители? Кто они?

— Ург’аш Старший и Зарна. Они погибли у Колючего Холма пятнадцать лет назад.

В таверне наступила тишина. Даже ученики за соседним столом перестали болтать. Регар долго смотрел на Угги, и в его глазах появилось что-то, чего Угги не мог разобрать — не то печаль, не то узнавание.

— Ург’аш Старший, — повторил он медленно. — Я знал его. Мы вместе сражались в битве у пика Седых Облаков. Он был великим воином и мудрым шаманом. А его жена... — Регар покачал головой. — Я слышал, что у них был сын. Но думал, что он погиб вместе с ними.

— Меня спасла Бабка Зула, — сказал Угги. — Она вырастила меня.

— Зула? — Регар удивлённо поднял брови. — Старая ведьма всё ещё жива? Надо же. Я думал, она давно превратилась в духа.

— Она сама иногда так говорит, — хмыкнул Зин’джи, но тут же осёкся под взглядом Регара.

Шаман поднялся из-за стола. В полный рост он оказался ещё больше, чем представлял Угги, — настоящая скала, обтянутая кожей.

— Что ж, Ург’аш, сын Ург’аша, — проговорил он. — Я вижу, что духи действительно отметили тебя. Но я также вижу, что ты ещё очень слаб. Твой путь только начинается. Я не могу взять тебя в ученики прямо сейчас — у меня есть дела в другом месте. Но я вернусь. И если к тому времени ты докажешь, что достоин, — я научу тебя всему, что знаю сам.

Он достал из-за пазухи небольшой мешочек и кинул его на стол. Мешочек звякнул — внутри было что-то металлическое.

— Здесь немного золота. Купи себе нормальное оружие и броню. И помни: настоящий шаман не повелевает стихиями, а договаривается. Даже с самыми вредными. Особенно с самыми вредными.

С этими словами он развернулся и вышел из шатра, оставив Угги и Зин’джи в полном недоумении.

— Это что сейчас было? — спросил Зин’джи, когда полог шатра опустился за могучим шаманом.

— Кажется, — медленно произнёс Угги, — меня только что проверили на прочность. И, кажется, я провалился.

— Почему ты так думаешь?

— Он сказал «если докажешь, что достоин». Значит, я пока недостоин.

— Ну, — Зин’джи философски пожал плечами, — с другой стороны, он дал тебе золото. Значит, ты хотя бы наполовину достоин. Или он просто не знает, куда девать деньги.

Клешня Судьбы в этот момент спустился с плеча тролля на стол и, деловито перебирая ногами, направился к остаткам вепря. Убедившись, что хозяева не смотрят, он начал отрывать кусочек мяса.

Угги сидел неподвижно, глядя на мешочек с золотом. Мысли его путались. Колючий Холм. Родители. Духи. Регар Земляная Ярость. Всё это смешалось в одну большую, неразборчивую кашу, похожую на ту, что по утрам варила Бабка Зула.

— Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь. — Завтра идём к Колючему Холму. А сегодня... сегодня мне нужно подготовиться.

— Купи броню! — оживился Зин’джи. — И оружие! И, может, немного рыбы для Клешни?

Краб, услышав про рыбу, поднял клешню и одобрительно клацнул.

— Хорошо, — согласился Угги. — Сначала — броня. Потом — рыба. А потом — медитация.

— Медитация? — Зин’джи скривился. — Скукота.

— Не скукота, а необходимость. Если завтра я снова не смогу договориться с духами, Колючий Холм может стать моим последним приключением.

Зин’джи помолчал, обдумывая услышанное.

— Знаешь, — сказал он наконец, — когда ты так говоришь, мне становится немного страшно.

— Мне тоже, — признался Угги.

-

Часть третья: «Тотем, который приклеил котёл, и другие чудеса шаманской практики»

-

Оставшуюся часть дня Угги провёл в подготовке. Сначала он отправился к местному кузнецу — мрачному орку по имени Гром’кар, который вечно ходил с закопчённым лицом и ворчал, что «раньше железо было толще, а ученики — тупее». После долгих препирательств и торга Угги приобрёл простую, но крепкую броню из шкуры кодо, усиленную металлическими пластинами, и короткий меч, который Гром’кар пообещал «не сломается, если ты не будешь рубить им камни». На мече даже была выгравирована надпись: «Для защиты, не для дурака».

— Почему не для дурака? — спросил Зин’джи, разглядывая клинок.

— Потому что дурак сломает любой меч, — отрезал кузнец. — А этот — особенно. Он кованый, а не литой. Видишь узор на лезвии? Это не для красоты, это слои стали. Если сломаешь, приноси — починю. Но если сломаешь по глупости — даже не приходи.

Угги пообещал не ломать меч по глупости и заплатил золотом из мешочка Регара. После оружейной лавки они зашли к рыбаку, который продал им связку сушёной рыбы для Клешни, а заодно рассказал свежую сплетню: оказывается, в окрестностях Колючего Холма в последние дни видели каких-то подозрительных личностей. «Кентавры, не иначе», — заключил рыбак, сплёвывая в воду табачную жвачку. — «Опять что-то замышляют, мерзкие копытные».

Новость эта не добавила Угги уверенности. Кентавры были бичом этих земель — дикие, жестокие, они нападали на одиноких путников и мелкие отряды, грабили караваны и угоняли скот. Если у Колючего Холма действительно завелись кентавры, то поход туда становился не просто мистическим, а ещё и смертельно опасным.

К вечеру, уставший от ходьбы и размышлений, Угги вернулся в пещеру. Бабка Зула сидела у очага и что-то вязала спицами из грубой серой шерсти. Увидев приёмного внука в новой броне и с мечом, она только хмыкнула:

— Купил-таки железку. Ну-ну. Помнится, твой отец тоже начинал с меча. А закончил тем, что молнии с неба призывал. Но до этого ещё дожить надо.

— Бабушка, — Угги присел на корточки рядом с ней, — я должен подготовиться к завтрашнему дню. Мне нужно ещё раз попробовать поговорить с духами. Самостоятельно.

Зула отложила вязание. В свете очага её морщинистое лицо казалось вырезанным из старого дерева — каждый шрам, каждая морщинка рассказывала свою историю.

— Самостоятельно, значит, — повторила она. — Что ж, пора. Я стара для того, чтобы вечно водить тебя за ручку. Иди в Долину духов. Там, у старого алтаря, проще всего установить связь. Но помни: духи сейчас не в настроении. Я чувствую это.

— В каком смысле «не в настроении»?

— А в таком. — Зула снова взялась за спицы. — Когда духи не в настроении, они капризничают. Как дети. Или как старики. Или как старые дети. Огонь может обжечь без причины. Вода — утопить в луже. Ветер — унести твои вещи. А земля... земля может просто не отвечать, и ты будешь колотить в неё своим тотемом, как дурак в закрытую дверь.

— И что же мне делать?

— Договариваться, — Зула подняла на него глаза, и в них блеснули озорные искорки. — Я же тебе говорила: шаманство — это не приказы, это уговоры. Будь вежлив. Предложи что-нибудь. Духи любят подношения. Немного табака для воздуха, немного масла для огня, камушек для земли, сладкая вода для водного духа. И не забывай говорить «спасибо». Даже если у тебя ничего не получится. Особенно если не получится — духи ценят вежливость превыше силы.

Угги кивнул, запоминая. Потом поднялся, взял свой новый меч, Зула проводила оружие скептическим взглядом, перекинул через плечо сумку с ритуальными принадлежностями и вышел из пещеры.

Долина духов находилась в получасе ходьбы от их жилища, в стороне от основных троп. Это было странное, завораживающее место. Представьте себе: глубокая, почти круглая впадина в скалах, на дне которой росла густая, мягкая трава — настоящий изумрудный ковёр. В центре впадины стоял алтарь — огромный плоский камень, испещрённый древними символами, которые светились в сумерках бледно-голубым светом. Вокруг алтаря из земли торчали каменные столбы разной высоты, похожие на окаменевших великанов, застигнутых врасплох какой-то древней катастрофой. Воздух здесь был прохладным и влажным, пахло мхом и чем-то неуловимо сладким, как будто где-то рядом цвели ночные цветы.

Угги бывал здесь много раз вместе с Бабкой Зулой. Но один — никогда.

Он остановился у входа в долину, оглядываясь. Солнце уже село, но небо ещё хранило остатки заката — оранжевые, розовые, лиловые полосы, похожие на разводы акварели. Над головой зажигались первые звёзды. Где-то далеко, в горах, перекликались волки.

— Ну, — сказал Угги сам себе, — духи. Я пришёл. Давайте поговорим.

Разумеется, никто ему не ответил.

Он подошёл к алтарю, положил на него свою сумку и начал доставать подношения. Для духа воздуха — щепотка душистого табака, который он позаимствовал у Бабки Зулы, она всё равно сразу заметит, но будет ворчать уже потом. Для духа огня — маленький пузырёк с маслом, которое приятно пахло хвоей. Для духа воды — фляга со сладкой водой из родника. Для духа земли — горсть красивых камешков, которые он набрал по дороге.

Разложив подношения, он сел напротив алтаря, скрестив ноги, и закрыл глаза. Нужно было сосредоточиться, очистить разум от посторонних мыслей. Не думать о завтрашнем походе. Не думать о Регаре. Не думать о жареном вепре.

Жареный вепрь. Угги сглотнул и мотнул головой, прогоняя наваждение.

«Духи стихий, — начал он мысленно, стараясь вложить в слова как можно больше уважения. — Я, Ург’аш, сын Ург’аша и Зарны, пришёл к вам с просьбой. Услышьте меня. Дайте мне знак. Покажите, что я не напрасно иду по пути шамана».

Тишина.

«Пожалуйста?» — добавил он на всякий случай.

Тишина стала ещё тише. Так тихо, что Угги слышал биение собственного сердца. Тук. Тук. Тук. И собственное дыхание. Вдох. Выдох. И шорох травы под ветром...

Стоп. Под ветром?

Угги открыл глаза и увидел, что трава вокруг алтаря действительно колышется, хотя никакого ветра он не чувствовал. Более того — колыхалась она как-то странно, словно невидимые пальцы перебирали травинки одну за другой.

— Дух воздуха? — прошептал он.

Порыв ветра ударил ему в лицо, взъерошил волосы и швырнул в него пригоршню сухих листьев. Угги закашлялся, отплёвываясь.

— Я принимаю это как «да»! — крикнул он в пространство. — Спасибо, что откликнулся!

Ветер стих так же внезапно, как начался. Наступила пауза. А потом Угги услышал другой звук — бульканье.

Он обернулся. Фляга со сладкой водой, которую он поставил на алтарь, внезапно забулькала, зашипела, и из неё начал подниматься прозрачный, переливающийся в свете звёзд пузырь. Пузырь рос, рос, пока не стал размером с голову орка, а потом лопнул, окатив Угги фонтаном брызг.

Вода была ледяной. И сладкой. Угги слизнул каплю с губ.

— Дух воды, — сказал он, стараясь не стучать зубами от холода. — Твоя взяла. Но зачем же так мокро?

Трава у алтаря дрогнула. Из земли, прямо перед Угги, начал подниматься небольшой холмик. Он рос, словно крот рыл свой ход, но кротов таких размеров Угги ещё не видел. Холмик достиг высоты его колена и замер. Потом верхушка холмика треснула, и оттуда показался... камень. Обычный серый булыжник. Но когда Угги присмотрелся, он увидел, что камень медленно, едва заметно кивает.

— Дух земли, — прошептал Угги. — Спасибо, что пришёл. Ты... э-э... не очень разговорчив, да?

Камень перестал кивать. Он просто лежал и был камнем. Что ж, от духа земли сложно ожидать болтливости.

Оставался последний — дух огня. Угги посмотрел на пузырёк с маслом, но тот стоял неподвижно.

— Дух огня, — позвал он. — Ты здесь? Я принёс тебе масло. Хвойное. Очень ароматное. Бабка Зула говорит, что ты такое любишь.

Никакой реакции. Угги вздохнул. Ну конечно. Дух огня всегда был самым капризным.

— Послушай, — сказал он, теряя терпение, — я тут вообще-то ради важного дела. Завтра я иду к Колючему Холму, где погибли мои родители. Может, и меня там убьют. Может, меня съест какой-нибудь кентавр. Или проклятие меня доконает. И ты больше никогда меня не увидишь. Неужели тебе не будет меня жаль?

Трава перед ним зашипела. Из земли вырвался маленький, с ладонь, язычок пламени, который тут же лизнул край алтаря. Алтарь задымился.

— Эй, полегче! — Угги вскочил и начал затаптывать огонь ногой. — Это ритуальный камень, а не дрова для костра!

Язычок пламени увернулся от его сапога и перепрыгнул на другое место, оставляя за собой дымящийся след. Угги бросился за ним, размахивая руками.

— А ну стой, маленький поджигатель!

Огонь не слушался. Он метался по траве, по камням, подбираясь то к сумке Угги, то к подношениям. Угги гонялся за ним, чувствуя себя полным идиотом. Со стороны это, должно быть, выглядело как танец сумасшедшего с невидимым партнёром.

Наконец, запыхавшись, он остановился и упёр руки в колени, переводя дух. Огонёк тоже остановился и, кажется, смотрел на него выжидающе. Если у огня вообще может быть выражение лица.

— Ты... ты издеваешься? — выдохнул Угги. — Я к тебе со всей душой, с маслом, с вежливостью, а ты... а ты...

И тут его осенило.

— Ты хочешь, чтобы я тебя попросил, — сказал он медленно. — Не просто так, а по-настоящему. Как равного.

Огонёк качнулся, словно кивая. Потом описал в воздухе круг и вернулся на то место, откуда начал, — к пузырьку с маслом. Пузырёк вдруг вспыхнул, загорелся ровным, спокойным пламенем, похожим на свечу. Масло в нём не кончалось — пламя питалось самим духом.

— Спасибо, — тихо сказал Угги. — За то, что пришёл.

Пламя в пузырьке подмигнуло.

Теперь все четыре духа были здесь. Воздух — в шелесте травы. Вода — в оставшихся на лице каплях. Земля — в каменном холмике у ног. Огонь — в горящем пузырьке.

Угги снова сел у алтаря. Теперь он чувствовал их присутствие — не так, как чувствуют ветер или тепло костра, а как-то иначе, тоньше, будто внутри него появились четыре невидимые нити, связывающие его с чем-то огромным и древним.

— Я хочу попросить у вас совета, — сказал он. — Завтра я иду к Колючему Холму. Там погибли мои родители. И, наверное, там я должен найти что-то важное. Может быть, осколок их силы. Может быть — свою судьбу. Подскажите, что мне делать.

Духи молчали. Но это было другое молчание — не пустое и холодное, а наполненное смыслом, как тишина перед грозой.

А потом случилось странное.

Угги почувствовал, как его левая рука, лежащая на колене, вдруг начала двигаться сама собой. Он в ужасе уставился на неё — пальцы разжались, ладонь раскрылась, и из земли, прямо из-под неё, начал пробиваться росток. Крошечный, зелёный, с двумя листочками.

— Это... — прошептал Угги, не веря своим глазам. — Это ответ?

Росток кивнул. Теперь Угги уже ничему не удивлялся.

— Но что это значит? Что-то вырастет? Что-то начнётся?

Росток снова кивнул.

— А... а я справлюсь?

Росток замер. Потом листочки его медленно, печально опустились. А потом резко поднялись вверх, и росток вытянулся ещё на пару сантиметров.

— Ты хочешь сказать, что будет трудно, но я смогу? — догадался Угги.

Росток затрепетал, словно аплодируя его догадливости.

— Спасибо, — Угги перевёл дух. — Спасибо вам всем. Я... я обещаю, что не подведу.

Пламя в пузырьке погасло. Ветер стих. Каменный холмик медленно осел обратно в землю. Капли воды на лице Угги высохли. Духи ушли.

Он остался один в темноте, сидя на холодной земле у древнего алтаря. Над головой сияли звёзды. Волки в горах замолчали.

И тут он услышал шаги.

Тяжёлые. Мерные. Кто-то шёл к алтарю со стороны тропы.

Угги схватился за меч и вскочил на ноги. Сердце его колотилось где-то в горле.

— Кто здесь? — крикнул он в темноту.

Из мрака выступила фигура. Высокая, плечистая, с длинными чёрными волосами и ожерельем из клыков, звякающим при каждом шаге.

Регар Земляная Ярость.

— Хороший вопрос, — сказал он, усмехаясь. — Я хотел задать его тебе. Что ты здесь делаешь, мальчик, в полной темноте, у алтаря, один?

— Я... я говорил с духами, — выдавил Угги, опуская меч. — Вы же сами сказали — готовиться.

— Готовиться, — повторил Регар. — А ты, значит, решил, что готовиться — это сидеть ночью у алтаря и разговаривать с ростками?

— Вы видели?!

— Я много чего видел, — Регар подошёл ближе и остановился в двух шагах от Угги. — Я видел, как дух воздуха носил листья. Видел, как дух воды полил тебя с ног до головы. Видел, как дух земли вырастил тебе цветочек. И видел, как дух огня гонял тебя по всей поляне, пока ты не догадался попросить вежливо.

— Так вы... вы всё время были здесь? — Угги почувствовал, как его уши краснеют. — Вы за мной шпионили?

— Я проверял, — поправил его Регар. — Ученика нужно проверять, мальчик. Даже потенциального. И я должен сказать... — он сделал паузу, и Угги приготовился к худшему. — Я должен сказать, что ты прошёл проверку.

— Прошёл? — Угги не поверил своим ушам.

— Прошёл, — подтвердил Регар. — Ты не пытался приказывать духам. Ты не испугался их капризов. Ты понял, что с ними нужно договариваться. И, что самое главное, — ты сказал «спасибо». Многие шаманы, куда более опытные, чем ты, забывают это делать. А духи, знаешь ли, очень обидчивы. Обиженный дух — это как обиженная женщина: ты можешь не понимать, в чём дело, но жизнь твоя превратится в ад.

Угги нервно хмыкнул. Регар наклонился, поднял с земли пузырёк из-под масла и повертел его в пальцах.

— Завтра ты идёшь к Колючему Холму, — сказал он. — Это хорошо. Я сам хотел тебя туда отправить. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Там, — Регар кивнул в сторону гор, — уже несколько дней крутятся кентавры. Много. Слишком много для случайного набега. Они что-то ищут. Или кого-то.

Угги похолодел. Рыбак был прав.

— И я не смогу пойти с тобой, — продолжил Регар. — У меня приказ из Оргриммара. Я должен вернуться в город. Но... — он сунул руку в свою сумку и достал небольшой свёрток. — Но я могу дать тебе кое-что, что поможет.

Он развернул свёрток. Внутри лежал тотем — точная копия того, что Бабка Зула отдала Угги утром. Только этот был вырезан не из дерева, а из чёрного камня и излучал слабое, едва заметное тепло.

— Это тотем Огненного Шока, — сказал Регар. — Очень простая штука. Швыряешь в врага, и тот загорается. Но не просто загорается, а ещё и паникует, потому что никто не любит, когда у него горят штаны.

— Я... спасибо! — Угги осторожно принял тотем. Камень был тёплым и слегка вибрировал в руке. — Но как им пользоваться?

— А вот этому я тебя сейчас и научу, — Регар уселся прямо на землю, скрестив ноги. — Садись. У нас есть примерно час до того, как твоя бабка отправит поисковый отряд.

Угги сел напротив.

— Первое, что ты должен запомнить, — начал Регар, — тотем — это не оружие. Тотем — это посредник. Ты не бьёшь врага тотемом по голове, хотя некоторые так и делают. Ты просишь духа, живущего в тотеме, о помощи. Понял?

— Понял.

— Теперь второе. Духи не любят, когда их просят о разрушении. Им по душе созидание, рост, равновесие. Поэтому, когда ты используешь Огненный Шок, ты должен объяснить духу, почему это необходимо. Не «сожги того парня, потому что я так хочу», а «защити меня, потому что этот парень сейчас проткнёт меня копьём».

— Как с маслом, — пробормотал Угги.

— Именно! — Регар одобрительно кивнул. — Ты быстро учишься. Это хорошо. Теперь третье. Твоя сила — в гармонии. Ты не воин, Угги. Воин может полагаться на мускулы. Ты — шаман. Твоя сила в умении слушать. Слушать духов. Слушать природу. Слушать даже врага, потому что иногда то, что он говорит, может спасти тебе жизнь.

— А что делать, если я не слышу?

— А вот тут, — Регар усмехнулся, — ты попал в точку. Ты их не слышишь — это твоя главная проблема. И одновременно твой главный дар.

— Дар?! — Угги не поверил. — То, что духи меня игнорируют или поджигают в неожиданных местах — это дар?!

— Ты не понимаешь, — Регар покачал головой. — Духи не игнорируют тебя. Они... играют с тобой. Это другое. Обычному шаману дух отвечает: «Я сделаю то, что ты просишь». И делает. А тебе дух отвечает: «Я сделаю, но давай сначала повеселимся». Это значит, что они видят в тебе не просто просителя, а... — он замолчал, подбирая слово, — собеседника. Друга. Может быть, даже равного. Понимаешь?

Угги медленно кивнул. В голове у него всё переворачивалось. Всю жизнь он считал, что духи его не уважают, а они, выходит, наоборот...

— Твоя проблема не в том, что духи тебя не слушаются, — подытожил Регар. — Твоя проблема в том, что ты не умеешь их слушать. Ты слышишь капризы, но не слышишь сути. Когда дух огня поджёг тебе брови, что он хотел сказать?

— Что я его разозлил?

— Нет. Он хотел сказать: «Эй, обрати на меня внимание! Я здесь! Давай поиграем!» Духи — как дети. Они хотят, чтобы с ними возились. А ты всё время серьёзный, всё время думаешь о долге, о родителях, о том, чтобы стать великим шаманом. А духи хотят радости. Понял?

Угги молчал, переваривая услышанное. Это было... неожиданно. Вся философия Бабки Зулы строилась на уважении, ритуалах, правильных словах. А Регар говорил о радости.

— А теперь, — сказал Регар, поднимаясь, — давай-ка попробуем использовать тотем. Видишь вон тот камень?

Он указал на валун в десяти шагах от них.

— Да.

— Представь, что это кентавр. Злой. С копьём. Сейчас он тебя проткнёт. Что ты будешь делать?

— Я... — Угги сжал тотем в руке. — Я попрошу духа огня...

— Не просить! — перебил Регар. — Не просить, а предлагать! Ты не проситель, ты друг. Ты предлагаешь духу повеселиться, поджарив копыта злому кентавру. Чувствуешь разницу?

Угги попытался почувствовать. «Просить» — это когда ты стоишь с протянутой рукой. «Предлагать» — это когда ты зовёшь в трактир разделить кружку эля. Разница действительно была.

— Дух огня, — сказал он, глядя на камень и стараясь вложить в голос побольше азарта, — видишь вон тот валун? Давай его подожжём! Просто так! Для веселья! У меня есть ещё масло, и я обещаю, что в следующий раз специально принесу тебе целый пузырь. Давай!

Тотем в его руке нагрелся. Сильно. Угги едва не выронил его, но удержал. Из верхушки тотема вырвалась струя пламени — тонкая, как нить, но ослепительно яркая. Она ударила в валун, и камень на мгновение окутался огнём. Пламя погасло через пару секунд, оставив на камне чёрное пятно.

— Неплохо, — прокомментировал Регар. — Для первого раза просто отлично. Только в следующий раз целься не в камень, а в кентавра. Камни, знаешь ли, редко нападают первыми.

Угги стоял, тяжело дыша и глядя на дымящийся валун. Получилось. У него получилось! Он впервые в жизни осознанно использовал шаманскую силу! Не случайно, не по ошибке, а намеренно!

— Спасибо! — выдохнул он, оборачиваясь к Регару. — Спасибо вам огромное!

— Не за что, — отмахнулся шаман. — Это только начало, парень. Завтра у тебя будет шанс применить это знание на практике. И я очень надеюсь, что ты не погибнешь. Было бы жаль потерять такого способного, хоть и глупого ученика.

Он протянул руку и взъерошил Угги волосы. Жест был грубоватым, но Угги почувствовал в нём странное тепло. Отеческое.

— А теперь иди спать, — сказал Регар. — Завтра трудный день. И помни: договаривайся. Всегда договаривайся. Даже с врагами. Особенно с врагами.

Он развернулся и зашагал в темноту, туда, где тропа уходила к лагерю. Угги смотрел ему вслед, пока широкая спина не растворилась во мраке, и только мерное звяканье клыков на ожерелье ещё некоторое время говорило о том, что шаман где-то там, впереди.

А потом и оно стихло.

-

Часть четвёртая: «Ночь сомнений и утро, пахнущее скорпидами»

-

Обратно в пещеру Угги почти бежал — так ему не терпелось рассказать Бабке Зуле о своём успехе. Но когда он, запыхавшийся и счастливый, ввалился в жилище, старуха уже спала, сидя в своём кресле у очага. В руках она всё ещё сжимала спицы, а на коленях лежало недовязанное полотно. Огонь в очаге горел ровно и тихо, освещая её лицо мягким золотистым светом, сглаживающим морщины.

Угги остановился, переводя дыхание. Ему вдруг стало стыдно за свою радость. Завтра он может погибнуть. И тогда Бабка Зула, которая вырастила его, которая была ему единственной семьёй все эти пятнадцать лет, останется одна. Снова. Как тогда, после гибели его родителей.

Он подошёл ближе, стараясь не шуметь. Укрыл старуху пледом из шкуры таллбука — тем самым, который она сама сшила много лет назад и который пах дымом и травами. Зула не проснулась, только вздохнула во сне и что-то пробормотала.

— Я вернусь, — прошептал Угги. — Обещаю.

Потом он снял броню, положил меч и тотем у изголовья своей лежанки и лёг. Спать не хотелось. Мысли роились в голове, как пчёлы в улье. Регар. Духи. Кентавры. Колючий Холм. Родители, которых он никогда не знал, но чью судьбу ему предстояло встретить лицом к лицу.

Он ворочался, пытаясь устроиться поудобнее, но сон не шёл. Тогда он начал считать скорпидов, как учила его Бабка Зула: «Один скорпид ужалил воина в пятку. Два скорпида ужалили воина в обе пятки. Три скорпида...» На двадцать седьмом скорпиде он наконец провалился в темноту.

Ему приснился сон.

Он стоял на вершине холма, поросшего колючим кустарником. Небо над ним было багровым, как запёкшаяся кровь. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось поле боя — сломанные копья, разбитые щиты, тела орков и кентавров, лежащие вперемешку. Воздух был тяжёлым и горьким от дыма.

И посреди этого поля стояла женщина.

Она была высокой, стройной, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в косы. Лица её Угги не видел — оно было скрыто тенью, но он знал, знал сердцем, что это его мать.

Она подняла руку и указала куда-то за его спину. Угги обернулся. Там, у подножия холма, стояла маленькая фигурка, закутанная в одеяло. Ребёнок. Он сам.

Женщина что-то сказала. Слов Угги не разобрал — они были как шум ветра, как шелест травы, как далёкий раскат грома. Но смысл он понял: «Ты должен найти то, что я оставила. И ты должен жить».

А потом небо разверзлось, и оттуда вырвался огненный столб, ударивший прямо в вершину холма. Земля содрогнулась. Угги закричал и...

Проснулся в холодном поту.

За окнами пещеры брезжил рассвет. Бабка Зула уже не спала — она стояла у очага и помешивала котёл. Пахло кашей. Опять подгоревшей.

— Приснилось? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, — Угги сел, вытирая лоб. — Как ты узнала?

— Ты кричал во сне. Звал мать.

Угги промолчал. Зула отставила ложку и подошла к нему. Села рядом на лежанку.

— Я не хотела тебе говорить, — начала она, и голос её был необычно мягким, почти ласковым, — но, наверное, ты должен знать. Твоя мать была не просто шаманкой. Она была провидицей. Она видела будущее. Не всегда ясно, не всегда чётко, но видела. И перед тем, как идти к Колючему Холму, она сказала мне... — Зула запнулась. — Она сказала: «Мой сын вернётся туда, когда ему исполнится пятнадцать. И там он найдёт свою судьбу».

Угги замер. Пятнадцать. Ему исполнилось пятнадцать три дня назад.

— Ты не говорила мне, — прошептал он.

— Не говорила. Думала, может, она ошиблась. Может, пронесёт. А вчера, во время ритуала, духи сказали то же самое. Пятнадцать лет — и к Колючему Холму. Значит, не ошиблась.

— Что я там найду?

— Не знаю, — Зула покачала головой. — Твоя мать не говорила. Только сказала: «Там он узнает, кто он такой». И ещё... — она помедлила. — Ещё она сказала: «Не мешай ему. Даже если будешь бояться. Даже если будешь знать, что он может не вернуться. Этот путь — его. Не твой».

В пещере повисла тишина. Даже огонь в очаге горел тихо, без обычного треска.

— Бабушка, — сказал Угги, — а ты боишься?

— Боюсь, — просто ответила она. — Очень боюсь. Но если мать сказала, что ты должен идти, — значит, ты должен идти. Я не буду тебя останавливать. Я только попрошу... — её голос дрогнул, и Угги впервые в жизни увидел, как по щеке старой шаманки покатилась слеза. — Я попрошу тебя вернуться. Обязательно вернуться. Слышишь?

Угги обнял её. Неуклюже, неловко — орки вообще не мастера по части нежностей. Но Зула обняла его в ответ, прижала к себе, и так они сидели несколько минут — старая шаманка и её приёмный внук, которого через час могло не стать.

Потом она отстранилась, вытерла глаза и нарочито грубым голосом сказала:

— Всё, хватит сырости. Иди умывайся и ешь. Твой тролль уже, наверное, ждёт у реки и примеряет своё боевое ожерелье.

Угги улыбнулся. Зин’джи действительно накануне грозился надеть «боевое ожерелье» — нелепую конструкцию из акульих зубов, которую он выменял у какого-то торговца. Угги подозревал, что акульи зубы были на самом деле кроличьими, но не спорил.

Он быстро умылся, вода сегодня была нормальной температуры — дух воды, видимо, сменил гнев на милость, натянул броню, прикрепил к поясу меч, а тотем Огненного Шока повесил на шею рядом с оберегом матери. Потом съел тарелку каши, почти не чувствуя вкуса, и вышел из пещеры.

Рассвет был прекрасен. Небо, ещё ночью тёмное и звёздное, теперь окрасилось в нежные розовые и золотистые тона. В воздухе пахло влажной травой и цветущим кустарником. Птицы заливались на все голоса, словно приветствуя новый день. Где-то вдалеке слышалось мерное «бум-бум-бум» — это шаманы Долины Испытаний проводили утренний ритуал, созывая духов на совет.

У реки его уже ждал Зин’джи. Боевое ожерелье висело на его тощей шее и действительно выглядело смехотворно — зубья были разного размера и торчали в разные стороны. Клешня Судьбы, сидя на плече хозяина, задумчиво трогал их клешнёй, словно прикидывая, какой лучше оторвать.

— Готов? — спросил тролль вместо приветствия.

— Готов, — ответил Угги.

— Тогда идём. Пока я не передумал.

И они зашагали по тропе, ведущей на восток — туда, где за холмами и перелесками возвышался Колючий Холм, место гибели родителей Угги и, возможно, место его собственной судьбы.

-

Часть пятая: «Дорога, которая всегда длиннее, чем кажется»

-

Идти до Колючего Холма было примерно два часа. Тропа сначала вилась вдоль реки, потом уходила в густой лес, где кроны деревьев сплетались так плотно, что солнечный свет пробивался сквозь них лишь тонкими, дрожащими лучами, похожими на золотые нити. Потом лес заканчивался, и начиналась холмистая равнина, поросшая высокой, по пояс, травой. И наконец, на горизонте появлялся он — Колючий Холм, увенчанный острыми, как клыки, скалами, которые и дали ему название.

Всю дорогу Угги молчал, погружённый в свои мысли. Зин’джи, напротив, болтал без умолку:

— ...и тогда я сказал: «Нет, это не моя рыба, это его рыба», а он сказал: «Нет, это моя рыба, я её первый поймал», а я сказал...

— Зин’джи, — прервал его Угги, — а тебе не страшно?

Тролль замолчал на полуслове. Помолчал. Потом сказал:

— Страшно. А что, нельзя?

— Можно.

— Вот и хорошо. Потому что я боюсь. Но я всё равно иду.

Угги улыбнулся. Зин’джи, при всей своей нелепости, был отличным другом.

— Знаешь, — сказал он, — ты можешь не ходить. Это моё дело. Моя судьба.

— Вот ещё, — фыркнул тролль. — Судьба, говоришь? А вдруг у меня там тоже судьба? Может, меня там ждёт прекрасная эльфийка, которая влюбится в мой ирокез и моё ожерелье!

Клешня Судьбы издал звук, подозрительно похожий на фырканье.

— Вот видишь, даже краб не верит, — усмехнулся Угги.

— Краб вообще ни во что не верит, — отмахнулся Зин’джи. — Он у меня скептик. Врождённое.

Они прошли ещё немного, и тут Клешня Судьбы внезапно напрягся. Его стебельчатые глаза задвигались в разные стороны, а клешня поднялась в предупреждающем жесте.

— Что такое? — насторожился Зин’джи.

Краб щёлкнул клешнёй: раз, два, три. Условный сигнал, который тролль понимал без слов.

— Он говорит: впереди кто-то есть, — прошептал Зин’джи, мигом посерьёзнев. — Много. И это не люди.

Угги пригнулся и осторожно выглянул из-за кустов, за которыми они как раз проходили.

И замер.

Впереди, метрах в двухстах, у подножия Колючего Холма, расположился лагерь. Несколько костров, грубо сколоченные навесы, примитивные повозки. И вокруг — десятка два кентавров. Они были вооружены копьями и луками, их лошадиные тела блестели от пота в утреннем солнце. Они явно что-то искали — рылись в земле, переворачивали камни, ссорились друг с другом на своём гортанном языке.

— Так, — выдохнул Зин’джи. — Двадцать кентавров. Против двух гениальных стратегов. Какие будут предложения?

— Обойти, — сказал Угги. — Незаметно.

— Отлично! Обойти! — Зин’джи нервно хихикнул. — Я как раз знаю секретную тропу. Через вон тот овраг.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Я её только что придумал. Но звучит убедительно, да?

Угги вздохнул. Обстановка не располагала к шуткам.

Они начали обходить лагерь кентавров, двигаясь перебежками от камня к камню, от куста к кусту. Клешня Судьбы, спустившись с плеча хозяина, полз впереди, указывая дорогу. Его способность чувствовать вибрации почвы сейчас была бесценна.

Они почти миновали опасный участок, когда Угги наступил на сухую ветку. Раздался громкий треск. Один из кентавров, стоявший на посту у крайнего костра, дёрнулся и повернул голову в их сторону.

— Заметил? — прошептал Зин’джи.

Кентавр нахмурился, всматриваясь в кусты, и медленно потянулся к луку, висевшему за спиной.

— Заметил, — подтвердил Угги, сжимая в руке тотем. — Бежим?

— Бежим!

Они рванули с места одновременно. За спиной раздался гортанный крик — кентавр поднял тревогу. Засвистели стрелы. Одна вонзилась в дерево в полуметре от головы Угги. Другая просвистела над плечом Зин’джи, едва не задев Клешню.

— В овраг! — крикнул Угги, сворачивая вправо.

Овраг был глубоким и тёмным, заросшим папоротником. Они скатились по его склону кубарем, обдирая локти и колени, и затаились под нависающим корнем старого дуба. Сердца колотились так громко, что, казалось, их слышно на весь лес.

Сверху, на краю оврага, послышался стук копыт. Кентавры остановились, переговариваясь. Один из них явно хотел спуститься в овраг, но другой, судя по тону, его отговаривал.

Угги затаил дыхание. Ладонь его сама собой сжала тотем Огненного Шока. Если они спустятся, придётся драться. А он ещё ни разу в жизни не дрался по-настоящему.

Но кентавры, потоптавшись на месте, развернулись и ушли обратно в лагерь. Наверное, решили, что беглецы не стоят того, чтобы спускаться в тёмный овраг, кишащий змеями и скорпидами.

Угги перевёл дух.

— Чуть не попались, — выдохнул он.

— Ага, — Зин’джи смотрел вверх, на край оврага, где только что стояли кентавры. — Но теперь мы знаем точно: они что-то ищут у холма. И они не хотят, чтобы кто-то им мешал.

— И что нам делать?

— То же, что и планировали. Пробраться на холм. Только теперь — очень, очень тихо.

Они двинулись по дну оврага в обход лагеря. Идти было трудно — ноги скользили по влажной глине, папоротник цеплялся за одежду, а невидимые колючки то и дело впивались в руки. Но зато здесь их никто не видел.

Через полчаса они выбрались с другой стороны холма — там, где скалы спускались к самой воде небольшого озера. Лагерь кентавров остался за гребнем. Здесь было тихо и спокойно, только ветер шелестел в ветвях.

— Смотри, — Зин’джи указал вверх. На склоне холма, среди колючего кустарника, темнело отверстие. Вход в пещеру.

— Это там, — тихо сказал Угги. — Я чувствую. Там что-то есть.

— Идём?

— Идём.

Они начали подниматься по склону. Земля осыпалась под ногами, колючки царапали кожу, но они упрямо лезли вверх. И наконец добрались до входа.

Пещера была неглубокой, метров десять в длину. У дальней её стены стоял грубый каменный алтарь, похожий на тот, что был в Долине духов, только старше, древнее. Символы на нём давно стёрлись, и только один, в центре, ещё светился слабым, пульсирующим светом — как бьющееся сердце.

На алтаре лежал амулет. Простой, без изысков — кусочек чёрного камня на кожаном шнурке. Но от него исходила такая мощь, что Угги остановился, не дойдя трёх шагов.

— Это он, — прошептал он. — Это амулет моей матери.

— Откуда ты знаешь? — тихо спросил Зин’джи.

— Знаю.

Он подошёл ближе, протянул руку. Пальцы дрожали. Он коснулся камня — и мир вокруг исчез.

-

Часть шестая: «Видение, которое стоило пятнадцати лет ожидания»

-

Угги больше не был в пещере. Он стоял на вершине Колючего Холма, и вокруг него бушевала битва. Кентавры и орки рубились в смертельной схватке. Кровь лилась рекой. Крики, стоны, звон оружия — всё слилось в один оглушительный гул.

А перед ним стояла она. Зарна. Его мать.

Теперь он видел её лицо — оно было прекрасным, несмотря на усталость и кровь, струящуюся из раны на виске. Чёрные глаза, такие же, как у него самого, смотрели прямо на него. Она улыбалась — грустно и нежно.

— Ург’аш, — сказала она, и голос её звучал одновременно и рядом, и откуда-то издалека, словно эхо в горах. — Мой сын. Мой маленький, глупый, храбрый сын.

— Мама? — прошептал Угги, не веря своим глазам. — Это правда ты?

— Я — лишь отголосок, — ответила она. — Я вложила часть своей души в этот амулет пятнадцать лет назад, зная, что не переживу этот день. Я ждала тебя. Знала, что ты придёшь.

— Но... зачем? Зачем ты пошла сюда, если знала, что погибнешь?

— Потому что это был мой долг, — она провела рукой по воздуху, и битва вокруг замерла. Кентавры и орки застыли, словно статуи. — Здесь, под этим холмом, погребено зло. Древнее. Страшное. Оно спало веками, но пятнадцать лет назад начало просыпаться. Если бы оно вырвалось наружу, погибли бы не только мы. Погибло бы всё.

— И ты... и ты пожертвовала собой, чтобы остановить его?

— Да. Я и твой отец. Мы отдали свои жизни, чтобы запечатать зло в недрах холма. Но печать не вечна. Она слабеет. И ты... — она коснулась его щеки, и Угги почувствовал тепло, словно от солнечного луча. — Ты, мой сын, должен будешь завершить то, что мы начали. Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь. Когда будешь готов.

— Я не готов! — воскликнул он. — Я ничего не умею! Я даже духа огня не могу заставить слушаться нормально!

— Духи — твои друзья, — Зарна улыбнулась. — Ты просто ещё не понял этого. Они не будут тебе подчиняться. Они будут тебе помогать. И когда ты это поймёшь, ты станешь сильнее, чем кто-либо из нас.

Она протянула ему амулет. Тот самый, что лежал на алтаре.

— Возьми его. В нём — моя сила и сила твоего отца. Он поможет тебе, когда настанет час. А сейчас... — она оглянулась на застывшую битву, и лицо её омрачилось. — Сейчас ты должен уходить. Кентавры ищут этот амулет. Их ведёт тень того древнего зла. Если они найдут тебя здесь, всё будет кончено.

— Но я...

— Иди! — голос её стал твёрдым и звонким, как удар меча о щит. — И помни: мы с отцом всегда будем рядом. В амулете. В духах. В тебе самом. Иди и стань тем, кем ты должен стать.

Видение растаяло.

Угги снова стоял в пещере, сжимая в руке чёрный амулет. Рядом был Зин’джи — он смотрел на друга круглыми от страха глазами.

— Угги! — зашептал он. — Угги, очнись! Ты стоял как каменный целую минуту! Я уже думал, ты того... духом стал.

— Я в порядке, — Угги моргнул, прогоняя остатки видения. — Всё в порядке.

— А это что? — Зин’джи кивнул на амулет.

— Наследство, — коротко ответил Угги, надевая шнурок на шею. Амулет лёг рядом с тотемом Регара и оберегом матери, и между ними словно пробежала искра. — Уходим. Быстро. Кентавры знают об этом месте.

Они бросились к выходу из пещеры. Но было поздно. Снизу, от озера, уже доносился стук копыт и гортанные крики. Кентавры обошли холм и теперь поднимались по склону прямо к пещере.

— Драпаем! — завопил Зин’джи, хватая Угги за руку.

Они рванули вверх по склону, туда, где скалы были круче и где кентавры с их лошадиными телами не смогли бы пройти. Клешня Судьбы, как заправский скалолаз, уже карабкался впереди, указывая путь. Камни сыпались из-под ног. Ветер свистел в ушах. Сзади свистели стрелы — одна, другая, третья. Одна вонзилась в броню Угги, но не пробила — застряла в металлической пластине.

— Спасибо Гром’кару! — выдохнул он.

Они добрались до узкого уступа, где могли пройти только пешие. Кентавры остановились внизу, бессильно потрясая копьями. Один из них, самый крупный, с чёрной гривой и боевой раскраской на лице, что-то крикнул им вслед. Угги не знал языка кентавров, но смысл угадывался без слов: «Мы ещё встретимся».

— Обязательно, — пробормотал он. — Но не сегодня.

Они шли по уступу ещё минут двадцать, пока не выбрались на безопасное расстояние. Потом спустились обратно в лес и, уже не скрываясь, зашагали к дому.

Только теперь Угги заметил, что его руки дрожат. Не от страха — от пережитого. От видения. От голоса матери, который всё ещё звучал у него в ушах.

— Слушай, — Зин’джи вдруг стал серьёзным. — Там, в пещере. Что ты видел?

— Мама, — коротко ответил Угги. — Она говорила со мной.

— Ого, — тролль уважительно покивал. — И что сказала?

— Что я должен стать сильным. Что зло, которое они запечатали, всё ещё там. И что однажды мне придётся с ним сразиться.

— Весело, — Зин’джи почесал затылок. — Ну, если что — я с тобой.

— Зачем? Это же не твоя битва.

— Защищать друга — всегда твоя битва, — сказал тролль просто. — Меня так отец учил. Правда, он имел в виду в основном драки в таверне, но принцип тот же.

Угги улыбнулся. Как ни крути, а Зин’джи умел поднять настроение.

Оставшаяся дорога прошла без приключений. Кентавры не преследовали их — то ли потеряли след, то ли не захотели углубляться на территорию орков. Когда на горизонте показался лагерь Долины Испытаний, Угги почувствовал, как с плеч свалилась невидимая гора.

Их уже ждали. Бабка Зула стояла у входа в свою пещеру, курила трубку и мрачно смотрела на тропу. Увидев внука — живого, хоть и грязного, в поцарапанной броне, но живого — она выдохнула облако дыма и крикнула:

— Ну что? Нашёл свою судьбу?

— Нашёл, — ответил Угги, подходя ближе. — И потерял. И снова нашёл.

— Хороший ответ, — Зула хмыкнула. — Правильный. Шаманский. Иди в пещеру, расскажешь всё по порядку. И не забудь снять броню — ты в ней похож на пугало.

Угги улыбнулся и шагнул в прохладный полумрак пещеры, где пахло травами и дымом. Зин’джи, извинившись, побежал к реке — у его краба, кажется, началась аллергия на колючки. Клешня Судьбы действительно чихал, издавая звуки, похожие на скрип несмазанной двери.

А Угги сел у очага, разложил перед собой три амулета — материнский оберег, тотем Огненного Шока и чёрный камень из пещеры, — и начал рассказывать.

Бабка Зула слушала молча, не перебивая. Только трубка её дымилась чаще обычного.

Когда он закончил, она долго молчала, глядя на огонь. Потом сказала:

— Твоя мать была права. Ты — не просто ошибка природы. Ты — ключ. Только вот ключ от чего — это мы узнаем позже. А пока... — она поднялась и взяла с полки небольшой горшочек. — Пока на вот, съешь. Это восстанавливающее зелье. После таких приключений нужно подкрепиться.

Угги взял горшочек и осторожно понюхал. Пахло мёдом и какими-то травами. На вкус зелье оказалось на удивление приятным — не то что обычные снадобья Бабки Зулы, от которых сводило скулы.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — Зула махнула рукой. — Ты своё «спасибо» ещё отработаешь. Впереди у тебя долгий путь, Ург’аш, сын Ург’аша и Зарны. Очень долгий.

И она оказалась права. Но об этом — в следующих главах.

-

Эпилог первой главы: «Сон, который стал началом»

-

В ту ночь Угги снова видел сон. На этот раз не битву, не мать — а огромного волка, сотканного из молний. Волк стоял на вершине горы и смотрел на Угги сияющими синими глазами. Шерсть его искрилась и потрескивала, а когда он дышал, из ноздрей его вырывались маленькие молнии, бившие в землю.

— Ты — не ошибка природы, — прорычал волк голосом, похожим на раскаты грома. — Ты — ключ. Запомни это.

— Ключ от чего? — спросил Угги во сне.

Волк ничего не ответил. Он запрокинул голову и завыл — протяжно, тоскливо, так, что у Угги заложило уши. А потом растаял, оставив после себя запах магии и странное, щемящее чувство: будто всё, что случилось сегодня, было только началом. Самой первой главой очень длинной книги.

Угги проснулся затемно. Где-то за стенами пещеры выл ветер. Огонь в очаге горел ровно и спокойно. Амулеты на его груди были тёплыми, словно живые.

Он поднялся, подошёл к выходу из пещеры и выглянул наружу. Над Долиной Испытаний всходило солнце — такое же, как вчера, как позавчера, как пятнадцать лет назад, когда его, младенца, принесли в корзине из-под скорпидных яиц. И всё же что-то изменилось. Что-то неуловимое, необъяснимое. Будто мир стал ярче. Будто краски стали сочнее. Будто сама реальность ждала, что он сделает следующий шаг.

И он сделает.

Обязательно сделает.

Но сначала — завтрак. Потому что даже ключи от судеб нуждаются в каше.