Ург’аш и духи перепутья (джен)

Часть первая: Пещера, пропахшая скорпидным ядом и пылью

-

Если вы никогда не просыпались от того, что вам в лицо тычут пучком сушёных трав, одновременно читая лекцию о вреде позднего сна для кармы шамана, — считайте, вам повезло. Угги везением похвастаться не мог.

— Подъём, юный Ург’аш! Духи ждать не любят. Особенно дух огня. Он у меня сегодня нервный. Вчера ты забыл ему оставить подношение, и он сжёг мои любимые тапки. Вместе с половиной кладовой.

Бабка Зула стояла над лежанкой, уперев руки в бока. Она была похожа на старый, но всё ещё крепкий пень: морщинистая кора лица, сухие, узловатые пальцы, в которых дымился тот самый пучок трав, и глаза — маленькие, чёрные, как две бусины из обсидиана. Говорили, что она помнила ещё те времена, когда орки только пришли в Калимдор. Говорили также, что она лично знакома с духом Волка и может превращаться в ворона, но Угги подозревал, что вороном она оборачивается исключительно для того, чтобы гадить на головы особо наглым ученикам. Впрочем, при нём она этого не делала.

— Бабушка Зула, — простонал Угги, натягивая на голову колючее одеяло из шкуры вепря. Шкура пахла так, будто вепрь умер от старости, а не от охотничьей доблести. — Ещё только рассвет. Петухи даже не проснулись.

— Петухи? — Зула фыркнула так, что уголёк из её трубки вылетел и упал прямо на одеяло. Угги взвизгнул и начал затаптывать его ладонью. — Какие петухи в Долине Испытаний, бестолочь ты зелёная? Здесь только скорпиды, гарпии и ученики, которые скоро станут кормом для скорпидов и гарпий, если не начнут шевелить задницей!

Она резко сдёрнула одеяло. Утренний воздух пещеры, который до этого казался просто прохладным, теперь впился в кожу сотней ледяных иголок. Угги сжался в комок, пытаясь сохранить остатки тепла. Ростом он был ниже среднего орка, худой, с непропорционально большими ушами, которые сейчас, от холода, приобрели синеватый оттенок. Собратья по племени часто шутили, что в детстве его, наверное, подкидывали, причём несколько раз, но ловить забывали. Впрочем Угги не обижался — он и сам подозревал, что с ним что-то не так.

— Встал. Умылся. Помедитировал. Покормил духов. Позавтракал. И за дело. У нас сегодня важный ритуал.

Зула развернулась и зашаркала вглубь пещеры, оставляя за собой шлейф из дыма и ворчания. Угги проводил её взглядом и тяжело вздохнул. Ритуал. Конечно, ритуал. В прошлый раз, когда она сказала «важный ритуал», они четыре часа сидели над кипящим котлом, в который нужно было плевать через левое плечо ровно сорок четыре раза, иначе зелье от мозолей превращалось в зелье для роста волос. Угги тогда ошибся, плюнул сорок пять раз, и Бабка Зула потом неделю ходила с роскошной седой бородой до пояса. Ворчала, что чувствует себя гномом-переростком, но бороду сбривать не стала — сказала, что духи велели оставить для смирения.

Спустив ноги с лежанки, Угги поёжился. Пол пещеры был устлан циновками из тростника, но холод всё равно пробирался сквозь них, как голодный дух сквозь щели в амулете. Он подошёл к большому глиняному тазу, наполненному водой. Вода была тёмной, пахла тиной и чем-то отдалённо напоминающим огуречный рассол. На поверхности плавал одинокий лист какого-то растения. Угги зачерпнул воду ладонями, плеснул в лицо и тут же зашипел: вода была не просто холодной — она была ледяной до такой степени, что, казалось, сейчас превратится в лёд прямо на его зелёной коже.

— Бабушка! — крикнул он, отплёвываясь. — Ты что, заморозила воду?!

Из глубины пещеры донёсся смешок, похожий на карканье.

— Дух воды сегодня в плохом настроении. Скажи спасибо, что он не превратил её в кипяток. В прошлый вторник, между прочим, так и было. Помнишь?

Угги помнил. У него до сих пор на левой щеке остался след от ожога. С тех пор он старался не злить духов, но, судя по всему, они злились на него просто за сам факт его существования. Окончательно продрогнув, он натянул свою ученическую робу — мешковатое одеяние из грубой ткани, выкрашенной в цвет, который Бабка Зула называла «торжественный болотный», — и поплёлся в центральную часть пещеры.

Пещера, в которой они жили, была не просто жилищем. Это был настоящий храм, школа и алхимическая лаборатория в одном флаконе. Потолок терялся в темноте, и где-то там, в вышине, жила колония летучих мышей, которые по ночам устраивали концерты, способные разбудить даже мёртвого. Стены были увешаны амулетами всех мастей: перья, когти, клыки, сушёные лапки ящериц, связки трав, издававших терпкий, дурманящий аромат. В центре находился огромный очаг, сложенный из чёрного камня, — сердце пещеры. В нём никогда не гас огонь, и сейчас, в утренних сумерках, он отбрасывал на стены пляшущие тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью.

Бабка Зула уже сидела у очага на низеньком табурете, вырезанном из цельного куска дерева. Перед ней стоял массивный котёл, в котором булькало какое-то варево. От котла поднимался пар, и в этом паре, если присмотреться, можно было различить смутные силуэты — духи, привлечённые теплом и запахом.

— Садись, — Зула кивнула на второй табурет, стоящий напротив. — Будем говорить о твоём будущем.

Угги послушно сел. Табурет был неудобным, с острыми краями, и он сразу почувствовал, как дерево впивается в то место, которое у орков считается кормовой частью. Но жаловаться он не стал — Бабка Зула не любила нытиков.

— Ты, Ург’аш, — начала она, помешивая варево длинной костяной ложкой, — живёшь у меня уже пятнадцать лет. С тех пор как тебя, младенца, принесли ко мне в корзине из-под скорпидных яиц. Я тебя вырастила, выкормила, научила читать, писать и не ковыряться в носу на публике. Теперь пришло время узнать, для чего духи привели тебя в этот мир.

Угги напрягся. Он слышал эту историю много раз, но каждый раз она звучала по-новому. Бабка Зула любила добавлять детали, и иногда эти детали противоречили тому, что она говорила раньше. То его нашли в корзине, то в деревянном ящике, то вообще в дупле старого дуба, куда его, якобы, положила пролетавшая мимо гарпия. Последнюю версию Угги особенно не любил, потому что после неё местные мальчишки дразнили его «сыном гарпии».

— Твои родители, — продолжала Зула, помешивая варево, — были шаманами. Хорошими шаманами. Твой отец, Ург’аш Старший, умел разговаривать с духами огня так, что они слушались его, как дети слушаются строгого отца. А твоя мать, Зарна, могла вызвать дождь в пустыне и заставить цвести даже мёртвое дерево. Они погибли в битве с кентаврами у Колючего Холма, когда тебе не было и года. С тех пор духи молчат о тебе.

— Молчат? — переспросил Угги. — Но я же слышал их! Иногда. Ну, почти слышал. Мне кажется, я слышал.

— Ты слышал не их, а свой собственный желудок, — отрезала Зула. — Настоящий шаман не «кажется», а знает. Он говорит с духами так же ясно, как я сейчас говорю с тобой. А ты... — она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что Угги почувствовал себя булыжником на шее утопленника. — Ты странный, Ург’аш. Очень странный. Духи ведут себя с тобой иначе.

— Иначе — это как? — Угги подался вперёд, забыв о неудобном табурете.

— Вместо того чтобы слушаться, они над тобой издеваются, — Зула вытащила ложку из котла и внимательно осмотрела налипшую на неё субстанцию. Субстанция была ярко-зелёной и, кажется, шевелилась. — Я сорок лет занимаюсь шаманством. Я знаю духов. И я никогда не видела, чтобы дух огня, вместо того чтобы зажечь хворост, подпаливал ученику брови. Чтобы дух воды, вместо исцеления, устраивал потоп в отхожем месте. Чтобы дух земли, вместо защиты, отращивал колючки на табурете. А ведь это всё — твоих рук дело. Вернее, твоей головы.

Угги поёрзал. Табурет действительно иногда вёл себя подозрительно.

— Я не специально! — воскликнул он. — Я просто... я хочу как лучше, а получается... ну, как получается.

— Вот именно, — Зула кивнула. — «Как получается» — это девиз твоей жизни, Ург’аш. И сегодня мы узнаем, что именно у тебя получится. Я приготовила особый ритуал. Мы обратимся к духам с просьбой показать твой путь. И надеюсь, на этот раз дух огня не спалит мне брови или ещё чего-нибудь. У меня и так от твоих экспериментов осталось всего ничего.

Она выразительно провела ладонью над своим лицом. Бровей у неё действительно почти не было — только две тонкие полоски, похожие на следы от когтей.

— А что я должен делать? — спросил Угги с трепетом.

— Ты? — Зула усмехнулась. — Ты должен не мешать. Сиди тихо, смотри, учись. И постарайся, ради всех духов, не думать о еде. В прошлый раз, когда ты думал о жареном вепре во время медитации, дух огня решил, что это приказ, и поджёг кладовую. Мы остались без мяса на неделю.

Угги виновато опустил голову. Он действительно тогда думал о вепре. Точнее, о том, как прекрасно хрустит его поджаристая корочка, как стекает по клыкам прозрачный сок, как нежно розовеет мясо на срезе... У него заурчало в животе.

— Вот! — Зула торжествующе ткнула в него пальцем. — Опять! Я же слышу, как у тебя бурчит! Прекрати думать о еде, немедленно!

— Я не думаю! — возмутился Угги, хотя живот его предательски заурчал снова. — Оно само!

— «Само» у тебя всё, — проворчала Зула. — Ладно. Начинаем. Духи ждать не любят.

Она встала с табурета, выпрямилась во весь свой небольшой рост и подняла руки. Глаза её закрылись, губы зашевелились, произнося слова на древнем языке, который Угги понимал лишь отчасти. Язык этот был похож на шорох ветра в листве, на журчание ручья, на треск костра — он был самой природой, облечённой в звуки.

В пещере начало что-то меняться. Воздух стал плотнее, тяжелее, он будто наполнился электричеством. Волоски на руках Угги встали дыбом. Тени на стенах перестали плясать и замерли, словно прислушиваясь. Огонь в очаге задрожал, присел, а потом резко взметнулся вверх, выбросив сноп искр, которые, не долетев до потолка, сложились в причудливый узор.

Угги смотрел, затаив дыхание. Такое он видел не в первый раз, но каждый раз это завораживало. Бабка Зула, при всей её ворчливости и склонности к поджогу тапок, была настоящей шаманкой. Её сила ощущалась физически — как давление на плечи, как гул в ушах, как запах перед грозой.

— Духи предков! — воззвала Зула, и голос её, обычно скрипучий, как несмазанная дверь, теперь звучал глубоко и мощно, отражаясь от стен пещеры многократным эхом. — Духи стихий! Духи земли, воды, огня и воздуха! Придите! Покажите нам судьбу этого юного орка! Укажите его путь!

Пламя в очаге снова дёрнулось и... изменило цвет. Из оранжевого оно стало синим, потом зелёным, потом фиолетовым. Зула продолжала говорить на древнем языке, и с каждым её словом пламя менялось, переливалось, словно живое существо, которое пытается понять, чего от него хотят.

И вдруг всё стихло.

Пламя снова стало обычным, оранжевым. Давление на плечи исчезло. Зула опустила руки и тяжело выдохнула. Угги заметил, что на её лбу выступили капельки пота.

— Ну? — не выдержал он. — Что они сказали?

Зула молчала. Она смотрела на огонь с таким выражением, будто видела там что-то, чего не ожидала увидеть. Потом медленно повернулась к Угги.

— Они сказали, — произнесла она медленно, подбирая слова, — что тебе нужно идти к Колючему Холму.

— К Колючему Холму? — Угги вздрогнул. — Но ведь там... там же убили моих родителей!

— Я знаю, — Зула кивнула. — Поэтому и говорю. Духи редко указывают так прямо. Обычно они любят загадки, иносказания, символы. Могут показать падающую звезду, или сломанное копьё, или трёх воронов на сухом дереве. А тут — чётко и ясно. Колючий Холм. Завтра. На рассвете.

— Но зачем?

— Откуда я знаю? — Зула развела руками. — Может, хотят, чтобы ты почтил память родителей. Может, там лежит какой-то артефакт, который принадлежал твоему отцу. Может, духи просто решили поиздеваться над тобой, как они это обычно делают. В любом случае, идти надо.

Угги почувствовал, как по спине пробежал холодок. Колючий Холм. Он слышал о нём с детства, но никогда там не был. Никто не был. Это место считалось проклятым — после той битвы, где полегло много орков, включая его родителей, там стали происходить странные вещи. Пропадали охотники. Блуждали огни. Слышались голоса.

— А... а можно мне взять с собой кого-нибудь? — спросил он.

— Зин’джи? — Зула усмехнулась. — Бери своего тролля, конечно. Толку от него, как от краба в супе, но хоть вдвоём будете громче орать, когда вас будут там есть.

Зин’джи был единственным другом Угги. Молодой тролль-охотник, сын рыбака, он приехал в Долину Испытаний из самого Сен’джина, чтобы пройти обряд посвящения. Был он тощим, длинноруким, с вечно растрёпанными синими волосами и невероятным талантом влипать в неприятности. Его питомец, краб с пафосным именем Клешня Судьбы, обладал куда более спокойным характером и часто вправлял хозяину мозги, щипая его за пятки в самые неподходящие моменты.

— Спасибо, бабушка, — Угги поднялся с табурета. — Я... я пойду. Я должен это сделать.

— Должен, — согласилась Зула. — Но прежде, чем ты пойдёшь, у меня для тебя есть подарок.

Она подошла к одному из сундуков, что стояли вдоль стен пещеры, и, порывшись в нём, извлекла какой-то предмет. Сначала Угги показалось, что это просто кусок дерева, но, присмотревшись, он понял, что это тотем — небольшой, размером с ладонь, вырезанный из тёмного дуба. Тотем изображал волка, застывшего в прыжке, и был покрыт странными, светящимися в полумраке символами.

— Это оберег твоей матери, — сказала Зула, и голос её дрогнул. — Она дала его мне перед той самой битвой. Сказала: «Если я не вернусь, сохрани для моего сына». Я хранила его пятнадцать лет. Теперь пришло время отдать.

Угги взял тотем в руки. Дерево было тёплым и гладким, отполированным до блеска. Он почувствовал лёгкое покалывание в пальцах, словно внутри тотема билось крошечное сердце.

— Спасибо, — прошептал он, сжимая оберег. — Я... я не подведу. Ни тебя, ни маму, ни духов.

— Посмотрим, — Зула хмыкнула. — А теперь иди завтракать. Твой дух огня, кажется, опять разбушевался.

Угги обернулся и увидел, что из очага, где мирно горело пламя, вырвался язык огня и начал облизывать стоящий рядом горшок с кашей. Горшок задымился.

— Ах ты, маленький негодник! — взвизгнула Зула, бросаясь к очагу. — Угги, ну-ка убери своего духа!

— Это не мой дух! — запротестовал Угги, но на всякий случай подошёл к очагу и уставился на пламя. — Эй, ты! Перестань!

Пламя на мгновение замерло, будто прислушиваясь, а потом показало что-то, отдалённо похожее на неприличный жест, и нырнуло обратно в очаг. Горшок с кашей был спасён, хотя и приобрёл несколько подпалин.

— Вот видишь, — Зула вытерла пот со лба. — Слушается. Только дерзит. Как и ты.

Угги ничего не ответил. Он смотрел на тотем в своей руке и чувствовал, как внутри закипает странное, незнакомое чувство. Что-то среднее между страхом и предвкушением. Будто он стоит на краю обрыва и не знает, что ждёт его внизу — острые камни или мягкие облака.

Завтрак прошёл в молчании. Каша, приготовленная Бабкой Зулой, была, как обычно, подгоревшей, не без помощи духов правда, но Угги ел её, не замечая вкуса. Он думал о Колючем Холме, о родителях, которых никогда не знал, и о том, что скажут ему духи. Если вообще скажут хоть чего-нибудь.

После завтрака он отправился искать Зин’джи.

-

Часть вторая: «Тролль, краб и пророчество, которого никто не просил»

-

Найти Зин’джи было несложно — достаточно было пойти на шум. А шум в это утро доносился с берега реки, где тролль, судя по крикам, пытался научить своего краба плавать.

— Да заходи ты в воду, членистоногое недоразумение! — орал Зин’джи, стоя по колено в мутной воде и размахивая руками. — Я тебе говорю: крабы умеют плавать! Это научный факт! Я читал в книжке!

Краб Клешня Судьбы сидел на берегу, поджав под себя все восемь ног, и смотрел на хозяина с выражением глубочайшего презрения, на которое только способно ракообразное. Клешни его были скрещены на панцире в жесте, подозрительно напоминающем человеческое «ни за что».

— Зин’джи! — окликнул его Угги, подходя ближе. — Отстань от краба. У нас важное дело.

Тролль обернулся. Его синие волосы, обычно уложенные в подобие ирокеза, сейчас обвисли мокрыми сосульками, а жёлтые глаза сияли энтузиазмом пополам с безумием.

— Угги! — радостно завопил он, выпрыгивая из воды и бросаясь обнимать друга. Угги едва успел отскочить. — Ты не поверишь! Этот глупый краб отказывается плавать! Я ему говорю: «Ты же краб, чтоб тебя! Ты рождён для воды!», а он мне...

Клешня Судьбы в этот момент поднял правую клешню и постучал ею по панцирю, издав звук, похожий на саркастические аплодисменты.

— Вот! — Зин’джи ткнул в краба пальцем. — Видишь?! Он ещё и умничает!

— Зин’джи, — повторил Угги, стараясь сохранять спокойствие. — Бабка Зула провела ритуал. Духи сказали, что мне нужно идти к Колючему Холму. Завтра. На рассвете.

Тролль замер. Его лицо, обычно подвижное и кривляющееся, на мгновение застыло в гримасе удивления. Клешня Судьбы, воспользовавшись паузой, неторопливо отполз на пару шагов к воде.

— Колючий Холм? — переспросил Зин’джи. — Тот самый, где... того... твоих родителей?

— Да.

— И ты идёшь туда?

— Да.

— Один?

— Ну... — Угги замялся. — Я хотел попросить тебя пойти со мной. Если ты, конечно, не боишься.

Зин’джи выпрямился. Его кадык дёрнулся.

— Я? Боюсь? — он картинно ударил себя в грудь. — Да я вообще ничего не боюсь! Я же тролль! Мы, тролли, рождаемся бесстрашными! Вот, смотри!

Он подскочил к крабу, который к тому моменту уже почти погрузился в песок, схватил его и подбросил в воздух. Клешня Судьбы, не ожидавший такого предательства, описал дугу и шлёпнулся в реку. Через секунду над водой показалась клешня, сжатая в кулак.

— Ой, — сказал Зин’джи. — Кажется, он злится.

— Он всегда злится, когда ты его подбрасываешь, — резонно заметил Угги.

— Да ладно, привыкнет! — отмахнулся тролль. — Так, значит, Колючий Холм. Завтра. Я с тобой. Одному тебе идти нельзя — ты же без меня даже с духом огня справиться не можешь, а тут целое проклятое место.

Угги почувствовал укол благодарности. Зин’джи был, может, и не самым надёжным соратником, но он был другом. Единственным.

— Спасибо, — сказал он просто.

— Не за что! — Зин’джи хлопнул его по плечу с такой силой, что Угги едва не упал в ту же реку, где тонул обиженный краб. — Кстати, о духах. Ты слышал новость?

— Какую?

— Вчера вечером в Долину пришёл караван из Оргриммара. Говорят, с ними прибыл какой-то важный шаман. Не из наших. Из далёких. То ли из Пылающих Степей, то ли вообще с другого континента. Все только о нём и говорят.

— Шаман? — Угги насторожился. — А зачем он здесь?

— Точно никто не знает. Но говорят, по слухам, что он ищет ученика.

Сердце Угги пропустило удар. Ученика? Может быть, это знак? Может быть, духи послали этого шамана именно для него?

— А где он сейчас? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— В таверне, где же ещё! — Зин’джи заржал. — Все важные гости сначала идут в таверну. Там и еда, и выпивка, и благодарная публика. Я слышал, он заказывал жареного вепря. Целого. Говорят, сожрал в одиночку.

Угги невольно сглотнул. Жареный вепрь... В животе снова заурчало, и на этот раз это не имело никакого отношения к духам.

— Ладно, — сказал он решительно. — Пойдём в таверну. Посмотрим на этого шамана.

Зин’джи радостно осклабился:

— Вот это деловой подход! Сначала — к проклятому месту, где сгинуло пол-племени, а перед этим — в таверну, послушать байки заезжего колдуна. Мне нравится ход твоих мыслей!

Он выудил из воды всё ещё возмущённого Клешню Судьбы, краб успел набрать в клешню изрядный комок ила и теперь целился им в хозяина, и друзья направились к таверне.

«Таверной» местные жители гордо называли большой шатёр из шкур, стоящий на окраине лагеря. Вывески у него не было — вместо неё над входом висел череп кодо, из пасти которого свисала плетёная табличка с корявыми буквами «ПИВО МЯСО НОЧЛЕГ». Буква «Е» в слове «НОЧЛЕГ» была перевёрнута, но всем было всё равно.

Внутри шатра царил приятный полумрак, нарушаемый только пламенем масляных ламп и углями в жаровне, на которой жарился тот самый легендарный вепрь. Запах стоял такой, что у Угги немедленно закружилась голова. Дым, жареное мясо, пряности, пиво, пот и мокрая шерсть — классический букет таверны военного лагеря.

Посетителей было немного. За одним из столов сидели двое орков-стражников и играли в кости. За другим — группа молодых учеников, что-то бурно обсуждавших. А в углу, за самым большим столом, в одиночестве сидел орк.

Угги сразу понял, что это тот самый шаман.

Во-первых, он был огромен. Даже сидя, он возвышался над столом, как гора над равниной. Плечи его, обтянутые грубой холщовой рубахой, были шириной с хороший боевой топор. На шее висело ожерелье из клыков и когтей, которое при каждом движении издавало глухой стук. Лицо его, изрезанное шрамами, выражало усталую мудрость орка, который повидал столько, что удивить его может разве что собственная смерть. Чёрные волосы, стянутые в тугой хвост, были тронуты сединой, а в тёмных глазах плясали отблески пламени — или это просто игра света?

Во-вторых, на столе перед ним действительно стоял наполовину обглоданный вепрь. Судя по масштабу разрушений, Зин’джи не солгал насчёт его аппетита.

И в-третьих — и это было самое главное, — от него исходила сила. Угги не мог объяснить, как именно, но он чувствовал её. Она словно давила на плечи, как давила сила Бабки Зулы во время ритуала, но иначе — более грубо, более сурово. Если Зула была подобна лесному ручью, который точит камень терпением, то этот шаман был подобен горной лавине.

— Это он, — прошептал Зин’джи, пихая Угги локтем в бок. — Тот самый. Видишь? Он даже жуёт с достоинством.

Угги колебался. Ему хотелось подойти, заговорить, спросить... но что именно? «Здравствуйте, вы не ищете ученика? Меня зовут Угги, и духи постоянно поджигают мне брови». Звучало не очень.

Пока он размышлял, шаман поднял глаза от вепря и посмотрел прямо на него.

Это был тяжёлый взгляд. Под ним Угги почувствовал себя букашкой, которую разглядывают в увеличительное стекло, прикидывая: раздавить сейчас или чуть позже.

— Подойди, — сказал шаман. Голос его был низким и рокочущим, как отдалённый гром. Он не повышал тона, но его слова были слышны во всём шатре, перекрывая и треск жаровни, и болтовню учеников, и даже стук игральных костей.

Угги сглотнул и сделал шаг вперёд. Зин’джи попытался отступить, но Клешня Судьбы, который сидел у него на плече, уцепился клешнёй за его ухо и буквально заставил тролля идти следом.

— Сядь, — шаман кивнул на скамью напротив.

Угги послушно сел. Зин’джи примостился рядом, потирая пострадавшее ухо.

— Меня зовут Регар, — представился шаман, отрывая от вепря здоровенный кусок мяса. — Регар Земляная Ярость. Я пришёл сюда издалека. Из-за гор, из-за морей. Мне нужно было найти... — он замолчал, вгрызаясь в мясо. Капли жира текли по его подбородку, но он, казалось, этого не замечал. Прожевав, он продолжил: — Мне нужно было найти кое-кого. И, кажется, я нашёл.

Угги замер. Сердце его колотилось где-то в горле.

— Вы... вы меня ищете? — выдавил он.

Регар усмехнулся. Усмешка у него была такая, что Угги сразу захотелось стать меньше ростом.

— Я ищу ученика, — сказал он. — Шамана, который сможет... гм. Который сможет то, чего не могут другие. Мне сказали, что в Долине Испытаний есть один юный орк, у которого духи не слушаются, а скорее... чудачат.

Угги бросил быстрый взгляд на Зин’джи. Тролль сделал большие глаза и пожал плечами: мол, я тут ни при чём.

— Это я, — вздохнул Угги. — Ну, наверное, я. Духи действительно... чудачат. Они поджигают мне брови, кипятят воду для умывания и отказываются зажигать ритуальный огонь, пока я не спою им колыбельную.

Регар не рассмеялся, как ожидал Угги. Вместо этого он внимательно посмотрел на него, отложил кость, которую держал в руке, и вытер ладони о штаны.

— Интересно, — сказал он. — Очень интересно. Обычно духи либо слушаются, либо нет. Либо приходят, либо игнорируют. Но чтобы они... чудачили... Я слышал о таком только однажды. Очень, очень давно. И тот шаман... — он осёкся и покачал головой. — Впрочем, это неважно. Важно другое. Мальчик, как тебя зовут?

— Ург’аш. Но все зовут меня Угги.

— Угги, значит. — Регар снова усмехнулся. — Подходящее имя. Слушай, Угги. Я не буду брать тебя в ученики просто так. Ученичество — это серьёзно. Это пот, кровь и слёзы. Это долгие часы медитаций, это битвы с элементалями, которые не хотят подчиняться, это путешествия в такие места, куда даже духи боятся заходить. Ты готов к этому?

Угги хотел ответить «да», но слова застряли в горле. Готов ли он? Он, который до сих пор не может заставить духа огня зажечь хворост без того, чтобы тот не спалил что-нибудь ещё? Он, который превратил воду для умывания в лёд? Он, у которого даже тотемы получаются кривыми?

— Я... я не знаю, — честно сказал он. — Но я хочу научиться. Я хочу понять, почему духи так себя ведут. Я хочу стать настоящим шаманом, как мои родители.

При упоминании родителей Регар нахмурился.

— Твои родители? Кто они?

— Ург’аш Старший и Зарна. Они погибли у Колючего Холма пятнадцать лет назад.

В таверне наступила тишина. Даже ученики за соседним столом перестали болтать. Регар долго смотрел на Угги, и в его глазах появилось что-то, чего Угги не мог разобрать — не то печаль, не то узнавание.

— Ург’аш Старший, — повторил он медленно. — Я знал его. Мы вместе сражались в битве у пика Седых Облаков. Он был великим воином и мудрым шаманом. А его жена... — Регар покачал головой. — Я слышал, что у них был сын. Но думал, что он погиб вместе с ними.

— Меня спасла Бабка Зула, — сказал Угги. — Она вырастила меня.

— Зула? — Регар удивлённо поднял брови. — Старая ведьма всё ещё жива? Надо же. Я думал, она давно превратилась в духа.

— Она сама иногда так говорит, — хмыкнул Зин’джи, но тут же осёкся под взглядом Регара.

Шаман поднялся из-за стола. В полный рост он оказался ещё больше, чем представлял Угги, — настоящая скала, обтянутая кожей.

— Что ж, Ург’аш, сын Ург’аша, — проговорил он. — Я вижу, что духи действительно отметили тебя. Но я также вижу, что ты ещё очень слаб. Твой путь только начинается. Я не могу взять тебя в ученики прямо сейчас — у меня есть дела в другом месте. Но я вернусь. И если к тому времени ты докажешь, что достоин, — я научу тебя всему, что знаю сам.

Он достал из-за пазухи небольшой мешочек и кинул его на стол. Мешочек звякнул — внутри было что-то металлическое.

— Здесь немного золота. Купи себе нормальное оружие и броню. И помни: настоящий шаман не повелевает стихиями, а договаривается. Даже с самыми вредными. Особенно с самыми вредными.

С этими словами он развернулся и вышел из шатра, оставив Угги и Зин’джи в полном недоумении.

— Это что сейчас было? — спросил Зин’джи, когда полог шатра опустился за могучим шаманом.

— Кажется, — медленно произнёс Угги, — меня только что проверили на прочность. И, кажется, я провалился.

— Почему ты так думаешь?

— Он сказал «если докажешь, что достоин». Значит, я пока недостоин.

— Ну, — Зин’джи философски пожал плечами, — с другой стороны, он дал тебе золото. Значит, ты хотя бы наполовину достоин. Или он просто не знает, куда девать деньги.

Клешня Судьбы в этот момент спустился с плеча тролля на стол и, деловито перебирая ногами, направился к остаткам вепря. Убедившись, что хозяева не смотрят, он начал отрывать кусочек мяса.

Угги сидел неподвижно, глядя на мешочек с золотом. Мысли его путались. Колючий Холм. Родители. Духи. Регар Земляная Ярость. Всё это смешалось в одну большую, неразборчивую кашу, похожую на ту, что по утрам варила Бабка Зула.

— Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь. — Завтра идём к Колючему Холму. А сегодня... сегодня мне нужно подготовиться.

— Купи броню! — оживился Зин’джи. — И оружие! И, может, немного рыбы для Клешни?

Краб, услышав про рыбу, поднял клешню и одобрительно клацнул.

— Хорошо, — согласился Угги. — Сначала — броня. Потом — рыба. А потом — медитация.

— Медитация? — Зин’джи скривился. — Скукота.

— Не скукота, а необходимость. Если завтра я снова не смогу договориться с духами, Колючий Холм может стать моим последним приключением.

Зин’джи помолчал, обдумывая услышанное.

— Знаешь, — сказал он наконец, — когда ты так говоришь, мне становится немного страшно.

— Мне тоже, — признался Угги.

-

Часть третья: «Тотем, который приклеил котёл, и другие чудеса шаманской практики»

-

Оставшуюся часть дня Угги провёл в подготовке. Сначала он отправился к местному кузнецу — мрачному орку по имени Гром’кар, который вечно ходил с закопчённым лицом и ворчал, что «раньше железо было толще, а ученики — тупее». После долгих препирательств и торга Угги приобрёл простую, но крепкую броню из шкуры кодо, усиленную металлическими пластинами, и короткий меч, который Гром’кар пообещал «не сломается, если ты не будешь рубить им камни». На мече даже была выгравирована надпись: «Для защиты, не для дурака».

— Почему не для дурака? — спросил Зин’джи, разглядывая клинок.

— Потому что дурак сломает любой меч, — отрезал кузнец. — А этот — особенно. Он кованый, а не литой. Видишь узор на лезвии? Это не для красоты, это слои стали. Если сломаешь, приноси — починю. Но если сломаешь по глупости — даже не приходи.

Угги пообещал не ломать меч по глупости и заплатил золотом из мешочка Регара. После оружейной лавки они зашли к рыбаку, который продал им связку сушёной рыбы для Клешни, а заодно рассказал свежую сплетню: оказывается, в окрестностях Колючего Холма в последние дни видели каких-то подозрительных личностей. «Кентавры, не иначе», — заключил рыбак, сплёвывая в воду табачную жвачку. — «Опять что-то замышляют, мерзкие копытные».

Новость эта не добавила Угги уверенности. Кентавры были бичом этих земель — дикие, жестокие, они нападали на одиноких путников и мелкие отряды, грабили караваны и угоняли скот. Если у Колючего Холма действительно завелись кентавры, то поход туда становился не просто мистическим, а ещё и смертельно опасным.

К вечеру, уставший от ходьбы и размышлений, Угги вернулся в пещеру. Бабка Зула сидела у очага и что-то вязала спицами из грубой серой шерсти. Увидев приёмного внука в новой броне и с мечом, она только хмыкнула:

— Купил-таки железку. Ну-ну. Помнится, твой отец тоже начинал с меча. А закончил тем, что молнии с неба призывал. Но до этого ещё дожить надо.

— Бабушка, — Угги присел на корточки рядом с ней, — я должен подготовиться к завтрашнему дню. Мне нужно ещё раз попробовать поговорить с духами. Самостоятельно.

Зула отложила вязание. В свете очага её морщинистое лицо казалось вырезанным из старого дерева — каждый шрам, каждая морщинка рассказывала свою историю.

— Самостоятельно, значит, — повторила она. — Что ж, пора. Я стара для того, чтобы вечно водить тебя за ручку. Иди в Долину духов. Там, у старого алтаря, проще всего установить связь. Но помни: духи сейчас не в настроении. Я чувствую это.

— В каком смысле «не в настроении»?

— А в таком. — Зула снова взялась за спицы. — Когда духи не в настроении, они капризничают. Как дети. Или как старики. Или как старые дети. Огонь может обжечь без причины. Вода — утопить в луже. Ветер — унести твои вещи. А земля... земля может просто не отвечать, и ты будешь колотить в неё своим тотемом, как дурак в закрытую дверь.

— И что же мне делать?

— Договариваться, — Зула подняла на него глаза, и в них блеснули озорные искорки. — Я же тебе говорила: шаманство — это не приказы, это уговоры. Будь вежлив. Предложи что-нибудь. Духи любят подношения. Немного табака для воздуха, немного масла для огня, камушек для земли, сладкая вода для водного духа. И не забывай говорить «спасибо». Даже если у тебя ничего не получится. Особенно если не получится — духи ценят вежливость превыше силы.

Угги кивнул, запоминая. Потом поднялся, взял свой новый меч, Зула проводила оружие скептическим взглядом, перекинул через плечо сумку с ритуальными принадлежностями и вышел из пещеры.

Долина духов находилась в получасе ходьбы от их жилища, в стороне от основных троп. Это было странное, завораживающее место. Представьте себе: глубокая, почти круглая впадина в скалах, на дне которой росла густая, мягкая трава — настоящий изумрудный ковёр. В центре впадины стоял алтарь — огромный плоский камень, испещрённый древними символами, которые светились в сумерках бледно-голубым светом. Вокруг алтаря из земли торчали каменные столбы разной высоты, похожие на окаменевших великанов, застигнутых врасплох какой-то древней катастрофой. Воздух здесь был прохладным и влажным, пахло мхом и чем-то неуловимо сладким, как будто где-то рядом цвели ночные цветы.

Угги бывал здесь много раз вместе с Бабкой Зулой. Но один — никогда.

Он остановился у входа в долину, оглядываясь. Солнце уже село, но небо ещё хранило остатки заката — оранжевые, розовые, лиловые полосы, похожие на разводы акварели. Над головой зажигались первые звёзды. Где-то далеко, в горах, перекликались волки.

— Ну, — сказал Угги сам себе, — духи. Я пришёл. Давайте поговорим.

Разумеется, никто ему не ответил.

Он подошёл к алтарю, положил на него свою сумку и начал доставать подношения. Для духа воздуха — щепотка душистого табака, который он позаимствовал у Бабки Зулы, она всё равно сразу заметит, но будет ворчать уже потом. Для духа огня — маленький пузырёк с маслом, которое приятно пахло хвоей. Для духа воды — фляга со сладкой водой из родника. Для духа земли — горсть красивых камешков, которые он набрал по дороге.

Разложив подношения, он сел напротив алтаря, скрестив ноги, и закрыл глаза. Нужно было сосредоточиться, очистить разум от посторонних мыслей. Не думать о завтрашнем походе. Не думать о Регаре. Не думать о жареном вепре.

Жареный вепрь. Угги сглотнул и мотнул головой, прогоняя наваждение.

«Духи стихий, — начал он мысленно, стараясь вложить в слова как можно больше уважения. — Я, Ург’аш, сын Ург’аша и Зарны, пришёл к вам с просьбой. Услышьте меня. Дайте мне знак. Покажите, что я не напрасно иду по пути шамана».

Тишина.

«Пожалуйста?» — добавил он на всякий случай.

Тишина стала ещё тише. Так тихо, что Угги слышал биение собственного сердца. Тук. Тук. Тук. И собственное дыхание. Вдох. Выдох. И шорох травы под ветром...

Стоп. Под ветром?

Угги открыл глаза и увидел, что трава вокруг алтаря действительно колышется, хотя никакого ветра он не чувствовал. Более того — колыхалась она как-то странно, словно невидимые пальцы перебирали травинки одну за другой.

— Дух воздуха? — прошептал он.

Порыв ветра ударил ему в лицо, взъерошил волосы и швырнул в него пригоршню сухих листьев. Угги закашлялся, отплёвываясь.

— Я принимаю это как «да»! — крикнул он в пространство. — Спасибо, что откликнулся!

Ветер стих так же внезапно, как начался. Наступила пауза. А потом Угги услышал другой звук — бульканье.

Он обернулся. Фляга со сладкой водой, которую он поставил на алтарь, внезапно забулькала, зашипела, и из неё начал подниматься прозрачный, переливающийся в свете звёзд пузырь. Пузырь рос, рос, пока не стал размером с голову орка, а потом лопнул, окатив Угги фонтаном брызг.

Вода была ледяной. И сладкой. Угги слизнул каплю с губ.

— Дух воды, — сказал он, стараясь не стучать зубами от холода. — Твоя взяла. Но зачем же так мокро?

Трава у алтаря дрогнула. Из земли, прямо перед Угги, начал подниматься небольшой холмик. Он рос, словно крот рыл свой ход, но кротов таких размеров Угги ещё не видел. Холмик достиг высоты его колена и замер. Потом верхушка холмика треснула, и оттуда показался... камень. Обычный серый булыжник. Но когда Угги присмотрелся, он увидел, что камень медленно, едва заметно кивает.

— Дух земли, — прошептал Угги. — Спасибо, что пришёл. Ты... э-э... не очень разговорчив, да?

Камень перестал кивать. Он просто лежал и был камнем. Что ж, от духа земли сложно ожидать болтливости.

Оставался последний — дух огня. Угги посмотрел на пузырёк с маслом, но тот стоял неподвижно.

— Дух огня, — позвал он. — Ты здесь? Я принёс тебе масло. Хвойное. Очень ароматное. Бабка Зула говорит, что ты такое любишь.

Никакой реакции. Угги вздохнул. Ну конечно. Дух огня всегда был самым капризным.

— Послушай, — сказал он, теряя терпение, — я тут вообще-то ради важного дела. Завтра я иду к Колючему Холму, где погибли мои родители. Может, и меня там убьют. Может, меня съест какой-нибудь кентавр. Или проклятие меня доконает. И ты больше никогда меня не увидишь. Неужели тебе не будет меня жаль?

Трава перед ним зашипела. Из земли вырвался маленький, с ладонь, язычок пламени, который тут же лизнул край алтаря. Алтарь задымился.

— Эй, полегче! — Угги вскочил и начал затаптывать огонь ногой. — Это ритуальный камень, а не дрова для костра!

Язычок пламени увернулся от его сапога и перепрыгнул на другое место, оставляя за собой дымящийся след. Угги бросился за ним, размахивая руками.

— А ну стой, маленький поджигатель!

Огонь не слушался. Он метался по траве, по камням, подбираясь то к сумке Угги, то к подношениям. Угги гонялся за ним, чувствуя себя полным идиотом. Со стороны это, должно быть, выглядело как танец сумасшедшего с невидимым партнёром.

Наконец, запыхавшись, он остановился и упёр руки в колени, переводя дух. Огонёк тоже остановился и, кажется, смотрел на него выжидающе. Если у огня вообще может быть выражение лица.

— Ты... ты издеваешься? — выдохнул Угги. — Я к тебе со всей душой, с маслом, с вежливостью, а ты... а ты...

И тут его осенило.

— Ты хочешь, чтобы я тебя попросил, — сказал он медленно. — Не просто так, а по-настоящему. Как равного.

Огонёк качнулся, словно кивая. Потом описал в воздухе круг и вернулся на то место, откуда начал, — к пузырьку с маслом. Пузырёк вдруг вспыхнул, загорелся ровным, спокойным пламенем, похожим на свечу. Масло в нём не кончалось — пламя питалось самим духом.

— Спасибо, — тихо сказал Угги. — За то, что пришёл.

Пламя в пузырьке подмигнуло.

Теперь все четыре духа были здесь. Воздух — в шелесте травы. Вода — в оставшихся на лице каплях. Земля — в каменном холмике у ног. Огонь — в горящем пузырьке.

Угги снова сел у алтаря. Теперь он чувствовал их присутствие — не так, как чувствуют ветер или тепло костра, а как-то иначе, тоньше, будто внутри него появились четыре невидимые нити, связывающие его с чем-то огромным и древним.

— Я хочу попросить у вас совета, — сказал он. — Завтра я иду к Колючему Холму. Там погибли мои родители. И, наверное, там я должен найти что-то важное. Может быть, осколок их силы. Может быть — свою судьбу. Подскажите, что мне делать.

Духи молчали. Но это было другое молчание — не пустое и холодное, а наполненное смыслом, как тишина перед грозой.

А потом случилось странное.

Угги почувствовал, как его левая рука, лежащая на колене, вдруг начала двигаться сама собой. Он в ужасе уставился на неё — пальцы разжались, ладонь раскрылась, и из земли, прямо из-под неё, начал пробиваться росток. Крошечный, зелёный, с двумя листочками.

— Это... — прошептал Угги, не веря своим глазам. — Это ответ?

Росток кивнул. Теперь Угги уже ничему не удивлялся.

— Но что это значит? Что-то вырастет? Что-то начнётся?

Росток снова кивнул.

— А... а я справлюсь?

Росток замер. Потом листочки его медленно, печально опустились. А потом резко поднялись вверх, и росток вытянулся ещё на пару сантиметров.

— Ты хочешь сказать, что будет трудно, но я смогу? — догадался Угги.

Росток затрепетал, словно аплодируя его догадливости.

— Спасибо, — Угги перевёл дух. — Спасибо вам всем. Я... я обещаю, что не подведу.

Пламя в пузырьке погасло. Ветер стих. Каменный холмик медленно осел обратно в землю. Капли воды на лице Угги высохли. Духи ушли.

Он остался один в темноте, сидя на холодной земле у древнего алтаря. Над головой сияли звёзды. Волки в горах замолчали.

И тут он услышал шаги.

Тяжёлые. Мерные. Кто-то шёл к алтарю со стороны тропы.

Угги схватился за меч и вскочил на ноги. Сердце его колотилось где-то в горле.

— Кто здесь? — крикнул он в темноту.

Из мрака выступила фигура. Высокая, плечистая, с длинными чёрными волосами и ожерельем из клыков, звякающим при каждом шаге.

Регар Земляная Ярость.

— Хороший вопрос, — сказал он, усмехаясь. — Я хотел задать его тебе. Что ты здесь делаешь, мальчик, в полной темноте, у алтаря, один?

— Я... я говорил с духами, — выдавил Угги, опуская меч. — Вы же сами сказали — готовиться.

— Готовиться, — повторил Регар. — А ты, значит, решил, что готовиться — это сидеть ночью у алтаря и разговаривать с ростками?

— Вы видели?!

— Я много чего видел, — Регар подошёл ближе и остановился в двух шагах от Угги. — Я видел, как дух воздуха носил листья. Видел, как дух воды полил тебя с ног до головы. Видел, как дух земли вырастил тебе цветочек. И видел, как дух огня гонял тебя по всей поляне, пока ты не догадался попросить вежливо.

— Так вы... вы всё время были здесь? — Угги почувствовал, как его уши краснеют. — Вы за мной шпионили?

— Я проверял, — поправил его Регар. — Ученика нужно проверять, мальчик. Даже потенциального. И я должен сказать... — он сделал паузу, и Угги приготовился к худшему. — Я должен сказать, что ты прошёл проверку.

— Прошёл? — Угги не поверил своим ушам.

— Прошёл, — подтвердил Регар. — Ты не пытался приказывать духам. Ты не испугался их капризов. Ты понял, что с ними нужно договариваться. И, что самое главное, — ты сказал «спасибо». Многие шаманы, куда более опытные, чем ты, забывают это делать. А духи, знаешь ли, очень обидчивы. Обиженный дух — это как обиженная женщина: ты можешь не понимать, в чём дело, но жизнь твоя превратится в ад.

Угги нервно хмыкнул. Регар наклонился, поднял с земли пузырёк из-под масла и повертел его в пальцах.

— Завтра ты идёшь к Колючему Холму, — сказал он. — Это хорошо. Я сам хотел тебя туда отправить. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Там, — Регар кивнул в сторону гор, — уже несколько дней крутятся кентавры. Много. Слишком много для случайного набега. Они что-то ищут. Или кого-то.

Угги похолодел. Рыбак был прав.

— И я не смогу пойти с тобой, — продолжил Регар. — У меня приказ из Оргриммара. Я должен вернуться в город. Но... — он сунул руку в свою сумку и достал небольшой свёрток. — Но я могу дать тебе кое-что, что поможет.

Он развернул свёрток. Внутри лежал тотем — точная копия того, что Бабка Зула отдала Угги утром. Только этот был вырезан не из дерева, а из чёрного камня и излучал слабое, едва заметное тепло.

— Это тотем Огненного Шока, — сказал Регар. — Очень простая штука. Швыряешь в врага, и тот загорается. Но не просто загорается, а ещё и паникует, потому что никто не любит, когда у него горят штаны.

— Я... спасибо! — Угги осторожно принял тотем. Камень был тёплым и слегка вибрировал в руке. — Но как им пользоваться?

— А вот этому я тебя сейчас и научу, — Регар уселся прямо на землю, скрестив ноги. — Садись. У нас есть примерно час до того, как твоя бабка отправит поисковый отряд.

Угги сел напротив.

— Первое, что ты должен запомнить, — начал Регар, — тотем — это не оружие. Тотем — это посредник. Ты не бьёшь врага тотемом по голове, хотя некоторые так и делают. Ты просишь духа, живущего в тотеме, о помощи. Понял?

— Понял.

— Теперь второе. Духи не любят, когда их просят о разрушении. Им по душе созидание, рост, равновесие. Поэтому, когда ты используешь Огненный Шок, ты должен объяснить духу, почему это необходимо. Не «сожги того парня, потому что я так хочу», а «защити меня, потому что этот парень сейчас проткнёт меня копьём».

— Как с маслом, — пробормотал Угги.

— Именно! — Регар одобрительно кивнул. — Ты быстро учишься. Это хорошо. Теперь третье. Твоя сила — в гармонии. Ты не воин, Угги. Воин может полагаться на мускулы. Ты — шаман. Твоя сила в умении слушать. Слушать духов. Слушать природу. Слушать даже врага, потому что иногда то, что он говорит, может спасти тебе жизнь.

— А что делать, если я не слышу?

— А вот тут, — Регар усмехнулся, — ты попал в точку. Ты их не слышишь — это твоя главная проблема. И одновременно твой главный дар.

— Дар?! — Угги не поверил. — То, что духи меня игнорируют или поджигают в неожиданных местах — это дар?!

— Ты не понимаешь, — Регар покачал головой. — Духи не игнорируют тебя. Они... играют с тобой. Это другое. Обычному шаману дух отвечает: «Я сделаю то, что ты просишь». И делает. А тебе дух отвечает: «Я сделаю, но давай сначала повеселимся». Это значит, что они видят в тебе не просто просителя, а... — он замолчал, подбирая слово, — собеседника. Друга. Может быть, даже равного. Понимаешь?

Угги медленно кивнул. В голове у него всё переворачивалось. Всю жизнь он считал, что духи его не уважают, а они, выходит, наоборот...

— Твоя проблема не в том, что духи тебя не слушаются, — подытожил Регар. — Твоя проблема в том, что ты не умеешь их слушать. Ты слышишь капризы, но не слышишь сути. Когда дух огня поджёг тебе брови, что он хотел сказать?

— Что я его разозлил?

— Нет. Он хотел сказать: «Эй, обрати на меня внимание! Я здесь! Давай поиграем!» Духи — как дети. Они хотят, чтобы с ними возились. А ты всё время серьёзный, всё время думаешь о долге, о родителях, о том, чтобы стать великим шаманом. А духи хотят радости. Понял?

Угги молчал, переваривая услышанное. Это было... неожиданно. Вся философия Бабки Зулы строилась на уважении, ритуалах, правильных словах. А Регар говорил о радости.

— А теперь, — сказал Регар, поднимаясь, — давай-ка попробуем использовать тотем. Видишь вон тот камень?

Он указал на валун в десяти шагах от них.

— Да.

— Представь, что это кентавр. Злой. С копьём. Сейчас он тебя проткнёт. Что ты будешь делать?

— Я... — Угги сжал тотем в руке. — Я попрошу духа огня...

— Не просить! — перебил Регар. — Не просить, а предлагать! Ты не проситель, ты друг. Ты предлагаешь духу повеселиться, поджарив копыта злому кентавру. Чувствуешь разницу?

Угги попытался почувствовать. «Просить» — это когда ты стоишь с протянутой рукой. «Предлагать» — это когда ты зовёшь в трактир разделить кружку эля. Разница действительно была.

— Дух огня, — сказал он, глядя на камень и стараясь вложить в голос побольше азарта, — видишь вон тот валун? Давай его подожжём! Просто так! Для веселья! У меня есть ещё масло, и я обещаю, что в следующий раз специально принесу тебе целый пузырь. Давай!

Тотем в его руке нагрелся. Сильно. Угги едва не выронил его, но удержал. Из верхушки тотема вырвалась струя пламени — тонкая, как нить, но ослепительно яркая. Она ударила в валун, и камень на мгновение окутался огнём. Пламя погасло через пару секунд, оставив на камне чёрное пятно.

— Неплохо, — прокомментировал Регар. — Для первого раза просто отлично. Только в следующий раз целься не в камень, а в кентавра. Камни, знаешь ли, редко нападают первыми.

Угги стоял, тяжело дыша и глядя на дымящийся валун. Получилось. У него получилось! Он впервые в жизни осознанно использовал шаманскую силу! Не случайно, не по ошибке, а намеренно!

— Спасибо! — выдохнул он, оборачиваясь к Регару. — Спасибо вам огромное!

— Не за что, — отмахнулся шаман. — Это только начало, парень. Завтра у тебя будет шанс применить это знание на практике. И я очень надеюсь, что ты не погибнешь. Было бы жаль потерять такого способного, хоть и глупого ученика.

Он протянул руку и взъерошил Угги волосы. Жест был грубоватым, но Угги почувствовал в нём странное тепло. Отеческое.

— А теперь иди спать, — сказал Регар. — Завтра трудный день. И помни: договаривайся. Всегда договаривайся. Даже с врагами. Особенно с врагами.

Он развернулся и зашагал в темноту, туда, где тропа уходила к лагерю. Угги смотрел ему вслед, пока широкая спина не растворилась во мраке, и только мерное звяканье клыков на ожерелье ещё некоторое время говорило о том, что шаман где-то там, впереди.

А потом и оно стихло.

-

Часть четвёртая: «Ночь сомнений и утро, пахнущее скорпидами»

-

Обратно в пещеру Угги почти бежал — так ему не терпелось рассказать Бабке Зуле о своём успехе. Но когда он, запыхавшийся и счастливый, ввалился в жилище, старуха уже спала, сидя в своём кресле у очага. В руках она всё ещё сжимала спицы, а на коленях лежало недовязанное полотно. Огонь в очаге горел ровно и тихо, освещая её лицо мягким золотистым светом, сглаживающим морщины.

Угги остановился, переводя дыхание. Ему вдруг стало стыдно за свою радость. Завтра он может погибнуть. И тогда Бабка Зула, которая вырастила его, которая была ему единственной семьёй все эти пятнадцать лет, останется одна. Снова. Как тогда, после гибели его родителей.

Он подошёл ближе, стараясь не шуметь. Укрыл старуху пледом из шкуры таллбука — тем самым, который она сама сшила много лет назад и который пах дымом и травами. Зула не проснулась, только вздохнула во сне и что-то пробормотала.

— Я вернусь, — прошептал Угги. — Обещаю.

Потом он снял броню, положил меч и тотем у изголовья своей лежанки и лёг. Спать не хотелось. Мысли роились в голове, как пчёлы в улье. Регар. Духи. Кентавры. Колючий Холм. Родители, которых он никогда не знал, но чью судьбу ему предстояло встретить лицом к лицу.

Он ворочался, пытаясь устроиться поудобнее, но сон не шёл. Тогда он начал считать скорпидов, как учила его Бабка Зула: «Один скорпид ужалил воина в пятку. Два скорпида ужалили воина в обе пятки. Три скорпида...» На двадцать седьмом скорпиде он наконец провалился в темноту.

Ему приснился сон.

Он стоял на вершине холма, поросшего колючим кустарником. Небо над ним было багровым, как запёкшаяся кровь. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось поле боя — сломанные копья, разбитые щиты, тела орков и кентавров, лежащие вперемешку. Воздух был тяжёлым и горьким от дыма.

И посреди этого поля стояла женщина.

Она была высокой, стройной, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в косы. Лица её Угги не видел — оно было скрыто тенью, но он знал, знал сердцем, что это его мать.

Она подняла руку и указала куда-то за его спину. Угги обернулся. Там, у подножия холма, стояла маленькая фигурка, закутанная в одеяло. Ребёнок. Он сам.

Женщина что-то сказала. Слов Угги не разобрал — они были как шум ветра, как шелест травы, как далёкий раскат грома. Но смысл он понял: «Ты должен найти то, что я оставила. И ты должен жить».

А потом небо разверзлось, и оттуда вырвался огненный столб, ударивший прямо в вершину холма. Земля содрогнулась. Угги закричал и...

Проснулся в холодном поту.

За окнами пещеры брезжил рассвет. Бабка Зула уже не спала — она стояла у очага и помешивала котёл. Пахло кашей. Опять подгоревшей.

— Приснилось? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, — Угги сел, вытирая лоб. — Как ты узнала?

— Ты кричал во сне. Звал мать.

Угги промолчал. Зула отставила ложку и подошла к нему. Села рядом на лежанку.

— Я не хотела тебе говорить, — начала она, и голос её был необычно мягким, почти ласковым, — но, наверное, ты должен знать. Твоя мать была не просто шаманкой. Она была провидицей. Она видела будущее. Не всегда ясно, не всегда чётко, но видела. И перед тем, как идти к Колючему Холму, она сказала мне... — Зула запнулась. — Она сказала: «Мой сын вернётся туда, когда ему исполнится пятнадцать. И там он найдёт свою судьбу».

Угги замер. Пятнадцать. Ему исполнилось пятнадцать три дня назад.

— Ты не говорила мне, — прошептал он.

— Не говорила. Думала, может, она ошиблась. Может, пронесёт. А вчера, во время ритуала, духи сказали то же самое. Пятнадцать лет — и к Колючему Холму. Значит, не ошиблась.

— Что я там найду?

— Не знаю, — Зула покачала головой. — Твоя мать не говорила. Только сказала: «Там он узнает, кто он такой». И ещё... — она помедлила. — Ещё она сказала: «Не мешай ему. Даже если будешь бояться. Даже если будешь знать, что он может не вернуться. Этот путь — его. Не твой».

В пещере повисла тишина. Даже огонь в очаге горел тихо, без обычного треска.

— Бабушка, — сказал Угги, — а ты боишься?

— Боюсь, — просто ответила она. — Очень боюсь. Но если мать сказала, что ты должен идти, — значит, ты должен идти. Я не буду тебя останавливать. Я только попрошу... — её голос дрогнул, и Угги впервые в жизни увидел, как по щеке старой шаманки покатилась слеза. — Я попрошу тебя вернуться. Обязательно вернуться. Слышишь?

Угги обнял её. Неуклюже, неловко — орки вообще не мастера по части нежностей. Но Зула обняла его в ответ, прижала к себе, и так они сидели несколько минут — старая шаманка и её приёмный внук, которого через час могло не стать.

Потом она отстранилась, вытерла глаза и нарочито грубым голосом сказала:

— Всё, хватит сырости. Иди умывайся и ешь. Твой тролль уже, наверное, ждёт у реки и примеряет своё боевое ожерелье.

Угги улыбнулся. Зин’джи действительно накануне грозился надеть «боевое ожерелье» — нелепую конструкцию из акульих зубов, которую он выменял у какого-то торговца. Угги подозревал, что акульи зубы были на самом деле кроличьими, но не спорил.

Он быстро умылся, вода сегодня была нормальной температуры — дух воды, видимо, сменил гнев на милость, натянул броню, прикрепил к поясу меч, а тотем Огненного Шока повесил на шею рядом с оберегом матери. Потом съел тарелку каши, почти не чувствуя вкуса, и вышел из пещеры.

Рассвет был прекрасен. Небо, ещё ночью тёмное и звёздное, теперь окрасилось в нежные розовые и золотистые тона. В воздухе пахло влажной травой и цветущим кустарником. Птицы заливались на все голоса, словно приветствуя новый день. Где-то вдалеке слышалось мерное «бум-бум-бум» — это шаманы Долины Испытаний проводили утренний ритуал, созывая духов на совет.

У реки его уже ждал Зин’джи. Боевое ожерелье висело на его тощей шее и действительно выглядело смехотворно — зубья были разного размера и торчали в разные стороны. Клешня Судьбы, сидя на плече хозяина, задумчиво трогал их клешнёй, словно прикидывая, какой лучше оторвать.

— Готов? — спросил тролль вместо приветствия.

— Готов, — ответил Угги.

— Тогда идём. Пока я не передумал.

И они зашагали по тропе, ведущей на восток — туда, где за холмами и перелесками возвышался Колючий Холм, место гибели родителей Угги и, возможно, место его собственной судьбы.

-

Часть пятая: «Дорога, которая всегда длиннее, чем кажется»

-

Идти до Колючего Холма было примерно два часа. Тропа сначала вилась вдоль реки, потом уходила в густой лес, где кроны деревьев сплетались так плотно, что солнечный свет пробивался сквозь них лишь тонкими, дрожащими лучами, похожими на золотые нити. Потом лес заканчивался, и начиналась холмистая равнина, поросшая высокой, по пояс, травой. И наконец, на горизонте появлялся он — Колючий Холм, увенчанный острыми, как клыки, скалами, которые и дали ему название.

Всю дорогу Угги молчал, погружённый в свои мысли. Зин’джи, напротив, болтал без умолку:

— ...и тогда я сказал: «Нет, это не моя рыба, это его рыба», а он сказал: «Нет, это моя рыба, я её первый поймал», а я сказал...

— Зин’джи, — прервал его Угги, — а тебе не страшно?

Тролль замолчал на полуслове. Помолчал. Потом сказал:

— Страшно. А что, нельзя?

— Можно.

— Вот и хорошо. Потому что я боюсь. Но я всё равно иду.

Угги улыбнулся. Зин’джи, при всей своей нелепости, был отличным другом.

— Знаешь, — сказал он, — ты можешь не ходить. Это моё дело. Моя судьба.

— Вот ещё, — фыркнул тролль. — Судьба, говоришь? А вдруг у меня там тоже судьба? Может, меня там ждёт прекрасная эльфийка, которая влюбится в мой ирокез и моё ожерелье!

Клешня Судьбы издал звук, подозрительно похожий на фырканье.

— Вот видишь, даже краб не верит, — усмехнулся Угги.

— Краб вообще ни во что не верит, — отмахнулся Зин’джи. — Он у меня скептик. Врождённое.

Они прошли ещё немного, и тут Клешня Судьбы внезапно напрягся. Его стебельчатые глаза задвигались в разные стороны, а клешня поднялась в предупреждающем жесте.

— Что такое? — насторожился Зин’джи.

Краб щёлкнул клешнёй: раз, два, три. Условный сигнал, который тролль понимал без слов.

— Он говорит: впереди кто-то есть, — прошептал Зин’джи, мигом посерьёзнев. — Много. И это не люди.

Угги пригнулся и осторожно выглянул из-за кустов, за которыми они как раз проходили.

И замер.

Впереди, метрах в двухстах, у подножия Колючего Холма, расположился лагерь. Несколько костров, грубо сколоченные навесы, примитивные повозки. И вокруг — десятка два кентавров. Они были вооружены копьями и луками, их лошадиные тела блестели от пота в утреннем солнце. Они явно что-то искали — рылись в земле, переворачивали камни, ссорились друг с другом на своём гортанном языке.

— Так, — выдохнул Зин’джи. — Двадцать кентавров. Против двух гениальных стратегов. Какие будут предложения?

— Обойти, — сказал Угги. — Незаметно.

— Отлично! Обойти! — Зин’джи нервно хихикнул. — Я как раз знаю секретную тропу. Через вон тот овраг.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Я её только что придумал. Но звучит убедительно, да?

Угги вздохнул. Обстановка не располагала к шуткам.

Они начали обходить лагерь кентавров, двигаясь перебежками от камня к камню, от куста к кусту. Клешня Судьбы, спустившись с плеча хозяина, полз впереди, указывая дорогу. Его способность чувствовать вибрации почвы сейчас была бесценна.

Они почти миновали опасный участок, когда Угги наступил на сухую ветку. Раздался громкий треск. Один из кентавров, стоявший на посту у крайнего костра, дёрнулся и повернул голову в их сторону.

— Заметил? — прошептал Зин’джи.

Кентавр нахмурился, всматриваясь в кусты, и медленно потянулся к луку, висевшему за спиной.

— Заметил, — подтвердил Угги, сжимая в руке тотем. — Бежим?

— Бежим!

Они рванули с места одновременно. За спиной раздался гортанный крик — кентавр поднял тревогу. Засвистели стрелы. Одна вонзилась в дерево в полуметре от головы Угги. Другая просвистела над плечом Зин’джи, едва не задев Клешню.

— В овраг! — крикнул Угги, сворачивая вправо.

Овраг был глубоким и тёмным, заросшим папоротником. Они скатились по его склону кубарем, обдирая локти и колени, и затаились под нависающим корнем старого дуба. Сердца колотились так громко, что, казалось, их слышно на весь лес.

Сверху, на краю оврага, послышался стук копыт. Кентавры остановились, переговариваясь. Один из них явно хотел спуститься в овраг, но другой, судя по тону, его отговаривал.

Угги затаил дыхание. Ладонь его сама собой сжала тотем Огненного Шока. Если они спустятся, придётся драться. А он ещё ни разу в жизни не дрался по-настоящему.

Но кентавры, потоптавшись на месте, развернулись и ушли обратно в лагерь. Наверное, решили, что беглецы не стоят того, чтобы спускаться в тёмный овраг, кишащий змеями и скорпидами.

Угги перевёл дух.

— Чуть не попались, — выдохнул он.

— Ага, — Зин’джи смотрел вверх, на край оврага, где только что стояли кентавры. — Но теперь мы знаем точно: они что-то ищут у холма. И они не хотят, чтобы кто-то им мешал.

— И что нам делать?

— То же, что и планировали. Пробраться на холм. Только теперь — очень, очень тихо.

Они двинулись по дну оврага в обход лагеря. Идти было трудно — ноги скользили по влажной глине, папоротник цеплялся за одежду, а невидимые колючки то и дело впивались в руки. Но зато здесь их никто не видел.

Через полчаса они выбрались с другой стороны холма — там, где скалы спускались к самой воде небольшого озера. Лагерь кентавров остался за гребнем. Здесь было тихо и спокойно, только ветер шелестел в ветвях.

— Смотри, — Зин’джи указал вверх. На склоне холма, среди колючего кустарника, темнело отверстие. Вход в пещеру.

— Это там, — тихо сказал Угги. — Я чувствую. Там что-то есть.

— Идём?

— Идём.

Они начали подниматься по склону. Земля осыпалась под ногами, колючки царапали кожу, но они упрямо лезли вверх. И наконец добрались до входа.

Пещера была неглубокой, метров десять в длину. У дальней её стены стоял грубый каменный алтарь, похожий на тот, что был в Долине духов, только старше, древнее. Символы на нём давно стёрлись, и только один, в центре, ещё светился слабым, пульсирующим светом — как бьющееся сердце.

На алтаре лежал амулет. Простой, без изысков — кусочек чёрного камня на кожаном шнурке. Но от него исходила такая мощь, что Угги остановился, не дойдя трёх шагов.

— Это он, — прошептал он. — Это амулет моей матери.

— Откуда ты знаешь? — тихо спросил Зин’джи.

— Знаю.

Он подошёл ближе, протянул руку. Пальцы дрожали. Он коснулся камня — и мир вокруг исчез.

-

Часть шестая: «Видение, которое стоило пятнадцати лет ожидания»

-

Угги больше не был в пещере. Он стоял на вершине Колючего Холма, и вокруг него бушевала битва. Кентавры и орки рубились в смертельной схватке. Кровь лилась рекой. Крики, стоны, звон оружия — всё слилось в один оглушительный гул.

А перед ним стояла она. Зарна. Его мать.

Теперь он видел её лицо — оно было прекрасным, несмотря на усталость и кровь, струящуюся из раны на виске. Чёрные глаза, такие же, как у него самого, смотрели прямо на него. Она улыбалась — грустно и нежно.

— Ург’аш, — сказала она, и голос её звучал одновременно и рядом, и откуда-то издалека, словно эхо в горах. — Мой сын. Мой маленький, глупый, храбрый сын.

— Мама? — прошептал Угги, не веря своим глазам. — Это правда ты?

— Я — лишь отголосок, — ответила она. — Я вложила часть своей души в этот амулет пятнадцать лет назад, зная, что не переживу этот день. Я ждала тебя. Знала, что ты придёшь.

— Но... зачем? Зачем ты пошла сюда, если знала, что погибнешь?

— Потому что это был мой долг, — она провела рукой по воздуху, и битва вокруг замерла. Кентавры и орки застыли, словно статуи. — Здесь, под этим холмом, погребено зло. Древнее. Страшное. Оно спало веками, но пятнадцать лет назад начало просыпаться. Если бы оно вырвалось наружу, погибли бы не только мы. Погибло бы всё.

— И ты... и ты пожертвовала собой, чтобы остановить его?

— Да. Я и твой отец. Мы отдали свои жизни, чтобы запечатать зло в недрах холма. Но печать не вечна. Она слабеет. И ты... — она коснулась его щеки, и Угги почувствовал тепло, словно от солнечного луча. — Ты, мой сын, должен будешь завершить то, что мы начали. Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь. Когда будешь готов.

— Я не готов! — воскликнул он. — Я ничего не умею! Я даже духа огня не могу заставить слушаться нормально!

— Духи — твои друзья, — Зарна улыбнулась. — Ты просто ещё не понял этого. Они не будут тебе подчиняться. Они будут тебе помогать. И когда ты это поймёшь, ты станешь сильнее, чем кто-либо из нас.

Она протянула ему амулет. Тот самый, что лежал на алтаре.

— Возьми его. В нём — моя сила и сила твоего отца. Он поможет тебе, когда настанет час. А сейчас... — она оглянулась на застывшую битву, и лицо её омрачилось. — Сейчас ты должен уходить. Кентавры ищут этот амулет. Их ведёт тень того древнего зла. Если они найдут тебя здесь, всё будет кончено.

— Но я...

— Иди! — голос её стал твёрдым и звонким, как удар меча о щит. — И помни: мы с отцом всегда будем рядом. В амулете. В духах. В тебе самом. Иди и стань тем, кем ты должен стать.

Видение растаяло.

Угги снова стоял в пещере, сжимая в руке чёрный амулет. Рядом был Зин’джи — он смотрел на друга круглыми от страха глазами.

— Угги! — зашептал он. — Угги, очнись! Ты стоял как каменный целую минуту! Я уже думал, ты того... духом стал.

— Я в порядке, — Угги моргнул, прогоняя остатки видения. — Всё в порядке.

— А это что? — Зин’джи кивнул на амулет.

— Наследство, — коротко ответил Угги, надевая шнурок на шею. Амулет лёг рядом с тотемом Регара и оберегом матери, и между ними словно пробежала искра. — Уходим. Быстро. Кентавры знают об этом месте.

Они бросились к выходу из пещеры. Но было поздно. Снизу, от озера, уже доносился стук копыт и гортанные крики. Кентавры обошли холм и теперь поднимались по склону прямо к пещере.

— Драпаем! — завопил Зин’джи, хватая Угги за руку.

Они рванули вверх по склону, туда, где скалы были круче и где кентавры с их лошадиными телами не смогли бы пройти. Клешня Судьбы, как заправский скалолаз, уже карабкался впереди, указывая путь. Камни сыпались из-под ног. Ветер свистел в ушах. Сзади свистели стрелы — одна, другая, третья. Одна вонзилась в броню Угги, но не пробила — застряла в металлической пластине.

— Спасибо Гром’кару! — выдохнул он.

Они добрались до узкого уступа, где могли пройти только пешие. Кентавры остановились внизу, бессильно потрясая копьями. Один из них, самый крупный, с чёрной гривой и боевой раскраской на лице, что-то крикнул им вслед. Угги не знал языка кентавров, но смысл угадывался без слов: «Мы ещё встретимся».

— Обязательно, — пробормотал он. — Но не сегодня.

Они шли по уступу ещё минут двадцать, пока не выбрались на безопасное расстояние. Потом спустились обратно в лес и, уже не скрываясь, зашагали к дому.

Только теперь Угги заметил, что его руки дрожат. Не от страха — от пережитого. От видения. От голоса матери, который всё ещё звучал у него в ушах.

— Слушай, — Зин’джи вдруг стал серьёзным. — Там, в пещере. Что ты видел?

— Мама, — коротко ответил Угги. — Она говорила со мной.

— Ого, — тролль уважительно покивал. — И что сказала?

— Что я должен стать сильным. Что зло, которое они запечатали, всё ещё там. И что однажды мне придётся с ним сразиться.

— Весело, — Зин’джи почесал затылок. — Ну, если что — я с тобой.

— Зачем? Это же не твоя битва.

— Защищать друга — всегда твоя битва, — сказал тролль просто. — Меня так отец учил. Правда, он имел в виду в основном драки в таверне, но принцип тот же.

Угги улыбнулся. Как ни крути, а Зин’джи умел поднять настроение.

Оставшаяся дорога прошла без приключений. Кентавры не преследовали их — то ли потеряли след, то ли не захотели углубляться на территорию орков. Когда на горизонте показался лагерь Долины Испытаний, Угги почувствовал, как с плеч свалилась невидимая гора.

Их уже ждали. Бабка Зула стояла у входа в свою пещеру, курила трубку и мрачно смотрела на тропу. Увидев внука — живого, хоть и грязного, в поцарапанной броне, но живого — она выдохнула облако дыма и крикнула:

— Ну что? Нашёл свою судьбу?

— Нашёл, — ответил Угги, подходя ближе. — И потерял. И снова нашёл.

— Хороший ответ, — Зула хмыкнула. — Правильный. Шаманский. Иди в пещеру, расскажешь всё по порядку. И не забудь снять броню — ты в ней похож на пугало.

Угги улыбнулся и шагнул в прохладный полумрак пещеры, где пахло травами и дымом. Зин’джи, извинившись, побежал к реке — у его краба, кажется, началась аллергия на колючки. Клешня Судьбы действительно чихал, издавая звуки, похожие на скрип несмазанной двери.

А Угги сел у очага, разложил перед собой три амулета — материнский оберег, тотем Огненного Шока и чёрный камень из пещеры, — и начал рассказывать.

Бабка Зула слушала молча, не перебивая. Только трубка её дымилась чаще обычного.

Когда он закончил, она долго молчала, глядя на огонь. Потом сказала:

— Твоя мать была права. Ты — не просто ошибка природы. Ты — ключ. Только вот ключ от чего — это мы узнаем позже. А пока... — она поднялась и взяла с полки небольшой горшочек. — Пока на вот, съешь. Это восстанавливающее зелье. После таких приключений нужно подкрепиться.

Угги взял горшочек и осторожно понюхал. Пахло мёдом и какими-то травами. На вкус зелье оказалось на удивление приятным — не то что обычные снадобья Бабки Зулы, от которых сводило скулы.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — Зула махнула рукой. — Ты своё «спасибо» ещё отработаешь. Впереди у тебя долгий путь, Ург’аш, сын Ург’аша и Зарны. Очень долгий.

И она оказалась права. Но об этом — в следующих главах.

-

Эпилог первой главы: «Сон, который стал началом»

-

В ту ночь Угги снова видел сон. На этот раз не битву, не мать — а огромного волка, сотканного из молний. Волк стоял на вершине горы и смотрел на Угги сияющими синими глазами. Шерсть его искрилась и потрескивала, а когда он дышал, из ноздрей его вырывались маленькие молнии, бившие в землю.

— Ты — не ошибка природы, — прорычал волк голосом, похожим на раскаты грома. — Ты — ключ. Запомни это.

— Ключ от чего? — спросил Угги во сне.

Волк ничего не ответил. Он запрокинул голову и завыл — протяжно, тоскливо, так, что у Угги заложило уши. А потом растаял, оставив после себя запах магии и странное, щемящее чувство: будто всё, что случилось сегодня, было только началом. Самой первой главой очень длинной книги.

Угги проснулся затемно. Где-то за стенами пещеры выл ветер. Огонь в очаге горел ровно и спокойно. Амулеты на его груди были тёплыми, словно живые.

Он поднялся, подошёл к выходу из пещеры и выглянул наружу. Над Долиной Испытаний всходило солнце — такое же, как вчера, как позавчера, как пятнадцать лет назад, когда его, младенца, принесли в корзине из-под скорпидных яиц. И всё же что-то изменилось. Что-то неуловимое, необъяснимое. Будто мир стал ярче. Будто краски стали сочнее. Будто сама реальность ждала, что он сделает следующий шаг.

И он сделает.

Обязательно сделает.

Но сначала — завтрак. Потому что даже ключи от судеб нуждаются в каше.

-

Часть первая: «Дорога, вымощенная скорпидными панцирями и дурными предчувствиями, или Почему козлы — это не транспорт, а испытание веры»

-

Если вы когда-нибудь путешествовали из Долины Испытаний в Оргриммар на попутной телеге, запряжённой двумя козлами, вы знаете: это не дорога, а инициация. В прямом смысле. После такой поездки вы либо смиряетесь с тем, что ваш позвоночник больше никогда не будет прежним, либо открываете в себе талант к ругани, достойный старого орка. Телега — если это гордое слово вообще применимо к конструкции, которая держалась на честном слове, молитвах духам и, кажется, чистом упрямстве, — была старой, скрипучей, и каждый её сустав, каждая доска, каждый гвоздь молили духов о пощаде. Она не катилась — она переваливалась с боку на бок, как подвыпивший кодо, и каждый ухаб отдавался в теле такой вибрацией, что Угги всерьёз начал опасаться за сохранность своих зубов.

Колёса были вырезаны из цельных кусков дерева — не какого-нибудь там молодого дубка, а из древнего, рассохшегося, и, кажется, помнили ещё времена Первой Войны. Одно колесо было чуть больше другого, отчего телега двигалась не по прямой, а по какой-то замысловатой синусоиде, и вознице приходилось постоянно подруливать, чтобы не улететь в кювет. Козлы — мохнатые, бородатые, с демоническим блеском в глазах, — слушались только возницу, старого орка по имени Гракх, который разговаривал с ними исключительно матом. И они понимали. Более того — они, кажется, уважали его за это. Когда Гракх особенно виртуозно выругивал многоэтажную конструкцию, козлы довольно фыркали и прибавляли ходу.

Угги сидел на тюке с сушёными кореньями, которые пахли чем-то терпким и лекарственным, прижимая к груди котомку с амулетами, и пытался не думать о том, что его позвоночник сейчас превратится в пыль, а кости таза, кажется, начали процесс самоликвидации. Амулеты — материнский оберег с волком, тотем Огненного Шока и чёрный камень из пещеры — тихо позвякивали при каждом толчке, и это позвякивание было единственной музыкой в этом аду.

Зин'джи, напротив, наслаждался поездкой, свесив ноги с края телеги и размахивая руками в такт скрипу колёс. Его ирокез, обычно уложенный в некое подобие стиля, сейчас торчал во все стороны, как будто его владелец только что пережил удар молнии. Клешня Судьбы, утомлённый тряской, зарылся в мешок с сушёной рыбой — мешок был его личной собственностью, которую он охранял с яростью дракона, — и оттуда доносилось мерное постукивание: краб репетировал брачный танец на тот случай, если в Оргриммаре встретит достойную самочку. Угги подозревал, что достойной самочки не существует в природе — по крайней мере, такой, которая согласилась бы на ухаживания краба — но Клешню это не останавливало.

— Ты только представь, Угги! — орал Зин'джи, перекрикивая грохот телеги. — Огромный город! Тысячи орков, троллей, тауренов! Таверны на каждом углу! Эльфийки! Настоящие эльфийки, не какие-нибудь деревенские!

— Ты видел эльфиек только на картинках, — резонно заметил Угги, потирая ушибленный зад и пытаясь найти положение, в котором его тело не будет протестовать. Положение не находилось. — И вообще, они в Орду не входят.

— Ну и что! — Зин'джи фыркнул. — В нейтральных землях все бывают. Может, там есть эльфийки-путешественницы. Прекрасные, загадочные, с длинными ушами и... и...

— И с острыми кинжалами, которыми они режут таких, как ты, на ленточки, — подсказал Угги. — И я слышал, эльфийки крови не очень любят троллей.

— Это потому что они ещё не встречали меня! — заявил тролль и так гордо выпятил грудь, что краб высунул из мешка клешню и показал ему что-то среднее между «уймись» и «смотри, как бы не выпал из телеги, идиот, и не утащил меня за собой».

Телега подпрыгнула на очередном ухабе — ухабы здесь были особенные, не простые ямки, а какие-то стратегически расположенные ловушки для позвоночников, — и Угги больно прикусил язык. Во рту появился металлический привкус крови. Гракх обернулся и хрипло гаркнул:

— Не нойте, молодёжь! Раньше вообще пешком ходили! От самого Степового Кряжа до Оргриммара! И ничего, не жаловались!

— А почему не жаловались? — спросил Зин'джи с живым интересом.

— Потому что половина не доходила, — мрачно ответил Гракх и щёлкнул вожжами, добавив что-то настолько непечатное, что даже козлы уважительно прижали уши. Они ускорились, и телега понеслась вперёд так, будто за ними гнался сам дух Скверны.

Через два часа адской тряски — два часа, которые показались Угги вечностью, разбитой на бесконечные ухабы, — на горизонте показались стены Оргриммара.

Угги видел их впервые. И, надо сказать, зрелище было... ошеломляющим. Город высился посреди выжженной равнины, как огромный зверь, припавший к земле перед прыжком. Стены из грубого красного камня, увенчанные деревянными частоколами с черепами — некоторые черепа были такими огромными, что могли принадлежать только драконам. Массивные ворота, окованные железом, на которых висели боевые знамёна, выцветшие на солнце, но всё ещё гордые. Из-за стен поднимался дым сотен костров, кузнечных горнов, походных кухонь — густой, слоистый, переливающийся оттенками серого и чёрного. В воздухе стоял низкий, утробный гул — смесь голосов, стука молотов, рёва животных, лязга оружия и ещё чего-то, неуловимого, что Угги определил как «запах большого города». Пахло дымом, кожей, потом, жареным мясом, специями и, кажется, немного магией — той особенной, терпкой, которая скапливается в местах, где живёт много шаманов.

— Ничего себе, — выдохнул он, забыв о многострадальном позвоночнике.

— Ага, — Зин'джи тоже затих, забыв про эльфиек. — Даже козлы притихли.

Козлы действительно замолчали, уставившись на ворота с таким видом, будто прикидывали, можно ли сожрать череп с частокола. Один из них даже облизнулся.

Гракх натянул вожжи и повернулся к пассажирам. Его лицо, изрезанное морщинами, как старая карта, выражало смесь облегчения и усталости.

— Всё, приехали. Дальше пешком. Вон там, за воротами, центральная площадь. Найдёте по запаху — где больше всего жарева, там и центр. А мне надо в грузовой сектор, сдавать коренья. Счастливо не помереть, молодёжь.

— Спасибо, дядя Гракх! — крикнул Зин'джи, спрыгивая с телеги и едва не падая лицом в пыль. Пыль была красной, мелкой и немедленно набилась в нос и рот.

— Не за что, — буркнул возница. — И вот ещё что... — он понизил голос и наклонился к ним. От него пахло табаком, козлами и многолетней мудростью. — В городе сейчас неспокойно. Приезжих много. Какие-то тёмные личности шляются. Спрашивают про какие-то камни, про порталы, про Запределье. Будьте поосторожнее. И если увидите эльфийку с рыжими волосами и в очках — не связывайтесь. Говорят, она опасна.

Угги и Зин'джи переглянулись. Эльфийка? В очках? Это звучало подозрительно.

Гракх хлестнул козлов, и телега, заскрипев, покатила в объезд основных ворот. Угги и Зин'джи остались стоять на дороге, глядя на исполинские створки, за которыми начиналась новая жизнь.

— Ну что, идём? — спросил тролль, поправляя своё нелепое ожерелье из акульих зубов. Зубы были разного размера и торчали в разные стороны, и Угги в очередной раз подумал, что это ожерелье — идеальная метафора Зин'джи: нелепое, но обаятельное.

— Идём, — ответил Угги, сжимая в руке тотем Огненного Шока. Тотем был тёплым, и это придавало уверенности. — Только давай договоримся: если что, я использую магию.

— Договорились, — легко согласился Зин'джи. — А если магия не поможет, тогда я использую свой лук. А если лук не поможет, тогда Клешня Судьбы использует своё обаяние.

Краб, выбравшийся из мешка и устроившийся на плече хозяина, издал звук, очень похожий на скептическое хмыканье.

Они подошли к воротам. Там стояли двое стражников — орки в полном боевом облачении, с алебардами, больше похожими на дровосечные топоры. Доспехи их были покрыты царапинами и вмятинами — видимо, служба у ворот Оргриммара была не самой спокойной. Лица их были суровы, как у людей, точнее орков, которые уже видели всё и давно перестали удивляться.

— Кто такие? — спросил первый стражник, лениво перегораживая дорогу алебардой.

— Ученик шамана Ург'аш и охотник Зин'джи, — отрапортовал Угги, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Получалось не очень — голос всё-таки дрогнул. — Мы из Долины Испытаний. Нас послала Бабка Зула.

Стражники переглянулись. Имя Бабки Зулы, видимо, что-то значило даже здесь — и это «что-то» было смесью уважения и лёгкого страха.

— Бабка Зула? — переспросил второй. — Та самая, что...

— Да, та самая, — поспешно сказал Угги. — Которая может превращаться в ворона и гадить на головы особо наглым ученикам.

Стражники хмыкнули. Первый убрал алебарду.

— Проходите. Только без глупостей. За порядком следит лично вождь Тралл. Попадётесь на хулиганстве — будете объяснять ему лично.

Угги сглотнул. Тралл. Легендарный вождь Орды, шаман, который разговаривал с самими духами стихий. Тот, кто освободил орков от власти демонов. Тот, кто основал этот город. Угги читал о нём в книгах, которые приносила Зула, — старых, потрёпанных, с загнутыми уголками. Но встретиться с ним лично... это было всё равно что встретить духа предков во плоти.

— Мы аккуратно, — пообещал он.

И они шагнули в Оргриммар.

-

Часть вторая: «Город контрастов, или Почему троллям нельзя доверять карты, а крабам — оставлять без присмотра»

-

Оргриммар оказался ещё больше, чем можно было представить снаружи. И громче. И хаотичнее. Улицы, вымощенные грубым булыжником, разбегались во все стороны, как трещины на панцире гигантской черепахи. Повсюду стояли здания, построенные вперемешку из дерева, камня и металла, украшенные черепами, шкурами и тотемами — некоторые тотемы были такими огромными, что уходили в небо на несколько этажей. В воздухе висела пыль, поднятая тысячами ног, и крики торговцев, перебивающих друг друга в бесконечной битве за внимание покупателей.

— Свежие скорпиды! Пойманы сегодня утром! Ещё шевелятся! Смотрите, вон тот — он вам подмигивает!

— Оружие! Кому оружие! Мечи, топоры, булавы, ножи для метания! Всё для доблестных воинов! Скидка для новобранцев! Двойная скидка, если вы не знаете, что такое скидка!

— Амулеты! Обереги! Защита от сглаза и порчи! Лично благословлены тремя шаманами! Четырьмя, если считать того, что благословил их во сне!

— Сюда, сюда! Лучшая броня из шкуры кодо! Не пробивается, не промокает, не воняет! Почти!

Угги вертел головой, стараясь запомнить дорогу, но это было невозможно. Город был лабиринтом, построенным, кажется, по принципу «а давай-ка сделаем вот тут поворот, а вот тут — лестницу в никуда, а вот тут — мостик, который ведёт к ещё одному мостику». Узкие проулки между домами, лестницы, ведущие куда-то вверх, мостики над канавами, заполненными мутной водой, в которой плавало что-то, очень отдалённо напоминающее рыбу, но, скорее всего, бывшее чьим-то неудачным обедом. В центре возвышалось огромное здание из красного камня, увенчанное гигантским знаменем с символом Орды — чёрный знак на алом фоне. Это была Цитадель — сердце города, место, где сидел вождь.

— Нам туда, — сказал Угги, кивая на знамя.

— Почему?

— Потому что там, наверное, сидит Тралл. А раз мы в городе, нужно представиться. Таков обычай. Бабка Зула говорила: «Пришёл в чужой город — сначала к вождю, потом в таверну. Иначе духи обидятся».

— Обычай? — Зин'джи почесал затылок. — А может, сначала в таверну? Я слышал, тут есть таверна «Сломанный Клык». Говорят, там подают лучшее пиво к югу от Ясеневого Леса. И рёбрышки. И жареного кодо. И...

— Зин'джи, мы здесь по делу. У нас послание от Бабки Зулы. Потом — таверна.

— Ладно-ладно, — тролль поднял руки. — Только ты главный. Я просто скромный охотник с крабом.

Краб в ответ клацнул клешнёй, что, вероятно, означало «пока что скромный, но это ненадолго, дайте только добраться до рыбы».

Они двинулись в сторону Цитадели, пробираясь сквозь толпу. Орки, тролли, таурены, огромные, рогатые, пахнущие степью и шерстью, и от каждого исходила аура такого спокойствия, что хотелось немедленно сесть и помедитировать, гоблины, мелкие, суетливые, с бегающими глазками, которые, казалось, видели всё и сразу, даже несколько нежити из числа Отрекшихся — они двигались с какой-то жутковатой грацией, и от них пахло формалином, — все они составляли этот кипящий, бурлящий котёл, именуемый Оргриммаром.

На полпути их остановил патруль — трое орков в алых накидках Кора'крон, элитной гвардии вождя. Их доспехи блестели, оружие было наточено до бритвенной остроты, а лица выражали ту особую суровость, которая бывает только у тех, кто отвечает за безопасность первых лиц. Старший, с седыми висками и лицом, изрезанным шрамами — каждый шрам, вероятно, имел свою историю, — оглядел путников с ног до головы.

— Вы кто такие? — спросил он без всякой враждебности, но так, что захотелось немедленно предъявить все документы, даже те, которых нет, и, возможно, написать явку с повинной за преступления, которых не совершал.

— Ученик шамана Ург'аш и охотник Зин'джи, — в третий раз за день повторил Угги, уже начиная чувствовать себя попугаем. — Мы из Долины Испытаний. У нас послание от Бабки Зулы, шаманки. Мы ищем приёма у вождя Тралла.

Гвардеец прищурился.

— У вождя? — он хмыкнул. — С каких это пор ученики приходят прямо к вождю? Обычно к нему приходят генералы. Или герои. Или те, кто крупно провинился.

— У нас важное дело! — встрял Зин'джи, не в силах больше сдерживаться. — Очень важное! Связанное с духами, пророчествами, кентаврами и... и...

— И амулетами, — спокойно добавил Угги, показывая три предмета на шее. Один из них — чёрный камень, подарок матери, — слабо светился в утреннем свете, и в его глубине что-то пульсировало.

Гвардеец уставился на камень. Его суровое лицо дрогнуло. Он переглянулся с товарищами.

— Интересно, — сказал он. — Ладно. Идите. Цитадель прямо. Там у входа стража. Скажете, что вас прислал Кровавый Страж Гур'тан. Может, и пропустят. А может, и нет. Там как настроение у ребят.

— Спасибо, господин Гур'тан! — воскликнул Зин'джи.

— Не господин, а Кровавый Страж, — поправил орк с ноткой гордости. — И вот ещё что... — он бросил взгляд на Клешню, который заинтересованно осматривал его начищенные сапоги с видом оценщика в ломбарде. — Убери краба. А то примут за обед. У нас в казармах повар — тролль. Он крабов очень уважает. В кулинарном смысле.

Тролль поспешно запихнул Клешню обратно в мешок, откуда тут же раздалось возмущённое клацанье, которое можно было перевести как «я не обед, я боевая единица, и я это запомню, и когда-нибудь, когда ты меньше всего будешь ожидать, я устрою тебе тактическое щипание».

Цитадель оказалась внутри ещё внушительнее, чем снаружи. Огромный зал с каменными колоннами, украшенными боевыми топорами и знамёнами. Пол, выложенный плитами тёмного камня, отполированными тысячами ног. Посреди зала горел гигантский очаг, вокруг которого сидели шаманы и что-то обсуждали вполголоса. Угги заметил среди них знакомую фигуру — Регара Земляную Ярость. Тот сидел на скамье у огня, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на Угги с таким видом, будто ждал их уже час. Или два. Или всю жизнь.

— А, вот и вы, — прогудел он, поднимаясь. Его голос, низкий и рокочущий, разнёсся под сводами зала. — Я думал, вы только к вечеру доберётесь. Эта телега Гракха — настоящая пытка, да? Я на ней однажды ездил. С тех пор у меня спина болит при смене погоды. А погода в Оргриммаре меняется часто.

— Вы знаете Гракха? — удивился Угги.

— Все знают Гракха, — Регар усмехнулся. — Он единственный, кто может управлять этими козлами. Говорят, он заключил с ними договор: они его не сбрасывают с телеги, он их не превращает в шашлык. Ладно. Раз пришли — пошли. Тралл ждёт.

— Тралл? — Угги поперхнулся. — Нас ждёт сам Тралл?!

— Я рассказал ему о тебе. О твоём видении. Об амулете. О том, как ты умудрился договориться с духами, хотя они тебя постоянно поджигают. Он заинтересовался. — Регар помолчал. — Очень заинтересовался.

Они прошли через главный зал, потом через длинный коридор, охраняемый ещё двумя гвардейцами Кора'крон, которые оглядели их с ног до головы, но ничего не сказали — видимо, Регар был здесь достаточно известен. И наконец оказались в тронном зале. Это было огромное помещение с высоким сводчатым потолком, теряющимся в темноте. По стенам висели шкуры огромных зверей — волков, медведей, даже одного дракона, — а в центре, на возвышении, стоял трон, вырезанный из цельного камня. На троне сидел Тралл.

Вождь Орды был именно таким, каким его описывали книги, легенды и рассказы Бабки Зулы: высокий, мощный, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в косы, и спокойными, проницательными глазами. От него исходила сила — не грубая, не подавляющая, как от некоторых воинов, а мягкая, обволакивающая, как тепло очага в холодную ночь. В руке он держал Молот Рока — легендарное оружие, которое, по слухам, могло призывать молнии и разговаривать с духами.

Угги замер на пороге. Зин'джи замер рядом. Клешня, высунувшись из мешка, тоже замер, уставившись на Тралла стебельчатыми глазами с выражением, которое можно было принять за уважение. Или за оценку: «Интересный экземпляр. Интересно, у него есть рыба?»

— Подойдите, — голос Тралла был низким и рокочущим, как отдалённый гром, но в нём не было угрозы. Только спокойствие. Бесконечное, как море. — Я ждал вас.

Они подошли ближе. Угги чувствовал, как колени дрожат. Он столько раз представлял эту встречу — ещё там, в Долине Испытаний, лёжа на своей жёсткой лежанке и глядя в потолок пещеры. Но реальность оказалась куда более ошеломляющей. Тралл смотрел на него, и под этим взглядом все тщательно заготовленные речи вылетели из головы, как испуганные птицы.

— Расскажи мне о Колючем Холме, — сказал вождь. — Всё. Без утайки.

И Угги рассказал. О том, как духи послали его туда. О кентаврах, которые рыскали у подножия холма. О пещере, где он нашёл амулет матери. О видении — о том, как Зарна говорила с ним, как показала ему древнее зло, запечатанное под холмом. О волке из молний, который сказал: «Ты — ключ».

Тралл слушал молча, не перебивая. Только когда Угги закончил, он произнёс:

— Древнее зло под Колючим Холмом... Я слышал об этом. Старые легенды говорят, что там погребён один из генералов Пылающего Легиона, павший ещё во времена Первой Войны. Твоя мать была права: печать слабеет. И то, что кентавры ищут амулет — дурной знак. Очень дурной.

— Что же нам делать? — спросил Угги.

— Пока — ничего. Ты ещё не готов. Но я вижу, что духи отметили тебя. — Тралл встал с трона и сделал шаг вперёд. Он оказался ещё выше, чем выглядел сидя. — Знаешь, Ург'аш, я много лет не встречал молодых шаманов, которые слышали бы духов... так, как ты. Не приказывали. Не умоляли. А слышали. Это редкий дар. Очень редкий.

— Но я не умею им пользоваться! — вырвалось у Угги. — У меня всё получается через раз! Духи то слушаются, то издеваются, то вообще игнорируют! Один раз дух огня поджёг мне брови просто потому, что я подумал о жареном вепре!

Тралл усмехнулся — и в этой усмешке было что-то очень человеческое, очень тёплое.

— А ты пробовал с ними договариваться? — спросил он.

— Все говорят: «Договаривайся». Но как?! Как договориться с духом огня, который вместо растопки хвороста поджигает тебе брови?

— Очень просто. — Тралл протянул руку ладонью вверх, и на ней сам собой зажёгся маленький огонёк — ровный, послушный, как ручной зверёк. Он танцевал на ладони, переливаясь оттенками оранжевого и золотого. — Настоящий шаман не повелевает стихиями. Не приказывает. Даже не просит — просить могут слуги. Настоящий шаман предлагает. Дружбу. Сотрудничество. Угощение. Духи — не слуги. Они — союзники. Друзья. А друзьям не приказывают. Друзей угощают, хвалят, благодарят. Попробуй.

Угги смотрел на огонёк. Он был похож на тот, что зажёгся в пузырьке у алтаря в Долине Духов. Маленький, тёплый, послушный. Неужели у Тралла всё так просто?

— Я... попробую, — он вздохнул. — Но сейчас я бы хотел попросить вас о другом. Мы с Зин'джи слышали, что в Пылающих Степях появились драконы. Чёрные драконы. И мы хотели бы...

— Хотели бы отправиться туда и разведать? — Тралл прищурился. — Это опасное задание. Очень опасное. Ты уверен?

— Да, — твёрдо сказал Угги.

— Хорошо, — кивнул вождь. — Я как раз искал добровольцев. Мои разведчики докладывают, что чёрные драконы активизировались у Глубин Чёрной горы. Что-то привлекло их. Возможно, тот самый артефакт, о котором ты говорил. Возможно, что-то другое. Отправляйтесь туда, выясните, что происходит, и возвращайтесь с докладом. Это будет твоим испытанием, юный шаман.

— Благодарю, — Угги поклонился, едва не задев лбом колено.

— И вот ещё что, — Тралл снова улыбнулся. — Я вижу, ты носишь оберег матери. Это хорошо. Но шаману нужно не только прошлое, но и настоящее. Держи.

Он взял с подлокотника трона небольшой мешочек и кинул Угги. Внутри звякнули монеты — много монет.

— Это на снаряжение и на дорогу. Купите всё, что нужно. И берегите друг друга.

Угги сжал мешочек в руке, чувствуя, как горло перехватывает от благодарности. Он хотел сказать что-то возвышенное, что-то достойное момента, но получилось только:

— Спасибо, вождь. Мы не подведём.

— Знаю, — ответил Тралл и кивком отпустил их.

Когда они вышли из тронного зала, Зин'джи сдавленно выдохнул:

— Я чуть не умер от страха. Ты видел его плечи? Это же гора, а не плечи! У меня никогда в жизни так коленки не тряслись! Даже когда на меня напал тот медве ...

— Заткнись, — прошептал Угги, хотя у самого коленки тряслись не меньше. — Он может услышать.

— Он всё слышит, — раздался голос Регара, который незаметно подошёл сзади. — Он — Тралл. Он слышит всё. Даже то, что ты думаешь. Так что думай осторожнее. — Ну, как прошло?

— Он дал нам задание! — гордо сообщил Зин'джи. — В Пылающие Степи! Разведать насчёт драконов!

— Знаю, — Регар усмехнулся. — Я сам просил его об этом. Тебе, Ург'аш, нужен опыт. Реальные битвы. Реальные опасности. Только так ты научишься слышать духов. Книги и тренировки — это хорошо, но без практики ты так и останешься поджигателем бровей. И кстати... — он замялся, что было совсем на него не похоже. — Я слышал, ты освоил Огненный Шок? Покажешь?

Угги замялся. Показывать умения перед Регаром было всё равно что петь перед соловьём. Или танцевать перед духом ветра. Или варить зелье перед Бабкой Зулой.

— Хорошо. Только... у меня не всегда получается с первого раза. И со второго. И с третьего. В общем, стабильность — не мой конёк.

— Ничего. Давай.

Угги снял с шеи тотем и вытянул руку в сторону пустого коридора. «Дух огня, — мысленно позвал он, — давай повеселимся. Вон там, на стене, висит факел. Давай зажжём его. Без дров, просто магией. Красиво, аккуратно, без фейерверков. Давай?»

Он представил, как тонкая струя пламени срывается с тотема и летит к факелу. Представил, как фитиль вспыхивает ровным, послушным огнём. Представил, как Регар кивает и говорит: «Неплохо, ученик». И...

Из тотема вырвался язык пламени. Но не тонкий и контролируемый, как он представлял, а широкий, мощный, жадный — такой, какой вырывается из пасти дракона. Он метнулся вперёд, пролетел мимо факела и врезался в стену рядом. А там, как назло, висело знамя Орды — огромное красное полотнище с чёрным символом, гордость гарнизона.

Знамя вспыхнуло мгновенно. Оно занялось с такой скоростью, будто только и ждало повода.

— Ах ты!.. — Регар бросился к знамени, срывая его со стены и затаптывая ногами. — Угги! Ты что творишь?!

— Я хотел в факел! — завопил Угги, бросаясь на помощь. — Оно само! Дух огня решил, что знамя — это более достойная цель!

— «Само» у него всё! — рычал Регар, втаптывая остатки знамени в каменный пол. От знамени остались только обугленные лохмотья и запах гари. — Ладно, хорошо, что не в трон Тралла. И не в самого Тралла. Слушай, парень, тебе срочно нужен контроль. Иди в лавку, купи амулет для фокусировки. Без него ты весь город спалишь! А город, знаешь ли, деревянный!

Зин'джи, который наблюдал эту сцену, тихо ржал в кулак, согнувшись пополам. Клешня Судьбы выполз из мешка и смотрел на дымящееся знамя с выражением, которое можно было трактовать как «я же говорил, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, но кто меня слушает? Никто. Я просто краб».

-

Часть третья: «Таверна «Сломанный Клык», или Искусство соблазнения по-тролльи и почему крабам не место на столе у эльфиек»

-

После инцидента со знаменем Регар лично проводил их до лавки — «чтобы ты по дороге не поджёг ещё что-нибудь, например, казарму или склад с провиантом» — и заставил купить амулет для фокусировки. Лавка была гоблинской, что означало: всё дорого, всё блестит, и всё работает не совсем так, как обещано. Продавец — щуплый гоблин по имени Зин'зик, никакого отношения к Зин'джи, хотя тролль на всякий случай проверил родословную — с жаром расписывал достоинства амулета:

— Простая деревянная пластинка! С выжженным символом спирали! Помогает направлять магический поток! Снижает вероятность неконтролируемых выбросов на тридцать семь процентов! Гарантия — неделя! Деньги не возвращаем! Совсем! Ни при каких обстоятельствах! Если амулет взорвётся — это ваша проблема! Если амулет подожжёт ваш дом — это тоже ваша проблема! Если амулет призовёт демона — это определённо ваша проблема, и я тут ни при чём!

— А почему только тридцать семь процентов? — подозрительно спросил Угги. — Почему не пятьдесят? Или не сто?

— Потому что магия — это не математика! — заявил гоблин. — Если бы магия была математикой, мы бы все давно разбогатели! Тридцать семь процентов — это очень хороший показатель! Лучший на рынке! Конкуренты предлагают двадцать! Их амулеты взрываются!

Угги заплатил, торгуясь, как учила Бабка Зула: «Если гоблин согласился сразу — ты продешевил. Если гоблин плачет — ты почти у цели. Если гоблин проклинает тебя и всю твою семью до седьмого колена — значит, цена справедливая», надел амулет рядом с остальными и почувствовал себя немного увереннее. По крайней мере, теперь он мог надеяться, что следующий Огненный Шок не спалит чью-нибудь бороду. Или знамя. Или город.

— Всё, теперь в таверну? — с надеждой спросил Зин'джи.

— В таверну, — согласился Угги. — Заслужили.

«Сломанный Клык» находился в Квартале Могущества, неподалёку от казарм. Это было массивное здание, сложенное из тёмного, почти чёрного дерева, и украшенное, как водится, черепами. Черепа были разные — волчьи, медвежьи, даже один драконий, — и все они смотрели на посетителей пустыми глазницами с каким-то потусторонним гостеприимством. Над входом висела вывеска: клык кодо, переломленный пополам и скреплённый бронзовыми скобами. Из распахнутых дверей доносился гул голосов, звон кружек и запах, который Угги определил как «жареное мясо, эль и приключения».

— Вот это место! — Зин'джи потянул носом, как охотничий пёс. — Чую, тут подают отличные рёбрышки. И пиво. И, кажется, что-то жареное. И определённо есть рыба — Клешня вот уже щёлкает.

— Ты везде чуешь рёбрышки, — заметил Угги, но спорить не стал.

Внутри таверна оказалась просторной и полумрачной. Посреди зала горел огромный очаг, на котором жарилась целая туша кодо — поворачиваясь на вертеле, она истекала соком, и капли шипели на углях, испуская божественный аромат. Вокруг стояли массивные деревянные столы, за которыми сидели орки, тролли, таурены и даже несколько гоблинов, что-то бурно обсуждавших. У стойки трактирщик — огромный орк с лысой головой и передником, заляпанным жиром так, что жир, казалось, был частью ткани, — разливал эль из дубовой бочки.

— Свободный столик! — Зин'джи целеустремлённо двинулся в угол, где у стены стоял небольшой стол на двоих. Угги последовал за ним, по пути уворачиваясь от официантки-орчихи, которая несла поднос с четырьмя кружками и при этом умудрялась ещё и отдавать распоряжения повару.

Они уселись. Клешня Судьбы немедленно выбрался из мешка и устроился на столе, подогнув под себя все восемь ног и уставившись на вертел с кодо с выражением голодного созерцания. Зин'джи подозвал официантку и заказал «всё, что есть, и побольше».

— И эля, — добавил он. — Две кружки. Нет, три. Клешня тоже будет пить.

— Крабам нельзя эль, — заметила официантка, приятная молодая орчиха с коротко стриженными волосами и усталыми, но добрыми глазами.

— Он не простой краб, — гордо сказал Зин'джи. — Он боевой краб. Ему можно. Он заслужил. Он сегодня спас мою жизнь. Ну, почти. Он хотя бы пытался.

Клешня в подтверждение поднял клешню и сжал её в нечто, похожее на «давай сюда, я жду».

Когда принесли еду — гора жареных рёбрышек, миска варёных корнеплодов, лепёшки, козий сыр и, собственно, эль, — Зин'джи набросился на неё с таким энтузиазмом, что кости летели в стороны. Клешня, получив отдельную мисочку с рыбным бульоном, погрузился в трапезу с достоинством королевской особы.

Угги ел медленнее, размышляя о предстоящем путешествии. Пылающие Степи. Он читал об этих местах — бесплодные, выжженные земли, где обитают драконы и элементали огня. Где сама земля дышит жаром. Где вода кипит в колодцах. Опасно. Очень опасно.

— Не грусти, — с набитым ртом сказал Зин'джи, размахивая рёбрышком. — Тралл нас не просто так послал. Он верит в тебя. И Регар верит. И Бабка Зула верит. И я верю. Даже краб верит, хотя он вообще недоверчивый.

— Спасибо, — Угги слабо улыбнулся. — Просто... я боюсь. Вдруг я не справлюсь?

— Справишься, — тролль отхлебнул эля и рыгнул. — Ты же у нас ключ. А ключи, они всегда открывают двери. Даже если сначала заедают. Даже если дверь ржавая. Даже если замок сломан. Ты — ключ. А ключи не сдаются.

В этот момент дверь таверны распахнулась, и в зал вошла она.

Эльфийка крови.

Высокая, стройная, с длинными рыжими волосами, собранными в небрежный хвост, из которого выбивались непослушные пряди. Одета она была в дорожный костюм из тёмной кожи, усиленный лёгкими металлическими пластинами, а за спиной у неё висел посох с навершием в виде драконьего глаза. На лице её, тонком и точеном, сияли очки в тонкой золотой оправе — неожиданный штрих, делавший её похожей на библиотекаря. Впрочем, цепкий и слегка надменный взгляд, которым она обвела зал, разрушал это впечатление. Так смотрит не библиотекарь. Так смотрит хищник, оценивающий добычу.

Зин'джи перестал жевать. Рёбрышко выпало из его пальцев и шлёпнулось на стол.

— Эльфийка, — выдохнул он, чуть не подавившись. — Настоящая. Смотри, Угги! Рыжая! В очках! Как в моих мечтах!

— Вижу, — сухо ответил тот.

Эльфийка тем временем подошла к стойке и что-то тихо сказала трактирщику. Тот кивнул в сторону дальнего столика. Она села, заказала стакан вина — Угги удивился: в Оргриммаре вино? Видимо, для особых гостей, — и принялась рассматривать зал с видом человека, который оценивает качество грязи на сапогах присутствующих.

— Пойду познакомлюсь, — решительно заявил Зин'джи, вставая.

— Сядь, — шикнул Угги. — Ты что, не видишь? Она из эльфов крови. Они не любят троллей. У них тысячелетняя история нелюбви к троллям. Там было много всего. Войны. Кровь. Взаимные проклятия.

— Но я же обаятельный!

— Зин'джи!

Но тролль уже шёл через зал, поправляя ожерелье из акульих зубов и приглаживая ирокез. Клешня, почуяв, что хозяин задумал очередную глупость, сполз со стола и засеменил следом — то ли для поддержки, то ли для сдерживания, то ли чтобы посмотреть, чем всё это кончится.

Угги оставалось только наблюдать. И молиться духам.

Зин'джи приблизился к столику эльфийки и, широко улыбнувшись, начал:

— Прекрасная госпожа! Я, Зин'джи из племени Черного Копья, охотник и искатель приключений, сражён вашей красотой наповал! Позвольте узнать ваше имя и предложить вам разделить со мной трапезу? У меня есть рёбрышки. И краб.

Эльфийка медленно подняла глаза. За стёклами очков они казались двумя кусочками изумруда — холодными, острыми и очень, очень опасными.

— Тролль, — произнесла она ледяным тоном, и в этом одном слове было столько презрения, что хватило бы на целую армию. — Во-первых, убери свои рёбрышки. Во-вторых, если ты сейчас же не уберёшься обратно, я превращу тебя в жабу. И, в-третьих, что это за членистоногое ползёт по моему столу?

Клешня Судьбы, воспользовавшись моментом, действительно забрался на стол эльфийки и теперь исполнял свой фирменный брачный танец: приподнимался на задних ногах, выписывал клешнями круги и издавал щёлкающие звуки. Эльфийка смотрела на него с брезгливым ужасом, смешанным с каким-то научным интересом.

— Это... это краб, — промямлил Зин'джи, чья уверенность улетучилась, как дым от трубки Бабки Зулы на ветру. — Он так знакомится. Это у него ритуал. Очень древний. Традиционный.

— Знакомится? — эльфийка встала, и вокруг её пальцев замерцали огоньки магии. — Я тебе сейчас так «познакомлюсь», что ты своих не узнаешь!

Угги понял: пора вмешиваться. Он вскочил и ринулся к столику.

— Прошу прощения, госпожа! — выпалил он, хватая Зин'джи за плечо и оттаскивая назад. — Мой друг немного... перебрал с элем. И краб у него невоспитанный. Мы сейчас уйдём. Прямо сейчас. Сию минуту.

Эльфийка перевела взгляд на Угги. Огоньки магии погасли. Она поправила очки и оглядела его с головы до ног — так, как оценивают товар на рынке.

— Шаман? — спросила она, заметив тотемы на его шее. — Молодой. Очень молодой. И, судя по ауре, не слишком умелый. Аура у тебя, знаешь ли, скачет, как заяц. То яркая, то тусклая. Это значит, что ты не контролируешь свой дар.

— Учусь, — коротко ответил Угги, чувствуя, как уши начинают краснеть. — Мы уходим.

— Стоять, — вдруг сказала эльфийка. — Ты из какой школы? Где обучался?

— В Долине Испытаний. У Бабки Зулы. И у Регара Земляной Ярости.

При упоминании Регара эльфийка чуть приподняла бровь. Это было почти незаметно, но Угги заметил.

— Регар? — она хмыкнула. — Знаю такого. Грубый, но неглупый. Он всё ещё таскает с собой тот дурацкий амулет из клыков? Который, по его словам, защищает от демонов, а на самом деле просто воняет?

— Да, — Угги кивнул. — Вы с ним знакомы?

— Пересекались, — уклончиво ответила она. — Слушай, шаман. У меня есть предложение. Я ищу кое-что в Глубинах Чёрной горы. Артефакт. Древний. Очень редкий. Мне нужны попутчики. Не для защиты, — поспешно добавила она, — а для того, чтобы отвлекали драконов, пока я работаю. Вы, как я слышала, всё равно туда направляетесь? От Тралла задание?

— Откуда вы знаете? — насторожился Угги.

— В Оргриммаре слухи разносятся быстро, особенно если ты случайно поджёг знамя в тронном зале, — эльфийка усмехнулась, и усмешка эта была острой, как бритва. — Да, я слышала. Весь город уже слышал. Говорят, Регар топтал знамя, как бешеный кодо. Так что? Сотрудничаем?

Угги задумался. С одной стороны, эта эльфийка крови явно себе на уме. С другой — она знает Регара, она маг, а это полезно против драконов, и она, кажется, разбирается в артефактах. И, если честно, она была... интересной. Опасной, но интересной.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Аларис. Аларис Яркая Искра. Магистр Огня, исследователь, искатель древностей. В некотором роде — изгой.

— А меня — Ург'аш. Все зовут Угги.

— Угги? — она фыркнула. — Подходящее имя. Похоже на звук, который издаёт лягушка, когда наступаешь ей на лапу.

— А «Аларис» похоже на название болезни, — парировал Угги, неожиданно для себя. — «У меня аларис». Звучит серьёзно.

Эльфийка замерла. Потом, к его удивлению, уголки её губ дрогнули в улыбке. Это была первая улыбка, которую он у неё увидел.

— А ты дерзкий. Это хорошо. Дерзкие дольше живут. — Она протянула руку. — Договорились?

Угги пожал её ладонь. Рукопожатие было крепким, почти мужским — видимо, магия огня укрепляет не только дух, но и мышцы.

— Договорились. Выступаем завтра на рассвете. У восточных ворот.

— Вот и славно. — Аларис поднялась, бросила на стол монету за вино и направилась к выходу. Проходя мимо Зин'джи, который всё ещё стоял с видом побитого щенка, она бросила, не оборачиваясь: — И убери краба. Если он ещё раз исполнит при мне этот танец, я скормлю его дракону. У меня есть знакомый дракон. Он как раз любит крабов.

И вышла.

— Ну, — сказал Зин'джи, переводя дух, — кажется, я ей понравился.

Клешня, сидя на столе, издал звук, подозрительно похожий на «не обольщайся, идиот, она тебя чуть не превратила в жабу».

-

Часть четвёртая: «Пылающие Степи и уроки выживания в компании рыжей занозы, или Почему эльфийки крови не любят, когда им указывают на их недостатки»

-

Утро встретило их пыльным ветром и палящим солнцем. Аларис ждала их у восточных ворот Оргриммара, сидя на камне и читая какую-то книгу. Сегодня она была одета ещё более практично: лёгкая кольчуга поверх кожаного костюма, на поясе несколько подсумков, за спиной — всё тот же посох. Очки поблёскивали в лучах восходящего солнца. Увидев Угги и Зин'джи, с неизменным крабом на плече, она захлопнула книгу и встала.

— Опаздываете, — констатировала она.

— На две минуты, — возразил Угги.

— Для мага огня две минуты — это две лишние минуты, за которые дракон мог сожрать ваш лагерь. Или мой. А мой лагерь — это я. Учтите на будущее.

Зин'джи хотел что-то возразить, но передумал, поймав её взгляд. Взгляд был красноречивее любых слов.

Путь до Пылающих Степей занял почти день. Шли пешком, потому что ни один уважающий себя караванщик не совался в эти земли без серьёзной охраны. Угги, шагая по выжженной равнине, чувствовал, как амулет на его груди — тот самый, чёрный, из пещеры, — начал слегка нагреваться. Словно узнавал эти места. Словно что-то здесь было связано с ним.

— Здесь когда-то была битва, — негромко сказала Аларис, когда они остановились на привал у большого валуна. Валун был покрыт трещинами и, кажется, когда-то был частью чего-то большего. — Великая битва. Орда сражалась с драконами и слугами Огненного Лорда. Земля до сих пор помнит. Чувствуешь?

— Чувствую, — ответил Угги. — Дух огня здесь силён. Но он... другой. Более дикий. Более... злой? Нет, не злой. Скорее, яростный.

— Это потому что ты привык к домашним духам, — она усмехнулась. — Твоя Бабка Зула приручила их за десятилетия. А здесь духи — как необъезженные скакуны. Они не знают, что такое узда. Попробуй с ними заговорить. Если получится — ты сделаешь большой шаг вперёд.

Угги закрыл глаза и потянулся к духу огня. Тот откликнулся сразу — но не как ласковый котёнок, а как голодный волк, который не уверен, друг ты ему или добыча. «Чего тебе?» — казалось, прорычал он. «Ничего, — ответил Угги мысленно. — Просто хотел поздороваться. Я тут прохожу мимо. С другом. И с эльфийкой. Не сердись. Мы не хотим тебя беспокоить». Дух помолчал, оценивая его. Потом... успокоился. Жар, стоявший в воздухе, стал чуть менее обжигающим.

— Интересно, — Аларис смотрела на него с любопытством. — Ты действительно слышишь их. Не просто магия. Ты с ними беседуешь. Я читала о таком, но никогда не видела вживую.

— Пытаюсь, — Угги открыл глаза. — А ты разве нет? Ты же маг.

— Маги используют силу, не спрашивая, — она пожала плечами. — Мы берём. Мы черпаем энергию из окружающего мира и преобразуем её. Вы, шаманы, просите. Вы договариваетесь. Это разный подход. Я не говорю, что какой-то лучше. Но твой — редкость. Очень большая редкость.

К вечеру они достигли предгорий Чёрной горы. Здесь было ещё жарче. Из расщелин в скалах вырывались языки пламени — не простого, а какого-то странного, с зелёным отливом. Воздух дрожал от марева. Камни под ногами были горячими. Аларис уверенно вела их по узкой тропе, сверяясь с какой-то картой, начертанной на коже.

— Куда мы идём? — спросил Зин'джи, утирая пот со лба. Его ирокез окончательно обвис, а ожерелье из акульих зубов потемнело от копоти.

— В Глубины Чёрной горы, — ответила она. — Там, в нижних пещерах, есть зал, где хранится то, что мне нужно.

— А конкретнее? — настаивал Угги.

— Камень Души, — коротко сказала она. — Принадлежавший одному демону. Очень древнему. Я хочу его изучить.

— Зачем?!

— Это моё дело.

— Если ты хочешь, чтобы мы шли с тобой, — твёрдо сказал Угги, останавливаясь, — ты должна объяснить. Мы не полезем в логово драконов ради непонятно чего. У нас, знаешь ли, есть инстинкт самосохранения. Ну, у меня есть. У Зин'джи — не уверен.

— У меня тоже есть! — возмутился тролль. — Просто он иногда засыпает!

Аларис посмотрела на Угги долгим взглядом. Потом вздохнула и сняла очки, протирая их краем плаща. Без очков её лицо выглядело моложе и уязвимее. Почти... человечнее, точнее эльфячнее.

— Хорошо. Слушай. Я была ученицей в магической академии Луносвета. Давно. Меня оттуда выгнали. За то, что я изучала демонологию. Не для того, чтобы призывать демонов, — быстро добавила она, увидев выражение лица Угги, — а чтобы понять, как с ними бороться. Чтобы знать их слабости. Их уязвимости. Их секреты. Но мои наставники решили иначе. Они сказали, что демонология — это зло, и точка. Они уничтожили все мои исследования и изгнали меня. С тех пор я ищу знания сама. Тот Камень Души содержит информацию о генерале Легиона, который когда-то командовал демонами в этих землях. Я хочу изучить его и найти способ противостоять их влиянию.

— И поэтому ты здесь? Одна? — Угги покачал головой. — Это безумие.

— Возможно, — она надела очки. — Но я привыкла. Одиночество — не самая страшная вещь. Самая страшная — невежество.

Пока они разговаривали, Клешня Судьбы, ушедший вперёд по тропе, внезапно издал резкий предупреждающий щелчок. Все трое замерли.

Впереди, из-за скалы, показалась фигура. Огромная, покрытая чешуёй, с длинной шеей и кожистыми крыльями. Дракон. Молодой, судя по размеру, но всё равно смертельно опасный. Он ещё не заметил путников — он обнюхивал землю, словно вынюхивал добычу.

— Не двигаться, — одними губами произнесла Аларис.

Угги затаил дыхание. Зин'джи медленно потянулся к луку. Клешня вжался в камень, сливаясь с ним по цвету.

Дракон поднял голову. Его ноздри раздулись. Он посмотрел прямо в их сторону.

И зарычал.

— Рассредоточиться! — крикнула Аларис, вскидывая посох. С навершия сорвался огненный шар и ударил дракона в плечо. Тот взревел от боли и ярости.

Зин'джи выстрелил. Стрела вонзилась в крыло. Дракон, взмахнув хвостом, бросился вперёд. Угги понял, что сейчас их просто сметут.

— Дух земли! — закричал он, сжимая тотем. — Помоги! Камнедробыч, нужна твоя помощь!

Земля перед ним вздыбилась. Из неё, словно из воды, вынырнул элементаль — огромный, грубо сложенный из булыжников и комьев глины, с маленькими глазками-угольками. Он встал между Угги и драконом и взмахнул каменной ручищей.

— Камнедробыч! — обрадовался Угги. — Задержи его!

Элементаль заворчал что-то неразборчивое, но встал в стойку. Дракон, увидев нового противника, затормозил, скребя когтями по камню. Аларис воспользовалась заминкой и запустила ещё один огненный шар, на этот раз целясь в пасть. Дракон закашлялся, из ноздрей его повалил дым.

— Сейчас! — закричал Зин'джи. — Стреляю!

Он выпустил вторую стрелу, которая вонзилась в основание шеи. Дракон зашатался. Камнедробыч шагнул вперёд и обрушил на его голову каменный кулак. Раздался хруст. Дракон рухнул как подкошенный.

Несколько секунд все молчали, тяжело дыша. Потом Аларис опустила посох.

— Неплохо, — признала она. — Для ученика. И для тролля. И для краба — ты, кстати, очень вовремя подал сигнал.

Клешня издал щелчок, который можно было перевести как «всегда пожалуйста, я профессионал».

— Спасибо Камнедробычу, — выдохнул Угги. — Без него нас бы сожрали.

— Камнедробыч? — эльфийка удивлённо посмотрела на элементаля. — Ты дал ему имя?

— А как иначе? У него есть характер. И предпочтения. Он, например, любит, когда ему говорят «пожалуйста» и «спасибо». И не любит, когда его беспокоят во время сна.

Аларис покачала головой.

— Шаманы, — пробормотала она. — Никогда вас не пойму. Вы даёте имена камням. И разговариваете с огнём. И дружите с ветром. Это... необычно.

— А маги разве не дружат с магией?

— Магия — это инструмент. Как молоток. Ты же не дружишь с молотком?

— Мой наставник Регар дружит со своим молотом. Он с ним разговаривает. И точит его каждый день, хотя тот уже острый, как бритва.

— Это потому что Регар — сумасшедший, — Аларис усмехнулась. — Но сумасшедший в хорошем смысле.

Они обошли тушу дракона и двинулись дальше. Вход в Глубины Чёрной горы был уже близко — тёмное отверстие в скале, из которого тянуло холодом и сыростью.

— Дальше пойдём тихо, — предупредила Аларис. — Там темно, и там полно стражей.

— Каких стражей? — спросил Зин'джи.

— Элементалей, слуг Огненного Лорда, — пояснила она. — И возможно, других драконов. Так что надейся на своих духов, шаман. И на мой посох.

— И на мой лук! — добавил Зин'джи.

— И на клешню Клешни, — добавил Угги, посмотрев на краба, который снова сидел на плече тролля.

Краб поднял клешню и сжал её с видом «я им покажу, я уже одному дракону сегодня испортил день, могу и повторить».

-

Часть пятая: «Глубины Чёрной горы, или Краткий курс тайной магии от рыжей эльфийки и почему Камни Души лучше не трогать голыми руками»

-

Подземелье встретило их запахом серы, сырости и древней магии. Стены пещеры, неровные и покрытые чёрной копотью, уходили вверх, теряясь во мраке. Где-то капала вода — мерно, гулко, словно отсчитывая удары сердца горы. Единственным источником света был магический огонёк, зажжённый Аларис на конце её посоха, — он отбрасывал длинные, пляшущие тени.

— Держитесь за мной, — шёпотом скомандовала она. — Я знаю дорогу.

— Откуда? — также шёпотом спросил Угги.

— У меня была карта. И я допросила одного гоблина, который здесь бывал. Он, правда, убежал, но я успела запомнить.

— Убежал?

— Я ему заплатила. Он решил, что жизнь дороже, и сбежал до того, как мы вошли. Типичный гоблин.

Они углубились в коридор. Здесь было значительно прохладнее, чем снаружи, и Угги зябко повёл плечами. Его дыхание вырывалось облачками пара. Зин'джи, шагавший следом, постоянно озирался, сжимая лук. Клешня сидел у него на плече и вертел стебельчатыми глазами, фиксируя малейшее движение.

Первая опасность встретила их на развилке. Из бокового коридора выскочили два огненных элементаля — живые сгустки пламени с смутными очертаниями рук и лиц. Они зашипели, рассыпая искры.

— Ледяная стрела! — Аларис взмахнула рукой, и с её пальцев сорвался луч холода, ударивший в одного из элементалей. Тот зашипел, покрываясь коркой льда, и рассыпался. Но второй уже бросился на Угги.

— Огненный Шок! — крикнул Угги, выбрасывая вперёд тотем. На этот раз, благодаря амулету-фокусатору, струя пламени вырвалась прицельно и ударила элементаля в центр. Тот закружился на месте, а потом... впитал пламя в себя и стал больше.

— Упс, — сказал Угги.

— Дурак! — заорала Аларис. — Огонь против огня не работает! Это азбука! Первое правило магии! Не бей огнём по огню!

— Что?! — Угги в панике оглянулся. Зин'джи уже пускал стрелы, но они проходили сквозь элементаля, не причиняя вреда.

— Воду! Призови духа воды!

Угги судорожно сжал тотем, висящий на шее. Дух воды, Хлюппи, тот самый, что когда-то заморозил ему воду для умывания.

— Хлюппи! — позвал он. — Выручай! Нужно потушить вон ту огненную штуку! Пожалуйста!

Воздух вокруг сгустился. Из каменной стены, где просачивалась влага, начал формироваться небольшой водяной элементаль — пузырящийся, переливающийся в свете посоха. Он уставился на огненного врага и, не долго думая, окатил его потоком воды. Элементаль огня зашипел, забился в агонии и испарился, оставив после себя облако пара.

— Ф-фух, — выдохнул Угги. — Спасибо, Хлюппи.

Водяной элементаль довольно булькнул и растаял.

— Учись, шаман, — процедила Аларис. — Стихии нужно использовать с умом. Огонь — против льда, вода — против огня. Земля — против воздуха. Воздух — против... ну, воздух вообще универсален. Это азы. Это первое, чему учат в любой магической школе.

— Я запомню, — пообещал Угги.

— Записывай, — посоветовала она. — У тебя, судя по всему, память дырявая как решето.

Они двинулись дальше, миновали несколько залов, заполненных старыми скелетами и ржавым оружием, и наконец вышли к большой пещере. Посреди пещеры, на каменном постаменте, покрытом древними рунами, лежал он — Камень Души. Размером с голову орка, огранённый, светящийся. Он пульсировал зелёным светом, и от него исходила волна такой силы, что у Угги заложило уши.

— Это он, — прошептала Аларис. — Тот самый камень. Я искала его много лет.

— Подожди, — Угги схватил её за руку. — Ты уверена, что его можно трогать? От него веет тьмой. Настоящей, глубокой тьмой.

— Я маг, — она высвободилась. — Я знаю, как обращаться с такими вещами. Меня учили. Правда, потом выгнали, но учили же.

Она подошла к постаменту и начала читать заклинание. Язык был древним — Угги не понимал слов, но чувствовал, как от них вибрирует воздух. Камень засветился ярче. Вдруг из темноты, из-за колонн, выступили фигуры — стражи подземелья, двое огромных огненных гигантов, вооружённых каменными мечами. Они были размером с хороший дом, и от них исходил такой жар, что воздух вокруг плавился.

— Охрана! — выкрикнул Зин'джи, натягивая лук. — Я так и знал! Почему всегда, когда находишь что-то ценное, появляется охрана?! Это закон подлости!

— Задержите их! — крикнула Аларис. — Мне нужно несколько минут! Ритуал нельзя прерывать!

Угги и Зин'джи бросились вперёд. Камнедробыч, которого Угги призвал снова, встал стеной перед первым гигантом. Зин'джи осыпал врагов стрелами, целясь в глаза — походу единственное уязвимое место. Угги, вспомнив урок, призвал Хлюппи и приказал ему атаковать. Водяной элементаль и огненные гиганты схлестнулись, наполняя пещеру паром и шипением. Это было похоже на битву титанов — только титаны были из воды и огня.

Битва была короткой, но яростной. Один гигант пал, распавшись на дымящиеся камни. Второго добили совместными усилиями — Камнедробыч придавил его глыбой, а Зин'джи вонзил стрелу в уязвимое сочленение брони.

— Всё! — крикнула Аларис, поднимая с постамента светящийся Камень Души. — Я его взяла!

— Отлично! — Зин'джи вытер пот. — Уходим! Быстро! Пока не появилось что-нибудь ещё!

Но когда они обернулись, Аларис уже стояла в другом конце зала, возле тёмной арки, которой раньше не было. Арка пульсировала зелёным светом. От неё исходил запах магии и чего-то ещё — чего-то, что Угги узнал. Так пах портал. Тёмный портал.

— Что ты делаешь? — Угги шагнул к ней.

— Прости, орк, — сказала она, и в голосе её было что-то странное — не торжество, а скорее сожаление. — Это важнее тебя. Важнее всего.

— Аларис!

— Мы ещё встретимся, — она шагнула в портал. — Передай Траллу, что драконов больше не будет. Я закрыла проход. А камень... камень — мой. Он нужен мне для исследований. Для блага всех.

И исчезла. Портал схлопнулся, оставив после себя пустоту.

Угги стоял, ошеломлённый. Зин'джи выругался на тролльем — длинно, витиевато и очень нецензурно. Клешня Судьбы печально щёлкнул клешнёй.

— Она нас обманула, — тихо сказал Угги.

— Да, — тролль вздохнул. — Но драконы теперь не угроза. Она свою часть сделки выполнила. Запечатала проход.

— А камень?

— А камень... — Зин'джи пожал плечами. — Может, и правда ей нужнее. Может, она действительно хочет найти способ бороться с демонами. Может, она не такая уж злодейка.

— Может, — сказал Угги. Но в груди у него что-то сжалось. Он не знал, что это было. Обида? Разочарование? Или что-то другое, чему он пока не мог дать имя.

Они двинулись обратно по тёмным коридорам. Где-то позади, в глубине горы, эхом отдавался далёкий рык — то ли дракона, то ли самой земли, недовольной вторжением.

А Угги думал о рыжей эльфийке, которая сбежала с Камнем Души. Которая сказала: «Мы ещё встретимся». И что-то подсказывало ему, что это была правда.

-

Эпилог второй главы: «Возвращение и новое задание, или Почему Тралл смотрел на нас так, будто мы ему кого-то напоминаем»

-

Через несколько дней они вернулись в Оргриммар. Грязные, уставшие, пропахшие серой и драконьей кровью. Доклад Траллу был коротким: драконы отступили, проход запечатан, но артефакт похищен эльфийкой крови по имени Аларис Яркая Искра, которая скрылась через портал.

Тралл выслушал их молча. Потом сказал:

— Аларис. Я слышал о ней. Талантливый маг. Изгой. Исследователь. И, судя по всему, она отправилась в Запределье.

— В Запределье? — переспросил Угги.

— Да. Тёмный портал, который она открыла, вёл туда. Это мир, разорванный магией. Мир, где демоны всё ещё сильны. Если она там, одна, с Камнем Души... она в большой опасности.

— Мы должны её найти, — сказал Угги.

Тралл посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты уверен? Это опаснее, чем Пылающие Степи. Опаснее, чем всё, что ты видел раньше.

— Уверен. Я... я должен.

— Почему?

Угги замялся. Он не знал, как объяснить. Просто чувствовал: эта эльфийка — не враг. Она — что-то другое. Что-то, что связано с ним каким-то невидимым пока узлом.

— Потому что она — часть узора, — сказал он наконец. — Бабка Зула говорила, что все мы — нити в великом узоре. И я чувствую: её нить связана с моей.

Тралл кивнул. Как будто он понял.

— Тогда идите. К Тёмному порталу. И будьте осторожны. Запределье — не место для прогулок.

— Мы будем, — пообещал Угги.

И они отправились в путь. К порталу. К новому миру. К новым опасностям.

И к рыжей эльфийке, которая уже успела стать частью их истории.

Часть первая: «Тёмный портал, или Почему не стоит завтракать перед телепортацией»

-

Если вы когда-нибудь проходили через Тёмный портал, вы знаете: это не путешествие, а издевательство. Не знаю, кто его строил — наверное, тот же безумный архитектор, что проектировал телегу Гракха. Сначала тебя засасывает в воронку из тьмы и зелёного пламени, потом выкручивает наизнанку, как мокрую тряпку, потом швыряет в пустоту, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни здравого смысла. А потом ты вываливаешься с другой стороны — и молись духам, чтобы все твои внутренности остались при тебе.

Угги вывалился из портала первым и немедленно пожалел о съеденном на завтрак яйце скорпида. Желудок подскочил к горлу, сделал сальто и рухнул обратно, оставив после себя ощущение, будто внутри всё перепуталось: сердце билось где-то в пятках, мозг переместился в живот, а печень, кажется, вообще ушла в пятки и не подавала признаков жизни. Земля под ногами была красной, твёрдой, покрытой трещинами, и пахла она серой и чем-то ещё — чем-то таким, от чего у нормального орка волосы встают дыбом на загривке.

— Ох, — сказал Угги, хватаясь за тотем на шее, будто тот мог спасти его от тошноты. Тотем не спасал. Тотем вообще вёл себя подозрительно тихо — то ли тоже укачало, то ли духи в Запределье были другими и требовали особого подхода. — Ох, не надо было есть это яйцо.

— А я тебе говорил! — раздался голос Зин'джи, который вывалился из портала следом и теперь лежал лицом в красную пыль, раскинув руки и ноги. Его ирокез, ещё утром гордо торчащий вверх, обвис и напоминал мокрую синюю тряпку. Клешня Судьбы, выпавший из мешка, сидел на спине хозяина и деловито ощупывал клешнёй его затылок — проверял, жив ли. — Говорил же: «Не жри перед порталом!» Нет, ты же у нас шаман, ты же с духами советуешься, ты же лучше знаешь!

— Духи ничего не говорили про яйца, — простонал Угги, пытаясь подняться. Ноги не слушались. Они были как чужие — ватные, дрожащие. Земля под ними плыла и качалась, хотя, если присмотреться, никакого землетрясения не было. — Духи вообще в последнее время какие-то неразговорчивые.

— Может, они тоже укачались?

Мысль о том, что духи стихий могут страдать от морской болезни при переходе через портал, была настолько нелепой, что Угги нервно хохотнул. Смех получился жалким, похожим на кашель больного скорпида. Он наконец утвердился на ногах и огляделся.

Зрелище, открывшееся его глазам, не поддавалось описанию. Нет, серьёзно — если бы ему дали лист пергамента и приказали нарисовать ад, он бы нарисовал именно это. Адский Полуостров. Небо было не голубым, не серым, не чёрным — оно было... никаким. Как будто кто-то взял и выжег весь цвет, оставив только грязно-бурую дымку, сквозь которую тускло просвечивало что-то, отдалённо напоминающее солнце и еще еле видны были три планеты. Но это было не солнце. Это был... глаз? Или просто игра воображения?

Земля была красной. Не как кирпич, не как закат — а как запёкшаяся кровь. Повсюду, насколько хватало взгляда, громоздились скалы — острые, зазубренные, похожие на клыки мёртвого великана. Из расщелин в земле поднимались струйки зелёного дыма, и ветер, горячий и сухой, как из кузнечного горна, доносил запах, от которого хотелось немедленно уйти обратно в портал. Серный смрад, смешанный с чем-то гнилостным, сладковатым, неестественным. Так пахнет смерть. Не простая, не от меча или стрелы — а та, что приходит с магией, выворачивающей законы природы наизнанку.

— Добро пожаловать в Запределье, — пробормотал Угги. — Назад хода нет.

— Хода нет, потому что портал с той стороны уже закрылся, — отозвался Зин'джи, с трудом поднимаясь на четвереньки, а потом и на ноги. С его синего лица сошла вся краска, и теперь он был похож на бледную поганку, какие росли в сырых местах Долины Испытаний. — Я проверял. Мы застряли.

— Я знаю, — Угги вздохнул. — Я и не собирался возвращаться. Пока не найду Аларис.

— Аларис, — тролль фыркнул, отряхивая с одежды красную пыль. Пыль была везде — в волосах, в складках брони, под ногтями. Она въедалась в кожу, оставляя ощущение лёгкого жжения. — Эта рыжая змея бросила нас в Чёрной горе, сбежала с Камнем Души, а ты всё ещё хочешь её найти? Зачем? Хочешь спалить ей брови, как когда-то спалил знамя Тралла?

— Я хочу вернуть камень, — твёрдо сказал Угги, и в его голосе прозвучало что-то новое, чего Зин'джи раньше не слышал. Не упрямство, нет. Решимость. — Это не просто артефакт. Тралл говорил, что в нём заключена душа демона. Если она попадёт не в те руки...

— ...будет много шума и мало приятного остального, — закончил тролль. — Ладно, я понял. Идём искать твою эльфийку. Но сначала — воды. У меня во рту такое чувство, будто я жевал пепел.

Вода у них была. Три фляги, выданные заботливым Регаром перед отправкой. Угги открутил крышку своей фляги и сделал глоток. Вода была тёплой и отдавала металлом, но это было лучше, чем ничего. Он протянул флягу Зин'джи, и тролль жадно присосался к горлышку. Клешня Судьбы, спустившись с его плеча, подковылял к лужице пролитой воды и начал деловито втягивать её в себя.

— Куда теперь? — спросил Зин'джи, возвращая флягу.

Угги огляделся ещё раз, теперь уже более осмысленно. На горизонте, в багровой дымке, угадывались очертания какой-то громадной конструкции. То ли крепость, то ли... нет, это был не форт орков. Слишком острые углы, слишком чуждый стиль. Демоническая архитектура.

— Туда, — он указал в сторону этих очертаний. — Если Аларис где-то и искать, то там, где есть магия. А магия в этих землях, судя по всему, сосредоточена вокруг демонов.

— Логично, — тролль поправил лук за спиной, проверил колчан. Стрел оставалось двадцать три — достаточно для пары стычек, но маловато для полноценного путешествия по адским пустошам. — А что, если по пути встретим местных? Ну, не демонов, а... кого-то ещё?

— Будем надеяться, что они дружелюбны.

— Ха! В Запределье? Дружелюбны? — Зин'джи покачал головой. — Ты оптимист, Угги. Это твой главный недостаток.

Они двинулись вперёд, ступая по потрескавшейся красной земле, и каждый шаг отдавался в ногах неприятной вибрацией. Земля здесь была живой. Не в том смысле, что по ней ползали жуки, хотя жуки тоже ползали — огромные, размером с кулак, блестящие чёрные панцири мелькали в трещинах, а в том, что она сама дышала, двигалась, стонала. Из глубин доносился низкий, утробный гул, от которого у Угги сводило зубы.

— Что это за звук? — прошептал Зин'джи, инстинктивно пригибаясь.

— Не знаю. Может, вулканы. Может, что-то похуже.

Прошло около часа. Пейзаж не менялся: красная земля, острые скалы, зелёный дым. Только стало жарче. Намного жарче. Угги чувствовал, как броня нагревается на солнце или том, что здесь заменяло солнце и припекает плечи даже сквозь поддоспешник. Пот заливал глаза, и он то и дело вытирал лоб рукавом. Зин'джи тяжело дышал, высунув язык, и всё чаще прикладывался к фляге, которая стремительно пустела.

А потом они услышали крик.

Он донёсся откуда-то слева, из-за гряды острых скал. Крик был не человеческий, не орчий, не троллий, а какой-то... скрипучий, гортанный, полный боли и страха. И одновременно с криком раздался другой звук: влажное чавканье, как будто кто-то огромный жевал добычу, и треск ломающихся костей.

Угги и Зин'джи переглянулись.

— Может, обойдём? — предложил тролль.

— А если там кто-то нуждается в помощи?

— А если там то, что эту помощь сожрёт и добавки попросит?

Угги колебался. Благоразумие боролось в нём с любопытством, и, как обычно, любопытство побеждало. Он осторожно двинулся к скалам, жестом приказав Зин'джи прикрывать его с луком. Клешня Судьбы, не дожидаясь команды, сполз с плеча тролля и засеменил вперёд на разведку — его способность сливаться с камнями сейчас была как нельзя кстати.

Через пару минут краб вернулся и тревожно защёлкал клешнёй.

— Он говорит: там что-то большое, — перевёл Зин'джи. — Очень большое. И оно жрёт кого-то.

— Отлично, — пробормотал Угги. — Именно то, что нам нужно для хорошего дня.

Они подкрались ближе, прячась за камнями, и выглянули.

Зрелище было... незабываемое. Посреди небольшой долины, окружённой скалами, лежала туша гигантского червя. Червь был мёртв — его тело, длиной с хороший дом, было разорвано пополам, и из раны вытекала зелёная, светящаяся слизь, которая шипела, соприкасаясь с землёй. А над тушей, вгрызаясь в неё, стояло существо, которого Угги никогда раньше не видел. Представьте себе помесь медведя, ящерицы и ночного кошмара: огромное, покрытое чешуёй, с двумя головами на длинных шеях и когтями, способными рвать камень. Существо чавкало, рвало плоть и, кажется, наслаждалось процессом.

— Это ещё что за... — начал Зин'джи, но осёкся, потому что вторая голова существа вдруг повернулась в их сторону.

Глаза у головы были жёлтыми, с вертикальными зрачками. Они уставились прямо на укрытие, где прятались Угги и Зин'джи.

— Нас заметили, — констатировал тролль.

— Бежим? — предложил Угги.

— Поздно.

Существо издало рёв — двойной, потому что обе головы заорали одновременно, создавая жуткий диссонанс, от которого заложило уши. И бросилось вперёд.

Первые несколько секунд Угги действовал на чистых инстинктах. Он отпрыгнул в сторону, уходя от удара когтистой лапы, пролетевшей в сантиметре от его лица, перекатился по земле и вскочил, сжимая тотем Огненного Шока. «Дух огня, — мысленно позвал он, стараясь, чтобы паника в его голосе не передалась духу, — видишь ту двуногую ящерицу? Давай её поджарим! С двух сторон, до хрустящей корочки!»

Тотем нагрелся. Из него вырвалась струя пламени, но... что-то пошло не так. Пламя было бледным, анемичным, как будто дух огня в Запределье страдал от недостатка кислорода. Оно ударило в грудь существа, но вместо того, чтобы поджечь, лишь слегка опалило чешую. Существо зарычало и мотнуло головами. Из его пасти, той, что была справа, вырвался сгусток какой-то зелёной субстанции, который полетел прямо в Угги. Угги едва успел пригнуться. Сгусток пролетел над головой и врезался в скалу позади. Скала зашипела и начала плавиться.

— Кислота! — заорал Зин'джи, пуская стрелу за стрелой. — Он плюётся кислотой! Это вообще законно?!

— В Запределье всё законно! — проорал в ответ Угги, пытаясь придумать, что делать. Огненный Шок не работал. Водяной элементаль? Вряд ли поможет против такого гиганта. Земляной? Камнедробыч, может, и смог бы задержать тварь, но для призыва нужна концентрация, а Угги сейчас не мог сконцентрироваться даже на том, чтобы не умереть.

— Угги, слева! — крикнул тролль.

Вторая голова, та, что ещё не плевалась кислотой, выбросилась вперёд на длинной шее и попыталась схватить Угги за ногу. Он отпрыгнул, но недостаточно быстро: челюсти сомкнулись на его сапоге и начали тащить. Угги упал, больно ударившись спиной о камень, и заорал, пытаясь дотянуться до тотема, который выскользнул из пальцев.

И тут случилось странное.

Из земли, прямо под брюхом существа, вырвался столб пламени. Но не такого, каким пользовался Угги, — не бледного, не анемичного, а яркого, белого, ревущего. Пламя ударило в чешую, и тварь взвыла от боли, выпуская ногу Угги. Из той же точки, откуда вырвался огонь, в воздух взметнулась фигура.

Это был орк.

Нет, не так. Это был Орк с большой буквы. Огромный, выше Угги на две головы, с мускулами, бугрящимися под обожжённой кожей, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в десятки косичек, и ожерельем из клыков, звякающим при каждом движении. В одной руке он сжимал молот, с которого срывались искры, в другой — тотем, похожий на волчью голову.

Регар Земляная Ярость.

— Назад, тварь! — взревел он, и голос его перекрыл даже двойной рёв монстра. Он взмахнул молотом, и с неба — откуда, там же нет облаков?! — ударила молния. Она вонзилась прямо в одну из голов существа, и та взорвалась, разлетаясь ошмётками плоти. Вторая голова заорала от боли и ярости, но Регар уже был рядом: тотем ударил в землю, и из неё вырвались каменные шипы, пронзившие брюхо твари. Ещё мгновение — и существо рухнуло, содрогаясь в агонии.

Наступила тишина. Только шипение кислой слюны, капающей на камни, нарушало её.

Регар повернулся к Угги. Лицо его было перепачкано кровью, не своей и копотью. Он тяжело дышал, но в глазах горел знакомый огонёк — смесь ярости и насмешки.

— Ну и как тебе Запределье, ученик? — спросил он, протягивая руку, чтобы помочь подняться. — Понравилось?

— Не очень, — честно ответил Угги, принимая помощь. Рука у Регара была твёрдой, как камень, и горячей, как печка. — Спасибо. Вы спасли мне жизнь.

— Пока не за что. Ты мне ещё должен рассказать, какого хрена вы здесь делаете. Я думал, вы с Траллом договорились, что ты сначала подучишься, а потом уже полезешь в самое пекло.

— Аларис! — выпалил Угги. — Она сбежала с Камнем Души! Мы пошли за ней. Через портал. А вы... откуда вы здесь?

Регар вытер молот о траву, красную, жёсткую, похожую на проволоку и повесил его на пояс.

— У меня здесь свои дела. Но о них позже. Сначала — убраться отсюда. Тут неподалёку лагерь Орды. Там нас хотя бы не сожрут. По дороге расскажешь.

Зин'джи, который всё это время стоял с открытым ртом и Клешня Судьбы, сидя у него на плече, тоже держал клешню приоткрытой, наконец обрёл дар речи:

— Это было... это было просто... ВЫ ВИДЕЛИ?! ОН ЕЁ МОЛНИЕЙ! И КАМЕННЫМИ ШИПАМИ! И МОЛОТОМ! ВСЁ СРАЗУ!

— Успокойся, тролль, — Регар усмехнулся. — Это только разминка. Настоящие битвы впереди.

-

Часть вторая: «Лагерь Орды, или Как я перестал бояться и полюбил сушёного скорпида»

-

Лагерь располагался в часе ходьбы от места битвы, в небольшой долине, защищённой скалами от вездесущего ветра. Это было скопление шатров и деревянных укреплений, над которыми развевалось знамя Орды — такое же, как в Оргриммаре, только потрёпанное, с обожжёнными краями. Пахло дымом костров, сушёным мясом и магией. Несколько десятков орков, троллей и тауренов суетились между шатрами: кто-то чинил броню, кто-то варил зелье в котле, кто-то просто сидел у костра, глядя в огонь.

Когда Регар, Угги и Зин'джи вошли в лагерь, на них обернулись. Но, узнав Регара, стражи опустили оружие и кивнули с уважением. Видимо, шаман был здесь хорошо известен.

— Располагайтесь, — бросил он, указывая на свободный шатёр. — Я скоро вернусь.

Он ушёл вглубь лагеря, а Угги и Зин'джи остались. Они зашли в шатёр — просторную палатку из плотной ткани, внутри которой стояли походные койки, грубо сколоченный стол и жаровня с тлеющими углями. Тепло жаровни было приятным после холодного ветра пустошей.

— Никогда не думал, что буду радоваться обычной палатке, — пробормотал Зин'джи, падая на койку. — А вот поди ж ты. Цивилизация.

— Какая тут цивилизация, — отозвался Угги, садясь на другую койку и стаскивая сапог. Сапог был продырявлен клыками твари, и из дыры торчал большой палец. — Тут даже таверны нет.

— Зато есть Регар. Он нас спас.

— Да. — Угги задумался. Регар. Снова. Сначала он появился в Долине Испытаний, когда Угги только начинал свой путь. Потом — в Оргриммаре, когда Угги поджёг знамя. Теперь — в Запределье, в самый критический момент. Случайность? Угги уже не верил в случайности. Духи что-то замышляли. И Регар был частью этого замысла.

Через полчаса шаман вернулся. Он принёс с собой котелок с горячей похлёбкой, Угги, попробовав, определил: мясо какого-то местного животного, корнеплоды, пряности — съедобно и лепёшки. Сел на походный табурет, скрестил руки на груди и уставился на Угги тяжёлым взглядом.

— Рассказывай, — потребовал он. — Всё. С самого начала. Что случилось в Чёрной горе?

Угги, вздохнув, начал рассказывать. О встрече с Аларис в таверне. О том, как она предложила сотрудничество. Об их походе в Глубины Чёрной горы. О драконах, элементалях, битве. И о том, как Аларис, схватив Камень Души, исчезла в портале.

Регар слушал, не перебивая. Только пальцы его, сжимавшие край стола, побелели от напряжения.

— Аларис, — произнёс он, когда Угги закончил. — Я знаю её. Она была ученицей в Луносвете. Талантливая, но упрямая. Вечно лезла туда, куда не просят. Я думал, её давно нет в живых.

— Она жива, — сказал Угги. — И у неё Камень Души.

— Камень Души, — Регар покачал головой. — Плохо дело. Очень плохо. Ты знаешь, что это за камень?

— Тралл говорил, что в нём заключена душа демона. Древнего генерала Легиона.

— Верно. Но не просто генерала. Это один из повелителей Скверны, который командовал вторжением в эти земли много веков назад. Его имя... — Регар запнулся. — Его имя лучше не произносить вслух. Даже здесь. Суть в том, что камень — не просто вместилище. Это ключ. Если кто-то сумеет открыть его и выпустить дух демона, последствия будут катастрофическими. А если кто-то сумеет подчинить этот дух себе...

— То он станет могущественным, как демон, — закончил Угги.

— Именно.

В шатре повисла тишина. Зин'джи, который до этого молча жевал лепёшку, отложил её в сторону.

— Так, значит, Аларис не просто изгой-исследовательница, — сказал он. — Она хочет заполучить эту силу?

— Не знаю, — Регар пожал плечами. — Я не видел её много лет. Может, она изменилась. Может, нет. Но оставлять камень у неё нельзя.

— Мы должны найти её, — сказал Угги.

— Мы? — Регар приподнял бровь. — Ты думаешь, ты готов?

— Я... — Угги запнулся. — Я не знаю. Но я должен. Это началось со мной — пророчество, Колючий Холм, амулет матери. Я чувствую, что это всё связано. Аларис, камень, демон, кентавры, которые искали амулет у холма... Это звенья одной цепи.

Регар долго смотрел на него, и в его взгляде было что-то, чего Угги не мог понять: не то уважение, не то сожаление.

— Ты изменился, — сказал он наконец. — С тех пор как я видел тебя в последний раз. Стал... твёрже.

— Запределье меняет людей, — усмехнулся Угги.

— Запределье меняет всех, — поправил Регар. — Вопрос в том, в какую сторону. Ладно. Я помогу тебе. Но с условием.

— Каким?

— Ты будешь меня слушаться. Во всём. Даже если мои приказы покажутся тебе странными. Даже если ты будешь не согласен. Я знаю этот мир лучше тебя. Если я скажу «беги» — ты бежишь. Если я скажу «бей» — ты бьёшь. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Тогда завтра на рассвете начинаем тренировки. А пока — спать. Завтра будет тяжёлый день.

Угги кивнул и лёг на койку, уставившись в потолок шатра. Спать не хотелось. В голове роились мысли: Аларис, камень, Регар, пророчество. И ещё — странное чувство, что за ним наблюдают. Не духи — те были далеко, их голоса здесь звучали приглушённо, словно сквозь толщу воды. Кто-то другой.

Он повернулся на бок и увидел, что из темноты угла на него смотрят два жёлтых глаза. На мгновение сердце ёкнуло. Но потом глаза мигнули, и из тени выступил Клешня Судьбы. Краб деловито прошествовал по полу, залез на койку и устроился в ногах Угги, поджав лапы. Угги не стал его прогонять. В конце концов, даже краб-скептик искал тепла и компании в этом чужом, холодном мире.

-

Часть третья: «Уроки на выжженной земле, или Почему духи в Запределье не любят слово "пожалуйста"»

-

Рассвет в Запределье был странным. Небо не розовело, не золотилось — оно просто из грязно-бурого становилось чуть светлее, как будто кто-то медленно подкручивал фитиль гигантской лампы. Угги вышел из шатра, поёживаясь от холода, ночи в Адском Полуострове были на удивление холодными, словно дневной жар высасывал из земли всё тепло, и увидел Регара. Тот стоял на краю лагеря, глядя на восток, и в его руке дымилась трубка.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Угу.

— Это хорошо. Шаману не нужно много спать. Шаман должен быть настороже. Особенно здесь.

Регар затянулся, выпустил кольцо дыма и повернулся к Угги.

— Сегодня мы начнём с азов. Ты когда-нибудь задумывался, почему духи в Запределье другие?

— Задумывался. Они... глухие. Или далёкие.

— Нет, — Регар покачал головой. — Они не глухие. Они — дикие. Это мир, который был разорван на куски. Здесь Скверна проникла повсюду, отравила землю, воду, воздух. Духи здесь — как раненые звери. Они не доверяют. Они боятся. И когда ты приходишь к ним со своими просьбами, они слышат не друга, а очередного мучителя.

— Но я же не мучитель! Я никогда...

— Ты — нет, — перебил Регар. — Но они этого не знают. Ты для них — чужак. Пришелец. Твоя аура пахнет другим миром. Они чуют это и настораживаются. Поэтому твой Огненный Шок был бледным. Поэтому дух огня едва откликнулся. Ты пытался приказать, а здесь нужно... по-другому.

— Как?

Регар протянул ему трубку.

— Попробуй.

Угги взял трубку, неуклюже зажал её в пальцах, вдохнул — и закашлялся. Дым был едким, горьким, с привкусом каких-то трав.

— Не в том дело, — Регар усмехнулся. — Трубка — это просто повод. Смотри.

Он вытянул руку вперёд, ладонью вверх. Прошло несколько секунд. Ничего не происходило. Потом Угги заметил: над ладонью воздух начал дрожать. Ещё мгновение — и на ладони зажёгся огонёк. Не яркий, не ревущий, а маленький, робкий, дрожащий, как осиновый лист на ветру. Но он горел.

— Я не приказывал, — тихо сказал Регар. — Я не просил. Я просто показал духу, что я здесь. Что я не враг. Что мне холодно и я хочу немного тепла. И он дал его. Не потому что обязан. А потому что захотел.

— Показать, — повторил Угги.

— Да. Духи не понимают слов. Они понимают чувства, образы, намерения. Если ты боишься — они чуют страх и отступают. Если ты злишься — они чуют ярость и защищаются. Если ты спокоен и открыт — они могут подойти. Но только если ты не требуешь. Требование — это агрессия. Агрессия — это угроза. Угроза — это война. А войну духи здесь видели слишком часто.

Угги посмотрел на свою ладонь. Попытался представить, что он просто сидит у костра в Долине Испытаний, а рядом Бабка Зула вяжет носки и ворчит про нерадивых учеников. Представить тепло очага, запах трав, уют. «Дух огня, — подумал он, стараясь не формулировать просьбу, а просто транслировать образ, — посмотри. Вот тепло. Вот дом. Вот покой. Я не хочу тебя использовать. Я просто хочу, чтобы ты знал: я тебя понимаю».

Прошла секунда. Другая. Третья.

И над его ладонью вспыхнул огонёк. Крошечный, с ноготь, бледный, но — живой.

— Вот, — Регар кивнул. — Ты понял.

Угги смотрел на огонёк, боясь дышать. Он был не просто источником света. Он был... присутствием. Чьим-то взглядом, направленным на него. Чьей-то волей, согласившейся на контакт.

— Спасибо, — прошептал он.

Огонёк мигнул и погас. Но тепло в груди осталось.

— Теперь попробуем кое-что посложнее, — сказал Регар, и в его голосе появилась уже знакомая Угги нотка «сейчас начнётся самое весёлое». — Призрачный волк. Ты когда-нибудь пробовал?

— Нет.

— Опасно. Но необходимо. Призрачный волк — это форма, которую принимают шаманы, чтобы быстро передвигаться по миру духов и по миру живых. В бою она бесполезна, но для путешествий незаменима. Ты превращаешься в волка — не настоящего, а сотканного из магии. Быстрого, тихого, способного проходить там, где не пройдёт обычное тело. Но есть нюанс.

— Какой?

— Ты должен сохранить контроль над своим сознанием. Если потеряешь — звериные инстинкты захлестнут тебя. Ты забудешь, кто ты, и можешь остаться волком навсегда.

— Навсегда? — Угги сглотнул. — А много таких случаев было?

— Достаточно. Обычно учеников тренируют постепенно, месяц за месяцем, шаг за шагом. У нас нет месяца. У нас есть... — Регар прикинул что-то в уме, — ...дня три. Поэтому будем рисковать.

— Риск — моё второе имя, — нервно пошутил Угги.

— Нет, твоё второе имя — «Неуклюжий». Третье — «Самоподжигатель». «Риск» будет четвёртым. Итак, слушай внимательно...

Следующие несколько часов слились для Угги в одно непрерывное, изматывающее усилие. Регар заставлял его медитировать, потом пытаться превратиться, потом снова медитировать, потом падать без сил, потом снова пытаться. Солнце, или его местный аналог, ползло по небу, тени удлинялись, а Угги всё сидел на камне, скрестив ноги, и пытался почувствовать духа волка.

— Он придёт, — говорил Регар. — Просто будь готов.

Дух волка пришёл на закате.

Угги сидел, погружённый в полузабытьё. Он уже не думал о превращении, не думал о задании, не думал даже об Аларис. Он просто был. И вдруг услышал шаги.

Нет, не шаги. Цокот когтей по камню.

Он открыл глаза. Перед ним стоял волк. Огромный, с серой шерстью, которая искрилась в сумерках, с умными, пронзительными глазами. Он был не совсем материальным — сквозь него просвечивали камни, — но не был и призраком. Нечто среднее. Дух, принявший форму.

Волк смотрел на Угги. Угги смотрел на волка.

«Ты звал меня», — казалось, говорил взгляд зверя.

«Да», — ответил Угги без слов.

«Ты хочешь мою форму?»

«Если ты позволишь».

Волк склонил голову набок. Потом шагнул вперёд — и слился с Угги.

Ощущение было... странным. Не боль, не удовольствие — что-то среднее. Как будто твоё тело вдруг вспомнило, что когда-то, много веков назад, оно могло ходить на четырёх лапах, чуять запахи за милю, слышать шелест мыши под слоем снега. Кости заныли, мышцы свело судорогой, и на мгновение Угги испугался: всё, сейчас он перестанет быть собой, потеряет контроль, навсегда станет зверем...

Но страх прошёл. И он почувствовал себя волком.

Он стоял на четырёх лапах, и мир вокруг был совсем другим. Запахи — острые, яркие, многослойные. Он чуял Регара, дым, пот, металл, злость и тепло, чуял Зин'джи, рыба, страх, эль, дружба, чуял краба, соль, панцирь, скепсис. Слышал, как бьются их сердца. Видел в темноте, как днём.

— Получилось, — услышал он голос Регара. — Поздравляю, ученик. Ты только что стал на шаг ближе к тому, чтобы выжить в этом проклятом мире.

Угги хотел ответить, но из пасти вырвалось только ворчание. Он попытался вильнуть хвостом — и хвост действительно вильнул.

— А теперь попробуй вернуться обратно, — сказал Регар.

Вернуться обратно оказалось труднее, чем превратиться. Угги пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы вспомнить, каково это — иметь руки, ноги, прямохождение, речь. Процесс был похож на пробуждение от очень долгого сна. Через минуту он снова сидел на камне — обычный, зелёный, слегка помятый, но счастливый.

— У меня получилось! — выдохнул он.

— Молодец, — Регар усмехнулся. — А теперь пройдись-ка.

Угги встал, сделал шаг... и обнаружил, что хвост всё ещё при нём. Он замер, уставившись на серый, пушистый отросток, который радостно вилял за его спиной.

— А это что?!

— А это, — Регар расхохотался, — значит, что ты не до конца вернулся. Бывает. У новичков часто остаются... артефакты. Хвосты, уши, иногда шерсть на лице. Пройдёт через пару часов.

— ПАРУ ЧАСОВ?!

— Ну, или через пару дней. Не переживай, это даже мило.

Угги обернулся на свой хвост. Хвост приветливо вильнул.

— Духи, — простонал он, — за что вы меня так ненавидите?

Духи, как обычно, не ответили.

-

Часть четвёртая: «Зангартопь: грибы-переростки, грибные люди и грибной юмор»

-

Три дня спустя Угги стоял на границе Зангартопи, пытаясь осознать, что его окружает. Если Адский Полуостров был выжженной пустыней, то Зангартопь была... грибным безумием. Грибы здесь росли везде. Не те маленькие, скромные грибочки, что прячутся в тени дубов, а гигантские, высотой с дом, с разноцветными шляпками, которые светились в полумраке мягким, призрачным светом. Воздух был влажным, тёплым, насыщенным спорами, и каждый вдох отдавал чем-то сладковатым, почти приторным. Под ногами хлюпала вода — вся земля здесь была пропитана влагой, как губка.

— Это... это потрясающе, — выдохнул Зин'джи, задрав голову к исполинским шляпкам. — Никогда не видел таких больших грибов. Интересно, они съедобные?

— Не советую, — отозвался Регар, который шагал впереди. — Некоторые из них ядовиты. Другие — разумны. Третьи — и то, и другое одновременно.

— Раз-разумны? — тролль запнулся. — Грибы?!

— Споры, — поправил шаман. — Споры — это форма жизни. Очень древняя. В Зангартопи живут спорлинги — создания, похожие на маленьких гуманоидов из грибов. Они мирные, но пугливые. Мы идём к ним.

— Зачем?

— За информацией. Спорлинги знают эти болота как никто. Если Аларис проходила здесь, они могли её видеть. А ещё они знают безопасные тропы через трясину.

Идти по Зангартопи было трудно. Ноги то и дело проваливались в мягкую, податливую почву, покрытую мхом. Вода, которой здесь всё было пропитано, имела странный синеватый оттенок и слегка светилась. Угги казалось, что он идёт не по земле, а по спине какого-то гигантского спящего существа — настолько всё вокруг было... живым. Дышало, шевелилось, перешёптывалось.

Через час пути они вышли к небольшой деревушке. Дома здесь были построены из высушенных грибных шляпок и напоминали перевёрнутые чаши. Вокруг суетились маленькие — по пояс орку — фигурки с круглыми головами, похожими на сморчки, и тонкими, гибкими конечностями. Спорлинги. Они носили простую одежду из грубой ткани и занимались повседневными делами: кто-то нёс воду в ведёрке, кто-то развешивал на просушку какие-то травы, кто-то просто сидел на пороге и смотрел в небо.

Увидев пришельцев, спорлинги замерли. Потом один из них, самый старый, судя по седой «бороде» из плесени, свисающей с головы-шляпки, подошёл ближе и поклонился.

— Приветствуем вас, путники из другого мира, — произнёс он на Общем с лёгким, едва уловимым акцентом. — Меня зовут Теллия. Я старейшина этой деревни. Что привело вас в наши болота?

— Мы ищем одну эльфийку крови, — сказал Регар, тоже слегка поклонившись, насколько позволяла его массивная фигура. — Рыжеволосая, в очках, с посохом. Она должна была пройти здесь несколько дней назад.

Старейшина Теллия задумчиво пожевал «губами».

— Эльфийка... да, была такая. Проходила два дня назад. Очень спешила. Спрашивала дорогу к Награнду.

— Награнд? — переспросил Угги. — Это далеко?

— Далеко, — кивнул спорлинг. — Через болота, потом через горы. Но самый короткий путь лежит через топи. А в топях сейчас неспокойно.

— Что значит «неспокойно»?

— Появились какие-то существа. Не демоны, нет. Что-то другое. Мы зовём их «болотными ползунами». Они охотятся на путников.

— Другого пути нет? — спросил Регар.

— Есть. Но он длиннее на несколько дней.

Шаман задумался. Угги видел, как он взвешивает варианты. С одной стороны — экономия времени. С другой — неизвестная угроза.

— Идём через топи, — сказал он наконец. — Мы не можем терять время.

— Я пойду с вами, — вдруг вызвался Зин'джи, который всё это время разглядывал спорлингов с живым интересом. — Ну, в смысле, я и так иду, но... я могу разведывать путь впереди. Я же охотник. И Клешня может чуять опасность.

Краб на его плече издал щелчок, который можно было трактовать как «почему я должен чуять опасность, если ты сам никогда её не чуешь, пока она не укусит тебя за задницу», но Зин'джи проигнорировал его, что было его обычной манерой общения с петом.

Топи встретили их тишиной. Странной, неестественной тишиной, от которой у Угги побежали мурашки по коже. Не было слышно ни птиц, ни насекомых, ни шороха ветра. Только хлюпанье воды под ногами да собственное дыхание. Деревья здесь — если это можно было назвать деревьями — походили на скрюченные скелеты, покрытые мхом и светящейся плесенью. Их ветви тянулись к путникам, словно пытаясь схватить.

— Мне это не нравится, — прошептал Зин'джи, натягивая лук. — Слишком тихо.

— Согласен, — Регар сжимал молот. — Угги, будь наготове.

Угги кивнул. Тотем Огненного Шока был зажат в руке. Амулет матери грел грудь.

Первая атака произошла, когда они проходили мимо особенно большого болотного пузыря. Пузырь лопнул, и оттуда выскочило существо — длинное, гибкое, покрытое слизью, с множеством щупалец и пастью, усеянной мелкими, острыми зубами. Оно бросилось на Зин'джи, который шёл первым, и обвило его ногу.

— А-а-а! — заорал тролль, падая в воду. Стрелы посыпались из колчана. Клешня Судьбы, сидевший на плече, подпрыгнул и вцепился клешнёй в глаз существа. Тот зашипел, забился, но хватку не ослабил.

— Сейчас! — Регар взмахнул молотом, но не успел ударить: из другого пузыря, слева, выскочило второе существо и прыгнуло на него.

Угги, не думая, выбросил вперёд руку с тотемом. «Дух огня! — мысленно крикнул он. — Помнишь, как мы грелись у костра? Тепло, уют, покой. А теперь представь: это существо хочет разрушить наш покой. Защити!»

Тотем полыхнул. Струя пламени — на этот раз яркая, мощная, не бледная — ударила в тварь, держащую Зин'джи. Та заверещала, разжала щупальца и скрылась под водой, оставляя за собой дымный след. Вторую тварь Регар добил молотом, припечатав её к гнилому дереву.

— Фух, — выдохнул Зин'джи, поднимаясь из воды и отплёвываясь. — Фу, какая гадость! Она воняет тухлыми яйцами!

— Не ной, — бросил Регар, осматривая рану на плече. Тварь всё-таки достала его когтями, и теперь по броне сочилась кровь. — Главное — живы. Угги, молодец. Хороший удар.

— Спасибо, — Угги почувствовал, как уши теплеют от гордости. — Я просто вспомнил, что вы говорили. Про тепло.

— Запомни это чувство, — Регар сорвал кусок ткани с плаща и начал перевязывать плечо. — Оно тебе ещё пригодится.

-

Часть пятая: «Награнд: зелёные холмы, синие небеса и одна очень злая эльфийка»

-

Когда путники наконец вышли из топей и увидели Награнд, Угги на мгновение забыл, как дышать. После красной пустыни Адского Полуострова, после мрачных, сырых болот Зангартопи это место казалось раем. Зелёные холмы, уходящие к горизонту. Высокое, голубое небо с белоснежными облаками. Парящие в воздухе острова, с которых срывались водопады, рассыпающиеся радужной пылью. Воздух здесь был свежим, чистым, пахнущим травой и цветами. Где-то вдалеке паслись стада животных, похожих на таллбуков, только крупнее и с более длинными рогами.

— Здесь красиво, — выдохнул Зин'джи. — Как... как в песнях про древние времена.

— Это родина орков, — негромко сказал Регар. — Наша родина. Точнее, её отражение. Здесь, в Награнде, всё ещё живут кланы, которые не пили кровь Маннорота. Коричневые орки. Они не знают Скверны.

Угги смотрел на холмы, и в груди его поднималось странное, щемящее чувство. Тоска по дому, которого у него никогда не было. Здесь, среди этих холмов, жили когда-то его предки. Здесь они охотились, сражались, растили детей. Здесь родились легенды, которые он слышал с детства.

— Аларис где-то здесь, — сказал он, отгоняя сентиментальность. — Мы должны найти её.

Поиски заняли остаток дня. Они шли по следам, которые оставляла эльфийка — сломанные ветки, отпечатки сапог на влажной земле, следы магии в воздухе. Наконец, к закату, они вышли к небольшой пещере, замаскированной кустарником. Из пещеры лился знакомый зелёный свет.

— Здесь, — прошептал Угги.

Они вошли.

Пещера была небольшой. В центре её горел магический костёр, а рядом, склонившись над алтарём, стояла Аларис. Камень Души лежал перед ней, и она что-то читала на древнем языке, водя над ним рукой. Свечение камня пульсировало в такт её словам.

— Аларис! — крикнул Угги, выходя из тени. — Остановись!

Эльфийка вздрогнула и обернулась. Вид у неё был усталый, измученный. Под глазами залегли тени, очки сидели криво, а рыжие волосы, обычно убранные в аккуратный хвост, выбились и рассыпались по плечам.

— Орк, — сказала она, и в голосе её не было прежней надменности. — Ты всё-таки нашёл меня. Упрямый, да?

— Отдай камень, Аларис. Он опасен.

— Я знаю, — она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Именно поэтому я его и взяла. Чтобы он не попал в руки демонов.

— Что? — Угги опешил. — Но ты же... ты сбежала! Ты украла его!

— Я забрала его, потому что не могла допустить, чтобы вы его уничтожили, — она покачала головой. — Если уничтожить камень, дух демона освободится. Это именно то, чего хотят его слуги. Они уже здесь, в Запределье, и они ищут камень. Если они найдут его — катастрофа. Если уничтожить — катастрофа. Единственный выход — изучить его и найти способ нейтрализовать демона, не освобождая его.

— Ты могла бы объяснить это тогда, в Чёрной горе! — воскликнул Угги. — Зачем было бежать?!

— Потому что вы мне не поверили бы! — Аларис горько усмехнулась. — Изгой, бывшая демонолог, крадущая камень с душой генерала Легиона. Кто бы мне поверил? Я решила действовать одна.

— Одна ты не справишься, — внезапно сказал Регар, который до этого молча стоял у входа. — Тебя ищут. Не только мы. Демоны тоже. Они уже близко.

Словно в подтверждение его слов, снаружи донёсся гул — низкий, вибрирующий, от которого задрожали стены пещеры. Зин'джи, стоявший на страже, вбежал внутрь.

— Там... там демоны! — выдохнул он. — Много! И с ними какой-то огромный... я не знаю, кто это! Как будто рыцарь, но весь в чёрном и светится зелёным!

— Паладин Скверны, — мрачно сказала Аларис. — Значит, всё хуже, чем я думала. Они уже послали за камнем своих лучших слуг.

— Что будем делать? — спросил Угги.

— Драться, — Регар сжал молот.

— Поддерживаю, — Аларис вскинула посох.

— А я хотел бы проголосовать за отступление, — робко заметил Зин'джи. — Но, кажется, уже поздно?

— Поздно, — подтвердил Угги, выходя из пещеры.

Снаружи их ждали. Десятка два демонов помельче — бесы, гончие Скверны, несколько крупных стражей с топорами. И в центре — рыцарь в чёрных латах, с мечом, источающим зелёное пламя. Его лицо было скрыто шлемом, но Угги чувствовал, как от него веет такой ненавистью и силой, что колени подгибались.

— Отдайте камень, — прогудел рыцарь. Голос его был низким, скрежещущим, словно ржавое железо тёрлось о камень. — И, возможно, я сохраню вам жизнь.

— Возможно? — переспросила Аларис. — Даже не «скорее всего»? Какой негостеприимный паладин. В Луносвете так гостей не встречают.

— Ты! — рыцарь повернулся к ней. — Ты, жалкая эльфийка, возомнившая себя магом. Ты думаешь, что сможешь управлять силой, которую не в силах даже понять?

— Управлять? Нет. Я хочу её запереть. Навсегда. Чтобы такие, как ты, не смогли её использовать.

— Довольно слов! — рыцарь поднял меч. — Взять их!

И начался бой.

-

Часть шестая: «Битва у пещеры, или Как мы сожгли паладина, потеряли краба и нашли неожиданного союзника»

-

Первый бес бросился на Угги. Он увернулся, перекатился и запустил Огненный Шок — на этот раз точно в цель. Бес заверещал и рассыпался пеплом. Второго принял на щит Регар: удар молота — и демон отлетел к скале с проломленным черепом. Зин'джи стрелял без остановки: одна стрела, вторая, третья. Клешня Судьбы, забыв о самосохранении, бросился на гончую Скверны и вцепился ей в нос. Гончая завыла, замотала головой, но краб держался мёртвой хваткой.

Аларис и рыцарь сошлись в центре. Посох против меча. Огонь против Скверны. Она читала заклинания, он отбивал их мечом, и каждый удар высекал снопы искр. Эльфийка двигалась быстро, уклоняясь от тяжёлых, но медленных выпадов, и контратаковала огненными шарами и ледяными стрелами.

— Ты слаба, эльфийка! — рычал рыцарь. — Твоя магия — ничто против Скверны!

— Зато моя магия — не заёмная! — выкрикнула она, уклоняясь от очередного удара. — Я не продавала душу за силу, в отличие от тебя!

Угги тем временем пробивался к ней. Камнедробыч, которого он призвал в начале боя, крушил демонов направо и налево, но его уже теснили — врагов было слишком много. Хлюппи, водяной элементаль, пытался тушить зелёное пламя, которое рыцарь разбрасывал вокруг себя. Получалось не очень — Скверна не гасла от обычной воды.

— Угги! — вдруг закричал Зин'джи. — Клешня!

Угги обернулся и увидел, что рыцарь, заметив краба, вцепившегося в морду гончей, отшвырнул его ударом ноги. Клешня отлетел в сторону и ударился о камень, неестественно поджав лапы. Гончая, освободившись, бросилась на Зин'джи.

— Нет! — тролль вскинул лук, но стрела прошла мимо. Гончая прыгнула...

И напоролась на ледяной шип, выросший из земли прямо перед ней.

— Не отвлекаться! — рявкнула Аларис, не оборачиваясь. Это она сотворила заклинание. — Спасайте краба, я задержу рыцаря!

Угги, не помня себя, бросился к Клешне. Краб лежал неподвижно, его панцирь был треснут, одна клешня сломана. Из трещины сочилась жидкость. Угги подхватил его на руки, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное. Ярость. Чистая, незамутнённая, незнакомая.

— Ты! — он повернулся к рыцарю. — Ты ответишь за это!

Он не знал, что делает. Просто выбросил вперёд руку — и из неё вырвался не Огненный Шок, не струя пламени, а молния. Настоящая молния, белая, ослепительная, которая ударила рыцаря в грудь и отбросила его назад. Рыцарь врезался в скалу, оставляя в камне выбоину. Его доспехи задымились.

— Что... — прошептал Угги, глядя на свою руку. — Что это было?

— Гнев бури, — услышал он голос Регара. Шаман стоял рядом, тяжело дыша, и смотрел на него с каким-то странным выражением. — Ты только что использовал «Гнев бури», парень. Самостоятельно. Без подготовки.

— Я... я не специально.

— Знаю, — Регар усмехнулся. — В том-то и дело. Духи услышали твой гнев. И ответили. Ты становишься сильнее, Ург'аш. Гораздо быстрее, чем я ожидал.

Рыцарь тем временем поднимался. Его доспехи были повреждены, но он всё ещё был опасен.

— Ты заплатишь за это, шаман! — прорычал он, поднимая меч.

— Нет! — Аларис выступила вперёд. В руке её что-то засветилось. Камень Души. — Если ты хочешь камень — получи!

Она швырнула камень в рыцаря. Тот инстинктивно поймал его — и замер. Камень засиял ярче, и из него начал вытекать зелёный дым, окутывая фигуру паладина.

— Что ты делаешь?! — закричал Угги.

— То, что должна была с самого начала! — крикнула она в ответ. — Я не могу уничтожить камень. Но я могу передать его тому, кто... кто сможет его контролировать!

Дым сгустился, и рыцарь закричал. Это был крик не боли, а ужаса — словно внутри него происходила борьба. Свечение камня достигло пика, а потом резко погасло. Рыцарь пошатнулся, выронил меч и рухнул на колени.

Аларис подошла к нему и подняла камень, который выпал из его рук. Камень был чёрным, безжизненным. Пустым.

— Готово, — выдохнула она. — Я перенаправила дух демона. Теперь он внутри этого паладина. А камень пуст.

— Ты с ума сошла?! — Регар схватил её за плечо. — Ты понимаешь, что наделала? Теперь демон не в камне, а в живом существе! Он может вырваться!

— Не вырвется, — Аларис покачала головой. — Я наложила печать. Этот паладин был одержим Скверной, и теперь в нём живут два демона — его собственный и тот, из камня. Они будут бороться друг с другом, ослабляя друг друга. Это даст нам время.

— Время для чего? — спросил Угги.

— Для того, чтобы найти способ уничтожить обоих. Навсегда.

Рыцарь на земле застонал и потерял сознание. Демоны, оставшиеся без командира, начали разбегаться. Регар добил нескольких, остальные скрылись в темноте.

Аларис опустилась на землю, тяжело дыша.

— Я... я устала, — призналась она.

— Ничего, — Угги присел рядом. — Ты всё сделала правильно. Наверное.

— «Наверное», — она слабо усмехнулась. — Твой оптимизм, орк, меня когда-нибудь доконает.

Подошёл Зин'джи, держа на руках Клешню. Краб слабо шевелил здоровой клешнёй, подавая признаки жизни.

— Жить будет, — сказал тролль с облегчением. — Панцирь треснут, но это заживёт. Крабы вообще живучие.

— Я рад, — Угги погладил краба по панцирю. — Ты настоящий боец, Клешня.

Краб в ответ слабо щёлкнул клешнёй: «А ты думал».

— Надо уходить, — сказал Регар, оглядывая поле боя. — Скоро здесь будет полно демонов. Аларис, ты с нами?

— Куда я денусь, — она пожала плечами. — Кажется, я теперь в вашей команде. По крайней мере, пока мы не разберёмся с этим паладином и демоном внутри него.

— Тогда идём, — Угги поднялся. — Впереди долгий путь.

-

Эпилог третьей главы: «Сон под звёздами Награнда»

-

В ту ночь они разбили лагерь на одном из зелёных холмов Награнда. Небо над ними было усыпано звёздами — яркими, крупными, как драгоценные камни на чёрном бархате. Воздух был тёплым и мягким. Где-то вдалеке пели ночные птицы.

Угги сидел у костра, глядя в огонь. Рядом спал Зин'джи, обняв Клешню, которому Аларис наложила повязку на треснувший панцирь. Чуть поодаль сидел Регар, медитируя с закрытыми глазами. А напротив, уставившись в темноту невидящим взглядом, сидела Аларис.

— О чём думаешь? — спросил Угги.

— О том, что я наделала, — тихо ответила она. — Я думала, что смогу контролировать ситуацию. А в итоге едва не погубила всех.

— Но не погубила же.

— Случайно.

— Не случайно, — Угги покачал головой. — Ты рискнула. И сработало. Да, грубо, да, опасно. Но сработало.

— Ты всегда такой... понимающий? — она посмотрела на него.

— Я просто знаю, что все совершают ошибки. Я, например, поджёг знамя в тронном зале. С тех пор я стараюсь не судить других.

Аларис неожиданно улыбнулась. Тепло, без обычной насмешки.

— Знаешь, орк, а ты мне нравишься. Не как тролль — этот дурак со своим крабом. А ты. В тебе есть что-то... настоящее.

— Спасибо, — Угги смутился. — Ты тоже... ничего.

— «Ничего»? — она фыркнула. — Я — магистр, изгой, исследователь и, на минуточку, спасла ваши шкуры. А ты говоришь «ничего»?

— Ну, хорошо. Ты потрясающая. Устраивает?

— Более-менее.

Они замолчали. Где-то в вышине пролетела падающая звезда. Угги загадал желание. Чтобы они все выжили. Чтобы демон внутри паладина не вырвался. Чтобы Аларис осталась с ними. Чтобы Клешня поправился. Чтобы... желаний было слишком много. Но падающая звезда, кажется, всё равно их услышала.

— Ложись спать, — сказала Аларис. — Завтра снова в путь.

— А ты?

— Я посижу. Мне нужно подумать.

Угги кивнул и улёгся на одеяло, глядя в звёздное небо. Подумать. Да, подумать определённо стоило. О том, что он теперь умеет призывать молнии. О том, что духи стали ближе. О том, что врагов всё больше, а союзников — по-прежнему горстка.

Но это будет завтра.

А сегодня — звёзды, тишина и мир, который, несмотря ни на что, всё ещё прекрасен.

-

Часть первая: «Корабль, который скрипел на все лады, или Почему не стоит доверять гоблинским картам»

-

Если вы когда-нибудь плыли на гоблинском ледоколе через Море Скорби в разгар зимы, вы знаете: это не путешествие, а проверка на прочность. Судно носило гордое имя «Ржавый Талант», и, судя по состоянию корпуса, талант этот заключался исключительно в умении не разваливаться на части вопреки всем законам физики. Каждые полчаса где-то что-то скрипело, булькало или с грохотом отваливалось, и команда, состоявшая из дюжины гоблинов с безумными глазами, привычно латала пробоины, не отвлекаясь от игры в карты. Капитан — щуплый зеленокожий тип по имени Кранкль Шустрила — уверял пассажиров, что «это абсолютно нормально для судна такого класса», но Угги подозревал, что нормально это только для судов, построенных из контрабандных деталей и ржавых гвоздей. Где-то в глубине трюма, за грудой ящиков с надписью «ОГНЕОПАСНО: НЕ КАНТОВАТЬ, НЕ ДЫШАТЬ, НЕ СМОТРЕТЬ», что-то ритмично тикало, и звук этот очень напоминал часовой механизм. Кранкль на вопрос о тиканье ответил, что это «сверчок», и поспешил сменить тему.

— Оптимизм — это хорошо, — философски заметил Зин'джи, свешиваясь через борт и наблюдая, как ледяные глыбы проплывают мимо, — но я бы предпочёл, чтобы корпус был сделан из крепкого дерева, а не из дерьма и палок. И чтобы то, что тикает в трюме, не было свёрнуто в рулон с фитилём.

Клешня Судьбы, чей панцирь всё ещё носил следы трещин после битвы в Запределье, трещины эти Аларис залила особым составом на основе смолы и толчёных ракушек, так что теперь панцирь напоминал старую, но любовно отреставрированную мозаику, сидел на плече тролля, закутанный в миниатюрный шерстяной шарф, который ему связала Аларис долгими вечерами в Награнде. Шарф был ярко-алого цвета, с крошечной вышивкой в виде языков пламени, эльфийка утверждала, что это руны защиты, но Угги подозревал, что это просто потому, что она любит огонь, и делал краба похожим на очень маленького, очень сердитого ветерана, который прошёл все круги ада и теперь требует уважения и добавки. Клешня шарф ненавидел лютой, испепеляющей ненавистью — каждое утро Угги просыпался от звука, с которым краб пытался стащить его клешнёй, — но мёрз ещё больше, так что выбирать не приходилось. В особо холодные ночи он забирался под шарф целиком, и тогда казалось, что на плече тролля сидит не краб, а шерстяной клубок с клешнями.

Аларис стояла на носу корабля, кутаясь в плащ из плотной чёрной шерсти, подбитый мехом северного волка. Ветер трепал её рыжие волосы, выбивая их из-под капюшона, и она то и дело поправляла очки, которые запотевали от дыхания. Кончики её ушей, острые и бледные, покраснели от холода, но она, казалось, не замечала этого. Вся её поза выражала напряжение — не страх, а скорее сосредоточенность, как у кошки перед прыжком. Она смотрела на приближающийся берег — белую полосу, за которой угадывались острые пики скал и тёмные силуэты башен, — и в глазах её, за стёклами очков, читалось что-то, похожее на мрачное узнавание.

— Нордскол, — произнесла она, и это слово прозвучало как приговор. — Никогда не думала, что окажусь здесь. В академии нам показывали карты этих земель. Старые, ещё довоенные. На них Нордскол был белым пятном с пометкой «здесь водятся драконы». Буквально — так и было написано. И вот я здесь. Водятся ли здесь до сих пор драконы — вопрос открытый, а вот то, что здесь водятся ожившие мертвецы, — факт, подтверждённый разведкой.

— Никто не думал, — отозвался Регар, который сидел на перевёрнутой бочке, зажав меж колен свой молот, и точил его край оселком. Движения его были размеренными и точными, как у человека, который проделывал это тысячи раз. Каждый взмах оселка сопровождался тонким, свистящим звуком, и с лезвия сыпались крошечные искры, гаснущие в морозном воздухе. — Но Король-лич не оставил нам выбора.

После событий в Запределье прошло несколько месяцев. Весть о том, что Плеть снова наступает, облетела Азерот быстрее чумы — гонцы на дракондорах доставили её во все столицы, и с тех пор мир жил в лихорадочном ожидании. Орда и Альянс, забыв на время о распрях, что само по себе было чудом, сравнимым с воскрешением мёртвых, отправили войска на север. Угги, Зин'джи, Аларис и Регар получили приказ явиться в Борейскую тундру, где силы Орды под командованием самой Сильваны Ветрокрылой удерживали плацдарм против бесчисленных орд нежити.

— Сильвана, — задумчиво протянул Зин'джи, когда Регар упомянул её имя. Он произнёс его медленно, словно пробуя на вкус, и поморщился, будто слово оказалось горьким. — Это же та самая... ну, которая... Королева Отрекшихся? Бывшая эльфийка-следопыт, которую убили и воскресили? Я слышал, она может взглядом заморозить кровь. И не в переносном смысле. Говорят, у неё стрелы пропитаны ядом, который убивает даже нежить. И ещё говорят, что она никогда не спит. И никогда не ест. И вообще не делает ничего из того, что делают живые. Как она вообще... ну... функционирует?

— Магией, — сухо подсказала Аларис. — Тёмной магией. Той самой, которую я изучала в академии и за которую меня изгнали. — Она помолчала, поправляя очки, и в голосе её появился оттенок профессионального интереса. — Если верить источникам, её душа была насильно привязана к телу после смерти. Это не некромантия в чистом виде — некромантия создаёт безмозглых слуг. Это что-то более... сложное. Что-то, что сохраняет личность, волю, память. Артас, когда создавал её, хотел не просто слугу — он хотел сломать её, превратить в оружие, которое будет помнить, кем оно было. Это садизм высшего порядка. — Она замолчала, и в глазах её мелькнуло что-то, чего Угги раньше не видел. — Я много думала о Сильване. О том, через что она прошла. И знаете, что я поняла? Что я, со всеми моими проблемами, со всем моим изгнанием и одиночеством, — я счастливый человек. Потому что я всё ещё жива. А она — нет. И никогда не будет.

— Отличная компания, — пробормотал Угги, поёживаясь не столько от холода, сколько от пронзительности этих слов. — Нам как раз не хватало мрачных королев с трагической судьбой.

— Зато у неё есть армия, — резонно заметил Регар, не отрываясь от заточки. — И она знает Короля-лича лучше, чем кто-либо. Артас когда-то был её... — он запнулся, подбирая слово, — ...её командиром. Её врагом. Её убийцей. Она преследовала его через половину мира. Если кто и знает его слабости, то это она. Если мы хотим выжить в этом проклятом месте, её советы будут неоценимы. Даже если эти советы будут поданы с той особой интонацией, от которой хочется застрелиться.

«Ржавый Талант» между тем приближался к берегу. Теперь уже можно было различить детали: частокол из заострённых, почерневших от времени брёвен, сторожевые башни, с которых свешивались сосульки длиной в человеческий рост, и над всем этим — флаг с символом Отрекшихся, сломанная маска, которая трепетала на ветру, словно живое существо. За частоколом, насколько хватало взгляда, простиралась замёрзшая равнина, покрытая снегом — не тем пушистым, праздничным снегом, каким его любят изображать на открытках, а жёстким, колючим, спрессованным ветром в плотный наст, который хрустел под ногами, как битое стекло. Где-то вдалеке, у самого горизонта, поднимались к небу ледяные шпили Цитадели Ледяной Короны — острые, как иглы, и чёрные, как сама смерть.

Угги поёжился. Не от холода — он, как орк, выросший в Долине Испытаний, где зимы не было вовсе, но где летние ночи в пустыне могли быть почти такими же суровыми, — был привычен к перепадам температур. От предчувствия. Того самого, глубинного, необъяснимого чувства, которое Бабка Зула называла «шепотом духов», а Регар — «нюхом на неприятности». Что-то ждало его там, среди этих льдов. Что-то, связанное с его прошлым, с его родителями, с тем пророчеством, которое преследовало его с самого детства. Он чувствовал это так же ясно, как холод, пробирающийся под броню, как вкус соли на губах от морских брызг, как далёкий, едва слышный зов, звучащий где-то на грани слуха.

— Эй, шаман! — окликнул его Кранкль Шустрила, перегнувшись через перила капитанского мостика с риском для жизни, перила угрожающе скрипели. — Готовьтесь к высадке! Через десять минут причаливаем! И помните: в случае опасности спасательные шлюпки расположены... ну, где-то. Если найдёте — ваше счастье! А если не найдёте — что ж, значит, судьба у вас такая. Неблагоприятная.

Зин'джи нервно сглотнул. Кадык его дёрнулся, а пальцы непроизвольно потянулись к амулету, который он носил на шее — простой костяной фигурке краба, вырезанной им самим в минуту особо сильного страха.

— У меня никогда не было счастья, — пробормотал он. — Только неприятности. Крупные. Мелкие. Средние. И те, которые притворяются удачей, а потом кусают за задницу.

Клешня Судьбы издал звук, подозрительно похожий на «и это говорит тролль, который женился бы на эльфийке, если бы она не грозилась превратить его в жабу».

— Я слышал, — обиженно сказал Зин'джи крабу. — И вообще, она грозилась превратить меня в жабу только один раз. Или два. Ну, три. Вчера был четвёртый. Но это не считается — она улыбалась. Почти.

— Я не улыбалась, — донёсся с носа корабля ледяной голос Аларис. — У меня был спазм лицевых мышц. От холода.

— Вот видишь! — прошептал Зин'джи крабу. — Спазм! Это почти то же самое, что улыбка. Особенно если учесть, что у эльфов крови мышцы лица атрофированы за ненадобностью.

— Я всё ещё слышу, — сообщила Аларис.

— Я знаю! — радостно откликнулся тролль.

Корабль тем временем начал замедлять ход, и вскоре раздался глухой удар — корпус коснулся причала. Вернее, того, что здесь называлось причалом: несколько брёвен, кое-как связанных между собой и присыпанных снегом. Сходни были спущены с третьей попытки — первые двое гоблинов, тянувших канат, поскользнулись и улетели в воду, откуда их выловили с помощью багра и отборной ругани, и пассажиры начали сходить на берег.

Угги ступил на землю Нордскола, и первое, что он почувствовал, — это запах. Не просто холод — холод не пахнет, — а запах, который этот холод нёс с собой. Пахло мокрым псом, как он и предполагал, но ещё — старыми костями, прелыми листьями, дымом далёких пожаров и чем-то металлическим, похожим на кровь. И под всем этим — тонкий, едва уловимый аромат, который Угги не мог идентифицировать. Что-то сладковатое, как гниющие цветы. Позже Аларис скажет ему, что так пахнет магия Плети.

— Добро пожаловать в Нордскол, — мрачно сказал Регар, поправляя перевязь с молотом. — Самое гостеприимное место в мире. Если ты мёртв. Если ты жив — извини, дружище, тебе здесь не рады.

-

Часть вторая: «Борейская тундра и её очаровательные обитатели, или Краткий курс выживания среди тех, кто уже не выжил»

-

Берег встретил их пронизывающим ветром, который, казалось, дул сразу со всех сторон. Ветер этот был особенным — он не просто холодил кожу, он забирался под броню, под одежду, под саму кожу, пробирался в кости и оставался там, как незваный гость, который пришёл на праздник и отказывается уходить. Снег хрустел под ногами, сухой и колючий, как толчёное стекло, и каждый шаг отдавался громким скрипом, который, как казалось Угги, был слышен на милю вокруг.

Повсюду, куда ни глянь, простиралась белая пустыня. Она была не ровной — местность то вздыбливалась холмами, то проваливалась в овраги, — но всё это было скрыто под толстым слоем снега, который нивелировал детали, превращая ландшафт в абстрактную картину, нарисованную белым по белому. Единственными ориентирами служили чёрные скалы, торчащие из-под снега, как кости из разрытой могилы, да редкие, скрюченные деревья, которые больше походили на скелеты, чем на живые растения. У одного такого дерева ветви изгибались таким образом, что при определённом освещении оно напоминало фигуру человека, застывшего в безмолвном крике. Зин'джи, увидев его, перекрестился, жест, которому он научился у людей-наёмников и который использовал, не вполне понимая его смысл.

Лагерь Отрекшихся находился в получасе ходьбы от берега — если идти быстро. Но быстро идти не получалось: снег был глубоким, местами по колено, и каждый шаг требовал усилий. К тому же ветер, как выяснилось, дул не просто так — он нёс с собой мелкую ледяную крошку, которая секла лицо, словно тысячи крошечных иголок. Угги натянул капюшон поглубже и пожалел, что не послушал Регара, советовавшего купить в Оргриммаре очки-консервы. У Аларис, впрочем, очки были, но они то и дело запотевали, и эльфийка чертыхалась сквозь зубы на талассийском — языке, который звучал как музыка, даже когда на нём ругались.

Лагерь открылся им внезапно — только что вокруг была белая пустота, и вдруг из метели выступили очертания стены. Стена была высокой, сложенной из тёмного дерева, почерневшего от времени и мороза, и увенчанной рядом заострённых кольев. На кольях, к своему ужасу, Угги заметил головы — не человеческие, к счастью, а какие-то незнакомые, покрытые чешуёй, с выпученными глазами и оскаленными пастями. Трофеи. Или предупреждение. Или и то, и другое.

Над воротами, на специальном пике, торчал череп дракона — видимо, для устрашения. Череп был огромным, размером с хорошую повозку, и пустые глазницы его смотрели на пришельцев с каким-то потусторонним равнодушием. Из пасти черепа свисали сосульки, похожие на клыки, и при порывах ветра они мелодично позвякивали.

— Впечатляет, — сказала Аларис, задрав голову. — Драконий череп над воротами. Интересно, они его сами убили или нашли уже мёртвого?

— Какая разница? — пробормотал Зин'джи. — Главное, что он мёртвый. Надеюсь.

Внутри лагеря кипела жизнь — если можно так назвать суету существ, большинство из которых были мертвы. Отрекшиеся — бывшие люди, эльфы и представители прочих рас, воскрешённые тёмной магией и обретшие свободную волю, — занимались повседневными делами. Кто-то чинил оружие, сидя на корточках у костра и ловко орудуя инструментами, не обращая внимания на то, что с пальцев слезает кожа. Кто-то таскал ящики с припасами — движения их были несколько дёргаными, но удивительно точными. Кто-то просто стоял на посту, замерев, как статуя, и только лёгкое свечение в пустых глазницах указывало на то, что это не элемент декора. От них исходил слабый, но характерный запах — смесь формалина, старой кожи и ещё чего-то сладковатого, неестественного, от чего у живых волосы вставали дыбом. Угги вспомнил, как Бабка Зула однажды рассказывала ему о том, чем пахнет смерть. «Смерть пахнет по-разному, — говорила она. — Своя смерть пахнет страхом. Чужая — победой. А смерть, которая ходит, — пахнет ложью. Потому что она притворяется жизнью, но ты-то знаешь правду».

— Никогда не привыкну, — пробормотал Зин'джи, глядя на то, как один из Отрекшихся, потерявший по дороге руку, она просто отвалилась и упала в снег, спокойно поднял её, приставил обратно, подёргал, проверяя крепление, и пошёл дальше, словно ничего не случилось. Из места соединения торчали какие-то нитки — видимо, руку уже пришивали раньше, и шов разошёлся.

— Привыкнешь, — мрачно сказал Регар. — На войне ко всему привыкаешь. Я однажды видел, как Отрекшийся, которому в бою отрубили голову, продолжал сражаться ещё минуту — тело рубило врагов, а голова, валяющаяся на земле, давала тактические замечания. Подсказывала, кому и что рубить. Говорят, после боя голову пришили обратно, и он до сих пор служит. В разведке.

— Зачем голове в разведке? — спросил Угги.

— Чтобы враги не слышали шагов, — пожал плечами Регар. — Тело идёт, а голова в кустах лежит и наблюдает. Очень эффективно.

Зин'джи позеленел — насколько это вообще возможно для синего тролля. Даже Клешня, который, казалось, утратил способность удивляться ещё во время битвы в Награнде, издал тихий щелчок, который можно было перевести как «что за мир, в котором мы живём, и почему я не остался на пляже в Зангартопи».

Их провели к центральному шатру — массивному сооружению из чёрной ткани, над которым развевался тот же флаг со сломанной маской. Шатёр был огромным, размером с хороший дом, и, в отличие от остальных построек лагеря, казался почти монументальным. Ткань, из которой он был сделан, была плотной, как кожа, и не колыхалась даже под порывами ветра. У входа стояли двое стражей — не Отрекшиеся, а живые орки из гвардии Кора'крон, элитного подразделения, которое подчинялось лично Траллу. Это несколько успокаивало. По крайней мере, эти двое точно были живыми — из их ртов вырывался пар, а на усах поблёскивал иней.

— Шаман Регар Земляная Ярость и сопровождающие, — доложил один из стражей, откидывая полог шатра. — К Королеве.

— Пусть войдут, — раздался изнутри голос.

Голос этот был... странным. Угги не мог подобрать другого слова. Он не был громким — наоборот, тихим, почти шёпотом, — но при этом он проникал, казалось, прямо в голову, минуя уши. Как будто кто-то говорил не с вами, а внутри вас. И от этого голоса по спине бежали мурашки.

Внутри шатра было темно и холодно. Даже холоднее, чем снаружи, — что, казалось бы, невозможно. Единственным источником света служила масляная лампа, стоящая на массивном дубовом столе, заваленном картами, свитками и какими-то приборами, назначения которых Угги не знал. Один из приборов был похож на компас, но его стрелка указывала не на север, а куда-то в сторону, и постоянно дергалась. Другой напоминал песочные часы, только вместо песка в них перетекала какая-то светящаяся жидкость.

У стола, спиной к вошедшим, стояла фигура.

Сильвана Ветрокрылая.

Она была именно такой, какой её описывали легенды, слухи и армейские байки: высокая, стройная, затянутая в тёмные доспехи, которые, казалось, сами были частью её — настолько плотно они облегали фигуру. Доспехи эти были не металлическими — скорее, они напоминали затвердевшую кожу какого-то существа, покрытую замысловатыми рунами, которые слабо светились в полумраке. Её собственная кожа имела синеватый оттенок, какой бывает у тех, кто провёл слишком много времени на холоде — или у тех, в чьих жилах давно не течёт кровь. Глаза её горели алым огнём, буквально: они светились, как два уголька, и в их свете можно было различить зрачки, вертикальные, как у кошки. Длинные, серебристо-белые волосы струились по плечам, как замёрзший водопад, и в них, казалось, запутались снежинки, которые не таяли. На поясе висел лук — тот самый, легендарный, с которым она прошла через смерть и воскрешение. Лук был инкрустирован тёмными рунами, и тетива его, казалось, была сплетена из лунного света. Колчан со стрелами, висящий рядом, был полон, и наконечники стрел слабо светились тем же алым огнём, что и её глаза.

Она повернулась. Движение было плавным, почти неестественно грациозным, как у хищника, который не нуждается в резких жестах, потому что знает: добыча всё равно никуда не денется.

— Шаман Регар Земляная Ярость, — произнесла она, и голос её был подобен ветру, гуляющему по заброшенному склепу: тихий, но пронизывающий до костей. — Я ждала тебя. Ты опоздал на три дня. Я уже начала думать, что ты предпочёл умереть где-нибудь в более тёплом месте.

— Королева Сильвана, — Регар склонил голову, но не низко, а ровно настолько, насколько требовало уважение. — Шторм задержал нас у берегов Зул'Драка. И гоблинский ледокол — это не то судно, на котором стоит спешить. Оно может развалиться от одного неосторожного слова.

— Гоблинская техника, — Сильвана издала звук, который при большом воображении можно было принять за смех. — Помню, как один гоблинский инженер предлагал мне оснастить армию Отрекшихся самоходными катапультами. Катапульты самоходили. Прямо на позиции наших же войск. С тех пор я предпочитаю проверенных поставщиков. — Она перевела взгляд на остальных. — Это твои спутники?

— Ученик шамана Ург'аш, сын Ург'аша и Зарны. Охотник Зин'джи из племени Черного Копья. Магистр Аларис Яркая Искра, исследователь.

Сильвана перевела взгляд на Угги, и ему показалось, что шатёр стал ещё холоднее. Под этим взглядом он почувствовал себя букашкой, которую разглядывают в увеличительное стекло. Алые глаза, казалось, видели насквозь — все его страхи, сомнения, надежды, все те мелкие, стыдные мысли, которые он прятал даже от самого себя.

— Ученик, — повторила она, и в этом слове прозвучала целая гамма: от скепсиса до чего-то, похожего на любопытство. — Молодой. Очень молодой. Слишком молодой для того, что здесь происходит. Я видела, как воины вдвое старше тебя ломались в первый же день. — Она помолчала, продолжая изучать его лицо. — Но в тебе есть что-то. Какая-то искра. Надеюсь, она не погаснет до того, как ты умрёшь. Или после. Смерть, знаешь ли, не всегда конец. Иногда это только начало. — Тень пробежала по её лицу, исказив черты. — Я знаю, о чём говорю.

— Я постараюсь не умирать, — ответил Угги, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получилось не очень — голос всё-таки дрогнул.

— «Постараюсь», — Сильвана снова издала тот же звук, похожий на смех. — Забавно. Живые всегда «стараются». А мёртвые просто делают. Может быть, поэтому мы побеждаем. У нас нет выбора. Мы уже проиграли самое страшное. Всё остальное — мелочи.

Она подошла ближе, и Угги уловил запах — теперь, на близком расстоянии, он чувствовался отчётливее. Смесь ладана, старой кожи и чего-то ещё — чего-то такого, от чего мурашки бежали по спине, а инстинкты кричали: «Беги!». Но он не побежал. Он стоял на месте и смотрел в эти алые глаза.

— Слушайте внимательно, — сказала она, склоняясь над картой. Длинный, тонкий палец с идеально отточенным ногтем упёрся в точку, обозначенную на пергаменте. — Ситуация такова. Армии Плети наступают по всем фронтам. Здесь, в Борейской тундре, мы удерживаем линию обороны, но с каждым днём это всё труднее. Их главный оплот — Цитадель Ледяной Короны, — она указала на схематичное изображение крепости на севере карты, — но прежде чем мы сможем нанести удар по ней, нам нужно ослабить их силы в окрестностях. Отрезать щупальца, чтобы голова не могла питаться.

Она указала на точку на карте, к северо-западу от лагеря, окружённую схематичными горами.

— Здесь находится Драконий Погост. Древнее кладбище драконов. Много веков назад драконы приходили сюда умирать, и земля здесь пропитана их костями. Теперь Плеть осквернила это место. Король-лич черпает оттуда кости для своей армии — огромные, прочные, идеальный материал для создания костяных големов. Мы должны уничтожить этот источник. Я отправляю отряд, чтобы зачистить погост. Вы пойдёте с ними.

— Мы? — переспросил Зин'джи, и голос его дал петуха. — В смысле, прямо сейчас? Прямо сразу? Без акклиматизации? Без ознакомительной экскурсии? Может, нам сначала покажут, где тут столовая? Или хотя бы где выдают тёплые портянки?

— А вы предпочитаете подождать, пока Плеть накопит силы и сметёт нас? — Сильвана прищурилась, и алые глаза её сузились до щелочек. — Пока костяные драконы, собранные из этих костей, сожрут ваших товарищей? Пока Король-лич лично спустится с ледяного трона и превратит этот лагерь в братскую могилу? Нет, охотник. Время не ждёт. Выступаете завтра на рассвете.

— Но мы только с корабля! — робко заметил тролль. — Мы даже не обедали! У меня ноги замёрзли так, что я их не чувствую! И Клешня, кажется, простудился!

Краб на его плече издал чихающий звук — то ли в подтверждение слов хозяина, то ли просто от холода.

— Вот и отлично, — безапелляционно заявила Сильвана. — Значит, вы не успели замёрзнуть настолько, чтобы потерять боеспособность. Горячий обед получите после битвы. Если доживёте. А если не доживёте — вам уже будет всё равно. Вопросы?

Вопросов не было. Точнее, вопросы были, но задавать их под этим взглядом казалось сомнительной идеей. Сильвана кивнула, отпуская их, и снова повернулась к карте, давая понять, что аудиенция окончена.

Когда они вышли из шатра, Зин'джи сдавленно выдохнул, и пар из его рта вырвался густым облаком.

— Ну и женщина. У меня от неё мурашки размером с кулак. Даже Клешня притих. А Клешня, между прочим, не притихал даже тогда, когда на нас напал тот двухголовый червь в Адском Полуострове!

Краб, сидящий на плече тролля, действительно не шевелился, втянув голову в панцирь и превратившись в абсолютно неподвижный объект. Шарф, повязанный Аларис, делал его похожим на крошечного калеку, готовящегося к неизбежному. Только глаза на стебельках слабо шевелились, отслеживая обстановку.

— Она знает своё дело, — сказал Регар. — И она права: медлить нельзя. Каждый день, который мы теряем, — это ещё один отряд Плети, ещё один костяной голем, ещё одна деревня, стёртая с лица земли. Идёмте. Нужно подготовиться. Проверить снаряжение, перекусить, помедитировать. Я чувствую, что завтра будет жарко. В переносном смысле. В прямом здесь никогда не бывает жарко.

— Подготовиться, — повторила Аларис задумчиво. — Знаете, что мне нужно для подготовки? Горячая вода. Много горячей воды. Я хочу вымыть голову. Последний раз я мыла голову в Награнде, в том горячем источнике. С тех пор прошло три недели. Мои волосы сейчас — это отдельная экосистема.

— Ты хочешь мыть голову в ледяной пустыне? — удивился Зин'джи. — Ты вообще нормальная?

— Я маг огня, — напомнила она. — Нагреть воду — не проблема. Проблема — найти уединённое место, где никто не будет подсматривать. Особенно некоторые синие тролли с крабами.

— Я не подсматриваю! — возмутился Зин'джи.

— Конечно, не подсматриваешь. Потому что если бы подсматривал, ты бы уже был жабой. Маленькой. Синей. С крабом на плече.

— Крабы не живут на плечах у жаб, — заметил Угги.

— Значит, это будет уникальный экземпляр. Магистры академии будут изучать его и писать диссертации.

Клешня на плече тролля издал звук, который можно было перевести как «я не соглашался на диссертацию».

-

Часть третья: «Ночь перед битвой, или То, о чём не рассказывают в героических балладах»

-

Лагерь затихал к ночи. Ветер, днём пронизывающий до костей, теперь выл, как стая голодных волков, швыряя в лица пригоршни колючего снега. Костры, разведённые между шатрами, горели тускло, словно сам огонь боялся привлекать внимание — языки пламени пригибались к земле, и от них было больше дыма, чем тепла. Отрекшиеся не спали — им не нужен был сон, — но двигались меньше, замирали на своих постах, превращаясь в статуи. Только иногда кто-то из них переминался с ноги на ногу или поправлял оружие, и тогда становилось видно, что это не изваяния, а существа — пусть и не живые в полном смысле слова.

Угги сидел на бревне у одного из костров и смотрел в пламя. Бревно было сырым и холодным, но он подложил под себя свёрнутое одеяло, так что сидеть было почти уютно. Рядом сидела Аларис, закутанная в два одеяла и третий плед, который она прихватизировала у какого-то неосторожного интенданта. Её очки запотевали каждый раз, когда она выдыхала, и она то и дело протирала их рукавом, тихо ругаясь на талассийском. Зин'джи, по обыкновению, болтал без умолку, пытаясь заглушить собственный страх. Его голос звучал чуть громче и чуть выше, чем обычно, — верный признак того, что тролль нервничает.

— ...и вообще, что мы знаем о драконьих погостах? Ну, кроме того, что там полно мёртвых драконов? А что, если они не совсем мёртвые? Что, если они — как те, в Чёрной горе, только не из плоти, а из костей? Костяные драконы! Ты представляешь, Угги? Огромные, гремящие костями, с пустыми глазницами, и из пасти у них вырывается не огонь, а... а что у них вырывается? Холод? Лёд? Проклятия? Может быть, они плюются костяными осколками? Или кричат так, что лопаются барабанные перепонки? Я слышал, что драконий крик может убить на расстоянии. А костяной дракон — он вообще кричит? У него же нет голосовых связок! Но магия, она же может заменить голосовые связки, правда? А что, если они не просто дерутся, а ещё и колдуют? Драконья магия — это же очень серьёзно! Даже мёртвая!

— Ледяное дыхание, — рассеянно ответил Угги, не отрывая взгляда от огня. Пламя гипнотизировало его, и он чувствовал, как дух огня, живущий в костре, тянется к нему, словно пытаясь утешить. — Я читал в одной книге, ещё в Долине Испытаний. У Бабки Зулы была целая полка с трактатами по некрологии. Драконы, поднятые Плетью, дышат холодом, который замораживает кровь в жилах. В прямом смысле. Ты замерзаешь изнутри. Сначала перестают двигаться пальцы, потом руки, потом сердце. Ты умираешь стоя. А потом Плеть поднимает тебя, и ты уже сражаешься на их стороне.

— Отлично, — тролль нервно хихикнул. — Просто замечательно. Значит, нас либо сожрут, либо заморозят, либо убьют и воскресят. Разнообразие. Прямо как в меню хорошей таверны — на любой вкус. Мне, пожалуйста, «заморозку». Нет, погодите, «сожрут» звучит как-то совсем неприятно. Можно мне «убить и не воскрешать»? Есть такой пункт?

— Зин'джи, — негромко сказала Аларис, не поворачивая головы, — если ты не замолчишь, я обеспечу тебе четвёртый вариант. «Превращение в ледяную статую». Без участия драконов. Исключительно силами одной раздражённой эльфийки.

— Молчу-молчу! — тролль поднял руки, демонстрируя капитуляцию. — Просто нервы. Знаешь, перед битвой всегда так. Я однажды перед боем с гарпиями так разболтался, что гарпии улетели. Решили, что я сумасшедший. Целая стая. Просто развернулись и улетели. Командир потом говорил, что это была самая эффективная тактика за всю историю отряда.

— Они были недалеки от истины, — пробормотала эльфийка, но в её голосе не было злости. Только усталость. И ещё что-то — Угги не сразу понял, что именно. А когда понял — удивился. Это была симпатия. За всеми своими колкостями и ледяным тоном Аларис, кажется, привязалась к глупому троллю с его крабом.

Регар подошёл к костру и сел напротив, на такое же сырое бревно. Под ним оно жалобно скрипнуло, но выдержало. Шаман положил молот на колени и уставился в огонь. Его лицо, освещённое пляшущими языками пламени, казалось вырезанным из старого дуба — все шрамы, все морщины проступили резче, и в этот момент он выглядел на все свои годы. На все те годы, что он провёл в битвах, походах, странствиях.

— Завтра будет тяжело, — сказал он без предисловий. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась какая-то особая, незнакомая нота. — Драконий Погост — не просто кладбище. Это место, где сама земля пропитана смертью. Там духи молчат. Даже я с трудом слышу их. Тебе, Угги, будет особенно трудно. Ты привык, что духи рядом, что они помогают. Там их не будет. Вернее, они будут, но... другие. Мёртвые духи. Духи, которые сами стали жертвами. Они не откликаются. Они только стонут.

— Я справлюсь, — ответил Угги, сам не очень веря в свои слова. Амулет матери нагрелся на груди, словно она хотела поддержать его.

— Знаю, что справишься, — Регар кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на гордость. — Но я хочу, чтобы ты знал: если станет совсем плохо — отступай. Не геройствуй. Мёртвый шаман никому не нужен. Даже духам. Особенно духам. Духи вкладывают в нас свою силу не для того, чтобы мы красиво умирали. Они вкладывают её, чтобы мы жили и меняли мир к лучшему.

— Вы сами-то часто отступали? — спросил Угги с лёгкой усмешкой.

Регар долго молчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его зрачках, и казалось, что внутри него тоже горит какой-то древний, неугасимый костёр.

— Чаще, чем ты думаешь, — ответил он наконец. — Гораздо чаще. Отступление — это не трусость. Это тактика. Это стратегия. Это умение выбрать момент. Я видел слишком много молодых дураков, которые предпочли умереть красиво, вместо того чтобы жить и сражаться дальше. Знаешь, что общего у всех этих дураков? Они мертвы. И их красивые смерти ничего не изменили. Враги всё так же наступают, мир всё так же в опасности, а мёртвый герой лежит в земле и не может ничего сделать. — Он помолчал, и в голосе его появилась та особая тяжесть, которая бывает, когда человек говорит о личном. — Твой отец был не таким. Он знал, когда нужно отступить. Когда нужно сохранить силы для главного удара. Но в тот раз, у Колючего Холма, отступать было некуда. Выбор был: умереть и унести с собой демона или отступить и дать демону вырваться. Он выбрал первое. Это был не выбор между жизнью и смертью. Это был выбор между двумя видами ответственности. Именно так.

Повисла тишина — та особенная, густая тишина, которая наступает, когда слова исчерпаны, а эмоции ещё нет. Только ветер завывал за стенами шатров, да снег шуршал по ткани, да где-то вдалеке перекликались часовые. Угги смотрел на Регара и думал о том, сколько битв видел этот старый шаман, скольких друзей потерял, скольких врагов убил. И при этом он оставался... человеком. Не чудовищем. Не циником. Просто уставшим воином, который продолжает сражаться, потому что иначе нельзя.

— Расскажите о моём отце, — попросил он неожиданно для себя. — Каким он был? Не как шаман. Как орк. Как... человек.

Регар долго молчал, прежде чем ответить. Потом заговорил — медленно, словно вытаскивая слова из глубин памяти, как вытаскивают старые, пожелтевшие фотографии из пыльного альбома:

— Он был упрямым. Очень упрямым. Иногда это бесило. Я помню, как однажды мы спорили о том, какой дорогой идти через перевал. Я говорил: налево, там безопаснее. Он говорил: направо, там быстрее. Мы спорили час. В итоге пошли налево — и попали в засаду. А он, вместо того чтобы сказать «я же говорил», просто встал рядом со мной и сражался так, что мы вдвоём положили два десятка врагов. А потом, когда всё кончилось, он сказал: «В следующий раз пойдём направо». И улыбнулся. У него была такая улыбка... открытая, широкая. Он никогда не держал зла. Ни на кого. Даже на врагов.

Он никогда не сдавался, даже когда всё было против него. Помню, однажды мы попали в засаду в Степях. Три десятка кентавров против пятерых. Я сказал: «Уходим». А он ответил: «Нет». И призвал такую бурю, что кентавры разбежались. Молнии били с неба, ветер ломал деревья, дождь был такой, что не видно было собственной руки. Правда, потом он три дня лежал без сознания. Духи забрали у него почти все силы. Я сидел рядом с ним и думал: вот же дурак. Героический дурак. Таких, как он, — единицы. И все они рано или поздно погибают. Потому что героизм — это болезнь. Смертельная.

— Он был сильным шаманом? — спросил Угги. Ему хотелось знать всё. Каждую деталь. Каждую мелочь.

— Он был... необычным. Как ты. Духи не слушались его — они с ним дружили. Это большая редкость. Большинство шаманов повелевают духами, подчиняют их своей воле. Твой отец — нет. Он относился к ним как к равным. Как к товарищам. Он мог спорить с духом огня о том, как правильно готовить мясо. Серьёзно. Я сам видел: он сидел у костра и говорил: «Нет, ты слишком сильно жаришь. Убавь жар. Вот так. Спасибо». И дух огня слушался! Не потому что был обязан — а потому что уважал. Может быть, поэтому духи откликались на его зов даже тогда, когда не откликнулись бы ни на чей другой.

Угги сжал в руке амулет матери. Тёплый. Как всегда. Он чувствовал его тепло даже сквозь перчатку.

— А мать? Расскажите о матери.

— Зарна... — Регар улыбнулся. Настоящей, тёплой улыбкой, которая совершенно преобразила его суровое лицо. — Она была красавицей. Не в том смысле, в каком говорят о красавицах-эльфийках, — нет. Она была красива по-орчьи. Сильная. Гордая. С такими глазами, в которых можно было утонуть. И умница — такая умница, что я иногда чувствовал себя рядом с ней полным идиотом. Она могла читать древние тексты, которые никто не мог расшифровать. Могла предсказывать погоду на неделю вперёд. Могла приготовить противоядие из трёх случайных трав, найденных по дороге. И характер у неё был — не дай духи. Твой отец её побаивался. Все побаивались. Она могла взглядом заставить замолчать целый совет. Когда она входила в комнату, все споры прекращались. Не потому что она была главной — а потому что под её взглядом становилось стыдно спорить о ерунде.

Но при этом она была доброй. Не слабой — именно доброй. Она лечила раненых, даже если это были враги. Помню, после одной битвы она три дня не спала, выхаживая пленного человека. Кто-то спросил её: «Зачем? Он же враг». А она ответила: «Смерть — не победа. Жизнь — вот настоящая победа». Она верила в это до самого конца.

— Она была провидицей, — тихо сказал Угги. — Бабка Зула говорила. Что она видела будущее.

— Да, — подтвердил Регар. — Она видела будущее. Не всё, не всегда, не так ясно, как картинку. Скорее, как... как отражение в мутной воде. Образы, символы, ощущения. Иногда это помогало. Иногда — мучило. Перед битвой у Колючего Холма она пришла ко мне ночью. Я никогда не забуду её лица в тот момент. Она сказала: «Я видела своего сына. Он вырастет. Он станет сильным. Он придёт туда, где мы падём, и завершит то, что мы начали». Она не говорила «если мы падём». Она говорила «где мы падём». Она знала. И всё равно пошла. И ещё она сказала: «Если я не вернусь, позаботься о нём. О моём сыне». Я тогда не понял, почему она говорит это мне, а не Зуле. А теперь понимаю: она знала, что мы встретимся. Что ты придёшь ко мне. Что я стану твоим наставником.

Угги почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул, пытаясь справиться с эмоциями. Слёзы — это не по-оркски. Но слёзы всё равно наворачивались, застилали глаза, и он часто моргал, чтобы не дать им пролиться. Аларис, сидящая рядом, незаметно коснулась его руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него стало теплее. Она ничего не сказала. Она вообще редко говорила в такие моменты. Но её присутствие было красноречивее любых слов.

— Спасибо, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо. — За то, что рассказали.

— Не за что, — Регар поднялся, кряхтя. Бревно под ним облегчённо скрипнуло. — Память — это всё, что у нас остаётся. Кроме надежды. А теперь спать. Завтра нам понадобятся все силы. Все до капли.

Он ушёл, и его фигура растворилась в темноте между шатрами. У костра остались только Угги, Аларис и молчаливый Зин'джи, который, против обыкновения, не проронил ни слова за всё время рассказа. Даже Клешня, сидящий на его плече, замер, втянув голову в панцирь, и только едва заметно шевелил усиками.

— Твои родители были героями, — тихо сказала Аларис, нарушая молчание. — Не в том смысле, в каком это слово используют в балладах, — с пафосом, фанфарами и прочей ерундой. А в настоящем. Они сделали то, что должны были сделать. То, что считали правильным. Даже зная, что это будет стоить им жизни.

— Они были просто людьми... то есть орками, — поправился Угги. — Которые сделали то, что должны были.

— Именно это и есть героизм, — ответила эльфийка. — Не отсутствие страха. Не жажда славы. А способность идти до конца. Даже когда конец — это смерть.

— Ты говоришь как человек, который знает, о чём говорит, — заметил Зин'джи, и в его голосе не было обычного шутовства. — Ты бы сделала так же?

Аларис долго молчала, глядя в огонь.

— Раньше я бы сказала «нет», — произнесла она наконец. — Раньше я думала, что самое важное — это знание. Исследования. Истина. Что смерть — это поражение. Что героическая гибель — это глупость. А теперь... — она перевела взгляд на Угги, и в её глазах за стёклами очков отразилось пламя костра. — Теперь я не знаю. Наверное, да. Наверное, ради некоторых людей... ради некоторых идей... я бы сделала так же.

Угги не нашёлся, что ответить. Да это и не требовалось.

-

Часть четвёртая: «Драконий Погост, или Когда кости оживают, а надежда умирает — но только на время»

-

Рассвет в Нордсколе был обманчив. Солнце поднималось над горизонтом медленно, неохотно, словно само сомневалось, стоит ли вообще появляться в этом проклятом месте. Его лучи не грели — они лишь окрашивали снег в бледно-розовые тона, отчего пейзаж становился ещё более зловещим. Казалось, что ты идёшь не по замёрзшей тундре, а по внутренностям какого-то гигантского существа, и розовый свет — это отсвет его плоти.

Отряд выступил затемно, когда звёзды ещё висели над головой, и к полудню достиг окраин Драконьего Погоста. Дорога была трудной: снег, ветер, скрытые под настом трещины, в которые то и дело проваливались неосторожные. Один раз Зин'джи ушёл в снег по пояс, и его вытаскивали втроём — Угги, Регар и орк-воин из отряда, имени которого Угги не запомнил. Клешня в это время сидел на краю трещины и давал ценные указания, пощёлкивая клешнёй. Тролль потом долго ворчал, что краб мог бы и помочь, на что Клешня отвечал серией щелчков, которые можно было перевести как «я — разведчик, а не спасатель».

Драконий Погост открылся им внезапно — только что вокруг были скалы, и вдруг они расступились, и взгляду предстала долина.

Это место было... величественным и ужасным одновременно. Угги замер на краю обрыва, не в силах отвести взгляд. Представьте себе огромную чашу, вырезанную в скалах, — не природную, а словно бы выгрызенную чьими-то исполинскими челюстями. Посреди этой чаши, насколько хватало взгляда, лежали кости. Не мелкие, не человеческие — гигантские. Рёбра, каждое размером с хорошее дерево, изгибались к небу, словно арки какого-то чудовищного собора. Черепа, в пасти которых мог бы поместиться всадник с конём, лежали на боку, уставившись пустыми глазницами в белое небо. Позвонки, каждый с хорошую бочку, были разбросаны по долине, как детские игрушки. Крылья, вернее, то, что от них осталось, — перепончатые остовы, обтянутые полуистлевшей кожей, которая шевелилась на ветру, словно всё ещё пыталась лететь.

Всё это было покрыто инеем, сверкающим в скупом северном солнце, и от этого зрелище казалось почти красивым. Почти. Что-то мешало назвать его красивым. Что-то неуловимое, висящее в воздухе, — ощущение, что это место не просто кладбище. Это место — ловушка.

— Смотрите в оба, — приказал командир отряда, угрюмый орк по имени Гром'таш. Он был ветераном, прошедшим не одну кампанию, и шрамы на его лице складывались в карту боевых действий. Голос его звучал хрипло — то ли от холода, то ли от привычки перекрикивать шум битвы. — Твари могут вылезти отовсюду. Из-под снега. Из-за костей. Из-под земли. Доверять здесь нельзя ничему. Даже собственным глазам.

И они вылезли.

Первая атака произошла внезапно, как это всегда бывает. Только что вокруг было тихо — только ветер завывал, да снег скрипел под ногами, — и вдруг из-под ближайшего сугроба, который казался абсолютно невинным, взметнулись костяные фигуры. Это были не целые драконы — Плеть, видимо, экономила материал, — а какие-то химеры, собранные из обломков и осколков, скреплённых тёмной магией. Одна тварь состояла из рёбер и позвоночника и напоминала гигантскую многоножку. У другой было два черепа вместо одного, и она двигалась рывками, словно две воли пытались управлять одним телом. Третья вообще не имела определённой формы — просто куча костей, которая катилась на отряд, перемалывая всё на своём пути. Их пустые глазницы горели синим пламенем — тем самым, которое Угги видел в кошмарах, — а из пастей вырывался не пар, а струи ледяного воздуха, от которых жухлая трава, пробивавшаяся кое-где из-под снега, мгновенно покрывалась коркой льда и рассыпалась в пыль.

— Рассыпаться! — заорал Гром'таш, выхватывая топор. — Лучники, на позиции! Шаманы, огонь! Живо!

Битва началась. Угги действовал на автопилоте, как учил Регар — месяцы тренировок сделали своё дело, и тело двигалось быстрее, чем мысль. Призвал Камнедробыча, который с готовностью вынырнул из мёрзлой земли, здесь это далось ему с трудом — земля сопротивлялась, не хотела отдавать свои недра и встал стеной перед одной из костяных многоножек. Та врезалась в него, как волна в утёс, и рассыпалась на куски, но тут же начала собираться заново — кости ползли друг к другу, движимые невидимой силой.

— Они восстанавливаются! — крикнул кто-то. — Нужно уничтожить источник магии!

Угги призвал Хлюппи — водяного элементаля, который в этом климате чувствовал себя не лучшим образом. Вода в нём то и дело замерзала, и элементаль двигался медленно, словно с неохотой. Но приказ есть приказ: Хлюппи принялся тушить синее пламя, вспыхивающее на земле там, где проходили костяные твари. Пламя не гасло — вода просто замерзала, не долетая до цели, — но хотя бы замедляло распространение.

— Огненный Шок! — Угги выбросил руку с тотемом, и струя пламени ударила в ближайшую тварь. Пламя вгрызалось в старые кости, и они трещали, рассыпались чёрной пылью. Но на место павших вставали новые — казалось, весь погост ожил, и каждая кость, каждый осколок стремился стать частью армии мёртвых.

— Их слишком много! — крикнул Зин'джи, выпуская стрелу за стрелой. Наконечники стрел были пропитаны особым составом, который Аларис приготовила накануне, — смесь святой воды, добытой у жрецов Альянса по сложной цепочке обмена и толчёного серебра. Попадая в кость, такая стрела вызывала взрыв, разбрасывающий осколки. Но даже это не помогало — осколки срастались обратно, и твари продолжали наступать.

Клешня Судьбы, не обращая внимания на опасность, бросился на одну из костяных химер и вцепился ей в фалангу пальца. Клешня сомкнулась на кости с такой силой, что та треснула, но тварь даже не заметила — просто отшвырнула краба ударом хвоста, собранного из десятка позвонков, и Клешня отлетел в сугроб. Из сугроба тут же показалась клешня, сжатая в кулак: жест, который на языке жестов краба означал «я в порядке, но вы мне за это заплатите».

— Держим строй! — Регар взмахнул молотом, и с неба — с этого бледного, равнодушного неба — ударила молния. Она была ослепительно белой, ревущей, и там, где она ударила, не осталось ничего, кроме оплавленного кратера. Одна из тварей исчезла целиком. Но на её место уже ползли новые. — Угги, слева!

Угги обернулся и увидел, как из-за огромного рёбра, которое изгибалось к небу, как мост в никуда, выходит ещё одна таарь — дракон. Этот был крупнее — гораздо крупнее, чем всё остальное. Его кости были не серыми и не белыми, а чёрными, словно обугленными, и на черепе громоздилась корона из рогов. Он двигался медленно, величаво, как подобает тому, кто не сомневается в своей силе. При каждом его шаге земля дрожала, и синее пламя в его глазницах горело ярче, чем у остальных. От него исходила такая мощь, что Угги физически ощущал её — как давление на плечи, как гул в ушах, как привкус меди на языке.

— Это костяной вожак! — крикнула Аларис, и в её голосе Угги услышал то, чего никогда раньше не слышал: страх. Эльфийка боялась. Но она не отступала. Её посох уже светился, готовый к атаке, а с пальцев срывались искры. — Без него остальные не продержатся! Он — источник! Он держит их всех!

— Я займусь им! — Угги бросился вперёд, не думая об опасности. Слова Регара об отступлении вылетели из головы — осталось только это: огромный чёрный скелет, бредущий к отряду, и понимание, что, если его не остановить сейчас, никто не выживет.

Дракон заметил его. Синие огни в глазницах вспыхнули ярче, и в их свете Угги увидел свою собственную тень, упавшую на снег. Дракон разинул пасть — и оттуда вырвался поток ледяного воздуха. Это было не просто холодное дыхание. Это была сама смерть, облечённая в форму ветра. Угги едва успел отпрыгнуть, упав в снег и перекатившись. Поток ударил в скалу позади, и скала покрылась коркой льда толщиной в ладонь. От скалы откололся кусок и рухнул вниз, разбившись на тысячу осколков.

— Давай, дух огня! — Угги сжал тотем, поднимаясь на ноги. Снег набился за шиворот, но он не чувствовал холода — только жар, идущий от тотема, и ярость, закипающую внутри. — Не подведи! Помнишь, как мы грелись у костра? Помнишь тепло? Тепло очага в Долине Испытаний? Запах каши, которую готовила Бабка Зула? Помнишь, как мы вместе смеялись над тем, что я поджёг знамя Тралла? А теперь представь, что этот дракон хочет отнять у нас всё это. Всё это тепло. Весь этот смех. Все эти воспоминания. Не дай ему! Пожалуйста! Давай повеселимся вместе!

Тотем в его руке раскалился добела. Он жёг ладонь даже сквозь перчатку, и Угги чувствовал, как по руке бегут волны жара. Из тотема вырвалась струя пламени — не обычного, оранжевого, а яркого, почти белого, как тогда, в Запределье, когда он впервые призвал Гнев бури. Только теперь это был не Гнев бури — это был Огненный Шок, усиленный до предела, до той грани, за которой магия перестаёт быть контролируемой и становится чистой стихией.

Струя ударила в грудь дракона. Чёрные кости задымились. От них пошёл пар — неестественный, зеленоватый, пахнущий гнилью. Дракон заревел — беззвучно, потому что у него не было голосовых связок, но Угги услышал этот рёв внутри себя, в самой глубине сознания, как слышал когда-то голос матери в видении у Колючего Холма.

— Получай! — он усилил напор, хотя каждый мускул в теле кричал от боли. — Получай, мёртвая тварь!

Пламя охватило дракона целиком. Чёрные кости раскалились, начали плавиться, течь, как воск. Синие огни в глазницах замерцали, замигали, как свечи на ветру, и... погасли. Дракон рухнул. Земля содрогнулась от удара. От него пошла волна — невидимая, но ощутимая, — которая прокатилась по всей долине. И в тот же момент остальные костяные твари, лишённые управления, начали рассыпаться. Не просто падать — рассыпаться в пыль, как будто время, которое они обманывали, настигло их разом.

Битва закончилась. Так же внезапно, как началась.

Угги стоял, тяжело дыша, посреди дымящихся останков. Пар поднимался от его тела — пот испарялся на морозе. Тотем в его руке остывал, и от него шёл лёгкий дымок. Пальцы дрожали от напряжения, и он с трудом разжал их, позволив тотему упасть на грудь, где он повис на шнурке вместе с остальными амулетами.

— Ты в порядке? — подбежала Аларис. Её лицо было бледным, очки сбились набок, но она улыбалась. — Ты... ты это видел? Ты его просто испарил!

— В порядке, — выдохнул Угги, хотя это было не совсем правдой. Внутри него что-то дрожало. Не мышцы — что-то другое. Как будто струна, натянутая до предела, и теперь она звенит, затихая. — Только... я что-то почувствовал. Когда дракон упал. Как будто... как будто кто-то смотрел на меня.

— Кто? — Аларис нахмурилась, поправляя очки.

— Не знаю. Но это был не дракон. Это было... — он запнулся, подбирая слово. Слово не подбиралось. — Это было ... знакомо. Как будто я знаю этого... того, кто смотрел. Как будто он звал меня.

Регар, подошедший к ним, его молот всё ещё дымился, а на плече красовалась царапина от костяного осколка, нахмурился.

— Ты уверен? — спросил он.

— Да. Словно кто-то, кого я знаю. Или знал когда-то. Очень давно.

Шаман долго молчал, глядя на останки костяного вожака. Чёрные кости уже остывали, покрываясь инеем. Ветер разносил по долине пепел — всё, что осталось от армии Плети.

— В Ледяной Короне Король-лич держит души самых сильных воинов, — тихо произнёс он. — Тех, кого он убил лично. Тех, кого он счёл достойными стать его рыцарями. Это не просто слуги — это коллекция. Трофеи. Он гордится ими. И если среди этих душ есть кто-то, связанный с тобой... — он не закончил. Да это и не требовалось.

Угги посмотрел на север, где на горизонте возвышались ледяные шпили Цитадели. Они были далеко, но даже отсюда он чувствовал их холод. И что-то ещё. Что-то, что звало его.

-

Часть пятая: «Путь к Цитадели, или Как не замёрзнуть, не погибнуть и не сойти с ума в компании тролля-оптимиста»

-

Путь к Цитадели Ледяной Короны занял неделю. Неделю в ледяном аду. Неделю холода, голода и постоянного страха. Они шли через замёрзшие пустоши, где снег был твёрдым, как камень, и каждый шаг отдавался в позвоночнике. Пробирались мимо патрулей Плети — блуждающих групп скелетов и зомби, которые бесцельно шатались по тундре в поисках живых. Прятались в пещерах от снежных бурь, которые налетали внезапно и длились часами. В одной такой пещере они провели целые сутки, и за это время Зин'джи успел рассказать историю своей жизни — всю, начиная с рождения, он утверждал, что помнит его и заканчивая последней битвой в Запределье. К концу рассказа даже Клешня, который слышал эту историю, вероятно, сотни раз, впал в кататонию.

Еда была на исходе. Последние сухари разделили ещё позавчера. Вяленое мясо кончилось. Оставалась только рыба для Клешни, но краб, проявив неожиданное благородство, поделился ею с группой, хотя и всем своим видом показывал, что этот альтруизм — временное явление и будет учтён при первой же возможности. Воду добывали из снега — растапливали его в котелке над магическим огнём, который Аларис поддерживала почти без перерыва. Вода получалась безвкусной, отдающей металлом, но это было лучше, чем ничего.

Холод был постоянным спутником. Он не уходил ни днём, ни ночью. Он проникал под одежду, в кости, в мысли. Угги ловил себя на том, что начинает забывать, каково это — чувствовать тепло. Ему снились сны о том, как он сидит у очага в Долине Испытаний, а Бабка Зула ворчит что-то про нерадивых учеников. Он просыпался от холода — и понимал, что очаг был всего лишь сном.

Но с каждым шагом, с каждой милей, преодолённой сквозь ветер и снег, они приближались к цели.

И вот наконец она предстала перед ними.

Цитадель Ледяной Короны была... чудовищна. Никакие описания не могли передать её масштаба. Угги стоял на краю обрыва и смотрел, не в силах отвести взгляд, хотя ветер хлестал его по лицу, а слёзы, выступившие от холода, замерзали на щеках. Огромная, сложенная из чёрного льда и металла, она вонзалась в небо своими шпилями, похожими на когти мёртвого бога. Её стены были отвесными, гладкими, без единого выступа — словно их отполировали специально, чтобы никто не мог взобраться. Вокруг неё бушевала вечная метель, и ветер выл на сотни голосов, словно души тех, кто был замурован в этих стенах. И на вершине, на самом высоком шпиле, горел холодный, синий огонь — такой же, какой Угги видел в глазницах костяного дракона.

— Мы не сможем войти внутрь, — сказал Регар. Его голос звучал глухо, почти благоговейно. Даже он, повидавший на своём веку немало ужасов, был впечатлён. — По крайней мере, не сейчас. Эта крепость неприступна. Никакая армия не возьмёт её штурмом. По крайней мере, не с ходу. Нужна осада. Нужны осадные орудия. Нужны месяцы подготовки. Но здесь, в предгорьях, есть место... я слышал о нём от разведчиков. Его называют Зал Отражений. Говорят, там можно встретить тени прошлого.

— Зачем нам туда? — спросил Зин'джи, у которого зуб на зуб не попадал от холода. Он прыгал на месте, пытаясь согреться, и Клешня, сидящий у него на плече, подпрыгивал вместе с ним, издавая недовольные щелчки.

— Потому что там мы можем найти ответы, — сказал Угги, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Я чувствую. То, что я ощутил на Погосте — оно тянется сюда. Как нить. Как зов. Кто-то ждёт меня. Кто-то, кого я должен встретить.

Зал Отражений оказался пещерой, вход в которую был скрыт за ледяным водопадом. Водопад этот был необычным — вода в нём не текла, а как бы ползла, медленно, словно замёрзшее время, и под ней угадывался тёмный провал. Чтобы войти, пришлось пробираться сквозь ледяную завесу, и Угги на несколько секунд оказался в абсолютной темноте и холоде — таком холоде, который, казалось, останавливал сердце.

А потом темнота расступилась.

Внутри пещеры было тихо. Так тихо, что Угги слышал биение собственного сердца. И чувствовалось тепло — не как у костра, а как в доме, который долго простоял закрытым и вдруг распахнул двери. Стены пещеры были покрыты льдом, но этот лёд был необычным — он светился изнутри мягким голубым светом, и в его глубине, если присмотреться, двигались тени. Словно кто-то заточил в лёд воспоминания. Или души.

— Идите, — сказал Регар, останавливаясь у входа. — Это твой путь, Угги. Я не могу пройти его за тебя. Никто не может. Только ты.

— Я с тобой, — сказала Аларис, делая шаг вперёд. Её лицо было бледным, но решительным. — Мы — команда. Помнишь?

— И я! — добавил Зин'джи, хотя его голос дрожал. — Я, конечно, не герой, и вообще я замерзаю, и Клешня тоже замерзает, и нам бы всем по кружке грога, но... но я с тобой. Куда ты — туда и я.

— Нет, — Угги покачал головой, и это решение далось ему тяжелее, чем любая битва. — Я должен идти один. Я не знаю почему, но так нужно. Так правильно. — Он посмотрел на них — на Регара, сурового наставника, заменившего ему отца. На Аларис, чьи глаза за стёклами очков выражали тревогу. На Зин'джи, который нервно переминался с ноги на ногу, сжимая в руке лук. На Клешню, который сидел на плече тролля и смотрел на Угги своими стебельчатыми глазами. — Я вернусь. Обещаю.

— Смотри, — Аларис поправила очки, — если не вернёшься, я тебя сама воскрешу. И тогда ты у меня попляшешь.

— Я знаю, — Угги улыбнулся. — Именно поэтому я вернусь.

Он повернулся и шагнул вглубь пещеры. Лёд под ногами звенел, словно хрусталь. С каждым шагом тени в стенах становились ярче, отчётливей — они метались, сталкивались, сливались и снова разделялись. И наконец одна из них отделилась от стены и обрела форму.

Это был рыцарь.

Высокий, закованный в чёрные доспехи, покрытые инеем. Доспехи эти были не такими, как у орков или людей, — более тяжёлыми, более угловатыми, с рунами, которые слабо светились синим. Его лицо было скрыто шлемом, но глаза горели синим пламенем — знакомым, пугающим. В руках он держал меч, с которого стекали капли ледяной воды, и каждая капля, падая на пол, звенела, как колокольчик.

— Кто ты? — спросил Угги, хотя сердце его уже знало ответ. Знал его с того момента, как почувствовал взгляд на Погосте. Знал, но не хотел верить.

Рыцарь поднял забрало.

Лицо под шлемом было орчьим. Изрезанное шрамами, с тяжёлой челюстью, сломанным носом, сросшимся неправильно — Бабка Зула говорила, что такой перелом бывает, если нос ломали в детстве, а потом не вправили и чёрными, как уголь, глазами. Глазами, которые Угги видел в своих снах. Глазами, которые он представлял себе каждый раз, когда думал об отце. Только теперь в этих глазах горел синий огонь — холодный, безжалостный.

— Ург'аш, — произнёс рыцарь, и голос его был подобен скрежету льда. — Мой сын.

— Отец?.. — Угги попятился, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мир вокруг закачался. — Но как... ты же погиб! У Колючего Холма! Мама запечатала демона, а ты... ты погиб вместе с ней!

— Я погиб, — подтвердил рыцарь, и в его голосе прозвучала такая боль, что Угги физически ощутил её — как удар под дых. — Но Король-лич не оставил меня в покое. Он искал души сильных воинов, чтобы пополнить свою армию. И моя душа... она оказалась достаточно сильной. Он забрал её из чертогов духов, куда она попала после смерти, и заточил в этом теле. Я — рыцарь смерти. Слуга Плети. Я убивал. Много убивал. Я не хотел, но не мог остановиться. Моя воля... она не моя. Она принадлежит ему. — Он помолчал, и синее пламя в его глазах на мгновение потускнело. — Но часть меня всё ещё помнит. Помнит тебя. Младенца, которого я держал на руках всего один раз — перед тем, как уйти в последний бой. Помнит твою мать — как она смеялась, как заплетала волосы, как смотрела на закат. Помнит солнце над Награндом. Запах травы после дождя. Вкус свежего мяса с костра. Всё это где-то там, внутри. Подо льдом. Под болью. Но я не могу дотянуться до этого сам. Не могу.

— Отец, — Угги шагнул вперёд, забыв об опасности, забыв, что перед ним — рыцарь смерти, способный убить его одним ударом. — Я могу помочь тебе! Я — шаман, как ты! Я могу освободить тебя! Призвать духов, как тогда, с мамой...

— Нет, — рыцарь покачал головой, и жест этот был таким человеческим, таким орчьим, что у Угги перехватило горло. — Ты можешь только убить меня. И ты должен это сделать.

— Что?! Нет! — Угги закричал, и эхо его крика заметалось под сводами пещеры. — Я не могу! Я не буду! Ты же мой отец! Я пятнадцать лет мечтал встретить тебя! И теперь, когда я тебя нашёл, я должен... должен убить?! Это неправильно! Это жестоко! Это...

— Я был твоим отцом, — перебил его рыцарь, и в его голосе прозвучала такая усталость, такая бесконечная, вселенская усталость, что у Угги слёзы выступили на глазах. — Теперь я — оружие. Король-лич скоро призовёт меня на битву. Уже скоро. Я чувствую его зов — он становится громче с каждым часом. И когда он призовёт меня, я не смогу ослушаться. Я пойду и буду убивать. Твоих друзей. Твоих братьев. Твоих наставников. Я буду убивать, пока кто-нибудь не остановит меня. И каждая смерть будет моей смертью. Каждая жизнь, которую я отниму, будет ещё одной каплей боли в моей душе. Ты думаешь, я хочу этого? Нет. Я хочу покоя. Я заслужил покой. Я пятнадцать лет служил ему. Пятнадцать лет!

Рыцарь шагнул ближе, и теперь Угги видел — сквозь синее пламя, сквозь лёд, сквозь смерть — проблеск того, кем был его отец. Увидел его глаза. Настоящие. За синим огнём.

— Ты — шаман, — сказал рыцарь, и в его голосе зазвучала гордость. — Я чувствую это. Ты умеешь слушать духов. Ты умеешь договариваться. Ты должен знать: есть вещи хуже смерти. Одна из них — быть рабом. Когда ты не можешь контролировать своё тело. Когда ты смотришь, как твои руки убивают, и не можешь их остановить. Когда каждое утро ты просыпаешься, если это можно назвать сном и молишься, чтобы кто-нибудь пришёл и убил тебя. Пожалуйста. Ург'аш. Сын. Освободи меня.

Угги стоял, не в силах пошевелиться. Всё внутри него кричало: нет, нет, нет. Это его отец. Его папа, которого он никогда не знал, но о котором столько слышал. Как он может поднять на него руку? Как он может убить свою собственную кровь?

Но другая часть его — та, которую он развил в себе за эти месяцы тренировок, — понимала. Понимала, что отец прав. Что это не убийство. Это освобождение. Что настоящий отец умер пятнадцать лет назад, а то, что стоит перед ним сейчас, — это клетка, в которую заперли его душу.

— Я не могу приказать духам убить тебя, — прошептал он. — Даже если бы мог — не стал бы.

— Тогда что? — спросил рыцарь. — Что ты можешь?

И тут Угги вспомнил слова Регара. Вспомнил слова Тралла. Вспомнил всё, чему его учили: «Духи — не слуги. Они — друзья. А друзьям не приказывают. Друзей благодарят. Друзей просят».

Он не мог приказать духам убить своего отца. Но он мог попросить их освободить его.

— Духи предков, — прошептал он, закрывая глаза и сжимая амулет матери. Амулет был горячим. Горячее, чем когда-либо. — Духи огня, воды, земли и воздуха. Вы слышали меня в битвах. Вы помогали мне в беде. Вы давали мне силу, когда я был слаб, и тепло, когда я замерзал. Сейчас я прошу вас о самом трудном. О том, чего я не просил никогда. Помогите мне освободить моего отца. Не убить — освободить. Не уничтожить — отпустить. Пожалуйста.

Он открыл глаза. Амулет на его груди вспыхнул. Из него вырвался луч света — не яркий, не слепящий, а мягкий, тёплый, как солнечный зайчик, как свет костра в ночи, как улыбка матери, которую он видел в видении. Он коснулся рыцаря смерти, и тот застыл.

Синее пламя в его глазах задрожало, замерцало, как свеча на ветру. Оно сопротивлялось — Угги чувствовал это сопротивление, чувствовал, как тёмная воля Короля-лича пытается удержать свою жертву. Но свет был сильнее. Свет был везде. Свет заполнял пещеру, проникал в лёд, в камень, в саму ткань реальности. И на место синему пламени пришёл другой свет — золотистый, живой, знакомый.

— Спасибо, — прошептал рыцарь. Его лицо, искажённое болью и вековой усталостью, разгладилось. На губах появилась улыбка — та самая, о которой рассказывал Регар. Открытая, широкая. — Спасибо, сын. Я знал. Знал, что ты придёшь. Твоя мать видела это. И я ждал. Пятнадцать лет ждал. И вот ты здесь. Ты вырос. Ты стал сильным. Ты стал тем, кем мы мечтали тебя видеть.

— Папа, — прошептал Угги, и слёзы потекли по его щекам, не замерзая — в этой пещере, наполненной светом, было тепло. — Папа, я так хотел тебя увидеть. Так хотел...

— Я знаю, — рыцарь поднял руку — закованную в латную перчатку, — и коснулся щеки сына. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра. — Я всегда был рядом. Всегда смотрел на тебя. Через сны. Через духов. Через твою мать. Я горжусь тобой. Я так горжусь тобой, сын.

И он исчез. Растаял, как лёд под весенним солнцем, оставив после себя только облачко золотистой пыли и... амулет. Точно такой же, какой носила мать, только с другим символом — не волк, а орёл. Орёл, расправивший крылья. Символ свободы.

Угги упал на колени. Слёзы текли по его щекам — горячие, солёные, живые. Он поднял амулет, прижал к груди, к тому месту, где уже висели материнский оберег и волчий тотем, и зарыдал. Не как воин. Не как шаман. Как сын, который только что потерял отца — и одновременно обрёл его. Навсегда.

Сколько времени он просидел так, он не знал. Минуту? Час? Вечность? В этой пещере, где лёд хранил воспоминания, а свет — души, время, кажется, не имело значения.

Чья-то рука легла на его плечо. Лёгкая, но уверенная.

— Я не хотела мешать, — тихо сказала Аларис, присаживаясь рядом на корточки. Её очки запотели, и она сняла их, протирая рукавом. — Но ты так долго не выходил... Мы волновались.

— Ты видела? — спросил Угги, не поднимая головы.

— Да, — она кивнула. — Мы все видели. Свет было видно даже снаружи. Он был... — она запнулась, подбирая слово. — Он был прекрасен.

— Это был мой отец, — сказал Угги. — Точнее, его душа. Король-лич держал её здесь. А теперь она свободна.

— Ты освободил его, — Аларис положила ладонь поверх его руки. — Ты сделал то, чего не смог бы сделать никто другой. Даже Регар. Даже Тралл. Потому что ты — его сын. И потому что ты умеешь не приказывать, а просить.

— Я просто попросил, — прошептал Угги. — Я просто попросил духов. И они ответили.

— Конечно, ответили, — в голосе эльфийки послышалась её обычная ирония, но на этот раз она была мягкой, почти нежной. — Ты же у нас ключ. А ключи, они всегда открывают двери. Даже те, которые кажутся запертыми навечно.

-

Часть шестая: «После бури, или Удивительное искусство находить утешение в тавернах на краю света»

-

Обратный путь в лагерь прошёл как в тумане. Угги молчал, и никто не нарушал его молчания. Даже Зин'джи, который обычно не мог продержаться без болтовни больше пяти минут, шёл тихо, лишь изредка поглядывая на друга с беспокойством. Клешня, сидящий на плече тролля, тоже молчал — только иногда легонько постукивал клешнёй по наплечнику хозяина, что на его языке означало «всё будет хорошо».

В лагере их уже ждали новости. Отряд разведчиков обнаружил передвижения Плети у восточных перевалов. Готовилось крупное наступление. Гром'таш, командир отряда, уже распределял силы, и в лагере царила та особая, напряжённая суета, которая всегда предшествует большой битве. Но Угги почти не замечал этого.

— Мы должны быть готовы, — сказала Сильвана, когда они доложили ей о произошедшем на Погосте и в Зале Отражений. Она выслушала рассказ молча, не перебивая, и только в конце, когда Угги упомянул об освобождении души отца, её алые глаза на мгновение дрогнули.

Выслушав, она долго молчала, глядя на карту, но явно не видя её. Потом сказала:

— Ты сильный шаман, Ург'аш. Не многие способны сделать то, что сделал ты. Освободить душу, не уничтожив её. — Она помолчала, и в тишине было слышно, как потрескивает масляная лампа. — Мне знакомо это чувство. Чувство, когда кто-то, кого ты любишь, становится рабом. Когда ты смотришь на него — и не узнаёшь. Когда ты знаешь, что где-то внутри, под этой бронёй, под этой магией, под этой тьмой, всё ещё есть он. Настоящий. Но ты не можешь до него дотянуться. — Она не назвала имени, но все поняли, о ком речь. Об Артасе. О Короле-личе. О том, кто когда-то был её командиром. А может быть — кем-то большим. — У меня не хватило сил освободить его. Я пыталась. Я преследовала его через половину мира. Я думала: если я убью его, то освобожу. Но теперь я знаю: убийство — это не освобождение. Это просто убийство. А то, что сделал ты... — она посмотрела на Угги, и в её алых глазах мелькнуло что-то, чего он никогда раньше не видел. Уважение. — Ты дал своему отцу то, чего я не смогла дать своему... своему врагу. Покой. Настоящий покой.

Она отвернулась к карте, давая понять, что разговор окончен. Но Угги показалось, что в её голосе, когда она произносила эти слова, прозвучала не только горечь. Но и надежда.

Они вышли из шатра. Вечерело. Ветер, как всегда, выл, но теперь в его вое Угги слышал что-то новое. Не угрозу. Скорее, обещание. Или, может быть, голос — далёкий, едва различимый, но знакомый.

— Знаешь, что нам нужно? — внезапно сказал Зин'джи, нарушая тишину. Его голос звучал нарочито бодро — тролль явно пытался разрядить обстановку. — Таверна.

— Здесь нет таверн, — возразила Аларис, но без обычной резкости. — Здесь вообще ничего нет, кроме снега, льда и нежити.

— Есть! — тролль торжествующе указал на небольшое строение у стены лагеря, над которым вилась струйка дыма. Дым был густым, чёрным — явно топили не дровами, а каким-то горючим маслом. — Я разузнал, пока вы были заняты своими героическими страданиями. Называется «Мёрзлый Гном». Говорят, там подают горячий грог, сушёную рыбу и... и всё.

— Грог? — эльфийка приподняла бровь. — В ледяной пустыне? Откуда?

— Гоблины привозят. Контрабандой. Дорого, но оно того стоит. Я узнавал цену. Она ужасна. Но я решил, что после всего, что мы пережили, мы заслужили право на ужасные цены.

«Мёрзлый Гном» оказался тесной, прокопчённой комнатушкой, в которой помещалось от силы человек десять. Стены были обиты шкурами неизвестных животных, судя по характерному синему отливу, что-то местное, возможно, даже разумное — но Угги решил не задавать лишних вопросов, а в очаге горел огонь, распространяя тепло и запах горелого жира. За стойкой стоял трактирщик — пожилой орк с деревянной ногой, настоящее дерево, тёмное, отполированное до блеска и повязкой на глазу. Второй глаз, уцелевший, смотрел на мир с выражением глубочайшего скепсиса.

— Чего изволите? — проскрипел он голосом, похожим на звук открываемой двери.

— Грога, — сказал Зин'джи, выкладывая на стойку горсть монет. Монеты были разного достоинства и разной степени потёртости — видимо, тролль собирал их по сусекам. — Четыре кружки. И сушёной рыбы для краба. Много сушёной рыбы. Он заслужил.

Клешня Судьбы, сидящий на плече тролля, издал одобрительный щелчок и потянулся клешнёй к стойке. Трактирщик посмотрел на краба, на тролля, на монеты, и, видимо, решил, что в Нордсколе случаются вещи и постраннее.

Через несколько минут они сидели за шатким столом в углу, сжимая в руках кружки с горячим, пряным напитком. Грог был крепким — намного крепче, чем то, что подавали в «Сломанном Клыке» в Оргриммаре. Угги сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу, прогоняя холод и усталость. Вкус был сложным: имбирь, мёд, что-то цитрусовое, откуда в Нордсколе цитрусы? и алкоголь, который обжигал горло и согревал желудок.

— За твоего отца, — сказала Аларис, поднимая кружку. В тусклом свете масляной лампы её лицо казалось вырезанным из слоновой кости. — За Ург'аша Старшего. Который был героем. Который пятнадцать лет ждал. Который теперь свободен.

— За отца, — эхом откликнулся Зин'джи, поднимая свою кружку. — За всех отцов. За тех, кто сражается. За тех, кто ждёт. За тех, кто возвращается и за тех кто остаются.

— За отца, — прошептал Угги, поднимая кружку. Амулет с орлом, висящий на его груди, был тёплым. Как будто отец всё ещё был рядом.

Они выпили. Грог обжигал горло, но это было приятно.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Аларис, глядя в свою кружку и помешивая напиток пальцем, от пальца шёл лёгкий пар — она машинально подогревала грог магией, — я никогда не понимала, зачем люди... то есть орки, тролли, все... зачем они рискуют жизнью ради других. Это же нелогично. Эволюционно невыгодно. Особь, которая жертвует собой ради другой особи, снижает свои шансы на выживание. С точки зрения чистого разума, это ошибка. Но теперь... — она посмотрела на Угги, и в её глазах за стёклами очков отразилось пламя очага. — Кажется, я начинаю понимать.

— И что же ты поняла? — спросил он.

— Что есть вещи важнее логики. Важнее выгоды. Важнее даже жизни. — Она помолчала, подбирая слова. — Твой отец пожертвовал собой, чтобы остановить зло. Твоя мать отдала жизнь, чтобы запечатать его. Ты рисковал всем, чтобы освободить его душу. Это... — она запнулась, и Угги увидел, как она борется с собой, пытаясь сформулировать то, что чувствует, — ...цепь. Непрерывная цепь. И каждое звено в ней важно. Каждое звено держит другие. Если вырвать одно — остальные рассыплются. Но если каждое звено будет держаться — цепь выдержит всё. Даже смерть. Даже время. Даже холод Нордскола.

— Красиво сказано, — заметил Зин'джи, который за время этой речи успел выпить полкружки. — Для того, кто ещё недавно хотел меня заморозить. И превратить в жабу. И скормить дракону. И...

— Ты всё ещё можешь быть заморожен, — отрезала Аларис, но без прежней язвительности. Скорее, по привычке.

— Вот видишь! — тролль расплылся в улыбке. — Она меня уже почти любит. Ещё пара недель — и она свяжет мне шарф. Как Клешне.

Краб, доедавший свою рыбу, он разложил её на столе и поедал методично, отрывая клешнёй маленькие кусочки, поднял голову и издал щелчок, который можно было перевести как «не обольщайся, она связала мне шарф из жалости».

Угги улыбнулся. Впервые за долгое время.

— Знаешь, — сказал он, глядя на Аларис, — когда я был маленьким, Бабка Зула рассказывала мне легенду о том, как духи создали мир. Она говорила, что каждый орк, каждый тролль, каждая эльфийка, каждое живое существо — это часть великого узора. И даже самая маленькая ниточка важна. Если вырвать одну — весь узор может распасться. — Он помолчал, вспоминая. — Я тогда не понимал. Думал: какая разница, есть я или нет? Мир огромный, а я — маленький. Но теперь... теперь я понимаю. Каждый важен. Каждый, кто держит свою нить. Зин'джи — важный. Ты — важная. Регар — важный. Даже Клешня — важный. Потому что если кого-то не станет, узор изменится. И может порваться.

— Мудрая женщина, — сказала Аларис. — Твоя Бабка Зула.

— Она бы тебе понравилась, — Угги сделал глоток грога. — Она тоже любит замораживать нерадивых учеников.

— Я бы с ней поладила. У нас общие методы.

— Это меня и пугает, — пробормотал Зин'джи, но так, чтобы его не услышали.

Они помолчали. Грог кончался. В очаге потрескивал огонь, и Угги чувствовал, как дух огня, живущий в этом очаге, тянется к нему — не с просьбой, не с требованием, а просто так. Как старый друг, который рад видеть тебя живым.

За стенами таверны выл ветер. Где-то вдалеке слышались крики часовых и лязг оружия — лагерь готовился к завтрашнему наступлению. Но здесь, внутри, было тепло и почти уютно.

— Что теперь? — спросил Зин'джи, допивая свою кружку.

— Теперь — битва, — ответил Угги. — Король-лич всё ещё там. Он всё ещё держит тысячи душ в своей Цитадели. Тысячи отцов. Тысячи матерей. Тысячи сыновей и дочерей. И пока он жив, никто из нас не будет в безопасности. Никто не будет свободен.

— Я с тобой, — сказала Аларис. Просто. Без пафоса. Как будто это было само собой разумеющимся.

— И я, — добавил тролль. — Куда ты — туда и я. Даже если это Ледяная Корона. Даже если это ад. Даже если там нет таверн.

Клешня Судьбы, доевший свою рыбу, поднял клешню и щёлкнул: «А я вообще никуда не уходил. И свою рыбу я доел. Так что ведите меня в бой».

— Тогда решено, — Угги поднялся, и стул под ним жалобно скрипнул. — Завтра выступаем. А сегодня... сегодня мы просто посидим. И выпьем ещё по одной.

— За это я и люблю шаманов, — сказал Зин'джи, пододвигая свою кружку к краю стола. — Они всегда предлагают разумные вещи.

-

Эпилог четвёртой главы: «Сон в ледяной пустыне, или То, что приходит с северным ветром»

-

В ту ночь Угги снова видел сон.

Он стоял на вершине Ледяной Короны, и вокруг него бушевала метель — но не обычная, а магическая: снежинки в ней были не белыми, а чёрными, и ветер пах не холодом, а тлением. Перед ним возвышался Ледяной Трон — массивное сооружение из чёрного льда, покрытое рунами, которые пульсировали зловещим синим светом. На троне сидел он — Король-лич. Огромный, в чёрных доспехах, которые, казалось, были частью его тела, с короной, излучающей холод, и мечом — тем самым, легендарным Ледяным Скорбью, — который впитывал сам свет. За его спиной, на шпилях Цитадели, сидели костяные драконы — десятки, сотни, — и их пустые глазницы смотрели на Угги.

— Ты освободил своего отца, — произнёс Король-лич, и голос его был подобен треску льда. — Это впечатляет. Немногие смертные способны на такое. Ты силён, юный шаман. Сильнее, чем я думал.

— Я освободил его, — ответил Угги, и его голос, обычно тихий и неуверенный, прозвучал твёрдо. — И я освобожу остальных.

— В моём царстве томятся тысячи душ, — Король-лич склонил голову набок, и в его пустых глазах — точнее, в том синем пламени, которое заменяло ему глаза, — мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Тысячи отцов, матерей, сыновей и дочерей. Тысячи воинов, которые думали, что они сильны. Тысячи героев, которые надеялись победить меня. Ты не сможешь освободить их всех. Это невозможно. Ты сломаешься раньше.

— Смогу, — ответил Угги, и в этом слове прозвучала такая уверенность, какой он сам от себя не ожидал. — Шаг за шагом. Битва за битвой. Душа за душой.

Король-лич рассмеялся, и смех этот был страшнее любого крика. Он эхом прокатился по ледяным залам, отразился от стен, умножился, и на мгновение Угги показалось, что весь мир смеётся над ним.

— Тогда иди, юный шаман! — проревел Король-лич. — Иди и сражайся! Веди свои армии к моим стенам! Я буду ждать тебя здесь, на вершине мира! И когда ты придёшь — ты узнаешь, что такое истинное отчаяние! Ты узнаешь, что все твои победы — ничто! Что все твои освобождённые души — лишь капля в море! И ты станешь моим! Самым верным! Самым сильным! Моим рыцарем!

Видение исчезло. Угги проснулся в холодном поту, но в груди его горел огонь. Не страх. Решимость. И ещё — надежда. Потому что он знал: Король-лич не угрожал бы ему, если бы не боялся.

Он поднялся, подошёл к выходу из шатра и выглянул наружу. Над Нордсколом занимался рассвет — холодный, бледный, но всё же рассвет. Ветер гнал по снегу позёмку. Где-то вдалеке, над шпилями Цитадели, синее пламя горело всё так же ярко.

Угги сжал в руке амулеты — материнский, отцовский, свой собственный тотем. Три источника силы. Три напоминания о том, за что он сражается.

— Я иду, — прошептал он в пустоту. — Держись, отец. Держитесь, все, кто ещё там. Я иду.

И ветер, воющий над ледяной пустыней, подхватил его слова и унёс к далёким шпилям Цитадели. И, может быть, это был просто ветер. А может быть — голос. Голос, который ответил ему.

«Мы ждём».

Часть первая: «Возвращение домой, которое пахло гарью и тревогой»

-

Если вы когда-нибудь возвращались домой после долгого отсутствия, вы знаете это чувство. Оно начинается где-то в животе — тёплое, щекочущее, похожее на стайку светлячков, — и поднимается к горлу, когда на горизонте показываются знакомые очертания. Вы ждёте, что всё будет как прежде. Что запахи, звуки, текстуры мира останутся неизменными, как старый сундук, который стоит в углу комнаты и пахнет лавандой и временем. Но мир не сундук. Мир — это река, которая течёт, даже когда вы не смотрите.

Угги стоял на носу корабля, вцепившись в поручни так, что побелели костяшки, и смотрел на приближающийся берег. Стоял и не узнавал. После месяцев, проведённых в ледяном аду Нордскола, после битв, от которых до сих пор ныли кости, после того, что он увидел и пережил в Зале Отражений, он ожидал, что возвращение будет... торжественным? Радостным? Он не знал, чего именно он ожидал. Может быть, что в порту его встретят с оркестром. Или хотя бы с горячей едой.

Вместо этого на горизонте клубился дым. Чёрный, маслянистый, лениво переваливающийся через невидимую преграду, как зверь, который объелся и теперь не может сдвинуться с места. Он поднимался над Оргриммаром тремя столбами — один тонкий, как нить, другой широкий, как башня, третий пульсирующий, словно там, внизу, что-то дышало и выдыхало копоть.

— Это не кузни, — тихо сказал Регар, подходя и вставая рядом. Он не спрашивал — утверждал. Его голос, обычно рокочущий, как далёкий гром, сейчас звучал приглушённо, словно он боялся, что слова могут что-то сломать. — Кузни так не дымят. И походные кухни тоже. И даже пивоварни, хотя гоблинские пивоварни вообще дымят так, что в прошлом году одна сожгла пол-Квартала Торговцев.

— Тогда что?

— Пожары, — Регар сплюнул за борт. Слюна упала в воду, и волна слизнула её, как будто ничего и не было. — Большие пожары. Очень большие.

Угги ничего не ответил. Он просто продолжал смотреть. Соль на губах, ветер в ушах, палуба под ногами, которая едва заметно дрожала в такт работе гоблинского двигателя — он чувствовал всё это, но словно через толстое одеяло. Мир стал далёким, приглушённым. Таким, знаете, бывает звук, когда в уши набилась вода после ныряния. Вроде всё слышно, но как-то... не по-настоящему.

Корабль приближался к гавани. «Ржавый Талант» — тот самый гоблинский ледокол, на котором они плыли в Нордскол, а теперь возвращались обратно, — скрипел всеми своими сочленениями. Капитан Кранкль Шустрила, не терявший оптимизма даже в самых безнадёжных ситуациях, а может, именно в них он его и не терял — в хороших ситуациях оптимизм не нужен, бодро выкрикивал команды. Матросы-гоблины, все как один зелёные, ушастые и с безумным блеском в глазах, носились по палубе, наступая друг другу на ноги и огрызаясь на бегу.

— Лево руля! — орал Кранкль. — Нет, другое лево! Твоё лево, а не моё! Ты что, не знаешь, где у тебя лево?!

— Я знаю, где у меня лево! — возмущался рулевой. — Это у вас лево не там, где у всех нормальных людей!

— Я не человек, я гоблин! У гоблинов лево там, где прибыль!

Угги не слушал их. Он продолжал смотреть на дым, и мысли его были далеко. Долина Испытаний. Бабка Зула. Её пещера, пропахшая травами и скорпидным ядом. Её ворчание, острое, как нож, и тёплое, как старое одеяло, одновременно. Если ... если с ней что-то случилось... Он сглотнул. В горле стоял ком размером с кулак.

— Эй, — рядом возникла Аларис. Она подошла неслышно, как всегда — эльфийская привычка, которую не вытравили годы изгнания, — и встала так близко, что он почувствовал плечом тепло её плеча. — Ты опять думаешь о плохом.

— Я не думаю. Я чувствую.

— Это ещё хуже. Чувства обманчивы. Факты — вот что имеет значение. А факт состоит в том, что мы не знаем, что там произошло. Поэтому хватит накручивать себя. Дождёмся, когда причалим, и узнаем.

— Ты говоришь как маг.

— Я и есть маг. — Она поправила очки. — А маги предпочитают информацию эмоциям. Эмоции горят. Информация — нет.

— Информация тоже горит, — заметил Угги. — Особенно если её поджечь.

— Только если она записана на бумаге. А моя информация, — она постучала пальцем по виску, — записана здесь. И она огнеупорна.

Угги невольно хмыкнул. Аларис умела вытаскивать его из мрачных мыслей — не лаской, не утешением, она вообще была не мастер по части утешений, а этим вот: сухим, ироничным тоном, который напоминал, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она кончилась.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты здесь.

Она ничего не ответила. Просто продолжала стоять рядом, и её плечо по-прежнему касалось его плеча. Этого было достаточно.

Корабль причалил. Гоблины, суетясь и переругиваясь, спустили сходни — старую, рассохшуюся конструкцию, которая угрожающе скрипела под каждым шагом. Воняло водорослями, рыбой, ржавчиной и дымом. Много дыма. Дым был везде — он забирался в ноздри, оседал на языке горьким привкусом, застилал глаза.

Они сошли на берег.

Зин'джи, который проспал весь финальный отрезок пути, зевал и тёр глаза, но, увидев масштаб разрушений, мигом проснулся. Клешня Судьбы сидел на его плече и вертел головой на все триста шестьдесят градусов, пытаясь зафиксировать всё сразу. Шарф, тот самый, связанный Аларис, размотался и волочился по земле, собирая пыль. Краб этого не замечал. Он был слишком занят — пытался понять, почему знакомый город выглядит так, будто по нему прошёлся великан.

Оргриммар лежал в руинах.

Нет, не так. Если бы Оргриммар лежал в руинах, это было бы хотя бы честно. Руины — это когда что-то упало и больше не встало. А здесь было хуже. Здесь всё ещё стояло, но неправильно. Как будто город был гигантской игрушкой, которую кто-то взял, потряс хорошенько и поставил обратно, не заботясь о том, что детали перепутались.

Центральные ворота — те самые, через которые Угги когда-то вошёл в город, будучи неловким учеником шамана, поджигателем знамён и обладателем самого нелепого хвоста в истории орчьей магии, — были сорваны с петель. Они лежали на земле, огромные, дубовые, обитые железом, и по ним ходили люди. Просто ходили — как по мосту через ров. Одна створка треснула пополам, и из трещины торчали щепки, острые, как кинжалы.

Стены Цитадели, той самой, где Тралл когда-то дал им первое задание, покрывали трещины. Не мелкие, волосяные, какие бывают от времени — нет, глубокие, зияющие, словно кто-то ударил по камню гигантским молотом. В одной из трещин застряла телега — как она туда попала, Угги даже не пытался представить.

Квартал Могущества — сердце города, место, где находилась таверна «Сломанный Клык», — зиял провалом. Огромная дыра в земле, из которой до сих пор поднимался дым. Края провала были оплавлены, словно там, внизу, горел огонь такой силы, что плавил камень. От таверны, где они когда-то пили эль и где Зин'джи пытался познакомиться с Аларис, не осталось ничего. Вообще ничего. Только груда щебня и одинокая вывеска — «Сломанный Клык» — валяющаяся на земле, расколотая пополам. Прямо по надписи.

— Духи, — прошептал Угги.

— Какие духи, — отозвалась Аларис. — Тут даже магия не поможет. Тут нужно чудо.

— Или хорошая стройка, — вставил Зин'джи. — Много стройки. И много эля. Потому что без эля такие вещи не делаются.

Люди — орки, тролли, таурены, гоблины, даже несколько Отрекшихся, эти, как всегда, были невозмутимы — бродили среди обломков. Кто-то копался в руинах, пытаясь найти уцелевшие вещи. Кто-то сидел на камнях и смотрел в пустоту. Кто-то плакал. Кто-то кричал. Кто-то молчал, и это молчание было страшнее крика.

Угги увидел орчиху, которая сидела на обломках дома и баюкала на руках ребёнка. Ребёнок не плакал. Он просто смотрел в небо широко открытыми глазами, и в этих глазах не было ничего — ни страха, ни боли, ни надежды. Только пустота. Орчиха что-то напевала — тихо, монотонно, — и это пение было похоже на стон.

Он увидел старого тролля, который сидел, прислонившись спиной к покосившейся стене, и курил трубку. Трубка была сломана пополам, но он всё равно держал её в зубах. Дым не шёл. Тролль этого не замечал.

Он увидел гоблина, который деловито собирал уцелевшие вещи в кучу. Собирал не для себя — для общей кучи. Рядом стояла табличка, нацарапанная на обломке доски: «Общие вещи. Брать только по необходимости. Кто сворует — будет иметь дело со мной». Почерк был корявый, но твёрдый.

— Что здесь произошло? — спросил Угги, хотя ответ уже знал. Знал, но хотел услышать от кого-то другого.

— Смертокрыл, — раздался голос за спиной.

Они обернулись. К ним подходил орк в форме Кора'крон — тот самый гвардеец, который когда-то пропустил их к Траллу. Его звали Гур'тан, и сейчас он выглядел так, будто не спал несколько суток. Глаза его были красными, воспалёнными — то ли от дыма, то ли от усталости, то ли от слёз. На лице — ссадины и копоть. Доспех, когда-то начищенный до блеска, был покрыт сажей и вмятинами. Он хромал на левую ногу, но старался не подавать виду.

— Смертокрыл? — переспросил Зин'джи. — Это ещё кто? Звучит как название болезни. «У меня смертокрыл, доктор. Это лечится?»

— Это дракон, — коротко ответил Гур'тан. — Древний. Огромный. Он вырвался из недр земли и пролетел над миром, разрушая всё на своём пути. Горы трескались, как яичная скорлупа. Реки выходили из берегов и затапливали города. Земля дрожала так, что дома складывались, как карточные домики. Это не просто землетрясение. Это... катаклизм.

— Смертокрыл, — повторил Регар, и в его голосе прозвучала такая тяжесть, что все невольно повернулись к нему. Он стоял, опираясь на молот, и лицо его, обычно суровое, сейчас было каким-то... старым. Не усталым — именно старым. Как будто он вдруг вспомнил все свои годы разом. — Я слышал о нём. Легенды. Древние легенды, которым никто не верил. Сказки, которые рассказывают детям, чтобы они не уходили далеко от дома. Говорили, он был одним из аспектов — хранителей мира, драконов, которым боги доверили оберегать Азерот. Но он предал их. Сошёл с ума. И был побеждён. Но, видимо, не до конца.

— Он вернулся, — Гур'тан кивнул. — И с ним вернулись те, кто ему служит. Культ Сумеречного Молота. Фанатики. Они поклоняются Древним богам — тёмным сущностям, которые были заточены в недрах земли на заре времён. Они хотят освободить их. И для этого им нужно уничтожить мир. Не завоевать — именно уничтожить. Стереть с лица реальности. После того, как Смертокрыл пролетел, они активизировались повсюду. Нападают на поселения. Оскверняют святыни. Приносят жертвы.

— А Тралл? — спросил Угги, и в его голосе прозвучала надежда. — Где вождь? Он организует оборону? Он что-то делает?

Гур'тан помолчал. Отвёл глаза. Потом сказал — тихо, словно сообщал о смерти близкого родственника:

— Тралл сложил с себя полномочия вождя.

Тишина. Такая тишина, в которой слышно, как падает снег. Или пепел. Или надежда.

— ЧТО?! — вырвалось у Зин'джи. Клешня на его плече вздрогнул и чуть не свалился.

— Он сказал, что должен стать тем, кем был рождён, — Гур'тан говорил медленно, словно сам до сих пор не верил в то, что говорит. — Шаманом. Не вождём, не политиком — шаманом. Он сказал, что стихии в смятении, что земля кричит от боли и что он должен исцелить её. И что для этого ему нужно уйти. Он передал бразды правления Гаррошу Адскому Крику.

Повисла пауза. Угги смотрел на Гур'тана и пытался осознать услышанное. Тралл — тот самый Тралл, который основал Оргриммар, который освободил орков, который был символом надежды для целого поколения, — ушёл? В такое время? Когда мир трещит по швам?

— Гаррош, — медленно произнёс Регар, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения — только осторожность. — Сын Громмаша. Я слышал о нём.

— Все слышали о нём, — кивнул Гур'тан. — Он герой. Он сражался в Нордсколе, он вёл войска против Плети. Но он... другой. Совсем другой. Не такой, как Тралл.

— Другой — это плохо или хорошо? — спросил Зин'джи.

— Пока не знаю, — честно ответил гвардеец. — Но вам лучше явиться к нему. Он собирает всех. Шаманов, магов, воинов. Каждый на счету. Каждый, кто может держать оружие или плести заклинания.

— Сначала — Долина Испытаний, — твёрдо сказал Угги. — Я должен убедиться, что Бабка Зула в порядке.

— Угги... — начал Регар.

— Нет. Я не пойду ни к какому Гаррошу, пока не узнаю, что с ней всё хорошо. Она вырастила меня. Она — моя семья.

Регар посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Тогда идём. Вместе. Как всегда.

-

Часть вторая: «Долина Испытаний, или Почему некоторые вещи не меняются, даже когда мир рушится»

-

Путь до Долины Испытаний обычно занимал полдня. Сейчас он занял почти сутки. Дорога, которую Угги помнил как ровную, утоптанную тропу, была изуродована трещинами и оползнями. Приходилось идти в обход, карабкаться по осыпающимся склонам, перебираться через поваленные деревья. Лес, через который они когда-то шли к Колючему Холму, сильно поредел — многие деревья были вырваны с корнем и лежали на боку, задрав к небу перепутанные корни, похожие на клубки окаменевших змей. Воздух пах гарью и сырой землёй.

— Как будто великан прошёлся, — заметил Зин'джи, перелезая через очередной ствол. Клешня, который в таких ситуациях предпочитал передвигаться самостоятельно, деловито семенил рядом, ловко перебирая ногами.

— Не великан, — поправил Регар. — Дракон. Один. Всего один пролетел — и смотри, что натворил.

— А если их больше? — спросил тролль.

— Больше таких нет. Смертокрыл — последний из своего рода. Последний из аспектов-предателей.

— Хоть что-то хорошее.

Когда на горизонте показались знакомые очертания — скалы, овраг, река, — сердце Угги забилось быстрее. Долина выглядела... почти нетронутой. Да, несколько деревьев упало. Да, русло реки немного сместилось. Но пещера — их пещера, с очагом, с лежанками, с запахом трав, — стояла на месте.

Угги бросился к ней, не разбирая дороги. Влетел внутрь, запыхавшись, и замер на пороге.

Бабка Зула сидела у очага и вязала.

Спицы мелькали в её руках с той же скоростью, с какой они мелькали пятнадцать лет назад, когда Угги был ещё младенцем. Клубок шерсти лежал у неё на коленях — серый, колючий на вид. Огонь в очаге горел ровно, и котелок, подвешенный над ним, булькал, распространяя запах травяного отвара.

— Бабушка! — выдохнул он.

Зула подняла глаза. Посмотрела на него поверх очков, она не признавалась, что они ей нужны, но Угги знал, что она их тайком носит, когда никто не видит. Потом перевела взгляд на его спутников — Регара, Аларис, Зин'джи с крабом, — и обратно на него.

— Явился, — констатировала она. — Долго же ты шёл. Я уж думала, может, тебя дракон съел. Или кентавры. Или твоя собственная магия. С тебя станется.

— Бабушка! — Угги бросился к ней, обнял. Она была маленькой, сухонькой, но объятие у неё было крепким — как у человека, который привык держать мир на плечах.

— Ну-ну, — проворчала она, но не отстранилась. — Раздавишь старуху. Что, соскучился?

— Очень.

— Я тоже. — Она помолчала. — Садись. Рассказывай. Где был, что видел, кого убил. И кто эти люди с тобой.

Рассказ занял несколько часов. Угги говорил, а Зула слушала, не перебивая. Только иногда кивала или хмыкала. Когда он дошёл до истории с отцом, её лицо дрогнуло. Когда он рассказал про битву в Сумеречных нагорьях и про то, как Аларис чуть не погибла, Зула перевела взгляд на эльфийку и долго смотрела на неё.

— Значит, ты и есть та самая рыжая, — сказала она наконец.

— Простите? — Аларис напряглась.

— Та, что сбежала с Камнем Души в Чёрной горе. Та, что бросила моего внука и заставила его гоняться за собой через Тёмный Портал. Та, что чуть не стала демоном в Награнде. Та, что сражалась рядом с ним в Нордсколе. Та, что сидит сейчас здесь и смотрит на меня так, будто я сейчас превращу её в жабу.

— Я... — Аларис запнулась.

— Не бойся, — Зула усмехнулась. — В жабу я тебя превращать не буду. По крайней мере, пока. Ты спасла моего внука. Несколько раз. И он тебя спас. Значит, ты — семья. А семью я не превращаю в жаб. Даже если очень хочется.

— Спасибо, — выдавила Аларис. — Наверное.

— Не за что. — Зула перевела взгляд на Зин'джи. — А ты, тролль, всё такой же? С крабом?

— Такой же, — радостно подтвердил Зин'джи. — Только краб теперь в шарфе. Видите? Это Аларис связала.

Клешня, сидящий на плече тролля, продемонстрировал шарф, вытянув клешню вперёд.

— Вижу, — Зула хмыкнула. — Шарф хороший. Я тоже так умею. Только я вяжу носки. С тёплой ниткой.

— Носки — это хорошо, — согласился тролль. — Носки — это то, чего не хватает миру.

— Миру сейчас много чего не хватает, — Зула посмотрела на Регара. — Старый друг. Ты поседел.

— Ты тоже не помолодела, — парировал он.

— Я старуха. Мне можно. А ты ещё ничего, мог бы и покраситься.

— Копоть Нордскола не смывается.

— Знаю. Я тоже там была. Давно. Ещё до твоего рождения, — это она адресовала Угги. — Сражалась с Плетью. С тех пор у меня шрам на спине. Хочешь покажу?

— Не надо! — хором сказали все.

— Вот и правильно. Шрам старый, некрасивый. Лучше расскажите мне, что вы собираетесь делать дальше.

— Гаррош пока не дал нам задание, мы навестим его позже — сказал Угги.

— Гаррош, — Зула произнесла это имя так, словно пробовала на вкус что-то несвежее. — Я знала его отца. Громмаша. Тот был горяч, но в нём была честь. Настоящая честь. А этот... — она покачала головой. — Будь осторожен, внук. Он из тех, кто сначала действует, потом думает. И когда думает, обычно уже поздно.

— Мы справимся.

— Знаю, что справишься. Ты — Ург'аш, сын Ург'аша и Зарны. Ты справишься с чем угодно. — Она помолчала. — Но запомни: сила — не в кулаках. Сила — в голове. И в сердце. Не позволяй никому убедить тебя в обратном.

-

Часть третья: «Новый вождь, старые проблемы, или Почему не стоит упоминать Тралла в присутствии Гарроша, если вы не хотите, чтобы на вас орали»

-

Цитадель, которую Угги помнил как место мудрости и спокойствия, теперь напоминала военный штаб. Нет, не так. Она напоминала растревоженный улей. Повсюду сновали гонцы — молодые орки, запыхавшиеся, с донесениями в руках. Стражи проверяли каждого входящего с такой тщательностью, словно ожидали покушения в любую секунду. В воздухе висело напряжение — то самое, которое бывает перед грозой, когда небо ещё чистое, но что-то внутри уже сжимается в ожидании.

Коридоры, по которым они шли, были теми же, что и раньше. Те же каменные стены, те же факелы, те же шкуры на стенах. Но что-то изменилось. Исчезло ощущение... Угги не сразу подобрал слово. Покоя. Вот что исчезло. При Тралле здесь было спокойно — не тихо, не сонно, но спокойно. Как в доме, где хозяин знает, что делает, и не суетится по пустякам. Сейчас здесь было шумно, дёргано, нервно. Как в казарме перед боем. Или как в клетке с голодными волками.

Тронный зал, где когда-то сидел Тралл — спокойный, уверенный, мудрый, — теперь занимал другой орк.

Гаррош Адский Крик стоял перед троном, не сидел — именно стоял, словно сама мысль о том, чтобы усидеть на месте, была для него невыносимой. Он был высок, даже для орка — на полголовы выше Регара, — и мускулист, как боевой кодо. Его коричневая кожа, он был из тех орков, что не пили кровь Маннорота и сохранили естественный цвет, блестела в свете факелов. Лицо, украшенное ритуальными шрамами — не боевыми, а именно ритуальными, нанесёнными по клановому обычаю, — выражало смесь решимости, нетерпения и какой-то глубинной, застарелой ярости. Он не ходил — он метался. Из угла в угол, от стены к стене, как зверь в клетке, и каждый его шаг гулко отдавался под каменными сводами.

— Шаман Регар Земляная Ярость, — произнёс он, когда они вошли, и в его голосе не было ни приветствия, ни тепла. Только констатация факта. Так говорят о погоде: «Дождь». Или о враге: «Противник». — Я слышал о тебе. Ты сражался в Нордсколе. Против Плети. Против Короля-лича. Хорошо. Нам нужны такие воины.

— Так и есть, вождь, — Регар склонил голову. Ниже, чем перед Сильваной, ниже, чем перед Траллом. Не из страха — из уважения к должности. Угги знал этот нюанс.

— И ты, — Гаррош остановился напротив Угги и уставился на него. Взгляд у него был тяжёлый, давящий, как каменная плита. — Тот самый юный шаман, о котором говорил Тралл. — Имя бывшего вождя он произнёс без особого почтения. Скорее, как вспоминают старую вещь, которую давно пора выбросить. — Говорят, ты освободил душу своего отца в Зале Отражений. Говорят, ты сражался с сумеречным магом и победил его. Говорят, ты можешь призывать свет, который развеивает тьму.

— Я делал это, — осторожно ответил Угги. — Но не один. Со мной были мои друзья. И духи.

— Духи, — Гаррош хмыкнул. — Тралл тоже всё время говорил о духах. «Духи сказали», «духи велели», «нужно посоветоваться с духами». — Он скривился, словно от кислого. — И к чему это привело? Мир разрушен. Враги наступают. А он ушёл. Бросил свой народ. Чтобы советоваться с духами.

— Тралл не бросил народ, — негромко сказал Регар, и в его голосе прозвучал металл. — Он ищет способ остановить Смертокрыла. Это не бегство. Это другая битва.

— Для меня битва — здесь! — Гаррош рубанул рукой воздух. — Здесь, на земле Орды! Пока я жив, ни один враг не ступит на нашу землю безнаказанно! Я сделаю Орду сильной! Такой сильной, какой она никогда не была! Мы не будем прятаться за стенами и молиться духам! Мы будем сражаться!

Он обвёл всех взглядом — горящим, яростным, — и Угги почувствовал, как амулет матери на его груди стал холодным. Не ледяным — просто холодным. Как будто мать, или то, что от неё осталось, говорила: «Осторожно».

— Я собираю армию, — продолжал Гаррош. — Все шаманы, маги, воины Орды будут мобилизованы. Мы нанесём удар по Сумеречному Молоту. Выжжем их логова. Уничтожим их культ. А потом... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего Угги стало не по себе. — А потом займёмся Альянсом.

— Альянсом? — переспросил Зин'джи и тут же пожалел об этом.

— Да! — Гаррош резко повернулся к нему. — Альянс — это враг! Они вырубают наши леса, они роют наши горы, они нападают на наши границы! Тралл терпел это! Я — не буду! Я покажу им, что Орда — не слабая, не побеждённая, не сломленная! Орда — это сила! И горе тому, кто встанет у нас на пути!

В зале повисла тишина. Тяжёлая, как камень. Угги переглянулся с Аларис. Она едва заметно покачала головой: «Не сейчас».

— Но это позже, — Гаррош словно опомнился. — Сначала — Сумеречный Молот. У меня для вас задание.

Он подошёл к столу с картой и ткнул пальцем в точку к северо-западу от Оргриммара.

— Глубины Тысячи Когтей. Там, в подземных пещерах, окопался один из лидеров культа — сумеречный маг по имени Зар'тул. Он проводит ритуалы, призывая элементалей Скверны и подчиняя их своей воле. Мои разведчики докладывают, что он готовит что-то крупное. Какой-то артефакт. Какой-то ритуал. Мы не знаем, что именно. Но мы знаем, что это не к добру.

— Мы остановим его, — сказал Регар.

— Не сомневаюсь, — Гаррош кивнул. — Идите. Время не ждёт. И помните: Орда смотрит на вас.

Они вышли. В коридоре, когда тяжёлые двери закрылись за их спинами, Зин'джи сдавленно выдохнул:

— Ну и тип. У меня от него мурашки. Даже Клешня притих. А Клешня, между прочим, не притихал даже тогда, когда на нас напал тот двухголовый гад в Адском Полуострове!

Краб, сидящий на плече тролля, действительно втянул голову в панцирь и сидел неподвижно. Шарф, тот самый, алый, слегка подрагивал. То ли от сквозняка, то ли от нервов.

— Он опасен, — тихо сказала Аларис. — Не как враг — как лидер. Такие, как он, ведут за собой. У них есть харизма. Есть убеждённость. Есть сила. Но они ведут... куда?

— К войне, — мрачно ответил Регар. — К большой войне. Он ненавидит Альянс. Не как врага на поле боя — как саму идею. Для него Альянс — это не люди, дворфы, эльфы. Это — угроза. Которую нужно устранить. Любой ценой.

— Но разве Альянс действительно не угроза? — спросил Зин'джи. — Ну, то есть, я понимаю, что он перегибает, но... они же правда нападают. Они правда вырубают леса. Я сам видел — когда мы шли через Ясеневый лес, там были вырубки. Огромные.

— Есть разница, — Регар покачал головой, — между защитой своей земли и агрессией. Тралл защищал. Он строил стены, укреплял границы, но не нападал первым. Гаррош будет нападать. А нападение всегда приводит к ответному удару. А ответный удар — к новому нападению. Это цикл. Колесо. Которое невозможно остановить, если кто-то не сделает первый шаг к миру.

— Гаррош не сделает, — сказал Угги.

— Знаю. Поэтому этот шаг, возможно, придётся сделать нам. Когда-нибудь.

-

Часть четвёртая: «Глубины Тысячи Когтей, или О том, как не заблудиться в подземелье, где всё хочет вас убить, и сохранить при этом чувство юмора»

Глубины Тысячи Когтей находились в двух днях пути от Оргриммара, если идти быстро. Если идти медленно — в трёх. Если идти с троллем, который каждые полчаса требует привал, чтобы покормить краба, — в четырёх. Они вышли на рассвете, когда солнце ещё только-только показалось над горами и раскрасило небо в нежные, почти ненастоящие оттенки розового и золотого. Угги любил это время суток. В нём была надежда. Глупое, наивное чувство, что всё ещё можно исправить.

Но по мере того, как они приближались к цели, надежда таяла. Местность становилась всё более мрачной. Скалы здесь были чёрными, словно обугленными, и из трещин в земле поднимался пар — не простой, а зеленоватый, с характерным запахом серы и гнили. Деревья, и без того редкие, становились всё более скрюченными, больными. Одно из них, мимо которого они проходили, было покрыто какими-то наростами, пульсирующими в такт шагам.

— Это место проклято, — прошептал Зин'джи. — Я чувствую. У меня от него мурашки.

— У тебя от всего мурашки, — заметила Аларис.

— Нет, правда! Посмотрите на эти камни. Они же... они светятся! Камни не должны светиться! Камни должны лежать и быть камнями!

Камни действительно светились. Слабо, едва заметно, зеленоватым светом. Угги наклонился, поднял один — он был тёплым и слегка вибрировал, словно внутри что-то жило.

— Не трогай, — резко сказала Аларис. — Это магия Скверны. Она пропитала здесь всё. Землю, воздух, воду. Дыши осторожнее. И не вздумай пить из местных источников.

— Я и не собирался, — Угги отбросил камень.

Вход в Глубины открылся внезапно — только что вокруг были скалы, и вдруг они расступились, и взгляду предстала огромная дыра в земле. Она была похожа на пасть — неровные края, свисающие сталактиты, похожие на клыки, и из глубины поднимался тот самый зеленоватый пар. Оттуда, из темноты, доносились звуки — не то стон, не то скрежет, не то чьё-то дыхание. Огромное. Медленное.

— Ненавижу подземелья, — пробормотал Зин'джи, вглядываясь в темноту. — Там всегда темно, сыро и кто-нибудь пытается тебя сожрать.

— Зато там нет снега, — заметила Аларис, зажигая магический огонёк на конце посоха.

— Это слабое утешение.

— Других у меня нет, терпи.

Они вошли. Подземелье встретило их запахом — сложным, многослойным, неприятным. Плесень, сырость, что-то сладковатое, так пахла магия Скверны, Угги уже знал этот запах и ещё что-то — что-то органическое, гниющее. Воздух был спёртым, тяжёлым, каждый вдох давался с усилием. Под ногами хлюпала вода — не простая, а маслянистая, переливающаяся радужными разводами. Стены пещеры, покрытые слизью, слабо светились в темноте.

— Нам туда, — Угги указал в левый проход. — Я чувствую их. Сумеречных. Они где-то глубоко. Проводят ритуал.

— Как ты это чувствуешь? — спросила Аларис. В её голосе был не скепсис, а профессиональный интерес.

— Не знаю. Просто чувствую. Как будто... как будто там, в глубине, бьётся сердце. Больное. Заражённое. И оно зовёт. Или не зовёт — предупреждает.

— Интересный дар. Ты никогда не думал, откуда он?

— Думал. Бабка Зула говорит, что это от матери. Она была провидицей.

— Провидцы — редкость. Очень большая редкость. — Аларис поправила очки. — В академии нам рассказывали о них. Говорили, что дар предвидения — это не магия. Это что-то другое. Что-то, что не поддаётся изучению. Может быть, связь с духами. Может быть, с самим временем. Никто не знает.

— Может, когда-нибудь узнаем, — сказал Угги.

Они двинулись вглубь. Пещера то сужалась до узкого лаза, где приходилось пробираться боком, то расширялась до огромных залов, где голос отдавался эхом. Сталактиты и сталагмиты, освещённые магическим огнём, отбрасывали причудливые тени, которые, казалось, двигались сами по себе. Капли воды, падающие с потолка, звенели в тишине, и этот звук был похож на тиканье часов — огромных, подземных, отсчитывающих время до чего-то.

Первый страж встретил их на развилке. Это был элементаль Скверны — сгусток зелёной, светящейся субстанции, принявшей форму человекоподобного существа. У него не было ног — он парил в воздухе, — но зато были руки, длинные, гибкие, заканчивающиеся чем-то вроде когтей. Из его спины торчали щупальца, которые извивались, словно жили собственной жизнью. А вместо лица была маска — застывшая в безмолвном крике.

— Огненный Шок! — Угги метнул заклинание. Пламя ударило в элементаля, но тот даже не покачнулся. Скверна не горела. Пламя просто... впиталось. Исчезло.

— Лёд! — крикнула Аларис, и с её посоха сорвалась ледяная стрела. Она ударила в грудь твари, и та замедлилась, покрывшись коркой льда. — Бейте, пока он заморожен!

Регар взмахнул молотом. Молния ударила в элементаля, и тот разлетелся на куски, которые, падая на землю, ещё некоторое время шевелились, а потом затихли. Но из темноты уже выползали новые твари.

Сумеречные культисты были людьми. Или, по крайней мере, когда-то были людьми. Теперь это были существа, похожие на ходячие трупы, — иссохшие, измождённые, с безумными глазами, горящими фанатичным огнём. Они носили багровые балахоны, расшитые символами, от которых у Угги болели глаза — настолько эти символы были неправильными, чуждыми этому миру. В руках они держали кинжалы, покрытые рунами, и что-то бормотали — не слова, а какую-то тарабарщину, от которой воздух сгущался и становился холодным.

— Их слишком много! — Зин'джи выпустил стрелу за стрелой. Стрелы находили цели, но культисты, казалось, не замечали ран. Один из них, с торчащей из груди стрелой, продолжал идти, как ни в чём не бывало, и только улыбался — жуткой, безумной улыбкой. — Они что, бессмертные?!

— Нет! — Аларис метнула огненный шар, который разорвал культиста в клочья. — Просто у них болевой порог отсутствует! И инстинкт самосохранения! И мозги!

— Отличная компания! — тролль выхватил кинжал и вонзил его в ближайшего врага. Кинжал вошёл в плоть с влажным чавканьем. Культист даже не заметил.

Битва закипела по всему залу. Регар, как всегда, был в центре — его молот описывал широкие дуги, круша черепа и ломая кости. Тотем, который он воткнул в землю, излучал волны исцеляющей энергии, и Угги чувствовал, как его раны затягиваются прямо в бою. Камнедробыч, призванный Угги, стоял стеной на правом фланге, прикрывая отряд от атак с тыла. Хлюппи тушил зелёный огонь, который культисты метали во всё, что двигалось. А новый элементаль — дух воздуха по имени Свистяш, маленький вихрь с вредным характером, — сбивал врагов с ног, закручивая их в миниатюрные торнадо.

Угги сражался, как учили. Огненный Шок, Гнев бури, Цепная молния — заклинания следовали одно за другим, сливаясь в непрерывный поток. Он уже не думал о том, что делает — тело двигалось само, повинуясь инстинктам и тренировкам. Месяцы в Нордсколе не прошли даром.

И вдруг он услышал голос.

Голос звучал в голове — низкий, рокочущий, похожий на шум далёкого водопада. Он был одновременно везде и нигде, и от него вибрировали кости.

«Ург'аш... Сын Ург'аша... Ты пришёл... Я ждал тебя...»

— Зар'тул, — прошептал Угги. — Это он.

«Ты силён... Я чувствую твою силу... Но она ничто по сравнению с силой Древних... Приди ко мне... Я покажу тебе... Приди... Приди... ПРИДИ!»

— Не слушай его! — крикнула Аларис, отбиваясь от культиста. Она заметила, как Угги замер, и сразу всё поняла. — Это ментальная атака! Он пытается заманить тебя в ловушку!

Но Угги уже шёл. Ноги несли его сами, против воли, вглубь пещеры, туда, где пульсировал источник тьмы. Голос Зар'тула звучал всё громче, заглушая и крики друзей, и шум битвы, и даже биение собственного сердца.

Он прошёл через зал, заполненный статуями. Присмотревшись, он понял, что это не статуи — это окаменевшие элементали. Когда-то живые, свободные духи стихий, а теперь — мёртвый камень. Их лица, если это можно было назвать лицами, застыли в гримасах боли. Некоторые были разбиты, некоторые — целы, но все они излучали ощущение безнадёжности. Как будто сама смерть здесь была другой — не концом, а пленом.

Он прошёл через зал, заполненный костями. Не человеческими — какими-то другими, огромными, с рёбрами длиной в его рост. Кости были старыми, пожелтевшими, но некоторые до сих пор светились слабым зелёным светом.

И наконец вышел в огромную пещеру.

Она была больше всех предыдущих — такая огромная, что своды терялись в темноте. Посреди пещеры, на возвышении, стоял алтарь — массивная каменная плита, покрытая теми же рунами, что и балахоны культистов. На алтаре лежал чёрный кристалл размером с голову орка, и он пульсировал — ритмично, как сердце. От него исходили волны тьмы, которые ощущались физически — как давление, как холод, как тошнота.

А перед алтарём стоял Зар'тул.

Сумеречный маг был высок и худ, как скелет, обтянутый кожей. Кожа его была серой, нездоровой, покрытой язвами, из которых сочилась зеленоватая жидкость. Лицо было изуродовано ритуальными шрамами — не боевыми, не клановыми, а какими-то безумными, хаотичными, словно он резал себя сам. В пустых глазницах горело зелёное пламя — почти то самое, которое Угги видел у рыцарей смерти в Нордсколе. Одет он был в балахон, расшитый символами, которые, казалось, двигались, переползали с места на место, как живые. И от него пахло. Не так, как пахнет живое существо — потом, кожей, дыханием. От него пахло разложением. Сладковатым, приторным, удушающим.

— Юный шаман, — произнёс Зар'тул, и голос его был подобен скрежету камней. — Ты слышал мой зов. Хорошо. Очень хорошо. Я боялся, что ты не придёшь. Что ты окажешься... недостаточно любопытным. Но ты здесь. И это прекрасно.

— Я здесь не ради тебя, — ответил Угги, сжимая тотем. — Я здесь, чтобы остановить тебя.

— Остановить? — Зар'тул рассмеялся, и смех его эхом прокатился по пещере. — Остановить что? Прогресс? Эволюцию? Неизбежность? Ты не можешь остановить то, что началось задолго до твоего рождения. Древние боги возвращаются. Смертокрыл — лишь первый знак. За ним придут другие. И когда они придут, мир изменится. Станет таким, каким он был задуман. Таким, каким он должен быть.

— Ты говоришь о разрушении.

— Я говорю о перерождении! — взревел маг, и кристалл на алтаре вспыхнул ярче. — Этот мир — ошибка! Грязная, несовершенная, смертная ошибка! Древние боги исправят её! Они очистят мир! И те, кто поклонится им, будут вознаграждены! А те, кто будет сопротивляться... — он улыбнулся, и улыбка эта была хуже любого оскала, — ...станут пищей.

— Я уже слышал такие речи, — Угги покачал головой. — От Короля-лича. От его прислужников. Все вы говорите одно и то же. «Присоединяйся. Поклонись. Служи». И все вы кончаете одинаково.

— Ты сравниваешь меня с Королём-личём? — Зар'тул, казалось, был оскорблён. — С этим выскочкой? С этим смертным, возомнившим себя богом? Древние боги — не Король-лич. Они древнее, чем сама смерть. Они были здесь до начала времён. Они будут здесь после конца. Они — сама суть реальности. И они предлагают тебе шанс. Единственный шанс. Присоединись ко мне. Поклонись им. И ты получишь силу, о которой не смел и мечтать.

— У меня уже есть сила, — Угги поднял тотем. — И мне её достаточно.

— Сила? — Зар'тул расхохотался. — Ты называешь это силой? Жалкие искры, которые ты выпрашиваешь у духов, как милостыню? Это не сила. Это подачка. Древние боги дадут тебе настоящую силу. Силу, которая не зависит ни от кого. Силу, которая подчиняет. Силу, которая...

— Мне не нужна сила, которая подчиняет! — перебил его Угги. — Мне нужна сила, которая защищает! И у меня она есть!

— Глупец! — взревел Зар'тул. — Ты умрёшь здесь! Твоя душа станет пищей для Древних! Как души всех, кто осмелился противостоять им!

Он вскинул руки, и кристалл на алтаре взорвался светом. Из него вырвались щупальца тьмы — не такие, как у элементаля, а более плотные, более реальные. Они были холодными, склизкими, и от них пахло гнилью. Они метнулись к Угги, обвили его ноги, руки, горло.

— Духи... — прохрипел он, пытаясь вырваться. Но щупальца держали крепко. Тотем выпал из его пальцев и покатился по полу. — Помогите...

Зар'тул приблизился. Его лицо, искажённое безумной радостью, было в нескольких сантиметрах от лица Угги. Из его рта пахло чем-то тухлым.

— Прощай, юный шаман, — прошептал он. — Твоя душа будет прекрасным даром Древним. Я чувствую в ней силу. Очень мощную. Древние будут довольны.

И вдруг мир взорвался светом.

Амулет матери, висящий на груди Угги, вдруг моментально нагрелся и вспыхнул — ярко, ослепительно, как маленькое солнце. Щупальца тьмы зашипели, задымились и отпрянули, словно обожжённые. Угги упал на колени, хватая ртом воздух, и поднял голову.

Перед ним, сотканная из света, стояла фигура. Высокая, стройная. С длинными чёрными волосами, заплетёнными в косы. С глазами, похожими на его собственные.

— Мама, — прошептал он.

— Здравствуй, сын, — ответила Зарна, и голос её был подобен музыке. — Ты справился. Как всегда.

— Но я... я не...

— Ты позвал. Мы пришли. — Она улыбнулась. — Это и есть сила. Не приказывать. Не требовать. Звать. И мы всегда откликаемся.

За её спиной возникла вторая фигура. Отец. Ург'аш Старший. Уже не рыцарь смерти — свободный дух, сияющий золотым светом. Он ничего не говорил. Он просто стоял и смотрел на сына с такой гордостью, что слова были не нужны.

— Что... что это?! — завопил Зар'тул, пятясь. — Что за магия?! Откуда?!

— Это не магия, — ответила Зарна. — Это любовь. То, чего ты никогда не знал. То, чего лишены твои Древние боги.

Она подняла руку. Отец поднял свою. И вместе они превратились в поток света, который ударил в чёрный кристалл.

Кристалл закричал. Это был не звук — это была волна боли и ярости, которая прокатилась по пещере, заставив стены дрожать, а сталактиты — падать с потолка. Зар'тул завопил, пытаясь удержать контроль, пытаясь закрыться, но свет был сильнее. Он проникал повсюду. Он выжигал тьму.

Кристалл треснул. Раз. Другой. Третий. И разлетелся на тысячу осколков.

Тёмная энергия, заключённая в нём, вырвалась наружу — сгусток чистой тьмы, который метнулся к единственному доступному носителю. К Зар'тулу. Маг закричал — на этот раз по-настоящему, от боли и ужаса, — когда тьма поглотила его. На мгновение его фигура вспыхнула, как свеча, и исчезла. На полу остался только пепел. И балахон. И тишина.

Угги поднялся на ноги. Свет померк, и родители исчезли, но тепло в груди осталось. Амулет матери был горячим — приятно горячим, как чашка чая в холодный день.

— Спасибо, — прошептал он. — Мама. Папа. Я люблю вас.

И ему показалось — или не показалось? — что ветер, гуляющий по пещере, прошелестел в ответ: «И мы тебя».

-

Часть пятая: «Сумеречные нагорья, или Как я встретил Тралла и понял, что мир гораздо сложнее, чем чёрное и белое»

-

После битвы в Глубинах Тысячи Когтей их отозвали в Оргриммар. Гаррош, выслушав доклад, кивнул — сухо, по-деловому, — и приказал готовиться к новому заданию. На этот раз — в Сумеречные нагорья, где Культ Сумеречного Молота возвёл огромную крепость, Бастион Сумерек, и откуда координировал свои атаки по всему континенту.

— Это будет не просто рейд, — сказал Гаррош, и в его глазах зажёгся тот самый огонь, который так пугал Угги. — Это будет война. Полномасштабная. Мы ударим всеми силами. Выжжем их логово дотла. Покажем им, что бывает с теми, кто угрожает Орде.

— Мы справимся, — сказал Регар.

— Я не сомневаюсь, — Гаррош оскалился. — Идите. Время не ждёт.

Путь до Сумеречных нагорий занял несколько дней. Дорога петляла между горами, становилась всё уже, всё опаснее. В воздухе плавал запах гари и магии — той самой, тёмной, сладковатой, которую Угги уже научился распознавать. Небо над нагорьями было странным — не дневным, не ночным, а каким-то сумеречным, словно солнце застряло на полпути к закату и не могло сдвинуться ни туда, ни сюда.

— Вот почему они называются Сумеречными, — заметил Зин'джи, глядя вверх. — Я думал, это поэтическое название. А оно, оказывается, буквальное.

— Сумеречный Молот предпочитает действовать в темноте, — пояснила Аларис. — Они верят, что Древние боги создали этот мир в вечном сумраке, и хотят вернуть его к изначальному состоянию. Поэтому их ритуалы затемняют небо.

— То есть мы идём в место, где всегда темно, сражаться с культистами, которые эту темноту и создали? Отлично. Просто замечательно.

Когда они прибыли на место, их глазам предстало зрелище, от которого захватывало дух. Крепость Сумеречного Молота, Бастион Сумерек, возвышалась на скале, как огромный, чёрный зуб, вонзённый в тело земли. Её стены, сложенные из неизвестного материала, не камень, не металл — что-то среднее, пульсирующее и живое, поднимались на головокружительную высоту. На башнях горели зелёные огни, и в их свете было видно, как по стенам ползают тени — не люди, а именно тени, самостоятельные существа, порождённые магией Древних. Вокруг крепости, насколько хватало взгляда, простирался лагерь сил Орды — сотни шатров, тысячи костров, десятки осадных орудий.

И посреди этого лагеря, у главного шатра, стоял он. Тралл.

Бывший вождь изменился. Угги помнил его в доспехах — массивных, внушительных, с молотом в руке. Теперь на нём была простая одежда шамана: кожаные штаны, рубаха из грубой ткани, плащ, подбитый мехом. Никаких регалий, никаких знаков отличия. Только тотемы, висящие на поясе, и амулеты — десятки амулетов, — звенели при каждом движении. Его лицо, всегда спокойное и уверенное, теперь выражало глубокую задумчивость. Он смотрел на крепость, и в его глазах читалось что-то, чего Угги не мог разобрать. Не страх. Не гнев. Скорее — решимость. Такая глубокая, спокойная решимость, какая бывает у тех, кто уже всё решил.

Рядом с ним стояли другие шаманы. Таурены с огромными тотемами за спиной. Тролли в ритуальных масках. Гоблины, чьи амулеты больше напоминали инженерные устройства. Даже несколько Отрекшихся — эти стояли чуть поодаль, и их присутствие здесь казалось странным, почти неправильным. Но они были. И они тоже были шаманами.

— Вождь! — Угги бросился к Траллу, забыв о субординации, забыв обо всём.

Тралл обернулся. Увидев Угги, он улыбнулся — тепло, по-отечески, и в этой улыбке было столько всего, что Угги на мгновение забыл о войне, о Смертокрыле, о Гарроше. Он просто стоял и смотрел на орка, который когда-то поверил в него.

— Ург'аш, — голос Тралла звучал так же, как всегда: низкий, рокочущий, успокаивающий. — Ты вырос. Я слышал о твоих подвигах в Нордсколе. О том, как ты освободил душу отца. О том, как ты сражался с сумеречным магом. Я горжусь тобой.

— Спасибо, — Угги запнулся, не зная, что сказать. Слишком много вопросов роилось в голове. — Но... почему вы здесь? Почему вы не в Оргриммаре? Почему вы оставили пост вождя? Вы нужны Орде!

Тралл вздохнул. Тяжело, как вздыхают люди, которые несут на плечах груз, невидимый другим.

— Потому что я должен был, — ответил он. — Я чувствовал: мир меняется. Смертокрыл вернулся, и стихии пришли в смятение. Земля кричит от боли. Вода отравлена. Огонь вырывается из-под земли там, где его не должно быть. Воздух полон пепла. Я слышу их голоса, Ург'аш. Днём и ночью. Они зовут меня. Просят о помощи. Я больше не мог быть вождём — я должен был стать тем, кем был рождён. Шаманом. Целителем мира.

— Но Гаррош...

— Гаррош — сильный лидер, — перебил Тралл, но в его голосе не было той уверенности, которая была раньше. — Он поведёт Орду своим путём. Я не могу указывать ему. Я не вождь. Я — шаман. Моя битва — не здесь. — Он указал на крепость. — Моя битва — там, где кричат стихии.

— Вы не одобряете его методы, — тихо сказала Аларис, выступая вперёд.

Тралл посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Регара, на Зин'джи, на Клешню, который сидел на плече тролля и внимательно слушал, чуть склонив голову набок.

— Я не могу судить его, — сказал он наконец. — Каждый вождь ведёт свой народ так, как считает нужным. Гаррош... он молод. Он горяч. Он видел много войн и мало мира. Возможно, он изменится. Возможно, нет. Но сейчас — сейчас у нас есть общий враг. Сумеречный Молот и Смертокрыл. Мы должны сосредоточиться на этом.

— А что потом? — спросил Угги. — Когда Смертокрыл будет побеждён? Что будет с Ордой?

Тралл помолчал. Потом положил руку на плечо Угги.

— Это будет зависеть от таких, как ты, — сказал он. — Не от вождей. Не от генералов. От простых орков, троллей, эльфов. От тех, кто сражается не ради славы, а ради того, что считает правильным. Ты — ключ, Ург'аш. Я до сих пор не знаю от чего. Но, возможно, ты узнаешь раньше меня.

-

Часть шестая: «Битва за Бастион Сумерек, или Как мы штурмовали крепость, а тьма чуть не забрала самое дорогое»

-

Штурм начался на рассвете. Точнее, в то время, которое здесь считалось рассветом — небо из чёрного стало тёмно-серым, и на востоке, за горами, появилась тонкая, едва заметная полоска света. Армии Орды, выстроенные в боевые порядки, двинулись на Бастион Сумерек.

Гаррош лично вёл войска в атаку. Он был в первых рядах, верхом на огромном волке, с топором в руке. Его боевой клич — «За Орду! За честь! За победу!» — перекрывал грохот осадных орудий.

Угги был в самом центре битвы. Новый тотем, подаренный Траллом, работал великолепно. Камнедробыч, усиленный магией, вырос до размеров небольшого дома и крушил врагов направо и налево. Каждый удар его каменного кулака оставлял в земле воронку. Хлюппи тушил зелёный огонь, который сумеречные маги метали со стен. Свистяш сбивал с ног культистов, закручивая их в миниатюрные торнадо.

Стены крепости рухнули через час. Осадные орудия — огромные катапульты, стреляющие камнями и горящей смолой, — сделали своё дело. Орда хлынула в проломы, сметая защитников.

Но главная битва ждала внутри.

В главном зале Бастиона, у алтаря Древних богов, их встретил верховный жрец культа — существо, которое когда-то было орком. Теперь это был мутант, порождение тёмной магии. Его тело раздулось до невероятных размеров и было покрыто глазами — десятками глаз, которые моргали, вращались, смотрели в разные стороны. Из его спины росли щупальца, а из живота — пасти, которые изрыгали проклятия. Он был огромен, ужасен и источал такую волну тьмы, что Угги физически ощущал её — как давление, как тошноту, как холод.

— Умрите! — ревел жрец. — Ваши души станут пищей для Древних! Ваша кровь напоит землю! Ваши кости будут гнить здесь вечно!

Битва была страшной. Регар получил ранение в плечо — одно из щупалец пробило его доспех, — и его оттащили в сторону целители. Зин'джи расстрелял все стрелы и теперь отбивался кинжалом, ловко уворачиваясь от ударов. Клешня Судьбы, вцепившись жрецу в одну из пастей, висел на ней, как бульдог, и отказывался отпускать. Его шарф размотался и волочился по полу, собирая кровь и грязь, но крабу было всё равно. Он висел и щёлкал клешнёй, и это щёлканье, казалось, раздражало жреца больше, чем все заклинания вместе взятые.

Аларис сражалась с яростью, которую Угги никогда в ней не видел. Она метала огонь, лёд, молнии — всё, что могла, — и кричала заклинания на талассийском с такой скоростью, что слова сливались в один непрерывный поток. Её посох вращался, описывая огненные дуги, и там, где он проходил, оставались полосы пламени.

— Умри! Умри! Умри! — кричала она, и в её голосе звучала не просто ненависть к врагу — что-то более глубокое, более личное. Угги слышал это и понимал: она сражается не только с жрецом. Она сражается со своими демонами. С теми, кого она изучала. С теми, кто когда-то погубил её карьеру. С теми, кто превращает магию — её любимую магию — в орудие тьмы.

А потом жрец ударил по ней.

Щупальце, вырвавшееся из его груди — самое толстое, самое мощное, — обвило Аларис и подняло в воздух. Она вскрикнула — коротко, резко, — и её посох выпал из ослабевших пальцев, покатился по полу. Тёмная энергия начала окутывать её, проникать в неё, и Угги увидел, как её глаза — всегда такие яркие, живые, насмешливые — начали затуманиваться.

— Аларис! — он бросился к ней.

— Не подходи! — крикнула она, и в её голосе был страх. — Он... он пытается... контролировать...

И тут Угги понял. Это было то же самое. То же самое, что Король-лич делал с его отцом. Та же магия порабощения. Те же щупальца тьмы. Та же попытка превратить живое существо в марионетку.

Только теперь это была не душа из прошлого. Это была Аларис. Живая. Тёплая. Родная.

— Нет! — закричал он. — Я не позволю!

Он вспомнил всё. Всё, чему его учили. Всё, что он пережил. Отца, освобождённого в Зале Отражений. Мать, явившуюся в видении. Тралла, говорящего: «Ты — ключ». Бабку Зулу, которая вязала у очага и верила в него. Регара, который учил его договариваться с духами. Зин'джи, который шёл с ним через огонь и лёд. Клешню, который только что висел на пасти жреца и отказывался сдаваться.

— Духи предков! — воззвал он, сжимая амулеты. В одной руке — материнский, с волком. В другой — отцовский, с орлом. Оба были горячими. — Духи стихий! Огонь, вода, земля, воздух! Вы были со мной в битвах! Вы помогали мне в беде! Сейчас я прошу вас о самом важном! Она — мой друг! Она — часть узора! Без неё узор распадётся! Не дайте тьме забрать её!

Свет, который он уже видел дважды — в Зале Отражений и в пещере Зар'тула, — вспыхнул снова. Но на этот раз он был другим. Не просто ярким — яростным. Не просто тёплым — обжигающим. Он исходил не только от амулетов. Он исходил от самого Угги. От его сердца. От его воли. От всего, что он был.

Свет ударил в жреца. Тот страшно закричал — все его пасти, все его глаза закричали разом, — и начал рассыпаться. Не как обычное существо — как карточный домик, как песчаный замок, как всё, что не имеет настоящей основы. Щупальца, державшие Аларис, ослабли, и она упала. Угги подхватил её, прижал к себе, чувствуя, как колотится её сердце — живое, настоящие, родное.

— Ты в порядке? — спросил он.

— В порядке, — прошептала она, открывая глаза. Они снова были яркими. Живыми. И в них стояли слёзы. — Ты... ты опять меня спас.

— Ты бы сделала то же самое.

— Возможно, — она слабо усмехнулась, но усмешка получилась жалкой. — Но не так эффектно. Где ты научился так светиться? Это что-то новое. Ты случайно не превращаешься в светлячка?

— Сам не знаю, — признался Угги. — Это происходит как-то... само. Когда мне очень нужно.

— «Само» у него всё, — проворчала Аларис, и в её голосе, несмотря на всё, прозвучала та самая, знакомая ирония. — Сначала хвост. Потом молнии. Теперь свечение. Что дальше? Крылья?

— Не дождёшься.

— Посмотрим.

-

Часть седьмая: «После битвы, или Разговоры у костра на руинах крепости»

-

Ночью после штурма они сидели у костра. Крепость Сумеречного Молота догорала на горизонте, и зарево пожара окрашивало небо в багровые тона. Где-то вдалеке слышались крики — это добивали остатки культистов. Где-то плакали раненые. Где-то пели победную песню те, кто уже начал праздновать. Но здесь, у маленького костра на краю лагеря, было тихо.

Регар сидел на камне, замотав плечо свежими бинтами. Аларис приготовила для него травяной отвар, и он пил его маленькими глотками, морщась от горечи. Зин'джи чинил лук — тетива лопнула в самый разгар битвы, и он ворчал, что «гоблинские тетивы вообще никуда не годятся, надо было брать тауренскую, но она дороже». Клешня, замотанный в свежий шарф, прежний был безнадёжно испорчен кровью, грязью и какой-то зелёной слизью, сидел на коленях у тролля и ел сушёную рыбу, которую тот припас специально для такого случая.

Аларис сидела рядом с Угги. Близко. Ближе, чем обычно. Их плечи почти соприкасались. Она молчала, глядя в огонь, и её лицо, освещённое пляшущими языками пламени, было задумчивым и немного грустным.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что сегодня я чуть не умерла. Или того хуже — стала бы рабыней тьмы. Как твой отец.

— Но ты не стала.

— Благодаря тебе. — Она помолчала. — Знаешь, я ведь никогда не была... командным игроком. В академии я работала одна. Сидела в библиотеке, читала книги, ставила эксперименты. Когда меня изгнали — тоже одна. Скиталась по миру, искала знания. Я привыкла полагаться только на себя. Доверять только себе. А теперь... теперь я понимаю, что одна я бы не выжила. Ни в Нордсколе, ни в Запределье, ни здесь. Вы все стали... частью меня. И это странно. И немного страшно.

— Вместе мы сильнее, — сказал Угги.

— Банально, — она фыркнула. — Но верно. — Она снова замолчала, а потом произнесла то, чего он никак не ожидал: — Спасибо тебе. За всё. За то, что не бросил меня тогда, в Чёрной горе, хотя я тебя обманула. За то, что отправился за мной в Запределье, хотя мог остаться в Оргриммаре. За то, что поверил мне, когда никто не верил. За то, что спас меня сегодня. Я... я не очень умею говорить такие вещи.

— Я заметил, — Угги усмехнулся.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулась она. — Я пытаюсь быть искренней. Это трудно. У эльфов крови вообще с этим сложно. Мы привыкли скрывать эмоции. Сначала за магическим барьером, потом за сарказмом.

— Я ценю твою искренность, — сказал он серьёзно. — И ты не обязана меня благодарить. Ты — часть узора. Я не мог тебя бросить. Даже если бы хотел. А я не хотел.

— «Часть узора», — повторила она. — Твоя Бабка Зула была права. Все мы — нити. И ты, и я, и Регар, и этот дурацкий тролль с его дурацким крабом. И знаешь... — она повернулась к нему, и в её глазах отразилось пламя. — Я рада, что моя нить переплелась с твоей. Очень рада.

Угги посмотрел на неё. На её рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам. На глаза за стёклами очков — зелёные, яркие, живые. На тонкую линию губ, которые так редко улыбались, но когда улыбались — это было прекрасно.

— Я тоже рад, — сказал он.

Они замолчали. Молчание это было уютным, как старое одеяло. Как чашка горячего грога в промёрзшей таверне. Как тишина после бури.

— Ладно, — вдруг сказала Аларис, поднимаясь. — Хватит сантиментов. Мне нужно проверить Регара. И найти бинты. И, возможно, что-нибудь съесть. Я голодна, как стая волков.

— Я принесу, — Угги тоже поднялся.

— Нет уж, сиди. Ты сегодня и так сделал достаточно. — Она поправила очки и посмотрела на него долгим взглядом. — Отдыхай.

И ушла. А Угги остался сидеть у костра, глядя в огонь и думая о том, что мир — странное место. Сегодня он чуть не потерял самого дорогого человека. И сегодня же он понял, насколько этот человек ему дорог.

-

Эпилог пятой главы: «Сон, в котором Аспект Земли сказал то, что должен был сказать»

-

В ту ночь Угги видел сон.

Он стоял на вершине горы — не той, что в Сумеречных нагорьях, а какой-то другой, огромной, уходящей пиком в небо. Вокруг, насколько хватало взгляда, простирались облака. Ветер пел в скалах свою бесконечную песню. И перед ним, прямо в воздухе, парил Тралл.

Но не тот Тралл, которого он знал. Этот Тралл был огромен — размером с дракона. Его тело, сотканное из земли и камня, светилось изнутри магмовым светом. Глаза сияли, как два солнца. А за спиной, там, где у обычных существ лопатки, вздымались каменные крылья.

— Приветствую тебя, юный шаман, — пророкотал он, и голос его был подобен горному обвалу. — Я — Аспект Земли. Хранитель мира. Тот, кем стал Тралл, когда принял бремя дракона.

— Вы... вы аспект? — Угги не знал, что сказать. — Но как?

— Долгая история. Слишком долгая, чтобы рассказывать её сейчас. Но я пришёл не для этого. Я пришёл, чтобы сказать тебе: ты хорошо сражался. Но главная битва ещё впереди.

— Битва со Смертокрылом?

— Не только. — Аспект Земли склонил голову, и его магмовые глаза посмотрели прямо в душу Угги. — Смертокрыл — лишь симптом. Болезнь глубже. Она — в сердцах. В страхе. В ненависти. В жажде власти. Ты можешь победить дракона, но если ты не победишь это — ничего не изменится. Придут новые драконы. Новые тираны. Новые войны.

— Что же мне делать?

— То, что ты делаешь. Сражаться. Защищать. Любить. Ты — ключ, Ург'аш. Ключ, который откроет дверь. Но какую дверь — решать тебе. В мир? Или в войну?

— Я выберу мир, — твёрдо сказал Угги.

— Я знаю, — Аспект улыбнулся. — Именно поэтому я и пришёл. Чтобы сказать тебе: не теряй надежды. Даже когда всё кажется безнадёжным. Даже когда тьма сгущается. Даже когда те, кому ты доверяешь, выбирают неверный путь. Надежда — это то, что держит мир. Без неё он рухнет. С ней — выстоит.

Он взмахнул крыльями — огромными, каменными, — и начал подниматься в небо.

— Прощай, юный шаман. Мы ещё встретимся. Когда придёт время.

И исчез.

Угги проснулся на рассвете. Рядом, завернувшись в одеяло, спала Аларис. Её очки лежали на камне, а на лице застыло выражение умиротворения — редкое для неё. Чуть поодаль храпел Зин'джи, обняв Клешню. Регар сидел у догорающего костра и медитировал.

Угги поднялся, подошёл к краю лагеря и посмотрел на восток. Там, за горами, за морем, всё ещё летел Смертокрыл, сея хаос и разрушение. И там, в Оргриммаре, Гаррош планировал новые войны. Но здесь, на руинах крепости, было тихо. И мир — несмотря ни на что — всё ещё можно было спасти.

— Я готов, — прошептал Угги в пустоту. — К тому, что будет дальше. К битвам. К потерям. К победам. Я готов.

И ветер, всегдашний спутник шаманов, подхватил его слова и унёс далеко-далеко. Туда, где их ждали.

Часть первая: «Море, которое пахло жасмином, или Почему гоблинские навигационные приборы не стоит спрашивать о смысле жизни — они начинают давать советы»

-

Если вы когда-нибудь покидали знакомые берега на судне, которое гоблины собрали из деталей трёх других судов, одного самогонного аппарата и, судя по звукам из трюма, как минимум одного недовольного духа, — вы знаете: это не путешествие. Это лотерея с очень своеобразными призами. Главный приз — выживание. Утешительный — быстрая смерть. Специальный выпуск — выживание с частичной амнезией, чтобы не помнить, как вы вообще на это согласились.

Фрегат «Несокрушимый-IV» был гордостью гоблинского кораблестроения. Что, честно говоря, примерно как гордиться тем, что твой табурет скрипит меньше, чем табурет соседа. Первые три «Несокрушимых» покоились на дне Великого Моря, и, как подозревал Угги, где-то там же, на дне, сейчас спорили о том, кому из них принадлежит сомнительная честь называться «наименее невезучим».

Капитан Кранкль Шустрила — уже знакомый нам гоблин с улыбкой, которая появлялась на его лице даже тогда, когда всё шло наперекосяк, а шло оно наперекосяк всегда, — стоял у штурвала и насвистывал что-то бодрое. Судя по ритму, это был либо гоблинский похоронный марш, либо свадебный гимн. У гоблинов эти два жанра часто совпадали.

— Капитан, — осторожно начал Угги, подходя к мостику, — что это за стук в трюме?

— Стук? — Кранкль прислушался. — А, это! Не обращайте внимания. Это навигационный прибор. Очень точный. Определяет местоположение с погрешностью всего в несколько миль. И настроение команды заодно определяет. Сейчас он играет что-то ритмичное — значит, мы на верном пути.

— Он вчера играл похоронный марш.

— Значит, мы были на верном пути, но с трагическим оттенком. У каждого пути есть оттенки. Это навигационный нюанс.

— А почему он иногда поёт фальцетом?

— Это когда мы сбиваемся с курса. Очень удобно: не нужно смотреть на карту. Достаточно послушать, как он фальшивит. Чем хуже курс — тем выше нота. Однажды он взял такую высокую, что у меня заложило уши на неделю. Оказалось, мы плыли в сторону водоворота.

Угги решил, что дальнейшие расспросы приведут только к новым вопросам, ответы на которые ему не понравятся. Он спустился на палубу, где разворачивалась привычная картина: Зин'джи спорил с крабом, Аларис читала книгу с таким видом, будто книга была виновата во всех её бедах, а Регар точил молот.

Точил он его с таким упорством, с каким другие люди не занимаются ничем. Угги иногда казалось, что Регар не точит молот — он медитирует. Или, может быть, молот был единственным существом, которое его не раздражало. С молотом у Регара были идеальные отношения: молот не спорил, не задавал глупых вопросов и всегда делал то, что от него требовалось.

— Опять точишь? — спросил Угги.

— Молот должен быть острым, — философски ответил Регар, проводя оселком по лезвию. Звук был похож на дыхание спящего зверя — ровное, мерное, успокаивающее.

— Он у тебя уже острый, как бритва.

— Бритва тоже должна быть острой. Я не могу допустить, чтобы мой молот уступал бритве. Это вопрос профессиональной гордости.

— А зачем молоту быть острым, как бритва? Он же не бреет.

— Молот должен быть готов ко всему. Вдруг мне придётся бриться в бою? А у меня тупой молот? Это позор.

Угги открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Спорить с Регаром о вопросах профессиональной гордости было так же бесполезно, как спорить с Клешнёй о преимуществах шарфов в тёплую погоду. Клешня, кстати, именно этим сейчас и занимался — сидел на бочке и всем своим видом показывал, что шарф ему не нужен. Шарф был новый — синий, с узором из серебряных рыбок, связанный Аларис в редком приступе рукодельной лихорадки. Клешня ненавидел его с той же страстью, с какой любил сушёную рыбу. Но, как и в случае с рыбой, отказаться не мог.

— Клешня говорит, что ему жарко, — сообщил Зин'джи, который взял на себя роль переводчика с крабьего.

— Здесь не жарко, — возразила Аларис, не отрываясь от книги. — Здесь нормальная температура.

— Он говорит, что шерсть колется.

— Это не шерсть, это альпака. Очень мягкая альпака. Я специально заказывала.

— Он говорит, что альпака кусается.

— Альпака не кусается. Альпака — это животное, которое даёт шерсть. Шерсть не может кусаться.

— Он говорит, что эта конкретная альпака была очень злой и теперь кусает его через шарф. Посмертно.

Аларис наконец подняла глаза от книги. Посмотрела на Клешню. Клешня посмотрел на неё. Между ними состоялся безмолвный диалог, в котором, судя по выражению крабьих глаз, победила дружба, но с оговорками.

— Ладно, — сдалась Аларис. — Я распущу шарф и свяжу что-нибудь другое. Может быть, носки.

— Крабу носки? — удивился Зин'джи.

— У него восемь ног. Ему нужно восемь носков. Это вызов. Я люблю вызовы.

— Он говорит, что предпочитает тапки.

— У вас что, с ним телепатическая связь? — поинтересовался Угги.

— Нет, — Зин'джи пожал плечами. — Просто я его давно знаю. Когда долго живёшь с крабом, начинаешь понимать его по движению клешней. Вот это, — он указал на клешню, сжатую в кулак, — означает «я недоволен». А вот это, — клешня раскрылась и снова сжалась, — означает «я очень недоволен, но согласен на компромисс, если мне дадут рыбу».

— А как он говорит «я тебя люблю»?

— Никак. Он краб. Крабы не говорят «я тебя люблю». Они говорят «дай рыбу». Это одно и то же.

К вечеру третьего дня море начало меняться. Угги заметил это первым — он вообще в последнее время стал замечать то, чего не замечали другие. Может быть, сказывались тренировки с духами. Может быть, просто опыт. А может быть, то, что он наконец-то выспался, редкость для шамана, который постоянно слышит духов, а духи, как известно, не имеют понятия о режиме сна.

Вода из бирюзовой становилась изумрудной. Она словно светилась изнутри, и этот свет был живым — он пульсировал, дышал, переливался. Как будто под килем проплывало какое-то огромное существо, подсвечивая воду своим телом.

— Смотрите! — крикнул Угги.

Все подошли к борту. Даже Регар отложил молот, что само по себе было событием исторического масштаба.

Под водой, глубоко-глубоко, скользила тень. Огромная — размером с их корабль. Она двигалась медленно, величественно, и от неё исходило мягкое, голубоватое сияние. Тень проплыла под днищем, на мгновение закрыв собой полмира, а потом исчезла, растворилась в глубине, словно её и не было.

— Дракон, — прошептал Зин'джи. — Точно дракон.

— Это была рыба, — возразила Аларис. — Очень большая рыба.

— Рыба не светится!

— Некоторые рыбы светятся. Я читала. Глубоководные. У них есть специальные органы.

— Органы? Какие органы? У рыбы не может быть органов, которые светятся! Это противоречит здравому смыслу!

— Здравый смысл, — наставительно произнесла Аларис, — это то, что мы считаем нормальным, потому что привыкли. Для глубоководной рыбы здравый смысл — светиться. Для тебя — нет. Это не значит, что кто-то из вас прав или не прав.

— Это значит, что я не рыба.

— Это твоё единственное преимущество в данном споре.

— И ещё у меня есть краб.

— У рыбы, наверное, тоже есть краб. Маленький. Глубоководный. Который вяжет ей носки.

Клешня издал звук, подозрительно похожий на фырканье.

Регар, который всё это время молча смотрел на воду, вдруг произнёс:

— Это был дух.

Все повернулись к нему.

— Дух? — переспросил Угги.

— Морской дух. Очень древний. Очень сильный. Я чувствовал его. Он смотрел на нас. Оценивал.

— И как? Оценил?

— Пропустил. Значит, мы ему понравились. Или, по крайней мере, не вызвали желания немедленно утопить.

— Это обнадёживает.

— Радуйся. Морские духи очень придирчивы. Однажды я видел, как один из них утопил целый флот только потому, что капитан флагмана неправильно завязал галстук.

— Морские духи разбираются в галстуках?

— Морские духи разбираются во всём. Они проводят под водой тысячи лет. Им скучно. Они наблюдают за людьми, изучают моду, сплетничают с рыбами. Я слышал, один дух коллекционирует корабельные колокола. У него их уже около трёх тысяч. Он звонит в них по ночам, и моряки думают, что это призраки.

— Это и есть призраки, — заметила Аларис.

— Призраки, которые звонят в колокола — это один вид призраков. Призраки, которые коллекционируют колокола — совсем другой. Это как разница между музыкантом и музыковедом.

Воздух между тем наполнялся запахами. Не просто морскими — соль, рыба, водоросли, — а какими-то другими. Сладкими. Пряными. Цветочными. Угги различал ноты жасмина, корицы, ещё чего-то, чему он не знал названия. Как будто они плыли не по морю, а по гигантской чашке с травяным чаем.

— Пахнет, как в парфюмерной лавке, — заметил Зин'джи, втягивая воздух носом. — В очень хорошей парфюмерной лавке. Где работают симпатичные продавщицы.

— Откуда ты знаешь, как пахнет в парфюмерной лавке? — подозрительно спросила Аларис.

— Я однажды заходил. В Штормграде. По ошибке. Я думал, это таверна.

— Как можно перепутать парфюмерную лавку с таверной?

— Там тоже были бутылочки. Много маленьких бутылочек. Я подумал, это новый сорт эля. Оказалось — духи. Я чуть не выпил «Аромат ночной фиалки». С тех пор я осторожнее с бутылочками.

А потом на горизонте показался туман.

Он возник не постепенно — он просто появился. Раз — и вот он. Как будто кто-то провёл черту, за которой мир менялся. С одной стороны — чистое небо и бирюзовое море. С другой — стена белого, светящегося марева, уходящая в небо на сотни метров.

— Это он, — прошептала Аларис, и даже она, всегда скептичная, звучала... благоговейно? — Туман Пандарии. Тот самый, что скрывал континент десять тысяч лет.

— Он же рассеялся? — Зин'джи нервно сглотнул. — Ну, после Катаклизма? Я читал в отчётах.

— Рассеялся. Но не до конца. Остатки до сих пор висят. Как утренняя дымка после большой бури.

Туман приближался. Теперь было видно, что он не просто белый — он мерцал, переливался, как будто внутри него танцевали тысячи светлячков. Он был тёплым — Угги чувствовал это кожей, хотя они ещё не вошли в него. И он был... приветливым? Это было странное ощущение. Обычно туман — это угроза. В тумане прячутся враги. В тумане теряются корабли. В тумане водятся твари, которые не любят солнечный свет. А этот туман был... уютным. Как старое одеяло.

— Это магия, — Аларис поправила очки, которые немедленно запотели от влажности. — Древняя. Очень древняя. Я даже не могу определить её природу. Это не аркана, не Скверна, не элементальная магия. Это что-то... другое.

— Пандарены называют это «ци», — раздался голос Кранкля, который неслышно подошёл сзади, что для гоблина было достижением — гоблины вообще не умеют подходить неслышно, они везде ходят с шумом, грохотом и комментариями. — Жизненная энергия. Она течёт через всё живое. И через этот туман тоже.

— Ты разбираешься в пандаренской философии? — удивился Угги.

— Я разбираюсь во всём, что может принести прибыль, — ответил гоблин. — А понимание местной культуры — ключ к успешным деловым переговорам. Кстати, у меня есть амулеты, защищающие от злых духов Пандарии. Всего десять золотых. Купите два — третий в подарок. Четвёртый — со скидкой. Пятый — почти бесплатно. Шестой — я вам ещё и доплачу, потому что мне нужно освободить место в трюме.

— У нас есть свои амулеты.

— Ваши амулеты не сертифицированы. А мои сертифицированы. Лично мной. У меня есть печать. И штамп. И бланк. И ещё один штамп, на случай, если первый потеряется.

— Это не сертификация, это бюрократия.

— Бюрократия — это когда бумаги важнее дела, — наставительно произнёс Кранкль. — А сертификация — это когда я говорю, что амулет работает, и вы мне верите. Потому что я капитан. И у меня есть шляпа.

Он указал на свою шляпу — огромную, треуголку, украшенную перьями, блёстками и, кажется, кусочком сушёного сыра. Шляпа действительно внушала уважение. В основном потому, что было непонятно, как она держится на голове.

— Шляпа — это аргумент, — признал Зин'джи.

— Шляпа — это всегда аргумент, — подтвердил Кранкль. — Ладно, туман. Держитесь. Сейчас начнётся самое интересное.

Корабль вошёл в туман.

Мир исчез. Это было первое, что почувствовал Угги. Не стало неба, моря, горизонта — только белая, светящаяся пелена, обнимающая со всех сторон. Звуки изменились: голоса стали глухими, как будто говорили через подушку. Шаги — ватными. Даже собственное дыхание звучало иначе, словно он дышал в трубу. Время замедлилось? Или ускорилось? Он не мог сказать. Здесь, в тумане, исчезли все ориентиры — и пространственные, и временные.

— Все живы? — голос Регара прозвучал глухо.

— Живы, — отозвался Угги.

— Живы, — подтвердила Аларис.

— И я жив! — крикнул Зин'джи. — И Клешня! Он вцепился мне в плечо и не отпускает! Кажется, он нервничает!

— С чего ты взял?

— Он щёлкает клешнёй в ритме «спаси-те-ме-ня-от-э-тих-су-ма-сшед-ших»!

Клешня действительно щёлкал — тревожно, часто, и в его щелчках явно слышался ритм.

— Сколько мы уже идём? — спросил Зин'джи.

— Минуту, — ответил Регар.

— А мне кажется, час. Или день. Или неделю. Я уже начал забывать, как выглядит солнечный свет.

— Это туман. Он искажает восприятие.

— А может, мы умерли, и это загробный мир? — с надеждой спросил тролль. — В хорошем смысле. Где всегда тепло и пахнет цветами.

— Если это загробный мир, то где музыка? В хороших загробных мирах всегда играет музыка. Арфы. Хоры. Ну, или хотя бы гоблинский оркестр.

Где-то в трюме навигационный прибор заиграл что-то отдалённо напоминающее гоблинский оркестр. Все переглянулись.

— Не будем делать поспешных выводов, — сказала Аларис.

А потом всё кончилось. Так же внезапно, как началось. Туман расступился, разошёлся в стороны, как театральный занавес после антракта, и...

— Ого, — выдохнул Угги.

— Ого, — эхом откликнулся Зин'джи.

— Ого, — подтвердила Аларис.

— Хорошее слово, — согласился Регар. — Ёмкое.

Пандария лежала перед ними. И это было... невозможно. Нет, правда — если бы Угги дали лист пергамента и велели нарисовать рай, он бы нарисовал именно это. Только он не умел рисовать. Да и красок таких не существовало в природе.

Зелёные холмы уходили к горизонту мягкими, плавными волнами — не дикими, как в Награнде, а ухоженными, почти причёсанными. Рисовые террасы спускались по склонам, как гигантские ступени для какого-то великана, который любит порядок. Вода в них блестела на солнце, как осколки зеркала, и в каждой террасе отражалось небо — яркое, синее, с облаками, похожими на куски ваты, которую кто-то забыл убрать.

Между террасами вились тропинки, мощённые светлым камнем, и по ним двигались фигурки — чёрно-белые, круглые, похожие на ожившие клубки шерсти. Пандарены. Леса, покрывающие вершины холмов, были не тёмными и мрачными, как в Нордсколе, где каждое дерево выглядело так, будто хочет тебя съесть, а светлыми, просторными. Храмы венчали самые высокие точки — изящные, многоярусные, с крышами, загнутыми вверх на углах, как будто здания улыбались небу. Водопады срывались со скал, но не падали вниз с грохотом, а как-то... струились? Скользили по камням, разбиваясь на тысячи брызг, и в каждой брызге горела радуга.

А над всем этим, в небе, парили воздушные змеи. Не птицы — именно змеи. Огромные, яркие, раскрашенные в красные, золотые, зелёные цвета. Они кружили в потоках воздуха, и от них доносился едва слышный звон — колокольчики, привязанные к хвостам. Или, может быть, сами змеи звенели от удовольствия.

— Это... это... — Зин'джи не мог подобрать слов.

— Да, — согласилась Аларис. — Именно.

— Я хочу здесь жить, — твёрдо сказал тролль. — Я хочу здесь жить, варить пиво, медитировать и больше никогда не видеть снега. Никогда. Вообще. Даже на картинках.

— Ты не умеешь варить пиво, — заметила Аларис.

— Научусь! Здесь, кажется, все умеют. Даже крабы, наверное.

Клешня на его плече издал щелчок, который можно было перевести как «я и так всё умею, просто не показываю».

Кранкль Шустрила, стоявший у штурвала, втянул воздух носом и мечтательно прищурился.

— Новые рынки, — прошептал он. — Новые товары. Новые налогоплательщики. Я назову свою торговую сеть «Шустрила и Сыновья». У меня нет сыновей, но это деталь. Усыновлю кого-нибудь. Или сделаю сыновьями гоблинов из команды. Они всё равно меня так называют. За глаза. И в глаза. В основном с использованием непарламентских выражений.

— А как они вас называют за глаза? — полюбопытствовал Зин'джи.

— Лучше тебе не знать. У гоблинов очень богатый язык. Особенно в части описания начальства.

На причале их уже ждали. Пандарен — огромный, чёрно-белый, одетый в оранжевую рясу, подпоясанную верёвкой, — стоял, опираясь на посох, и улыбался. У него была такая улыбка, от которой хотелось немедленно рассказать ему все свои проблемы и попросить совета. Или хотя бы рецепт пива.

— Добро пожаловать! — прогудел он, когда сходни были спущены. Голос у него был как тёплый мёд — густой, сладкий, обволакивающий. — Добро пожаловать в Пандарию, путники! Меня зовут Чи-Вэй. Я монах. И пивовар. И немного философ. И повар. И садовник. И, когда нужно, — боевой мастер. Но сегодня я — встречающий.

— У вас много профессий, — заметила Аларис.

— В Пандарии мы не делим жизнь на профессии, — ответил он. — Мы просто живём. А жизнь включает в себя всё. И варку пива, и медитацию, и битьё морд врагам. Хотя последнее — пореже. Враги отнимают много времени, которое можно потратить на пиво.

— Мудро, — признал Регар.

— Мудрость — это когда ты понимаешь, что пиво важнее врагов, — пояснил Чи-Вэй. — Потому что враги приходят и уходят, а пиво остаётся. Идёмте. Я провожу вас в монастырь. Там вас накормят, напоят и, возможно, попытаются научить медитировать. Не пугайтесь: это не больно.

— А если у нас не получится? — спросил Зин'джи.

— Тогда мы просто накормим и напоим. В Пандарии не принято заставлять. Даже медитировать. Даже есть. Хотя с едой обычно проблем не возникает.

-

Часть вторая: «Монастырь Нефритовой Змеи, или О том, как я впервые в жизни наелся до состояния просветления и чуть не достиг нирваны через пельмени»

-

Дорога до монастыря заняла около часа, но Угги не заметил, как пролетело время. Всё вокруг было настолько... чужим? Нет, не чужим. Незнакомым, но при этом удивительно уютным. Как будто он вернулся домой, в дом, которого у него никогда не было.

Тропа вилась между рисовых террас, и вода в них была такой прозрачной, что видны были камушки на дне и маленькие рыбки, снующие между стеблями риса. Крестьяне-пандарены, работавшие на полях, поднимали головы и махали лапами. Некоторые кланялись. Дети бежали за процессией и показывали пальцами на Клешню, который сидел на плече Зин'джи с видом королевской особы, принимающей парад.

— Они что, никогда не видели крабов? — удивился тролль.

— Видели, — ответил Чи-Вэй, шагающий впереди. — Но не в шарфах. И не на плечах у синих троллей. Для них вы — как пришельцы с другой планеты.

— Мы и есть пришельцы с другой планеты, — заметила Аларис.

— Ну да. Но они об этом не знают. Они думают, вы просто из-за моря.

— А какая разница?

— Пришельцы с другой планеты — это страшно. Гости из-за моря — это интересно. Разница в формулировке.

Монастырь открылся им внезапно — только что вокруг были деревья, и вдруг они расступились. Комплекс зданий раскинулся на склоне холма, и выглядел он так, будто его строили не люди или не пандарены, а сама природа. Крыши, покрытые зелёной черепицей, изгибались, как спины дремлющих драконов. Колонны, увитые резьбой, напоминали стволы деревьев. Мостики, выгнутые дугой, перекидывались через пруды, заросшие лотосами, и в воде отражались облака, проплывающие над головой.

В садах цвели деревья с розовыми лепестками, и ветер, проносясь сквозь кроны, срывал их, закручивал в воздухе, устилал землю мягким ковром. Лепестки хрустели под ногами и пахли сладко, по-детски, как самое начало лета. Где-то звенели колокольчики, подвешенные к ветвям, и их звон сливался с журчанием ручья.

— Здесь красиво, — сказал Угги. Это было самое глупое, что можно было сказать, но других слов не находилось.

— Спасибо, — Чи-Вэй улыбнулся. — Мы старались. Десять тысяч лет старались. Если за десять тысяч лет не навести порядок в саду — ты плохой садовник.

— Десять тысяч лет? — Зин'джи поперхнулся. — Этому монастырю десять тысяч лет?!

— Плюс-минус пара веков. Мы не считали точно. В какой-то момент счёт становится бессмысленным. Как считать песчинки на пляже.

— И он всё ещё стоит?

— Хорошая архитектура стоит долго. А хорошая архитектура, замешанная на магии, — ещё дольше. Плюс мы его ремонтируем. Постоянно. Вечность требует ухода. Как борода. Или как хорошее пиво. Кстати, о пиве — вас ждёт обед.

Обед ждал их в главном зале. И это был не просто обед. Это было... произведение искусства? Симфония вкусов? Философский трактат, написанный на языке кулинарии? Угги не знал, как это назвать. Но когда он увидел стол, у него на мгновение перехватило дыхание.

Десятки блюд — маленьких, аккуратных, украшенных зеленью и цветами, — выстроились на столе, как солдаты на параде. Но это были не солдаты. Солдаты не пахнут имбирём и лимонной травой. Солдаты не переливаются всеми оттенками зелёного, красного, золотого. Солдаты не обещают тебе гастрономического экстаза.

— Это... — начал Зин'джи и осёкся.

— Да, — подтвердил Чи-Вэй. — Это обед. Скромный. По нашим меркам.

— СКРОМНЫЙ?! — тролль чуть не выронил Клешню. — У вас что, на праздниках горы из еды? Вулканы? Извержения?

— На праздниках мы готовим чуть больше. Но сегодня не праздник. Сегодня обычный день. Поэтому — скромно.

Угги сел за стол. Перед ним стояла пиала с супом — прозрачным, ароматным, с плавающими в нём грибами и какими-то травами. Рядом лежали палочки — две деревянные щепки, которые, по замыслу, должны были заменить ложку и вилку.

Он взял палочки. Попытался ухватить ими пельмень. Пельмень выскользнул, описал дугу и шлёпнулся обратно в тарелку, обдав его фонтаном брызг.

— Трудновато, — признал он.

— Это искусство, — Чи-Вэй взял свои палочки и ловко, одним движением, подхватил пельмень. — Искусство, которое требует практики. Я учился есть палочками три года.

— Три года?!

— Я был не очень способным учеником. Мой учитель говорил, что я позор монастыря. Но потом я научился. И стал лучшим. — Он отправил пельмень в рот. — Месть — это блюдо, которое подают холодным. Но пельмени лучше есть горячими.

Угги попробовал снова. На этот раз пельмень не улетел, а просто раскололся пополам, и начинка вывалилась в соус.

— Прогресс, — одобрительно сказал Чи-Вэй. — Ещё пара лет — и ты сможешь есть самостоятельно.

— Может, мне дать ложку? — жалобно спросил Зин'джи, который уже успел перепачкаться соусом до ушей.

— Ложка — это капитуляция. Ты же не хочешь капитулировать перед едой?

— Я хочу её съесть! Какая разница, как?!

— Разница в пути. Есть палочками — это путь. Путь требует усилий. Усилия приносят удовлетворение. Ложка — это быстро. Слишком быстро. Ты съешь и не заметишь вкуса. А путь... путь позволяет тебе прочувствовать каждый кусочек.

— Я прочувствую его и так! Дайте ложку!

— Ладно, — Чи-Вэй вздохнул. — Для гостей делаем исключение.

Ложку принесли. И вилку. И нож. И ещё что-то, похожее на гибрид всех трёх приборов. Зин'джи вцепился в них, как утопающий в соломинку, и через минуту уже уплетал пельмени с такой скоростью, будто не ел неделю.

— Вкусно? — спросил Чи-Вэй.

— М-м-м! — ответил тролль с набитым ртом.

— Это по-нашему. Не говори с набитым ртом, но если говоришь — значит, вкусно.

После обеда, когда все отяжелели и могли только сидеть, блаженно улыбаясь и глядя в пространство, Чи-Вэй повёл их осматривать монастырь.

Тренировочный зал поражал. Пандарены — молодые и старые, — одетые в лёгкие одежды, отрабатывали боевые искусства. Их движения были плавными, текучими, как вода в ручье. Они не били — они перетекали. Не блокировали — перенаправляли. Угги смотрел, как один из монахов, совсем ещё юный, выполняет ката — последовательность движений, напоминающую танец, — и не мог оторвать взгляд.

— Это кунг-фу, — пояснил Чи-Вэй. — Не просто бой. Философия. Путь гармонии тела и духа.

— А можно научиться? — спросил Угги.

— Конечно. Мы учим всех. Даже орков. Даже троллей. Даже... — он посмотрел на Клешню, — ...крабов. Хотя с крабами сложнее. У них слишком много ног, и они всё время норовят идти боком. Боком — это не путь. Боком — это объезд.

— Клешня не хочет учиться кунг-фу, — сообщил Зин'джи. — Он говорит, что ему хватает его клешней.

— Клешни — это хорошо, — согласился Чи-Вэй. — Но клешни плюс кунг-фу — это ещё лучше. Представь: краб, который дерётся, как мастер боевых искусств. Враги будут в ужасе. Они будут думать: «Это просто краб, мы справимся». А потом — бац! — и они уже лежат на полу, а краб сидит на них и щёлкает клешнёй в ритме победного марша.

Клешня задумался. Видимо, перспектива сидеть на поверженных врагах и щёлкать клешнёй показалась ему заманчивой. Он издал задумчивый щелчок.

— Вот видишь, — Чи-Вэй улыбнулся. — Даже краб понимает.

В библиотеке пахло старыми свитками и чернилами. Стеллажи уходили под потолок, и на них громоздились тысячи свитков. Аларис смотрела на них с выражением, которое Угги мог описать только как «благоговейный ужас пополам с жадностью». Она была учёным. Исследователем. И вид всех этих знаний, собранных в одном месте, вызывал у неё примерно те же эмоции, что у Зин'джи — вид горы пельменей.

— Можно мне... остаться здесь? — спросила она дрогнувшим голосом. — На пару дней? Или месяцев? Или лет?

— Можно, — Чи-Вэй улыбнулся. — Но сначала — пивоварня. Потому что мудрость без пива — это только половина мудрости. А половина мудрости — это глупость.

— Это пандаренская поговорка?

— Нет, это я только что придумал. Но звучит мудро, правда?

Пивоварня находилась в подвале и была размером с хороший тренировочный зал. Огромные дубовые бочки выстроились вдоль стен, и на каждой была табличка. «Улыбка глупца». «Буря в кружке». «Шёпот предков». «Слеза императора». «Лунный свет». «Облачный танец». «Утренняя роса». «Ночной кошмар». И ещё десятки названий, которые Угги не успел прочитать.

— Каждое пиво — это не просто напиток, — рассказывал Чи-Вэй, пока они ходили между бочками. — Это история. Это эмоция. Это состояние души. Вот это, — он указал на тёмную, почти чёрную бочку, — «Ночной кошмар». Его пьют, когда хотят встретиться со своими страхами.

— Зачем кому-то встречаться со страхами? — удивился Зин'джи. — Я со своими встречаюсь каждую ночь и без пива. Бесплатно.

— С пивом — веселее. А это, — он указал на светло-золотистую бочку, — «Утренняя роса». Его пьют на рассвете. Чтобы встретить новый день с чистой душой и... ну, с похмелья тоже помогает.

— А это что? — Угги указал на самую большую бочку в центре.

— «Гармония». Наше главное достижение. Варим раз в сто лет. Последний раз — семьдесят три года назад.

— А почему так редко?

— Ингредиенты. Цветок, цветущий раз в столетие. Вода из источника, который бьёт только в полнолуние. И слеза истинно влюблённого.

— Что?!

— Всего одна капля. Но она должна быть искренней. Слеза, пролитая от счастья или от горя — неважно. Главное — настоящая.

— И где вы её берёте? — спросила Аларис с профессиональным интересом.

— Ждём. Рано или поздно кто-нибудь влюбляется. Даже в монастыре. Монахи тоже... люди. Пандарены. В общем, неважно. Последний раз это было семьдесят три года назад. Монах Бао влюбился в монахиню Линь. Это была трагедия. Она любила не его, а его пиво. Он плакал. Мы собрали слезу. Пиво получилось отменное.

— А где теперь монах Бао?

— Женат на монахине Линь. Она поняла, что пиво без него — не то. У них пятеро детей. И своя пивоварня.

— Хэппи-энд, — резюмировал Зин'джи.

— В Пандарии почти всё заканчивается хэппи-эндом, — кивнул Чи-Вэй. — Даже трагедии. Просто иногда хэппи-энд занимает больше времени, чем хотелось бы.

Вечером они сидели на веранде, выходящей в сад. Солнце садилось, и небо переливалось такими цветами, каких Угги никогда не видел. Не просто розовый и золотой — а какой-то сиреневый, бирюзовый, с прожилками оранжевого. Как будто кто-то пролил на небо чернила и теперь они растекались, смешиваясь в причудливые узоры.

Чи-Вэй сидел в плетёном кресле, попивая чай, после пива он всегда пил чай — «для баланса». Рядом сидела Аларис, которая наконец-то оторвалась от библиотеки и вышла подышать воздухом. Зин'джи лежал на траве и смотрел в небо, а Клешня сидел у него на животе и, кажется, тоже смотрел на звёзды. Регар, прислонившись спиной к дереву, медитировал — или делал вид, что медитирует. С Регаром никогда нельзя было сказать наверняка.

— Расскажите нам о Ша, — вдруг попросила Аларис.

Чи-Вэй поставил чашку. Вздохнул.

— Ша — это тьма, — начал он. — Но не та тьма, что снаружи. Не демоны. Не Плеть. Не Скверна. Ша — это тьма внутри. Эмоции. Гнев. Страх. Ненависть. Гордыня. Сомнение. Отчаяние. Когда последний император Шаохао готовился стать туманом и защитить Пандарию, он очистил себя от всего этого. Но изгнанное не исчезло. Оно обрело форму. Стало существами. Ша. Они спят под землёй. Ждут. Когда в мире много боли — они просыпаются.

— И сейчас они просыпаются, — тихо сказал Угги.

— Да. Война, которую вы принесли с собой, — война между Альянсом и Ордой, — питает их. Каждый убитый. Каждый раненый. Каждый акт жестокости. Каждая подлость. Каждая ложь. Ша растут на этом, как грибы после дождя.

— Значит, мы сами создаём своих врагов, — сказала Аларис.

— Всегда. Враг — это зеркало. Когда ты смотришь на врага и видишь монстра — знай: этот монстр — отражение твоих собственных страхов. Ты боишься — и Ша становится страхом. Ты ненавидишь — и Ша становится ненавистью. Ты гордишься — и Ша становится гордыней.

— А если я люблю? — спросил Угги.

Чи-Вэй улыбнулся.

— Любовь не создаёт Ша. Любовь их разрушает. Это единственное, чего они боятся. Не меча. Не магии. Не света. Любви. Потому что любовь — это принятие. А Ша не могут существовать, когда их принимают.

— Как это?

— Представь, что ты злишься. Если ты пытаешься подавить злость — она растёт. Если ты даёшь ей волю — она разрушает всё вокруг. Но если ты признаёшь: «Да, я злюсь. Это нормально. Я принимаю свою злость», — она теряет силу. Ша питаются сопротивлением. Когда ты перестаёшь сопротивляться, они... исчезают. Не навсегда. Но надолго.

Повисла пауза. Угги думал о том, что сказал Чи-Вэй. О злости, которую он сам иногда чувствовал. О страхе, который грыз его перед каждой битвой. О гордыне — да, иногда и о ней. Он никогда не думал об этом как о чём-то, что можно принять. Ему всегда казалось, что с эмоциями нужно бороться. Подавлять их. Побеждать.

— Это меняет дело, — медленно произнёс он.

— Меняет, — согласился Чи-Вэй. — Когда ты понимаешь, что враг — не снаружи, а внутри, — всё становится проще. И сложнее одновременно.

— Почему сложнее?

— Потому что с внешним врагом можно сражаться. Можно его ненавидеть. Можно его убить. А с внутренним... с внутренним нужно договариваться. А договариваться с собой — это самое трудное. Попробуй договориться со своей ленью. Или со своим страхом. Они тебя даже слушать не будут. Они будут орать, топать ногами и требовать, чтобы ты пошёл спать или убежал.

— И что делать?

— Слушать. Не перебивать. Дать им выговориться. И тогда, возможно, они успокоятся. — Чи-Вэй снова взял чашку. — Но это долгий путь. Не на один вечер.

-

Часть третья: «Таверна Двух Лун, или Как я чуть не подрался с бывшим коллегой Аларис, а вместо этого получил урок дипломатии от пандаренской трактирщицы»

-

Таверна Двух Лун находилась на границе. В прямом смысле — она стояла ровно на черте, разделявшей территории, которые Орда и Альянс уже начали считать «своими». Это было большое здание, построенное с тем расчётом, чтобы внутри могли комфортно разместиться и люди, и орки, и дворфы, и таурены. Столы были разной высоты. Стулья — разного размера. Даже дверные проёмы были прорублены в двух вариантах: высокие и узкие, для эльфов и широкие и приземистые, для дворфов и гоблинов. Над входом висела вывеска с изображением двух лун — серебряной и золотой, — которые смотрели друг на друга, как старые подруги, встретившиеся после долгой разлуки.

— Здесь собираются представители обеих фракций, — пояснил Чи-Вэй, когда они подходили. — Правило простое: никаких драк. Никакого оружия. Никакой магии. Только разговоры. И пиво.

— И как, работает? — с сомнением спросил Регар, который за свою жизнь видел слишком много таверн, чтобы верить в мирное сосуществование врагов.

— Пока да. Хозяйка — Линь-Линь, моя старая подруга. Она мастер боевых искусств. Очень убедительный мастер. Ещё никто не пытался нарушить правила дважды. Некоторые пробовали. Все они теперь заходят сюда только в сопровождении и только чтобы извиниться.

— Что она с ними делала?

— Ничего особенного. Просто объясняла. На языке, который все понимают. Язык называется «ты-летаешь-через-всю-комнату-и-приземляешься-в-бочку-с-пивом». Очень доходчивый язык. Желающих спорить после него обычно нет. К тому же бочка с пивом — это позор. Пиво нельзя использовать как средство приземления. Пиво нужно уважать.

Внутри было людно и шумно. Орки сидели с людьми. Тролли — с дворфами. Эльфы крови — с ночными эльфами, эти правда, сидели чуть поодаль и сверлили друг друга взглядами, но хотя бы не дрались. Все пили, ели и разговаривали. Угги услышал обрывок разговора за соседним столом:

— ...нет, ты не прав. Лучшее пиво — тёмное. Светлое — это вода для младенцев.

— Ты просто не пробовал оркское светлое. Оно не как ваше. Оно с характером. И с привкусом победы.

— Привкус победы — это что, новый сорт?

— Это состояние души. Когда пьёшь — чувствуешь себя победителем.

— После третьей кружки я всегда чувствую себя победителем. Даже если проиграл.

— Вот видишь! Значит, светлое работает!

За другим столом дворф и таурен спорили о чём-то, отчаянно жестикулируя. Подойдя ближе, Угги понял, что спор шёл о сравнительных достоинствах кузнечного дела.

— ...я тебе говорю, тройная закалка лучше двойной! — горячился дворф, размахивая кружкой.

— Тройная закалка делает металл хрупким! — возражал таурен. — Нужна двойная, но с отпуском в масле!

— В масле?! В масле только гномы отпускают! Настоящие кузнецы используют воду!

— Вода слишком быстро охлаждает! Будут трещины!

— Не будет трещин, если знать пропорции!

— Какие пропорции?! Ты вообще когда-нибудь ковал меч?!

— Я ковал мечи, когда ты ещё был телёнком!

— Я никогда не был телёнком! Я родился сразу взрослым!

— Это невозможно!

— Это магия!

— Магия — это не аргумент!

— Ещё какой аргумент! Особенно когда речь идёт о магической ковке!

Угги шёл мимо и думал: неужели вот так выглядит мир? Не мир, заключённый в договорах и трактатах, а настоящий, живой мир, где враги могут спорить о пиве и закалке металла, а не о том, кому жить, а кому умирать? Это было... странно. И обнадёживающе.

Их встретила хозяйка — Линь-Линь, пандаренка с таким добрым лицом, что оно казалось почти подозрительным. Угги уже научился разбираться в пандаренах: чем добрее лицо, тем опаснее его обладатель. У Чи-Вэя было очень доброе лицо. У Линь-Линь — ещё добрее.

— А, Чи-Вэй! — воскликнула она, увидев их. — Привёл новых гостей? Орки, тролли, эльфийка... и краб. Какой милый краб. В шарфе. Он что, мёрзнет?

— Это боевой краб, — пояснил Зин'джи. — Шарф для маскировки. Чтобы враги думали, что он не опасен.

— А он опасен?

— Очень. Особенно если не дать ему рыбу.

— Рыба есть, — Линь-Линь улыбнулась. — Сегодня у нас особое меню. «Танец дракона» — пиво, которое варят раз в десять лет. И пельмени с пятью начинками. Счастье, удача, богатство, любовь и... и просто вкусные.

— А какая начинка за любовь? — тут же спросил Зин'джи.

— С секретом. Если съешь — узнаешь. Если не съешь — никогда не узнаешь.

— Беру!

Они сели за стол. Аларис заказала чай, она всё ещё не доверяла пандаренскому пиву после случая с «Улыбкой глупца», когда она, выпив три кружки, пыталась научить Клешню играть в шахматы. Угги взял «Танец дракона». Регар — воду, он был на задании, а на задании Регар не пил, что бы ни происходило — хоть конец света, хоть день рождения, хоть конец света в день рождения.

И тут Аларис заметила их. Эльфов крови. Они сидели в углу — трое, в знакомых мантиях магистров Луносвета. Один из них, высокий, с бледным надменным лицом и длинными светлыми волосами, смотрел прямо на неё.

— Кто это? — спросил Угги, заметив её напряжение.

— Старый знакомый. Лор'талар. Мы вместе учились. Потом вместе работали. А потом он возглавил комиссию, которая меня изгнала.

— Хочешь уйти?

— Нет, — она вскинула подбородок. — Я не сделала ничего плохого. Если кто и должен уйти — то он.

Эльф тем временем что-то сказал своим спутникам и направился к их столу. Шёл он медленно, с той особой, вальяжной походкой, которая бывает у людей, уверенных в своём превосходстве. Или у котов. Или у тех, кто не знает, что через минуту может улететь в бочку с пивом.

— Аларис Яркая Искра, — произнёс он, останавливаясь. — Не ожидал. В такой... компании.

— А я не ожидала увидеть тебя вообще, — ответила она ледяным тоном. — Думала, ты до сих пор читаешь лекции о вреде демонологии.

— О, меня повысили. Теперь я — глава отдела. — Он улыбнулся. — А ты, я смотрю, всё ещё... экспериментируешь? Надеюсь, не с демонами?

— С крабами, — вставил Зин'джи. — У нас теперь краб. Очень боевой. В шарфе.

Лор'талар перевёл взгляд на Клешню. Клешня посмотрел на него. Поднял клешню. Медленно сжал её. Это был жест, который на всех языках мира означал примерно одно и то же. Лор'талар предпочёл не уточнять.

— Я, собственно, подошёл, чтобы сказать... — он запнулся. — Чтобы сказать, что я был неправ.

Повисла пауза. Аларис медленно сняла очки. Протёрла. Надела обратно.

— Что?

— Я был неправ. Тогда, на комиссии. Я голосовал за твоё изгнание не потому, что ты нарушила правила. А потому, что ты была лучше меня. Талантливее. Умнее. И я завидовал. — Он произнёс это ровным, спокойным голосом, как будто докладывал о результатах эксперимента. — Пятнадцать лет я убеждал себя, что поступил правильно. А потом приехал сюда. В Пандарию. Поговорил с монахами. Выпил пива. Помедитировал. И понял: я был дураком.

— Ты был дураком, — подтвердила Аларис.

— Да. И я прошу прощения. Не для того, чтобы ты простила. А потому, что это правда. И правду нужно говорить. Даже если она делает тебе больно. Или стыдно.

Аларис долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на Угги. Потом на Чи-Вэя. Чи-Вэй чуть заметно кивнул: «Твой выбор».

— Я... — она запнулась. — Я не готова простить тебя. Пока не готова. Слишком много времени прошло. Слишком много боли. Но я слышу тебя. И я... я ценю, что ты это сказал.

— Этого достаточно. — Лор'талар поклонился. — Может быть, когда-нибудь мы сможем работать вместе. Как коллеги. Не как враги.

— Может быть.

Он ушёл. За столом повисла тишина. Потом Зин'джи сказал:

— Ну, это было неожиданно.

— Очень, — согласилась Аларис. — Я пятнадцать лет представляла эту встречу. В моих фантазиях я обычно превращала его в жабу. Или в крысу. Или в жабу-крысу. А он взял и извинился. Что мне теперь делать с моими фантазиями?

— Может, придумать новые? — предложил Угги. — Более... конструктивные.

— Например?

— Ну, не знаю. Как вы вместе работаете над каким-нибудь проектом. И он признаёт, что ты была права. И вы пьёте чай. И обсуждаете магию.

— Это скучно.

— Зато не приводит к появлению жабо-крыс. Которые, я подозреваю, были бы очень недовольны своим существованием.

— Ты ничего не понимаешь в мести, — вздохнула она. — Ладно. Попробую конструктивные фантазии. Но если не получится — я оставляю за собой право на жабу.

В этот самый момент в таверну вошёл Вол'джин.

-

Часть четвёртая: «Встреча с Вол'джином, или О том, как я узнал, что быть ключом — это не метафора, а суровая реальность с элементами пророчества»

-

Вол'джин был высок, худ и синь, как грозовое небо. Его длинные волосы, заплетённые в десятки косичек, были украшены костяными бусинами, которые тихо постукивали при ходьбе. Лицо, покрытое ритуальными татуировками, выражало спокойствие, за которым, как подозревал Угги, скрывалась бездна опыта — и не всегда приятного. На плече у него сидел дух — маленькая полупрозрачная ящерица, которая смотрела на мир с выражением глубочайшего скепсиса.

— Это дух-хранитель, — шепнул Чи-Вэй. — У каждого великого шамана троллей есть такой. Они дают советы. Иногда полезные.

— А иногда?

— Иногда они просто комментируют происходящее. С сарказмом. Духи, они вообще склонны к сарказму. Особенно маленькие.

Вол'джин подошёл к их столу. Линь-Линь тут же возникла рядом с кружкой пива, она всегда знала, кто что пьёт, — это было частью её магии.

— Приветствую, — произнёс Вол'джин, садясь. — Я ждал вас.

— Вы знали, что мы здесь? — спросил Угги.

— Знал. Чи-Вэй сообщил. А Чи-Вэю сообщили духи. А духам... — он помолчал, — ...духам сообщил я. Так что технически я знал с самого начала.

— Зачем такой сложный путь?

— Чтобы проверить, работает ли система оповещения. Работает. — Он отпил пива. — Хорошее пиво. «Танец дракона»?

— Он самый, — подтвердила Линь-Линь.

— Я чувствую в нём имбирь. И что-то ещё. Что-то... героическое.

— Это привкус легенды, — пояснила она. — Мы добавляем его специально. Чтобы каждый, кто пьёт, чувствовал себя немного героем. Даже если он просто пришёл выпить после работы.

— Мудро, — кивнул Вол'джин. — Ладно, к делу. — Он повернулся к Угги. — Ты видел видение. В Храме Нефритовой Змеи. Расскажи.

Угги переглянулся с Аларис. Она чуть заметно пожала плечами: «Рассказывай, тебе скрывать нечего».

Он рассказал. О свитке. О змее. О свете. О послании. (Этот момент не попал в книжку т.к глава получилась бы слишком длинной). Вол'джин слушал, не перебивая. Только пальцы его, сжимавшие кружку, слегка побелели.

— Ключ, — произнёс он, когда Угги закончил. — Опять это слово. Тралл говорил тебе то же самое. И духи говорят. И теперь — Нефритовая Змея.

— Что это значит? — спросил Угги. — Все твердят «ключ, ключ», но никто не говорит, от какой двери!

— Потому что никто не знает, — Вол'джин развёл руками. — Духи вообще большие любители загадок. Им скучно целую вечность. Вот они и развлекаются: придумывают пророчества, а потом смотрят, как смертные пытаются их разгадать. Это у них что-то вроде театра.

— То есть я — часть развлекательной программы для духов?

— В некотором роде. Но не только. — Вол'джин стал серьёзным. — Пророчества — это не просто игры. В них всегда есть зерно истины. Ты — ключ. От какой двери — неясно. Но, возможно, ты узнаешь это в самый важный момент. Обычно так и бывает.

— А до тех пор?

— А до тех пор — живи. Учись. Слушай. Пандария — отличное место для этого. Здесь ты можешь научиться тому, чему не учат шаманов. Принимать. Отпускать. Не сражаться с тьмой внутри — а договариваться с ней.

— Чи-Вэй уже рассказал мне о Ша.

— Ша — это урок, — кивнул Вол'джин. — Не враг. Урок. Когда ты это поймёшь, ты станешь сильнее. Не как воин — как... как человек. Как орк. Как живое существо.

Он помолчал, глядя в свою кружку. Потом поднял глаза.

— Гаррош. Ты знаешь, что он задумал?

— Знаю. Захватить Пандарию. Использовать её ресурсы. И, кажется, найти какое-то оружие.

— Не какое-то. Сердце Ша. Древний артефакт. Он может подчинять волю. Делать существ послушными. Превращать в марионеток. Если Гаррош получит его — начнётся война. Не та, что идёт сейчас. Хуже. Война всех против всех. Потому что тот, кто может подчинять, не остановится. Сегодня — Альянс. Завтра — собственный народ.

— Что нам делать?

— Готовиться. Я собираю силы. Тролли, таурены, Отрекшиеся, даже некоторые орки — все, кто против тирании. Когда Гаррош сделает свой ход, мы ответим.

— Это будет гражданская война.

— Да. — Вол'джин посмотрел ему прямо в глаза. — И ты должен будешь выбрать сторону. Не между Ордой и Альянсом. Не между Гаррошем и мной. А между светом и тьмой. Той, что внутри тебя.

— Я уже выбрал, — сказал Угги.

— Знаю. Именно поэтому ты — ключ.

-

Часть пятая: «Осада Оргриммара, или Как мы свергли тирана, а Клешня чуть не стал национальным героем»

-

События развивались стремительно — быстрее, чем Угги успевал их осознавать. Гаррош, получив отказ от пандаренов, которые вежливо, но твёрдо объяснили, что их артефакты не продаются, не дарятся и вообще не показываются посторонним, впал в ярость. Он объявил о «Великой Чистке» — изгнании из Оргриммара всех, кто не был орком. Тролли, таурены, Отрекшиеся, гоблины — все, кого он считал «низшими расами», — должны были покинуть город. Тех, кто сопротивлялся, убивали. Тех, кто молчал, — изгоняли. Тех, кто поддерживал, — награждали. Но поддерживали его немногие. Даже среди орков.

— Он сошёл с ума, — сказал Регар, когда они узнали об этом. В его голосе была не злость — усталость. Как будто он ожидал чего-то подобного и теперь просто констатировал факт.

— Не сошёл, — возразил Вол'джин. — Он просто показал, кем был всегда. Власть не портит. Власть проявляет.

Армия сопротивления собиралась быстро. Тролли Черного Копья, ведомые Вол'джином, шли с юга. Таурены — с запада. Отрекшиеся Сильваны — с востока, Сильвана прислала войска, хотя сама не явилась — у неё, как всегда, были свои планы. Даже гоблины присоединились — правда, их вклад был в основном логистическим: они поставляли оружие, взрывчатку и оптимизм. Оптимизма у гоблинов было столько, что хватило бы на три армии.

Объединённые силы двинулись на Оргриммар.

Осада была... другой. Не такой, как в Нордсколе. Не такой, как в Сумеречных нагорьях. Там они сражались с врагами — с нежитью, с культистами, с демонами. Здесь они сражались с братьями. С орками, с которыми ещё вчера сидели за одним столом. С теми, кто носил ту же форму. С теми, кто клялся той же клятвой.

— Это неправильно, — прошептал Зин'джи, глядя, как отряд Кора'крон выходит из ворот. — Это всё неправильно.

— Правильно, — ответил Регар. — Потому что иногда, чтобы защитить дом, его нужно сначала отвоевать у тех, кто его захватил. Даже если захватчики — свои.

Битва была жестокой. Улицы Оргриммара, которые Угги когда-то исходил вдоль и поперёк, превратились в поле боя. Знакомые здания горели. Знакомые лица мелькали среди врагов. Он узнавал их — старых сослуживцев, товарищей по тренировкам, просто знакомых. И каждый раз, когда приходилось поднимать на них оружие, внутри что-то сжималось.

Но он сражался. Потому что не сражаться было нельзя.

Камнедробыч стоял стеной, прикрывая отряд. Хлюппи тушил пожары. Свистяш сбивал с ног врагов, закручивая их в миниатюрные торнадо. А ещё был новый дух — дух предков. Точнее, дух одного конкретного предка. Отец Угги явился в виде золотистого сияния, окутавшего плечи сына, и Угги чувствовал его присутствие — не как приказ, не как руководство, а как поддержку. Молчаливую, но твёрдую.

— Спасибо, папа, — прошептал он.

Свет мягко пульсировал в ответ. Кажется, это означало «не за что, сынок, я тобой горжусь, а теперь давай, покажи этим ребятам, что такое настоящая шаманская сила».

И он показывал.

Аларис сражалась с той же яростью, что и всегда, но теперь в её движениях появилось что-то новое. Не просто желание победить — что-то более глубокое. Словно она сражалась не с врагами, а с тенями прошлого. С теми, кто изгнал её. С теми, кто не верил в неё. С теми, кто считал её предательницей. Каждый огненный шар, каждая ледяная стрела были не просто заклинанием — они были ответом. Громким. Убедительным. Пламенным.

Зин'джи, расстреляв все стрелы, отбивался кинжалом и подручными средствами. В какой-то момент он запустил во врага подносом, который валялся на земле. Поднос попал в цель. Враг упал.

— Это считается! — крикнул тролль. — Поднос — тоже оружие! Я тактический новатор!

Клешня, не желая отставать, вцепился в ногу одному из Кора'крон и держал её, пока тот не сдался. Сдался он, правда, не столько от боли, сколько от унижения. Одно дело — быть побеждённым шаманом или магом. Другое — крабом. В шарфе. Краб в шарфе, который побеждает элитного гвардейца, — это удар по репутации, от которого не оправляешься.

Тронный зал. Последний рубеж. Гаррош стоял на том же месте, где когда-то сидел Тралл. В руках — топор, покрытый кровью. Лицо — маска ярости. Но в глазах — что-то ещё. Страх? Отчаяние? Или, может быть, искра осознания?

— Предатели! — взревел он. — Вы все предатели! Я хотел сделать Орду сильной! А вы...

— Ты хотел сделать сильным себя, — перебил его Вол'джин. — Орда для тебя — инструмент. Оружие. А мы — не оружие. Мы — народ.

— Народ! — Гаррош расхохотался. — Народ без вождя — стадо! А стаду нужен пастух! Сильный! Тот, кто знает, куда идти!

— Стадо, — повторил Вол'джин. — Ты слышишь себя? Ты называешь свой народ стадом. И ты удивляешься, что мы восстали?

— Довольно слов! — Гаррош бросился в атаку.

Бой был коротким. Яростным. Отчаянным. Гаррош сражался, как загнанный зверь, и в его ударах была сила, помноженная на безумие. Но против объединённых сил — Регара с его молотом, Аларис с её магией, Зин'джи с его луком, он успел подобрать стрелы у павшего лучника, Клешни с его клешнёй и Вол'джина с его духом-ящерицей — он не мог выстоять.

Последний удар нанёс Угги. Не оружием — светом. Тем самым светом, который он научился призывать. Светом, который был сильнее тьмы. Светом, который принимал, а не уничтожал.

— Ты не враг, — сказал он, глядя на поверженного Гарроша. — Ты — урок. Ты показал нам, что бывает, когда власть становится важнее народа. Когда сила становится важнее правды. Когда гордыня становится важнее любви. Спасибо тебе за этот урок.

Гаррош посмотрел на него. В его глазах что-то мелькнуло — не благодарность, нет. Скорее, удивление. Он ожидал ненависти. Ожидал мести. А получил... понимание? Это было непривычно. Это было странно. Это было почти... невыносимо.

— Ты глупец, — прохрипел он. — Все вы глупцы. Думаете, что победили? Что мир теперь будет идиллией? Что все возьмутся за руки и запоют песни? Этого не будет. Никогда не будет. Потому что всегда найдётся тот, кто хочет большего. Кто считает себя достойным власти. Кто готов на всё ради неё. Вы убрали меня — придёт другой. Хуже. Сильнее. И тогда вы пожалеете.

— Может быть, — сказал Вол'джин. — Но это будет потом. А сейчас — ты побеждён. И Орда будет жить. Без тебя.

Гарроша связали и увели. В зале повисла тишина.

— Что теперь? — спросил Зин'джи, нарушая молчание.

— Теперь, — ответил Вол'джин, — мы будем строить новую Орду. Орду, где важны не клыки и мускулы. Где важны не угрозы и страх. Где важны — уважение, доверие и... пиво.

— Пиво? — переспросил тролль.

— Пиво. Потому что люди, которые пьют вместе, реже убивают друг друга. Это старая троллья мудрость.

— Я думал, это пандаренская.

— Общая. Мудрость не имеет национальности.

-

Эпилог шестой главы: «Пир после бури, или О пользе пандаренского гостеприимства для восстановления душевного равновесия»

-

Через неделю они вернулись в Пандарию. Не навсегда — просто чтобы попрощаться. И чтобы выпить.

Таверна Двух Лун была полна. Орки сидели с людьми, тролли — с дворфами, эльфы — с эльфами, эти всё ещё косились друг на друга, но уже не с ненавистью, а с лёгким раздражением, как старые соседи, которые спорят о высоте забора. Война закончилась. По крайней мере, эта война.

Линь-Линь выставила на стол лучшее пиво — «Улыбку глупца», «Бурю в кружке», «Шёпот предков» и, разумеется, «Танец дракона». Для особых гостей она даже открыла бочонок «Слезы императора» — того самого, что варят раз в пятьдесят или сто лет.

— По какому поводу? — удивился Чи-Вэй.

— По поводу мира, — ответила она. — Мир, даже временный, — это повод.

— Мир всегда временный, — заметил Регар.

— Именно поэтому каждый момент мира нужно праздновать. Чтобы, когда он кончится, было что вспомнить.

Все подняли кружки. Вол'джин, сидящий во главе стола, он стал новым вождём Орды, но в таверне оставался просто Вол'джином — «вождь» было для тронного зала, а здесь важнее было звание «хороший собутыльник», произнёс тост:

— За тех, кто сражался. За тех, кто верил. За тех, кто не сдавался. И за тех, кто варит пиво. Потому что без них всё было бы гораздо печальнее.

— За пивоваров! — подхватили все.

Выпили.

— А знаете, — задумчиво произнёс Зин'джи, глядя в свою кружку, — я вот что понял за это время. Враги — они не враги. Ну, то есть, они враги, но не навсегда. Сегодня враг, завтра — друг. Или хотя бы собутыльник. Главное — найти общий язык. Или общее пиво.

— Пиво — это универсальный язык, — подтвердил Чи-Вэй. — На нём говорят все. Даже крабы.

Клешня, сидящий на столе перед блюдцем с пивом, ему наливали отдельно — в блюдце, потому что кружку он держать не мог, а пить из общей было неприлично, поднял клешню и издал щелчок, который можно было перевести как «полностью поддерживаю, и, кстати, не пора ли добавить рыбы?».

— Ему добавки, — перевёл Зин'джи.

— Рыба есть, — Линь-Линь поставила перед крабом тарелку. — Сегодня у нас особая рыба. С пятью специями. Для героев.

Клешня, услышав слово «герой», немедленно приосанился, насколько краб вообще может приосаниться и начал есть с видом существа, которое только что в одиночку свергло тирана. Что, честно говоря, было недалеко от истины — его вклад в победу был пусть и небольшим, но заметным.

Аларис сидела рядом с Угги. Она была непривычно тихой. Не грустной — скорее, задумчивой.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О Лор'таларе. О его извинении. И о том, что я не смогла его простить.

— Ты сказала, что ценишь его слова. Этого достаточно.

— Достаточно ли? — она покачала головой. — Я думала, что прощение — это как магия: сказал слова, сделал жест — и всё, обида исчезла. А она не исчезает. Она сидит внутри и напоминает о себе. Особенно по ночам.

— Может быть, прощение — это не магия. Может быть, это... процесс.

— Процесс? — она хмыкнула. — Звучит как бюрократия. «Подайте заявление на прощение. Ожидайте ответа в течение пятнадцати лет».

— Ну, примерно так и вышло. Пятнадцать лет ожидания. А теперь, может быть, процесс пошёл быстрее.

— Может быть. — Она помолчала. — Знаешь, когда меня изгнали, я думала, что самое страшное — это одиночество. Что я останусь одна. Навсегда. Без коллег, без друзей, без... никого. А теперь у меня есть вы. И это... это странно. И хорошо.

— Хорошо — это нормально, — сказал он.

— Ты уже говорил это.

— Потому что это правда.

Она посмотрела на него. Долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — не насмешливо, не иронично, а тепло.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты постоянно говоришь очевидные вещи.

— Очевидные вещи тоже нужно говорить. Их часто забывают.

— Ты веришь в духов, в пророчества, в какой-то там «узор» и в то, что всё будет хорошо.

— Да.

— И ты правда в это веришь? После всего, что мы видели? После Нордскола, Запределья, Катаклизма?

— Да.

— Почему?

Он задумался. Потом сказал:

— Потому что если не верить — то зачем вообще что-то делать? Зачем сражаться? Зачем вставать по утрам? Зачем... жить? Вера — это не знание. Это выбор. Я выбираю верить.

Аларис долго молчала. Потом взяла его за руку. Просто взяла — и всё. Без слов. Без объяснений.

И это было лучше любых слов.

-

Часть первая: «Портал, который пах не розами, или Почему путешествия во времени — это всегда плохая идея, особенно если их организуют гоблины, а финансирует лично вождь»

-

Если вам когда-нибудь приходилось проходить через портал, который вёл не просто в другое место, а в другое время, — во-первых, мне вас искренне жаль. Во-вторых, вы знаете: это не путешествие. Это издевательство над всеми органами чувств одновременно, плюс бонусом — над здравым смыслом, который в обычной жизни хотя бы делает вид, что существует. Обычный портал, тот, что из Азерота в Запределье, помните? хотя бы честно предупреждает: «Сейчас тебя вывернет наизнанку, но потом отпустит, и ты даже сможешь идти, хотя и неуверенной походкой». Временной портал не предупреждает. Он действует исподтишка, как гоблинский торговец, который продаёт тебе «абсолютно надёжный амулет от всех болезней», а потом выясняется, что амулет работает, но болезни он не лечит — он их коллекционирует. Сначала всё вроде нормально — ну, подумаешь, немного кружится голова и пахнет палёной шерстью, как будто ты сунул голову в печь, где только что сожгли овцу. А потом ты выходишь с другой стороны и понимаешь, что твой завтрак, который ты съел сегодня, оказался в твоём желудке позавчера, а желудок этого не оценил и теперь пишет жалобу в высшие инстанции.

Угги вывалился из портала первым — это уже становилось традицией, и традиция ему категорически не нравилась. Если бы существовал чемпионат по неудобному выходу из магических порталов, Угги занял бы первое место с формулировкой «за выдающийся вклад в исследование твёрдости земли лицом». Он приземлился на четвереньки, и его желудок, совершив кульбит, который сделал бы честь акробату из Цирка Запределья, был там такой, с дрессированными скорпидами и гоблином-конферансье, который шутил так плоско, что даже скорпиды закатывали глаза, попытался покинуть тело через горло. Угги усилием воли затолкал его обратно. Желудок обиженно булькнул и затаился.

— Жив? — спросил Регар, выходя из портала следом с таким видом, будто только что прогулялся по парку в воскресное утро, встретил пару знакомых и приобрёл свежую булочку у разносчика.

— Не уверен, — прохрипел Угги, ощупывая себя на предмет отсутствующих частей тела. Всё было на месте, но гарантии это не давало. Временные порталы, как известно, славятся тем, что ты можешь выйти из них с ухом на затылке или, скажем, с хвостом, который ты отрастил в процессе, Угги до сих пор помнил тот случай с волчьей формой и фантомным хвостом, который вилял каждый раз, когда он нервничал, а нервничал он тогда постоянно, и Бабка Зула хохотала так, что у неё трубка выпала. — Спросите меня через минуту. Если я не отвечу — значит, умер. Если отвечу, но невпопад — значит, умер, но не до конца. Если отвечу стихами — значит, всё совсем плохо и нужен целитель.

— Стихи — это необратимый симптом, — согласился Регар. — Если начнёшь рифмовать «кровь» и «любовь» — я тебя прибью из милосердия.

— «Кровь» рифмуется с «морковь», — заметил Угги.

— Вот видишь. Ты уже на грани. — Регар протянул ему руку и рывком поставил на ноги.

Из портала тем временем вывалился Зин'джи. В отличие от Угги, который хотя бы попытался приземлиться на четвереньки, Зин'джи приземлился лицом в траву и некоторое время лежал неподвижно, издавая звуки, похожие на стон раненого кодо, которого к тому же обидели словесно. Трава здесь была жёсткой, красноватой и, как вскоре выяснилось, кусачей — местный вид флоры, определенно не любил, когда на него падают синие тролли из другого измерения. Клешня Судьбы, выпавший из заплечного мешка хозяина при столкновении с реальностью, сидел на спине Зин'джи и деловито ощупывал клешнёй его затылок — проверял, жив ли, и если да, то насколько это поправимо. Выражение его стебельчатых глаз было философским: «Я же говорил, что не надо было завтракать перед порталом. Но кто меня слушает? Никто. Я просто краб. Моё мнение не учитывается. Я здесь только для того, чтобы страдать и иногда героически спасать положение».

— Я видел своё прошлое, — глухо сообщил Зин'джи в траву, не делая попытки подняться. Трава вокруг его лица возмущённо шевелилась. — Оно было глупым. Особенно та часть, где я согласился на это задание. И та часть, где я родился. И та часть, где я научился говорить. Всё было глупым. Я — ходячее недоразумение с луком.

— Это не прошлое, — отозвалась Аларис, которая вышла из портала последней и почти единственная сохранила вертикальное положение. Эльфы крови вообще отличаются повышенной устойчивостью к магическим воздействиям — то ли из-за многовековой практики, то ли из-за врождённого высокомерия, которое не позволяет им падать лицом в грязь, потому что грязь недостойна касаться их лица. Даже в экстремальных обстоятельствах. Даже когда мир переворачивается. Эльфийское достоинство — страшная сила. — Это побочный эффект темпоральной дезориентации. Ты не видел прошлое. Ты видел, как твой мозг пытается осмыслить то, что не предназначено для осмысления. Это как пытаться прочитать книгу, написанную на языке, которого не существует. Мозг в панике придумывает субтитры. Обычно — глупые.

— Мой мозг не пытается, — пробормотал тролль, всё ещё лицом в траву. — Он сдался. Поднял белый флаг. Написал заявление об уходе. Собрал вещи. Уехал в отпуск в Адлер. Без обратного билета.

— Это заметно, — сухо сказала Аларис, поправляя очки. — Ты разговариваешь с травой.

— Трава — благодарный слушатель. Она не перебивает. И не умничает.

Клешня на его спине переступил с ноги на ногу, что на крабьем языке означало: «Может, ты всё-таки встанешь? На нас люди смотрят. Ну, орки. Ну, неважно. В общем, смотрят».

Они стояли — или лежали, в случае Зин'джи, который, кажется, решил слиться с местной экосистемой, — на красной, выжженной земле. Земля была тёплой, даже горячей, и от неё исходил слабый запах серы, смешанный с чем-то похожим на корицу. Небо над ними было не голубым, не серым, а каким-то странным, с оранжевым отливом, как будто где-то за горизонтом бушевал пожар, который никто не удосужился потушить за последние несколько тысяч лет. Облака — редкие, перистые — висели в вышине, подсвеченные алым, и напоминали царапины на поверхности реальности.

Воздух вонял гарью, магией и чем-то ещё — чем-то, что Угги не мог идентифицировать. Позже он узнает, что это запах времени, которое пошло не так. У времени, как выяснилось, тоже есть запах. Неприятный. Как у старого сыра, который забыли в погребе и вспомнили через пару столетий.

Это был Дренор. Не тот Дренор, который они знали — разорванный на куски, превращённый в Запределье, с парящими островами и фиолетовым небом. Это был Дренор до катастрофы. До того, как орки выпили кровь Маннорота. До того, как мир был разорван на части магией порталов. До того, как Нер'зул в своём безумии открыл врата, которые нельзя было открывать. Здесь, в этой версии реальности, история пошла по другому пути. Гаррош Адский Крик, сбежавший из-под стражи с помощью таинственного союзника, который, как позже выяснилось, был бронзовым драконом-отступником, потому что у нас не может быть простого сюжета без драконов, это было бы слишком легко, отправился в прошлое и изменил его. Он предупредил своего отца, Громмаша, о том, что ждёт орков, если они примут дар демонов. Показал ему видения будущего — того будущего, где орки стали рабами, пушечным мясом Легиона, где их кожа стала зелёной от Скверны, а души — чёрными от содеянного.

Громмаш, надо отдать ему должное, поверил. Или, может быть, просто был достаточно умён, чтобы понять: если кто-то приходит из будущего и говорит «не пей эту зелёную жидкость, она плохая», — стоит хотя бы задуматься. В результате, когда Маннорот предложил оркам свою кровь, Громмаш сказал «нет». Не «спасибо, мы подумаем», не «может быть, позже», а твёрдое, решительное «нет», подкреплённое ударом топора. Кровь Маннорота пролилась на землю, но орки её не выпили.

Так родилась Железная Орда.

— Железная Орда, — произнёс Регар, оглядывая горизонт с видом человека, который уже устал от всего, что видит, хотя видел пока только горизонт. — Так они себя называют. Громмаш объединил кланы, но не для войны с дренеями, как в нашей истории, а для чего-то большего. Мы пока не знаем, для чего именно. Но разведчики докладывают, что они строят машины. Огромные. Опасные. С зубами.

— Машины? — переспросила Аларис с профессиональным интересом, который у неё всегда появлялся при упоминании чего-то, что можно изучить. — Какие именно?

— Такие, которые могут разрушать миры, — мрачно ответил Регар. — Гаррош принёс с собой технологии из нашего времени. Здесь, в прошлом, они кажутся чудом. Чудом, которое может раздавить тебя в лепёшку.

— Чудо с пушками и зубами, — пробормотал Зин'джи, наконец поднимаясь с земли и отряхиваясь. Травинки, вцепившиеся в его одежду, не хотели отпускать — видимо, решили эмигрировать. — Отличная комбинация.

Где-то вдалеке, на горизонте, что-то громыхнуло. Не гром — звук был более металлическим, более... зловещим. Как будто гигантский молот ударил по гигантской наковальне, а потом извинился и ударил ещё раз, для верности. Земля под ногами чуть заметно дрогнула, и где-то в горах осыпался небольшой камнепад. Даже Клешня, который обычно игнорировал всё, что не касалось еды, опасности или его шарфа, настороженно приподнял клешню.

— Это ещё что? — спросил Зин'джи.

— Скорее всего, один из их заводов, — ответил Регар. — Железная Орда не просто воюет. Она производит. Оружие, броню, осадные машины. Гаррош принёс с собой не только предупреждение о демонах, но и чертежи. Чертежи того, что орки создали в нашем времени. Здесь это — технология будущего. Представь, что ты — орк, который всю жизнь ковал мечи и топоры, и вдруг тебе показывают, как построить танк.

— Танк? — Зин'джи побледнел. — У них есть танки?

— Будут. Если мы не остановим их.

— Отлично. Просто замечательно. Я подписывался на путешествие в прошлое, чтобы спасти мир, а не чтобы меня раздавил танк, построенный по чертежам из будущего. В перечне рисков этого не было. Я проверял.

— В перечне рисков был пункт «прочее», — напомнила Аларис. — «Прочее» — это всегда самое страшное.

— Я думал, «прочее» — это дождь. Или некачественная еда. Или...

— «Прочее» — это всё, что ты не можешь себе представить, — перебила она. — А ты, Зин'джи, обладаешь очень ограниченным воображением.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Они двинулись вперёд, и с каждым шагом пейзаж становился всё более суровым. Красные скалы громоздились вокруг, как окаменевшие гиганты, застигнутые врасплох какой-то древней катастрофой. Их склоны были испещрены трещинами, из которых сочился пар — не простой, а с зеленоватым отливом, пахнущий серой и чем-то сладковатым. Редкие деревья, больше похожие на обгоревшие скелеты, цеплялись корнями за камни, и их листья — жёсткие, острые, как ножи, — шелестели на ветру с металлическим звуком. Вдалеке паслись стада каких-то животных, похожих на таллбуков, только крупнее, с более длинными рогами и, кажется, с очень недовольным выражением морд. При приближении путников они поднимали головы и смотрели с таким видом, будто прикидывали, стоит ли тратить энергию на то, чтобы забодать этих странных существ, или лучше просто уйти.

— Это элементали? — спросил Угги, указывая на одно из животных. — От них веет магией.

— Нет, — ответил Регар. — Просто местная фауна. Здесь всё немного... другое. Более дикое. Более первобытное. Этот мир никогда не знал Скверны. Никогда не был разорван. Он цельный. И его обитатели — тоже цельные. Не проклятые. Не сломленные.

— И очень недовольные, — добавил Зин'джи. — Вон тот, с большими рогами, посмотрел на меня так, будто я ему должен деньги.

— Ты всем должен деньги, — заметила Аларис.

— Это не повод так смотреть!

Небо, как уже было сказано, отливало оранжевым. Угги подумал, что если бы он был художником, он бы назвал этот оттенок «предчувствие беды». Если бы он был поэтом, он бы написал поэму о закате, который никогда не кончается. Но он не был ни художником, ни поэтом. Он был шаманом. А шаманы предпочитают факты. Факты, впрочем, были неутешительными.

Факт первый: они в прошлом, в мире, который никогда не знал демонов, но уже узнал Гарроша.

Факт второй: здесь есть орки, которые не знают, что такое Скверна, но уже знают, что такое Железная Орда.

Факт третий: среди этих орков — его отец. Живой. Настоящий. Не рыцарь смерти, не дух, не видение. Живой орк из плоти и крови, который понятия не имеет, что где-то там, в другой реальности, у него есть сын, который сейчас идёт по этой самой земле и пытается не думать о том, как странно устроена вселенная.

От этой мысли у Угги перехватывало дыхание. Он пытался не думать об этом. Не получалось. Мысль об отце была как заноза — маленькая, но невероятно раздражающая, и она сидела где-то глубоко и напоминала о себе каждый раз, когда он делал вдох.

— Ты в порядке? — спросила Аларис, заметив его состояние. Она всегда замечала. Это было одно из её самых раздражающих и одновременно самых ценных качеств. Даже когда он сам не замечал, что с ним что-то не так. Особенно когда он сам не замечал.

— В порядке, — ответил он, и оба знали, что это неправда. — Просто... странно.

— Странно — это нормально, — она пожала плечами. — Мы в прошлом. Здесь всё странно. Даже воздух странный. Пахнет, как в пещере, где сто лет никто не убирался. — Она помолчала. — Ты думаешь о нём.

Это был не вопрос. Утверждение. Она всегда знала, о чём он думает. Наверное, это и есть любовь — когда кто-то знает твои мысли раньше, чем ты сам их сформулируешь.

— Да, — признался он. — Я даже не знаю, как он выглядит. Ну, в смысле, вживую. Я видел его дух. Видел его в видениях. Освободил его из ледяной тюрьмы. Но это другое. Там он был... мёртвым. Или духом. А здесь он живой. И я не знаю, как к нему подойти. Что сказать. «Здравствуйте, я ваш сын из параллельной реальности»? Это даже для шамана звучит дико.

— Для шамана — возможно, — согласилась она. — Для мага — нет. Мы, маги, вообще привыкли к странностям. Параллельные реальности, временные петли, двойники из зеркальных миров — это всё стандартный курс на третьем году обучения. Правда, большинство студентов думают, что это теория, а не практика.

— А что, если он не захочет меня знать? Что, если он посмотрит на меня и скажет: «Ты не мой сын. Мой сын — вон тот младенец, который ещё даже не родился»?

— Тогда ты хотя бы будешь знать, — она посмотрела на него серьёзно. — А неизвестность — она хуже. Она грызёт. Как краб. Только хуже, потому что краба можно отвлечь рыбой, а неизвестность рыбу не ест. Я проверяла. В переносном смысле.

Клешня, услышав слово «рыба», немедленно высунулся из мешка и завертел стебельчатыми глазами, как перископ подводной лодки. Шарф его — новый, на этот раз зелёный, с узором из маленьких скрещённых костей, — развевался на ветру, придавая крабу вид крошечного пирата.

— Нет у меня рыбы, — сказал Зин'джи устало, не дожидаясь вопроса. — Ты съел её вчера. Или завтра. В зависимости от того, как работает время в этом мире. Может быть, ты её ещё не съел. Может быть, ты её только съешь. В любом случае, сейчас у меня её нет.

Клешня издал щелчок, который явно означал, что время — не оправдание, а пустые отговорки, и что ответственный крабовладелец должен иметь запас рыбы на все случаи жизни, включая темпоральные парадоксы.

— Он говорит, что ты плохой хозяин, — перевёл Угги.

— Я знаю, что он говорит, — вздохнул тролль. — Я его пятнадцать лет знаю. Он это говорит каждый раз, когда кончается рыба. И когда не кончается — тоже говорит, на всякий случай.

Они шли ещё несколько часов. Солнце — здесь оно было каким-то более красным, чем в Азероте, словно кто-то подкрутил настройки реальности, — начало клониться к закату, и тени от скал вытянулись, как длинные чёрные пальцы. Воздух стал прохладнее, и откуда-то потянуло дымом — не враждебным, не пожаром, а обычным, костровым, какой бывает в деревнях по вечерам. А потом на горизонте показались очертания лагеря.

Это был не лагерь Железной Орды — нет, знамя над ним было другим. Красное полотнище с чёрным символом — не оскаленная пасть, а молот и топор, скрещённые в знаке единства. Знамя Орды. Их Орды. Экспедиционного корпуса, который отправился в прошлое, чтобы остановить Гарроша.

— Пришли, — сказал Регар, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Здесь нас ждут. И, надеюсь, здесь есть еда. И вода. И, возможно, что-нибудь горячее.

— И рыба, — добавил Клешня через Зин'джи.

— И рыба, — согласился Регар. — Особенно рыба. Потому что если краб не получит рыбу, он начнёт есть нас. Я знаю этот взгляд. Он уже прикидывает, с кого начать.

Лагерь оказался небольшим, но хорошо укреплённым — не крепость, но и не стоянка. Частокол из заострённых брёвен, потемневших от времени и непогоды. Сторожевые вышки, на которых дежурили часовые с луками. Шатры, расположенные с военной точностью — рядами, с чёткими проходами между ними. И, что самое главное, — знакомые лица. Орки, тролли, таурены, даже несколько гоблинов. Эти, как всегда, что-то мастерили в углу, и оттуда доносились подозрительные звуки: шипение, звон и периодические ругательства на гоблинском. Все, кто вызвался участвовать в этой безумной экспедиции. Все, кто поверил, что можно изменить прошлое, чтобы спасти будущее.

Угги заметил среди них несколько ветеранов Нордскола — орков с обветренными лицами и шрамами, которые могут рассказать целые истории. Они сидели у костра, о чём-то негромко переговаривались и передавали друг другу флягу с чем-то, что явно было крепче воды. Увидев Регара, они кивнули с уважением — не подобострастным, а тем особым уважением, которое ветераны оказывают только тем, кто доказал свою ценность в бою.

— Регар Земляная Ярость, — к ним подошёл орк в форме капитана. Он был молод — может быть, чуть старше Угги, — но двигался с уверенностью человека, который уже видел достаточно, чтобы не бояться, но ещё недостаточно, чтобы устать. На его плече красовалась нашивка разведчика. — Рад видеть вас. Мы получили сообщение о вашем прибытии. Правда, сообщение было... неполным.

— Что значит «неполным»? — нахмурился Регар.

— Ну, гоблинский передатчик, — капитан пожал плечами. — Он передал: «Регар точка Земляная точка Ярость точка прибывает точка скоро точка готовьте точка...» А дальше — помехи. Мы не знали, к чему готовиться. Готовили всё. Еду, оружие, медикаменты. Один солдат даже приготовил речь.

— Речь? — переспросил Зин'джи.

— Он думал, что вы — важная персона. Типа, генерал. Или принц. Или говорящий дракон. Мы не стали его разубеждать. Ему было приятно.

— И где он сейчас?

— Пишет новую речь. На случай, если прибудет кто-то ещё более важный.

— Пусть пишет, — усмехнулся Регар. — Речи всегда пригодятся. Особенно если их произносить не придётся. Докладывайте обстановку.

Капитан вытянулся по стойке смирно.

— Ситуация сложная. Железная Орда контролирует большую часть континента. Их войска хорошо обучены, хорошо вооружены и фанатично преданы Громмашу. Они строят заводы, которые производят оружие в промышленных масштабах. Их осадные машины могут пробивать стены крепостей, как бумагу. Их солдаты не боятся смерти — они верят, что Громмаш ведёт их к великому будущему. Мы пытаемся наладить контакты с местными — дренеями, араккоа, ещё кое-кем. Но пока безуспешно. Дренеи не доверяют нам, потому что мы — орки. Араккоа не доверяют нам, потому что мы — снова орки. А местные племена огров не доверяют нам, потому что у них вообще паранойя.

— А что насчёт мирных орков? — спросил Угги, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тех, кто не в Железной Орде?

Капитан помолчал. Потом кивнул.

— Есть такие. Немного. Те, кто не захотел идти за Громмашем. Те, кто не поверил его обещаниям. Или те, кто просто устал от войны. Они скрываются в мелких деревнях, в горах, в лесах. Железная Орда считает их предателями. За ними охотятся. Мы пытаемся выйти с ними на связь, предложить защиту. Но это опасно. Для них — в первую очередь. Если Железная Орда узнает, что они с нами общаются, их деревни сожгут.

Угги слушал и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Мирные орки. Те, кто не захотел воевать. Те, кто выбрал жизнь, а не славу. Возможно, среди них — его отец. В этой реальности Ург'аш Старший не погиб у Колючего Холма. Он не был шаманом, не был воином. Он был кузнецом. Мирным кузнецом, который ковал подковы и плуги, а не мечи и топоры. Он жил. Растил семью. Работал. Смотрел на закат. И, возможно, даже не подозревал, что где-то там, в другой реальности, его сын идёт по его следам.

— Мне нужен список, — сказал Угги, и его голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Список мирных орков. Всех, кто живёт в этом регионе.

Капитан посмотрел на него с удивлением.

— Зачем?

— Это личное, — ответил за Угги Регар. — Очень личное.

Капитан перевёл взгляд с Регара на Угги, потом обратно. Что-то в лице Угги, видимо, подсказало ему, что дальнейшие расспросы нежелательны. Он кивнул и ушёл.

Список принесли через час. Он был написан на грубой бумаге, неровным почерком разведчика — видимо, составлялся по памяти или со слов местных жителей. Несколько имён. Несколько деревень. И среди них — одно, которое заставило сердце Угги замереть, а потом забиться с утроенной силой.

«Ург'аш. Кузнец. Деревня Тенистой Долины. Женат. Двое детей. Не замечен в связях с Железной Ордой. Не проявляет агрессии. Предположительно — лоялен».

— Двое детей, — прошептал Угги. — У него двое детей.

Аларис, стоящая рядом, мягко коснулась его локтя.

— В этой реальности, — сказала она тихо. — Здесь он не твой отец. То есть, он твой отец, но... не совсем. У него другая жизнь. Другая семья. Другая судьба. Он — другая версия. Тот же человек, но другие обстоятельства. Как книга, переписанная другим автором.

— Я знаю. — Он сглотнул. — Но я должен его увидеть. Хотя бы издалека. Хотя бы раз.

— Хорошо, — она кивнула. — Я с тобой.

— Я тоже с тобой, — подал голос Зин'джи, который всё это время молчал, что было на него совершенно не похоже. — Ну, в смысле, если ты не против. Я могу постоять в сторонке. Или подержать краба. Или... что там делают в таких ситуациях? Моральная поддержка — это же тоже поддержка?

— Моральная поддержка — это когда ты молча стоишь рядом и не задаёшь глупых вопросов, — сказала Аларис.

— Тогда я — эксперт по моральной поддержке! — обрадовался тролль. — Я могу молчать! У меня большой опыт! Особенно когда меня просят заткнуться!

— Вот и примени свой опыт, — посоветовала она. — Прямо сейчас.

Зин'джи открыл было рот, чтобы возразить, но поймал взгляд Аларис, понял, что это тот самый момент, когда лучше действительно заткнуться, и закрыл рот. Клешня на его плече одобрительно щёлкнул: «Учишься».

-

Часть вторая: «Тенистая Долина и её обитатели, или Как я встретил отца, который не знает, что он мой отец, и чуть не получил по голове кузнечным молотом (спойлер: молот был очень тяжёлым)»

-

Тенистая Долина находилась в двух днях пути от лагеря — двух днях по пересечённой местности, под палящим солнцем и с постоянной оглядкой на патрули Железной Орды. Дорога вилась между красных скал, то поднимаясь на холмы, то ныряя в овраги, на дне которых журчали ручьи с водой странного, зеленоватого оттенка. Местные растения — колючие, цепкие, с листьями, похожими на ножи, — то и дело норовили задеть путников, и к концу первого дня одежда всех была покрыта порезами, а настроение — лёгким раздражением.

Они шли вчетвером: Угги, Аларис, Зин'джи и Клешня. Регар остался в лагере. Угги знал, что старый шаман не хотел отпускать их одних, но так было нужно. Это было его, Угги, путешествие. Его паломничество. Его встреча с прошлым, которое никогда не было его прошлым, но всё равно каким-то образом принадлежало ему.

— Ты знаешь, что ты скажешь ему? — спросила Аларис, когда они остановились на привал у небольшого ручья. Вода в ручье была холодной и на удивление чистой, и все по очереди напились, кроме Зин'джи, который сначала попытался напоить краба, а потом уже себя.

— Нет, — честно ответил Угги. — Я пытался придумать. Прокручивал в голове разные варианты. «Здравствуйте, я шаман из другого мира, не могли бы вы подковать моего коня?» — слишком глупо. «Здравствуйте, я ваш сын из параллельной реальности» — слишком... прямо. «Здравствуйте, я просто проходил мимо и решил зайти» — слишком подозрительно. В этой деревне чужаки не появляются месяцами.

— Просто скажи правду, — предложил Зин'джи, который сидел на камне и пытался вытащить колючку из пальца. Колючка не поддавалась. — Ну, или почти правду. Что ты путешественник. Что ты слышал о нём. Что ты хотел бы с ним поговорить. О кузнечном деле. О жизни. О... ну, не знаю, о погоде. Погода — безопасная тема. Никто ещё не начинал войну из-за погоды. Ну, почти никто.

— Погода в Дреноре — это не тема для разговора, — возразила Аларис. — Здесь всегда жарко. Иногда — очень жарко. Иногда — идёт дождь из пепла. Это не располагает к светской беседе.

— Тогда о кузнечном деле! — не унимался тролль. — Ты же шаман. Ты работаешь с элементалями земли. С металлом. Ты можешь спросить его о закалке стали. О том, как правильно ковать. Это будет естественно!

— Я ничего не знаю о кузнечном деле, — признался Угги. — Я умею призывать элементалей и швыряться молниями. Это не совсем то же самое.

— Ну так спроси! Люди любят, когда их спрашивают о том, в чём они разбираются. Это называется «проявить интерес». Мне вот, например, нравится, когда кто-то спрашивает меня о крабах. Хотя никто никогда не спрашивает.

— А что ты можешь рассказать о крабах? — спросила Аларис.

— О! — Зин'джи просиял. — Крабы — это удивительные создания! Они...

— Я передумала.

Тенистая Долина открылась им на исходе второго дня. Солнце уже клонилось к закату, и небо полыхало всеми оттенками оранжевого и алого — зрелище, которое Угги находил одновременно красивым и тревожным. Слишком много красного. Слишком похоже на кровь.

Деревня была маленькой — несколько десятков домов, построенных из грубого камня и дерева. Кузница на окраине, из трубы которой поднимался дым. Общинный колодец в центре. И, как водится в любой уважающей себя деревне, таверна. Называлась она «Приют усталого кодо», и вывеска над входом изображала кодо, который действительно выглядел очень усталым — вероятно, от количества выпитого посетителями и от того, что его изображение висело здесь уже, судя по облупившейся краске, не первый десяток лет.

— Я подожду здесь, — сказал Зин'джи, кивая на таверну. — Моральная поддержка на расстоянии. И, возможно, разведка. Узнаю, что тут подают. Может, есть рыба для Клешни.

Клешня одобрительно щёлкнул.

— Только не напивайся, — предупредила Аларис.

— Я?! — возмутился тролль. — Я никогда не напиваюсь! Я просто... дегустирую. В культурных целях. Для расширения кругозора.

— В прошлый раз, когда ты расширял кругозор, ты пытался научить Клешню играть в шахматы и проиграл.

— Он жульничал! У него восемь ног! Он двигал фигуры быстрее, чем я успевал заметить!

Клешня издал щелчок, который можно было перевести как «не жульничал, а тактически превосходил, это разные вещи».

Зин'джи скрылся в таверне, а Угги и Аларис направились к кузнице. Сердце Угги колотилось где-то в горле, и каждый шаг давался с трудом. Амулет матери на груди стал тёплым — она всегда была с ним, даже здесь, даже сейчас.

Кузницу они нашли по звуку. Мерные, ритмичные удары молота о наковальню — этот звук ни с чем не спутаешь. Динь-динь-динь. Небольшой перерывчик. Снова динь-динь-динь. В этом ритме было что-то гипнотическое, что-то, что заставляло сердце биться в такт. Угги остановился у двери. Заглянул внутрь.

И замер.

За наковальней стоял орк. Высокий, широкоплечий, с руками, привыкшими к тяжёлой работе — мускулистыми, покрытыми шрамами от ожогов и порезов. Его лицо было покрыто копотью, а чёрные волосы, стянутые в небрежный хвост, были тронуты сединой на висках. Одет он был просто — кожаный фартук поверх грубой рубахи, штаны, заправленные в сапоги. Никаких доспехов. Никакого оружия. Только молот в руке и наковальня перед ним.

Ург'аш Старший. Его отец. Живой.

Угги стоял в дверях и не знал, что делать. В горле стоял ком размером с кулак. В голове было пусто. Все слова, которые он репетировал по дороге, испарились, как вода на раскалённом металле. Осталось только это: его отец, живой, дышащий, стоящий в двух шагах и не подозревающий о том, что на него смотрит сын.

Отец — нет, кузнец, он пока ещё просто кузнец, Угги должен напоминать себе об этом, — поднял голову. Заметил незнакомца. Отложил молот на наковальню, и металл звякнул. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже ещё одну полосу сажи.

— Чего надо? — спросил он без враждебности, но с настороженностью. Чужаки в Тенистой Долине были редкостью, а чужаки, которые молча стоят в дверях и смотрят на тебя так, будто увидели призрака, — редкостью вдвойне.

— Я... — Угги запнулся. Все репетиции пошли прахом. — Я путешественник. Шаман. Издалека. Я слышал... я слышал, здесь хорошая кузница.

Кузнец хмыркнул. Оглядел Угги с ног до головы — оценивающе, спокойно.

— Слышал, значит. От кого?

— От... — Угги лихорадочно соображал, — ...от одного знакомого. Он сказал, что вы лучший кузнец в округе.

— Лучший? — кузнец усмехнулся, и в его усмешке было что-то такое знакомое, что у Угги сжалось сердце. — В округе всего две кузницы. Моя и старика Грома. У Грома одна нога, он слеп на левый глаз, и правая рука у него почти не гнётся после того случая с молотом и неудачной поковкой. Так что «лучший» — это не комплимент. Это констатация факта. Как сказать, что вода мокрая.

Угги невольно улыбнулся. У его отца — того, которого он знал по видениям и рассказам Регара, — был тот же суховатый юмор. Или, может быть, это была наследственная черта, передающаяся через поколения и реальности.

— Мне нужно... починить оружие, — он вытащил свой меч. Тот самый, купленный когда-то в Оргриммаре у Гром'кара, с гравировкой «Для защиты, не для дурака». За годы странствий меч изрядно поистрепался: лезвие затупилось, на нём появились зазубрины, а рукоять, когда-то обмотанная новой кожей, протёрлась до дерева.

Кузнец взял меч. Повертел в руках — бережно, как берут ребёнка. Провёл пальцем по лезвию. Присвистнул.

— Хорошая работа. Оргриммарская сталь. Старая, но добротная. Видишь этот узор на лезвии? Это слои. Кузнец, который это делал, знал своё дело. Не просто ковал — вкладывал душу. — Он поднёс меч к свету. — Гравировка... «Для защиты, не для дурака». Ха. Умный кузнец. С чувством юмора. Кто делал?

— Кузнец по имени Гром'кар. Из Оргриммара.

— Гром'кар? — кузнец нахмурился. — Не знаю такого. Он, наверное, из-за моря?

— Вроде того, — Угги не стал уточнять, что «за морем» — это в другой реальности, в другом времени и в мире, который ещё не знал Гарроша.

— Ладно. Починю, — кузнец кивнул. — Приходи завтра к полудню. Будет готово. Заточу, выправлю зазубрины, сменю рукоять. Сделаю как новенький. Почти.

— Спасибо, — Угги помялся, не зная, как продолжить разговор. — Можно... можно я посижу здесь? Посмотрю, как вы работаете? Я всегда интересовался кузнечным делом. Никогда не было времени научиться.

Кузнец посмотрел на него долгим взглядом. Угги показалось, что в его глазах мелькнуло что-то — узнавание? Нет, не узнавание. Скорее, смутное ощущение дежавю, которое бывает, когда встречаешь человека, которого никогда не видел, но который почему-то кажется знакомым. Может быть, дело было в форме ушей — Аларис была права, уши у них действительно были одинаковые. Может быть, в чём-то ещё. В том, как Угги стоял. В том, как смотрел.

— Сиди, — коротко сказал кузнец. — Только не мешай. И не трогай ничего. Особенно вон тот ящик. Там кислотные составы для травления металла. Если прольёшь — останешься без пальцев. А пальцы, как я понимаю, тебе нужны.

— Я шаман. Мне пальцы нужны для заклинаний.

— Тогда тем более не трогай. Шаман без пальцев — это не шаман, а просто орк, который не может колдовать. Таких и без тебя хватает.

Угги сел на грубо сколоченную скамью у стены — дерево было тёплым, нагретым от близости горна, — и стал смотреть. Кузнец вернулся к работе. Он взял щипцами кусок металла из огня — раскалённый добела, пышущий жаром, — положил на наковальню и начал ковать. Молот мерно опускался — динь-динь-динь. Искры летели во все стороны, как стая огненных светлячков, и гасли на каменном полу. Металл пел под ударами — низкий, глубокий звук, который отдавался в груди. Это было завораживающе.

В углу кузницы, на небольшом деревянном столике, покрытом слоем пыли, в кузнице всегда пыльно, это неизбежно, стояла рамка с рисунком. Угги пригляделся. Рисунок был сделан углём, но с большим мастерством — видно было каждую чёрточку, каждую тень. На рисунке была орчиха — молодая, красивая, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в две косы, и с улыбкой, которая делала её лицо удивительно тёплым. Рядом с ней стояли двое детей — мальчик и девочка. Мальчику было, наверное, лет семь-восемь, девочке — около пяти. Они улыбались. Все трое улыбались. Семейный портрет. Счастливая семья.

Угги почувствовал, как сердце сжалось. Это была его семья. Семья его отца. В этой реальности. Жена. Дети. Дом. Всё, чего у его отца никогда не было в той реальности, где родился он, Угги.

— Это ваша семья? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Кузнец поднял голову от наковальни. Посмотрел на рисунок. Улыбнулся — тепло, по-домашнему, и от этой улыбки у Угги защипало в глазах.

— Моя, — сказал кузнец с гордостью. — Жена, Гарта. Дети — Ург'аш-младший и Зара. Назвал дочь в честь сестры жены. Сына — в честь себя. Семейная традиция. У нас в роду всех старших сыновей называют Ург'ашами. Говорят, это приносит удачу.

Ург'аш-младший. У него есть сын. В этой реальности. Сын, который носит его имя. Который живёт с ним. Которого он растит. Который не знает, что такое война, что такое Скверна, что такое смерть от рук кентавров у Колючего Холма.

— Хорошие имена, — выдавил Угги.

— Старые. Семейные. — Кузнец вытер пот со лба, размазав сажу ещё сильнее. — А у тебя есть семья, шаман?

Угги помолчал. Потом сказал — осторожно, взвешивая каждое слово:

— Была. Родители погибли. Давно. В битве.

— Сочувствую. — Кузнец отложил молот, посмотрел на Угги с искренним сочувствием. — Я тоже потерял близких. Брата. На войне. Давно, ещё до того, как Громмаш объединил кланы. Война забирает лучших. Всегда. Не спрашивает, забирает — и всё. А мы остаёмся. Живём. Работаем. Растим детей. Это, наверное, и есть наша месть смерти. Продолжать.

— Да. Продолжать.

Они помолчали. Тишина была не неловкой — скорее, задумчивой. Как будто каждый думал о своём, но при этом они были вместе. Угги смотрел на отца, и ему хотелось сказать так много. Хотелось рассказать ему о матери. О Бабке Зуле. О Нордсколе и Запределье. О том, как он, Угги, освободил его душу из ледяной тюрьмы. О том, как он сражался с Гаррошем. О пророчестве. О ключе.

Но он молчал. Потому что эти слова — они были бы лишними. Этому Ург'ашу не нужно было знать о том, что его версия в другой реальности погиб. Ему нужно было просто жить. Ковать. Растить детей. Смотреть на закат.

— Знаешь, — вдруг сказал кузнец, нарушая молчание, — у меня странное чувство. Будто я тебя знаю. Не встречал — именно знаю. Как старого друга. Или родственника. Но у меня нет родственников за морем. Все мои родственники — здесь. В этой долине. Или в соседней. Или вон там, за холмом.

— Может быть, в прошлой жизни? — предположил Угги.

— Может быть. — Кузнец пожал плечами. — Я не очень верю в прошлые жизни. Но кто знает. В этом мире много странного. Особенно в последнее время. Громмаш со своей Железной Ордой. Портал, который они построили. Говорят, он ведёт в другой мир. В будущее. Или прошлое. Никто толком не знает. Говорят, оттуда приходят странные люди. Орки, но не совсем. С оружием, которого здесь никто не видел. С магией, которую здесь никто не знает.

— Я слышал об этом.

— А ещё я слышал, что есть те, кто хочет остановить Громмаша. Пришельцы из другого мира. Говорят, они сражаются против Железной Орды. — Кузнец помолчал. — Это ведь ты, верно?

Угги замер. Сердце пропустило удар.

— Почему вы так думаете?

— У тебя оружие из Оргриммара, — кузнец усмехнулся. — А Оргриммара здесь нет. Я знаю все города в округе. Все деревни. Все кузницы. Нет никакого Оргриммара. И кузнеца Гром'кара нет. И стали такой нет — она слишком хороша для здешних мест.

Он посмотрел на Угги в упор. В его глазах не было враждебности — только спокойное любопытство.

— Так что? Ты из другого мира?

Угги вздохнул. Врать дальше было глупо.

— Да.

— И ты сражаешься против Железной Орды?

— Да.

— Тогда ты на правильной стороне. — Кузнец взял молот, снова повертел в руках. — Я не воин. Я кузнец. Я кую подковы и плуги. Иногда — мечи. Но я никогда не кую оружие, которое может уничтожить мир. Потому что мир — это всё, что у нас есть. Если его не станет — где будут жить наши дети? — Он кивнул на рисунок. — Мои дети. Моя жена. Мои соседи. Весь этот маленький мир, который я построил вокруг себя. Я не хочу, чтобы он исчез.

— Я тоже не хочу, — сказал Угги.

— Тогда останови их. Останови Железную Орду. Останови Громмаша. Останови того, кто пришёл из будущего и принёс с собой войну. — Кузнец посмотрел на Угги, и в его глазах была та же решимость, которую Угги видел в видениях. — Я не знаю, кто ты. Но я чувствую — ты хороший орк. Ты сражаешься за то, что правильно. А это — самое главное.

Угги кивнул. В горле стоял ком.

— Я остановлю их, — пообещал он. — Обещаю.

И он знал, что выполнит это обещание. Чего бы это ни стоило.

-

Часть третья: «Ночной разговор, или О том, что объединяет отцов и сыновей во всех реальностях, и почему иногда молчание говорит больше, чем слова»

-

Ночью они остались в деревне. Точнее, Угги остался, а Аларис, проявив несвойственный ей такт, сказала, что пойдёт проверить Зин'джи — «пока он не расширил кругозор до состояния полной невменяемости». Угги подозревал, что она просто хотела дать ему время побыть одному. Или, точнее, не одному, а с отцом. Наедине. Без свидетелей.

Кузнец пригласил его на ужин. Его жена, Гарта, оказалась женщиной с громким голосом и добрым сердцем — она немедленно усадила Угги за стол и поставила перед ним тарелку с тушёным мясом, от которого шёл такой аромат, что желудок Угги, всё ещё не оправившийся после портала, немедленно забыл все свои обиды и заурчал.

— Ешь, — скомандовала Гарта. — Ты худой. Шаманы все худые? Или только ты?

— Наверное, все, — ответил Угги, не зная, что сказать.

— Плохо. Шаман должен быть сильным. Духи не любят слабых. Духи любят, чтобы им было с кем поговорить на равных. — Она пододвинула к нему ещё тарелку с хлебом. — Ешь давай. А то обижусь.

Угги ел. Мясо было восхитительным — нежным, сочным, приправленным какими-то местными травами. Хлеб был грубым, но свежим. На столе стоял кувшин с водой, и вода была холодной и чистой.

Дети — маленький Ург'аш, Угги старался не вздрагивать каждый раз, когда слышал это имя и Зара — сидели напротив и смотрели на гостя с нескрываемым любопытством. Девочка, Зара, была копией матери — те же чёрные волосы, та же улыбка. Мальчик, Ург'аш-младший, был похож на отца — те же глаза, та же форма лица. И, как подумал Угги, те же уши.

— Ты правда шаман? — спросил мальчик, не выдержав. — Ты можешь говорить с духами?

— Могу, — ответил Угги.

— И что они говорят?

— Разное. Иногда — советы. Иногда — жалуются на погоду. Иногда — просто хотят, чтобы их выслушали. Духи — они как люди. Им нужно внимание.

— А ты можешь вызвать духа прямо сейчас?

— Ург'аш! — одёрнула его мать. — Не приставай к гостю!

— Ничего страшного, — Угги улыбнулся. Он поднял руку, сосредоточился. Через мгновение на его ладони зажёгся маленький огонёк — крошечный, с ноготь, но яркий. Он танцевал, переливался, и в его свете лица сидящих за столом стали какими-то... волшебными.

Дети ахнули. Кузнец одобрительно кивнул. Гарта всплеснула руками.

— Это дух огня, — пояснил Угги. — Он говорит, что у вас очень вкусный ужин. И что хлеб особенно хорош.

— Дух огня разбирается в хлебе? — недоверчиво спросил мальчик.

— Духи разбираются во всём, — ответил Угги. — Они проводят вечность, наблюдая за миром. У них было время научиться.

Позже, когда дети ушли спать, а Гарта убирала со стола, Угги и кузнец сидели на крыльце и смотрели на звёзды. Звёзды в Дреноре были другими — не теми, что в Азероте. Созвездия складывались в незнакомые фигуры. Но луна была той же самой. Или, по крайней мере, очень похожей.

— Знаешь, — сказал кузнец, — я рад, что ты пришёл.

— Правда?

— Правда. Я старею. Дети растут. А я всё думаю: что я им оставлю? Дом? Кузницу? Это всё вещи. А вещи ломаются. Гниют. Исчезают. Я хочу оставить им что-то другое. Что-то, что не сломается.

— Что именно?

— Не знаю. Может быть, пример. Может быть, память. Может быть, просто ощущение, что их отец был хорошим человеком. — Он помолчал. — Ты, наверное, тоже думаешь об этом? О том, что оставишь после себя?

— Иногда, — признался Угги. — У меня нет детей. Но есть друзья. Есть люди, которых я хочу защитить. И есть мир, который я хочу сохранить.

— Это много. Очень много. — Кузнец посмотрел на него. — Твой отец гордился бы тобой.

Угги почувствовал, как сердце сжалось.

— Вы думаете?

— Я знаю. — Кузнец кивнул. — Отцы всегда гордятся своими сыновьями. Даже если не говорят об этом. Особенно если не говорят.

Они замолчали. Где-то вдалеке завыл волк — или не волк, а какое-то местное животное. Звёзды мерцали. Луна плыла по небу.

— Спасибо, — сказал Угги.

— За что?

— За разговор. За ужин. За то, что... что вы есть.

Кузнец ничего не ответил. Просто кивнул. Но в его глазах было что-то, что сказало Угги больше любых слов.

-

Часть четвёртая: «Нападение Железной Орды, или Как Клешня чуть не стал героем (опять), а я понял, что семья — это не только кровь, но и те, кто готов за тебя умереть (и кто готов тащить тебя из горящего здания, несмотря на то, что ты весишь как хороший кодо)»

-

На следующий день всё изменилось.

Угги проснулся на рассвете — он ночевал в доме кузнеца, на лавке у очага. Первое, что он почувствовал, был запах. Не свежего хлеба, не утренней росы. Запах дыма. И крики.

Он вскочил, схватил меч, кузнец вчера вернул его — заточенный, с новой рукоятью, «держи, шаман, пусть служит тебе лучше, чем раньше», выбежал на улицу.

Тенистая Долина горела.

Дома пылали. Чёрный, маслянистый дым поднимался к небу, заслоняя солнце. По улице бежали люди — женщины с детьми на руках, старики, опирающиеся на палки. Слышались крики, плач, рёв. И поверх всего этого — металлический лязг и грохот, который Угги уже слышал раньше. Осадные машины Железной Орды.

— Они напали! — к нему подбежала Гарта, прижимая к себе детей. — Они напали на рассвете! Мой муж... он побежал к кузнице! Сказал, что там что-то важное!

Угги бросился к кузнице. По пути он увидел Аларис — она уже была на ногах, с посохом в руках, и метала огненные шары в наступающих солдат Железной Орды. Солдаты были в тяжёлой броне, с закрытыми шлемами, и выглядели как ожившие статуи. Зин'джи, заняв позицию у колодца, стрелял из лука, и его стрелы находили цели, но врагов было слишком много.

— Угги! — крикнула Аларис. — Они со стороны кузницы! Там их главный отряд!

Кузница горела. Крыша была пробита — видимо, снарядом осадной машины. Из пролома валил дым, чёрный и густой. Дверь была распахнута, и внутри что-то горело.

Угги бросился внутрь, не думая об опасности. Дым резал глаза. Жар опалял кожу. Где-то трещали балки, готовые обрушиться в любой момент.

Отец лежал на полу, придавленный упавшей балкой. Рядом с ним валялся рисунок — тот самый, семейный портрет. Он вернулся за рисунком.

— Держитесь! — Угги схватился за балку. Мышцы взвыли от напряжения. — Камнедробыч! Помоги!

Элементаль земли вынырнул из пола — огромный, грубо сложенный из камней и глины, с глазами-угольками. Он подхватил балку своими каменными ручищами и отшвырнул её в сторону, как пушинку. Угги подхватил отца на руки — он был тяжёлым, очень тяжёлым, — и потащил к выходу. Камнедробыч прикрывал их, заслоняя от падающих обломков.

Снаружи их уже ждали. Аларис, увидев Угги с ношей, немедленно переключилась на исцеление. Её руки засветились голубым, и она склонилась над кузнецом.

— Жить будет, — сказала она через минуту. — Без сознания, пара переломов, ожоги. Но жить будет. Крепкий орк.

Гарта, подбежавшая с детьми, разрыдалась — но это были слёзы облегчения.

— Вы спасли его! — повторяла она. — Вы спасли моего мужа!

Угги стоял, тяжело дыша. Его руки были обожжены, но он не чувствовал боли. Он смотрел на отца — живого, дышащего, — и чувствовал, как внутри что-то отпускает.

— Кто вы? — спросила Гарта, глядя на него. — Кто вы такой?

Угги помолчал. Потом сказал:

— Меня зовут Ург'аш. Я шаман. Издалека.

— Ург'аш? — она удивилась. — Как нашего сына.

— Да. Странное совпадение.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом на мужа. Потом снова на Угги. Что-то в её глазах изменилось. Она не знала правды. Но она что-то почувствовала. Что-то, что не требовало слов.

— Спасибо вам, Ург'аш, — сказала она наконец. — За то, что спасли его. За то, что спасли нашу семью.

— Не за что. — Он помолчал. — Семья — это важно.

— Да. — Она кивнула. — Очень важно.

Позже, когда бой закончился, Железная Орда отступила, потеряв несколько машин и десяток солдат, а пожар потушили, Угги сидел на крыльце дома кузнеца и смотрел, как Аларис бинтует ему руки. Её движения были точными и бережными — сказывались годы практики.

— Ты опять геройствовал, — сказала она. — Бросился в горящее здание. Один. Без поддержки.

— Со мной был Камнедробыч.

— Камнедробыч не считается. Он элементаль. Ему огонь не страшен. А ты — орк. Из плоти и крови. Которая горит.

— Но я же не сгорел.

— Потому что я тебя исцелила! — она натянула бинт сильнее, чем нужно. Он поморщился. — Если бы не я, ты бы сейчас лежал рядом с ним.

— Но ты была рядом.

Она замолчала. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:

— Всегда буду.

Он посмотрел на неё. На её рыжие волосы, растрёпанные после боя. На глаза за стёклами очков, в которых отражался закат. На тонкую линию губ.

— Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому я иду вперёд.

-

Часть пятая: «Прощание с отцом, который никогда не был моим отцом, но всё равно им был, или О том, как я получил наследство, которое нельзя потрогать руками»

-

Через несколько дней, когда Тенистая Долина начала отстраиваться, а кузнец — поправляться, Угги понял, что пора уходить. Экспедиционный корпус готовился к финальному удару по Цитадели Адского Пламени. Его место было там — среди друзей, среди соратников.

Он пришёл попрощаться. Кузнец сидел на крыльце своего дома — рука на перевязи, голова забинтована, но в глазах — жизнь. Рядом сидела Гарта. Дети играли во дворе — мальчик и девочка, которые не знали, что их отец чуть не погиб, и что странный шаман, появившийся из ниоткуда и уходящий в никуда, — их брат. В некотором смысле.

— Уходишь? — спросил кузнец.

— Ухожу. Моя война ещё не закончена.

— У шаманов всегда так. Одна битва сменяет другую.

— Да.

Кузнец помолчал. Потом сказал:

— Я всё думал. Почему ты спас меня. Не просто так. Не потому что ты герой. Что-то другое.

Угги посмотрел на него. На его лицо — такое знакомое, такое родное. И сказал то, что не решался сказать раньше:

— Потому что когда-то давно, в другом месте и в другое время, один орк пожертвовал собой, чтобы спасти мир. И его сын вырос и стал шаманом. И поклялся, что больше никогда не потеряет свою семью.

Кузнец долго смотрел на него. В его глазах что-то мелькнуло — понимание? Догадка? Или, может быть, просто принятие того, что мир устроен сложнее, чем он думал.

— Я не знаю, о ком ты говоришь, — сказал он наконец. — Но, наверное, это был хороший орк.

— Очень хороший.

— И его сын, наверное, хороший.

— Старается.

Кузнец встал. Протянул руку — здоровую, правую. Угги пожал её. Рукопожатие было крепким, мозолистым — рукопожатие кузнеца, который всю жизнь держал молот.

— Удачи тебе, шаман. В твоих битвах.

— И вам. В вашей жизни.

Кузнец вдруг полез в карман и достал что-то. Небольшой предмет, завёрнутый в тряпицу.

— Вот, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты это взял.

Угги развернул тряпицу. Внутри был оберег — маленький, грубоватый, но сделанный с душой. Кусочек металла в форме волка, застывшего в прыжке.

— Я сделал его для сына, — сказал кузнец. — Для маленького Ург'аша. Но у меня есть ещё один. А этот... этот я хочу отдать тебе. Не знаю почему. Просто чувствую, что так надо.

Угги сжал оберег в руке. Металл был тёплым — может быть, от рук кузнеца. А может быть, от чего-то ещё.

— Спасибо, — сказал он. — Я буду хранить его.

— Знаю, что будешь. — Кузнец кивнул. — И ещё. Я не знаю, кто ты на самом деле. Может быть, ты просто шаман из-за моря. Может быть, что-то большее. Но я хочу, чтобы ты знал: ты всегда можешь вернуться сюда. В этот дом. К этому очагу. Я не могу объяснить почему, но... ты теперь часть семьи.

Угги почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул, пытаясь справиться с эмоциями, и кивнул. Потому что слова были не нужны.

Он развернулся и пошёл прочь. У ворот деревни его ждали друзья. Аларис, Зин'джи, Клешня. И Регар, который пришёл встретить их.

— Готов? — спросила Аларис.

— Готов, — ответил Угги, сжимая в руке оберег. — Теперь — точно готов.

И они пошли. Впереди была битва. Последняя битва. Но теперь Угги знал, за что он сражается. Не просто за мир. Не просто за друзей. За семью. За ту семью, которая была у него в этой реальности — и в любой другой.

И где-то там, в Тенистой Долине, кузнец стоял на крыльце и смотрел им вслед. И, может быть, он что-то понял. А может быть, нет. Но в его груди, там, где бьётся сердце отца, что-то дрогнуло. Что-то тёплое. Что-то, что останется с ним навсегда.

Часть первая: «Пустота, которая пахла пеплом, или Как я пытался торговаться с демоном и понял, что демоны — ужасные переговорщики, а их чувство юмора оставляет желать лучшего»

-

Если вы когда-нибудь теряли человека, которого любите, — по-настоящему теряли, так, что внутри образуется дыра размером с хороший кратер, и кажется, что весь мир теперь состоит из этой дыры, а всё остальное — просто декорации, которые кто-то забыл убрать после спектакля, — вы знаете, что первые дни после потери — самые странные. Они не горькие. Горечь приходит потом, когда ты уже думаешь, что справился, и тут она накрывает тебя, как волна, и ты понимаешь, что ни с чем ты не справился. Сначала — пустота. Огромная, всепоглощающая, звенящая пустота, в которой нет ни боли, ни радости, ни времени. Только тишина. И вопросы. Бесконечные вопросы, на которые нет ответов, но ты всё равно задаёшь их, как дурак, который надеется, что в тысячный раз ответ будет другим.

Почему она? Почему сейчас? Почему так? Можно ли было что-то изменить? Что, если бы я пошёл первым? Что, если бы я настоял? Что, если бы я просто схватил её за руку и не отпустил? Что, если? Что, если? Что, если?

Угги сидел на краю обрыва, свесив ноги в пустоту, и смотрел на то, что когда-то было Цитаделью Адского Пламени. Сейчас это была груда дымящихся руин, над которой всё ещё поднимался чёрный дым — густой, маслянистый, лениво переваливающийся через невидимую преграду, как объевшийся кот, который не может сдвинуться с места, но всем своим видом показывает, что он здесь главный. Где-то там, под этими руинами, осталась она. Аларис. Его Аларис. Которая пожертвовала собой, чтобы закрыть портал. Которая улыбнулась ему напоследок — своей обычной, чуть насмешливой улыбкой, той самой, от которой у него всегда теплело в груди, даже когда она говорила что-то ехидное, — и шагнула в пламя. Просто шагнула. Как будто это был обычный вторник.

Он не плакал. Слёзы кончились вчера. Или позавчера. Или неделю назад — он уже не помнил. Время в этом мире после битвы текло странно — то ускорялось, то замедлялось, то вообще останавливалось, как будто сама реальность не могла решить, продолжать ли ей существовать после того, что случилось. Иногда Угги казалось, что он сидит на этом обрыве уже целую вечность. Иногда — что прошло всего пять минут. Его желудок, впрочем, придерживался первой версии и уже начал подавать сигналы бедствия, но Угги игнорировал их с упорством, достойным лучшего применения.

Рядом с ним, на плоском камне, лежали её очки. Те самые, в тонкой золотой оправе, которые она вечно протирала, когда нервничала, а нервничала она, надо сказать, довольно часто — в основном из-за Зин'джи, который постоянно находил новые способы влипнуть в неприятности. Одно стекло треснуло — тонкая, как паутина, трещина пересекала линзу от края до края. Угги подобрал очки там, на руинах, среди обломков и пепла. Это было единственное, что от неё осталось. Если не считать воспоминаний. Но воспоминания — это не вещь. Их нельзя потрогать. Нельзя сжать в руке. Нельзя положить в карман, чтобы они были рядом. Хотя Угги пытался. Честно пытался. Засовывал воспоминания поглубже, но они всё равно вылезали, как трава сквозь трещины в камне.

Он взял очки. Провёл пальцем по треснувшему стеклу. Оно было холодным. А должно было быть тёплым — она всегда носила их, и стёкла нагревались от её кожи. Теперь они были холодными, и это было неправильно.

— Ты бы сказала, что я занимаюсь ерундой, — прошептал он, обращаясь к очкам. — Сидеть на краю обрыва и смотреть на руины — это не продуктивно. Это, сказала бы ты, пустая трата времени, которое можно было бы потратить на что-нибудь полезное. На разведку. На планирование. На изучение демонических текстов. На что угодно, кроме сидения на обрыве. Ты бы сказала: «Угги, встань, отряхнись и иди дальше. Мёртвым не нужны наши слёзы — им нужны наши действия. А твои действия сейчас — это ноль. Круглый. Как твоя голова». Ты всегда так говорила. Всегда была... практичной. До тошноты практичной.

Очки молчали. Очки вообще не очень разговорчивые — это Угги усвоил ещё в тот момент, когда впервые попытался с ними поговорить. Они не отвечали. Просто лежали и поблёскивали треснувшим стеклом в скупом свете дренорского солнца. Солнце здесь было каким-то... усталым. Как будто оно тоже видело слишком много и теперь хотело только одного — зайти за горизонт и больше никогда не вставать. Угги его понимал.

— Я знаю, что ты бы сказала, — продолжил он. — Ты бы сказала: «Угги, хватит ныть. Я умерла не для того, чтобы ты сидел тут и занимался самокопанием. Я умерла, чтобы закрыть портал и не дать демонам прорваться. Так что встань и продолжай то, что я начала. И ради всего святого, поешь что-нибудь. Ты выглядишь ужасно. Хуже, чем обычно. А обычно ты выглядишь как орк, который неделю не спал и питался одними сухарями». И ты была бы права. Ты всегда была права. Это бесило.

Он почти слышал её голос. Почти видел, как она поправляет очки — тот самый жест, быстрый, точный, — и смотрит на него с привычной смесью иронии и заботы. Иронии обычно было больше. Забота пряталась где-то глубоко, под слоями сарказма и язвительных замечаний, но Угги научился её находить.

— Я поем, — пообещал он очкам. — Позже. Когда... когда смогу. Когда желудок перестанет напоминать сжатый кулак.

Очки не ответили. Но Угги показалось — или действительно? — что треснувшее стекло блеснуло чуть ярче. Как будто где-то там, за гранью, она закатила глаза и сказала: «Ну наконец-то. А то я уже начала думать, что ты решил уморить себя голодом. Очень глупый способ умереть. Не рекомендую».

Сзади послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Угги не оборачивался. Он знал, кто это. Только один человек в их отряде ходил так, будто земля должна быть благодарна ему за то, что он по ней ступает.

Регар сел рядом. Не на камень — прямо на землю, скрестив ноги. Достал трубку — ту самую, старую, обкуренную, которую он таскал с собой с незапамятных времён и которая, казалось, была частью его самого, как молот или шрамы. Набил её табаком — движения были отточены до автоматизма: щепотка табака, утрамбовать, ещё щепотка, снова утрамбовать. Закурил. Дым — сизый, пахучий, с нотками каких-то трав, — поплыл над обрывом, смешиваясь с дымом далёких пожаров.

— Я помню, — сказал Регар после долгой паузы, во время которой они просто сидели и смотрели на руины, — когда погиб твой отец. По-настоящему погиб. В первый раз. У Колючего Холма. Я стоял на таком же обрыве — правда, тот был пониже, и вид с него был не такой впечатляющий, — и смотрел на такое же пепелище. И думал: почему он, а не я? Почему судьба выбрала его? Он был лучше меня. Сильнее. Добрее. У него была жена — Зарна, ты бы её помнил, если бы знал. У него был сын — ты, только маленький, в корзине из-под скорпидных яиц. У него был смысл жить. А я... я был просто старым шаманом, который уже ничего не ждал от жизни. Но судьба выбрала его. А меня оставила.

— И что вы сделали? — спросил Угги, не поворачивая головы.

— Ничего. Сидел и смотрел. Как ты сейчас. Два дня сидел. Или три. Не помню. Потом встал и пошёл. Потому что он бы этого хотел. Он бы не хотел, чтобы я сидел и жалел себя. Он бы хотел, чтобы я продолжал сражаться. Чтобы я учил его сына. Чтобы я делал то, что должен.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что Аларис... — он запнулся. Слова были слишком маленькими. Слишком блёклыми. Слишком обычными для того, что он чувствовал. — Она была... она была не просто другом. Не просто соратником. Она была... — Он замолчал, не в силах подобрать слово, которое вместило бы всё. ВСЁ. Её смех, похожий на фырканье рассерженной кошки. Её глаза за стёклами очков, зеленее изумрудов. Её голос, когда она читала лекции о магии, и даже Зин'джи затихал, потому что это было интересно. Её руки, которые метали огонь и лёд, а потом, вечером, у костра, поправляли очки. Всё это не помещалось в слова.

— Я знаю, — сказал Регар. — Я видел, как ты на неё смотрел. И как она на тебя смотрела. Вы оба были идиотами, которые потратили годы на то, чтобы признаться друг другу. Годы! Я наблюдал за вами и думал: ну сколько можно? У меня уже трубка гаснет от ваших переглядываний. Вы как два кодо, которые ходят вокруг друг друга и не могут решить, бодаться или... в общем, не бодаться. А потом вы наконец признались. У Цитадели. В самый неподходящий момент. В разгар битвы.

— Это был подходящий момент, — возразил Угги. — Мы не знали, выживем ли. Я должен был сказать.

— И сказал. И она сказала. И у вас было время. Немного, но было.

— Слишком мало. У нас было слишком мало времени.

— У всех нас слишком мало времени. — Регар выдохнул облако дыма. — В этом и смысл. Не в том, чтобы его было много. А в том, чтобы использовать его правильно. Ты использовал. Она использовала. Вы любили друг друга. Это больше, чем есть у многих. Больше, чем у меня, например. Я вот люблю только свой молот. И он отвечает мне взаимностью, потому что я его точу.

Угги молчал. Дым от трубки Регара плыл над обрывом, закручиваясь в причудливые узоры, и в этих узорах ему чудилось что-то знакомое. Может быть, силуэт. Может быть, улыбка. Может быть, просто игра воображения. Но он предпочитал думать, что это она. Что она здесь. Что она слушает.

— Я хочу её вернуть, — сказал он наконец.

— Знаю. Но это невозможно. Смерть — это...

— Я не о воскрешении. Я не настолько безумен. — Он наконец повернулся к Регару. В его глазах горел тот самый огонь, который старый шаман видел раньше — у Ург'аша Старшего, когда тот собирался сделать какую-нибудь героическую глупость. — Но когда она закрывала портал, я кое-что видел. Вспышку. Не просто пламя — что то другое. Как будто... как будто её душа не исчезла. Как будто её что-то схватило и утащило. Что-то из портала. Что-то с той стороны.

Регар нахмурился. Вынул трубку изо рта. Посмотрел на Угги долгим, изучающим взглядом.

— Ты уверен?

— Я шаман. Я вижу духов. Я видел, как уходит душа моего отца — медленно, спокойно, в свет. Как будто кто-то зажёг свечу и понёс её в темноте. А это было другое. Быстрое. Насильственное. Как будто кто-то ждал. Ждал именно этого момента. Как паук, который сидит в углу и ждёт, когда муха запутается в паутине.

— Легион, — тихо сказал Регар. — Если её душу схватили демоны...

— Значит, она не мертва. — В голосе Угги зазвенела надежда, и это был первый раз за много дней, когда его голос звучал не как шорох сухих листьев. — Не совсем. Её душа где-то там. В плену. И я могу её спасти. Как спас отца.

— Твой отец был рыцарем смерти. Его душа была заточена в Ледяной Короне. Это другое. Совсем другое. Там была магия Плети — тёмная, да, но земная. А душа в руках демонов... — Регар покачал головой. — Это хуже. Гораздо хуже. Демоны не просто держат души. Они ими... играют. Переделывают. Превращают в свои игрушки. Я слышал истории. Очень неприятные истории. После которых хочется вымыться.

— Мне всё равно. Я пойду за ней. Даже если придётся спуститься в Бездну.

— Ты не знаешь, о чём просишь.

— Знаю. Но я всё равно пойду.

Регар долго смотрел на него. Потом вздохнул — тем особенным вздохом, каким вздыхают люди, которые уже поняли, что спорить бесполезно, но всё ещё надеются на чудо.

— Твой отец был таким же. Упрямым. До безумия. Однажды он решил, что может переплыть реку в половодье, потому что на том берегу росла трава, нужная для зелья. Переплыл. Чуть не утонул. Траву принёс. Зелье сварил. Правда, потом выяснилось, что это была не та трава. Но это неважно. — Он помолчал. — Я не буду тебя отговаривать. Это бесполезно. Бесполезнее, чем учить кодо играть на лютне, потому что у них рук нет. Но я пойду с тобой.

— У вас ранение.

— Заживёт. К тому же, — он мрачно усмехнулся, — я слишком стар, чтобы позволить какому-то мальчишке в одиночку штурмовать твердыни Легиона. Это было бы непрофессионально. И скучно. А я не люблю скучать.

-

Часть вторая: «Краткий курс демонологии для начинающих, или Как я узнал, что чернокнижники — не самые приятные собеседники, но зато у них есть информация, а также специфическое чувство юмора и полное отсутствие понятия о личном пространстве»

-

Чтобы найти душу, украденную демонами, нужно знать, с какими именно демонами имеешь дело. А чтобы это узнать, нужен специалист. Специалистов по демонам в экспедиционном корпусе было немного — точнее, совсем не было, если не считать Аларис, которая сама сейчас являлась предметом поисков и, следовательно, не могла консультировать по собственному делу. Но был один чернокнижник. Чернокнижники — это такие ребята, которые решили, что лучший способ победить врага — это изучить его настолько глубоко, что уже непонятно, кто кого изучает. Большинство орков их недолюбливало — и, честно говоря, было за что. От чернокнижников всегда пахло серой, они разговаривали с пустотой и иногда приносили в лагерь совершенно неуместные сувениры вроде заспиртованных демонических органов.

Звали его Мор'дак. Он был орком — что само по себе было редкостью, потому что орки, наученные горьким опытом общения с демонами, обычно избегали этой специализации, как огня. Буквально — они предпочитали огонь. С огнём хотя бы понятно, чего ожидать. Но Мор'дак, видимо, решил, что лучший способ узнать врага — это изучить его изнутри. В буквальном смысле. Он был высок, неестественно худ — казалось, что его тело состоит в основном из углов и коленей, — с ввалившимися щеками и глазами, которые горели неестественным зелёным светом. Этот свет был следствием долгого общения с магией Скверны, чернокнижники впитывают её, как губка, и со временем начинают светиться. Мор'дак светился уже прилично — в темноте его можно было использовать как фонарь.

Одевался он во всё чёрное. Чернокнижники вообще любят чёрное — видимо, это профессиональная традиция, что-то вроде униформы. «Если ты чернокнижник, ты должен носить чёрное. Если ты носишь что-то другого цвета, ты не чернокнижник, ты просто маг с плохим вкусом». Носил с собой книгу в переплёте из кожи неизвестного происхождения, Угги очень надеялся, что это кожа животного, а не кого-то, кто пришёл к Мор'даку на консультацию и не смог расплатиться. Говорил он таким голосом, будто каждое слово причиняло ему боль — или, может быть, будто он общался с демонами так долго, что перенял их манеру растягивать гласные.

— Мне нужно поговорить с демоном, — сказал Угги без предисловий, входя в его шатёр.

Шатёр Мор'дака располагался на отшибе — отчасти потому, что чернокнижникам нужна тишина для ритуалов, отчасти потому, что никто не хотел жить рядом с чернокнижником. Внутри было темно, душно и пахло так, будто здесь не проветривали с момента основания Орды. Повсюду стояли банки с заспиртованными... чем-то. Угги старался не присматриваться. Одна из банок, кажется, подмигнула ему. Он подмигнул в ответ — просто из вежливости.

Мор'дак поднял голову от книги. Посмотрел на Угги долгим, изучающим взглядом, от которого хотелось немедленно проверить, на месте ли твоя душа. Потом на Регара, стоящего за спиной. Потом снова на Угги.

— Зачем? — спросил он. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь, которую открывают впервые за сто лет.

— Это личное.

— Личное — это когда спрашиваешь рецепт бабушкиного пирога. Или когда интересуешься, кто оставил грязные сапоги на пороге. А когда хочешь поговорить с демоном — это профессиональное. И очень опасное. Демоны не любят разговаривать. Они любят жрать души, сеять хаос, портить всем настроение и оставлять грязные сапоги на пороге. В таком порядке.

— Мне всё равно. Мне нужна информация.

— Информация о чём? — чернокнижник отложил книгу. Та, кажется, обиженно заворчала. Или это просто сквозняк.

— О душе. О душе, которую демоны украли во время битвы у Цитадели. Эльфийка крови. Рыжеволосая. Маг. Носила очки. Умная. Язвительная. Могла заморозить тебя, если ты ей не нравился, а ты ей не нравился почти всегда.

Мор'дак задумался. Его зелёные глаза прищурились, и от этого свечения стало чуть больше — как будто кто-то подкрутил фитиль лампы.

— Я слышал об этом. Говорят, она закрыла портал ценой своей жизни. Героический поступок. Глупый. Очень глупый. Но героический. Обычно героические поступки именно такие — глупые и героические. Это их отличительная черта.

— Она не умерла, — твёрдо сказал Угги. — Её душу забрали. Я видел. Своими глазами. Ну, не глазами — шаманским зрением. Это когда смотришь не на физический мир, а на...

— Я знаю, что такое шаманское зрение, — перебил Мор'дак. — Я чернокнижник, а не невежда. Мы тоже так умеем. Только мы видим не духов, а демонов. Что, честно говоря, менее приятно. Духи хотя бы не пытаются тебя съесть. Ну, не все.

— Её душу забрали, — повторил Угги. — Я чувствую это. Она не ушла в мир духов. Она не рассеялась. Она... там. У них.

Чернокнижник нахмурился. Потом встал — он оказался ещё выше, чем выглядел сидя, — и подошёл к книжному шкафу. Шкаф был забит книгами, свитками и какими-то предметами, назначение которых Угги предпочёл не узнавать.

— Забрали, — пробормотал он, роясь на полках. — Это... интересно. Обычно души героев, погибших в битве с демонами, либо отправляются в мир духов, где их встречают предки с распростёртыми объятиями и, возможно, с пивом, либо... — он запнулся, вытаскивая пыльный фолиант в переплёте, который выглядел так, будто его сшили из кожи какого-то несчастного существа, которое очень не хотело становиться переплётом.

— Либо? — подсказал Угги.

— Либо их забирают как трофеи. — Мор'дак водрузил книгу на стол, и та подняла облако пыли. — Демоны любят трофеи. Особенно — души сильных магов. Это как... коллекционирование. Знаете, некоторые собирают марки. Некоторые — редкие камни. Некоторые — засушенных жуков. А демоны собирают души. У каждого уважающего себя повелителя Легиона есть коллекция. И душа эльфийского магистра, которая к тому же изучала демонологию... — он присвистнул, и это был странный, булькающий звук. — Это ценный экземпляр. Очень ценный. Как редкая марка с ошибкой печати. Только вместо марки — душа. И вместо ошибки печати — то, что она знала о демонах то, чего им не хотелось бы разглашать.

— Кто мог её забрать? — Угги подался вперёд.

Мор'дак задумался. Потом начал листать книгу — страницы были жёлтыми, хрупкими, и от них пахло временем. Настоящим временем — тем, которое прошло и больше не вернётся.

— Если портал вёл в Круговерть Пустоты... а он вёл, я проверял, я всегда проверяю такие вещи, это профессиональная привычка... то ближайший, кто мог перехватить душу на выходе, — это либо сам Кил'джеден, либо один из его верховных генералов. Кил'джеден — известный коллекционер. У него их тысячи. Тысячи! Говорят, он разговаривает с ними по ночам. Спрашивает совета. Или просто издевается. Или и то, и другое — у демонов вообще своеобразное чувство юмора. Один мой знакомый чернокнижник рассказывал, что Кил'джеден однажды заставил душу одного паладина читать лекции о добродетели перед аудиторией демонов. Они смеялись триста лет.

— Как мне найти его?

Мор'дак посмотрел на Угги, как на сумасшедшего. У него был богатый опыт общения с сумасшедшими — чернокнижники вообще притягивают безумцев, — но этот взгляд говорил: даже по моим меркам ты перегибаешь.

— Ты хочешь найти Кил'джедена? — медленно, по слогам, произнёс он. — Одного из повелителей Пылающего Легиона? Того, кто командует армиями демонов? Того, кто старше, чем некоторые миры? Того, чьё имя боятся произносить вслух даже чернокнижники, а мы, знаешь ли, не очень боязливые? Того самого Кил'джедена, который однажды уничтожил целую планету только потому, что ему не понравился её цвет?

— Да.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. Но мне нужна информация.

Чернокнижник вздохнул. Потом закрыл книгу — та обиженно хлопнула страницами.

— Есть способ. Но он опасный. Очень опасный. Даже я, при всём моём профессиональном интересе к опасным вещам, считаю его очень опасным. Мы можем призвать демона. Не Кил'джедена, конечно, — для этого у нас не хватит ни сил, ни жертв, ни, честно говоря, желания. Призывать Кил'джедена — это как приглашать в гости смерч. Даже если он согласится, последствия будут катастрофическими. Но мелкого демона. Информатора. Того, кто работает в информационном отделе Легиона и знает что-то о перемещениях душ. Но за информацию придётся заплатить.

— Чем?

— Демоны не берут деньги. Им не нужны деньги — что демону делать с золотом? Носить как украшение? У них и так есть рога. Им нужна... душа. Или её часть. Или обещание души. Или услуга. Или что-то, что можно потом использовать против тебя. — Мор'дак поморщился. — Торговаться с демонами — это как играть в карты с шулером. Ты всегда проигрываешь. Вопрос только в том, насколько. Иногда ты проигрываешь деньги. Иногда — душу. Иногда — и то, и другое, и ещё сверху добавляешь чувство собственного достоинства.

— Я готов рискнуть.

— Я знаю. Поэтому и соглашаюсь помочь. — Чернокнижник встал, и его тень на стене шатра, искажённая светом зелёных свечей, выглядела как-то... неправильно. — Приходи сегодня в полночь. У меня есть подготовленное место для ритуалов — старая пещера к востоку от лагеря. Там нас никто не побеспокоит. И никто не услышит, если что-то пойдёт не так. — Он помолчал. — И помни: что бы ни случилось, не обещай демону то, чего не готов отдать. Они чувствуют ложь. И наказывают за неё. Жестоко. С фантазией. Я однажды видел, как демон наказал лжеца, превратив его в пепельницу. Не в переносном смысле — в прямом. Он до сих пор стоит у меня на каминной полке. Очень удобно.

-

Часть третья: «Ритуал, или Как я чуть не продал душу из-за мелкого шрифта, а краб вёл себя приличнее всех»

-

В полночь они собрались у пещеры. Ночь в Дреноре была тёмной — луна, маленькая и красноватая, висела низко над горизонтом, и её свет едва пробивался сквозь облака. Пещера находилась в получасе ходьбы от лагеря — достаточно далеко, чтобы в случае чего взрыв не задел спящих солдат, но достаточно близко, чтобы можно было добежать, если что-то пойдёт не так. Мор'дак уже ждал их. Он начертил на полу пещеры сложный узор из светящейся зелёной пыли — круги, руны, символы, от которых у Угги начинала болеть голова, если он смотрел на них слишком долго. Расставил свечи из чёрного воска, которые пахли серой и тленом и отбрасывали неестественно длинные тени.

— Встаньте вон там, — скомандовал он, указывая на безопасное расстояние. — И не высовывайтесь. Демон, даже мелкий, может быть непредсказуем. Особенно если он не в духе. А демоны редко бывают в духе. У них вообще нет духа — у них есть только желание навредить.

— А краб? — спросил Зин'джи, который, разумеется, увязался за ними. — Крабу можно смотреть?

— Крабу можно. Крабы демонам неинтересны. У них душа размером с горошину. Демоны не коллекционируют души крабов. Это не престижно.

Клешня, сидящий на плече тролля, издал щелчок, который можно было перевести как «я всегда знал, что моя душа недостаточно хороша для демонов, и я этим горжусь».

Мор'дак начал читать заклинание. Язык, на котором он говорил, был не предназначен для человеческого горла — он был создан существами, у которых нет горла в привычном понимании. Слова были похожи на скрежет металла, на шипение пара, на треск ломающихся костей. Воздух в пещере сгустился. Тени на стенах начали двигаться сами по себе, независимо от пламени свечей. В центре круга начало формироваться тёмное пятно — сначала просто дрожание, как над раскалённой землёй, потом сгусток тьмы, который рос, ширился, принимал очертания.

И наконец из этого пятна вышел демон.

Он был... не таким, как ожидал Угги. Честно говоря, Угги ожидал чего-то более впечатляющего. Клыки, когти, рога до потолка, аура ужаса, от которой кровь стынет в жилах. Вместо этого из портала вышел маленький — ростом примерно с гоблина, — щуплый демон с кожей тёмно-фиолетового цвета, маленькими, аккуратными рожками, которые выглядели так, будто их только что отполировали, и хвостом, который нервно подёргивался. Одет он был в некое подобие жилетки с множеством карманов, из которых торчали свитки, перья и какие-то блестящие штучки. В одной руке он держал блокнот в кожаном переплёте, в другой — перо, которым он что-то быстро записывал прямо на ходу.

— Добрый вечер! — произнёс демон деловым тоном, оглядывая собравшихся. — Вернее, доброй ночи. Хотя в Круговерти сейчас утро. Или день. Или прошлый четверг. У нас там время — понятие растяжимое. Меня зовут Зиз'кик, я старший консультант информационного отдела Пылающего Легиона, специалист по межмировым запросам, душам и контрактам. С кем имею честь?

Угги уставился на него. Он ожидал чего-то более... демонического. А этот выглядел как чиновник. Маленький, суетливый, с бегающими глазками и вечной улыбкой, которая не обещала ничего хорошего, но при этом была настолько профессиональной, что ты почти забывал, что перед тобой — порождение бездны.

— Эм... Ург'аш. Шаман.

— Шаман! — Зиз'кик просиял, как будто ему только что сообщили о повышении, и быстро зачиркал в блокноте. — Чудесно! Давно не общался с шаманами. Очень интересная профессия. Духи, стихии, гармония с природой... и при этом вы иногда убиваете наших. Впечатляюще! Обычно те, кто проповедует гармонию, не очень хороши в убийстве. А вы — хороши. Я читал отчёты. Весьма впечатляющие отчёты. Вы там в Нордсколе такого шороху навели, что отдел статистики до сих пор в себя не придёт.

— Спасибо, наверное, — осторожно сказал Угги.

— Не за что! Это констатация факта. Я вообще люблю факты. Факты — это то, с чем я работаю. Чем могу помочь уважаемому шаману и его... — он оглядел остальных, — ...коллегам? Соратникам? Группе поддержки?

— Мне нужна информация, — сказал Угги. — Об одной душе.

— О душе! — демон снова зачиркал в блокноте. — Души — это наш профиль. Основной продукт, так сказать. Уточните, пожалуйста: чья душа, когда утрачена, при каких обстоятельствах, есть ли свидетели, имеется ли страховка?

— Какая страховка? — опешил Угги.

— Ну, знаете, некоторые предусмотрительные смертные страхуют свои души на случай преждевременной гибели. Очень выгодное вложение. Мы предлагаем несколько тарифных планов: «Базовый» — душа просто не попадает в Легион, «Расширенный» — душа получает временное убежище в нейтральной зоне, и «Премиум» — мы даже можем договориться о возврате души в тело. Правда, последний тариф почти никто не покупает — дорого. Да и мы не всегда выплачиваем по страховке. Честно говоря, почти никогда. Но это неважно. Итак, подробности?

Угги, всё ещё не оправившись от удивления, страховка на душу? тарифные планы? что дальше, демоническая пенсия?, рассказал. Зиз'кик слушал, делая пометки, и его хвост дёргался в такт словам, как метроном. Время от времени он задавал уточняющие вопросы — «рост?», «цвет глаз?», «уровень магической подготовки?», «была ли застрахована?», — и Угги отвечал, чувствуя себя так, будто заполняет анкету.

— Аларис Яркая Искра, — повторил демон задумчиво, перелистывая страницы блокнота. — Так, посмотрим... А... Ала... Аларис! Да, есть такая! Поступила в обработку три дня назад по нашему времени. Отдел трофеев. Очень ценный экземпляр. Её сразу передали наверх, минуя промежуточные инстанции. Знаете, как редкую книгу, которую сразу отправляют в главное хранилище, не давая полистать младшим библиотекарям.

— Наверх? — сердце Угги забилось быстрее. — Кому?

— Э-э-э, — демон замялся и нервно почесал рожки. — Это уже информация повышенной секретности. Просто так я её не выдам. У нас, знаете ли, есть протоколы. Правила. Инструкции. Целая бюрократическая система, которую я не могу нарушить. Нужно... ну, вы понимаете. Встречное предложение. Договор. Сделка. Услуга за услугу, как говорится.

— Что ты хочешь? — спросил Угги, уже зная, что ответ ему не понравится.

Зиз'кик расплылся в улыбке. Улыбка у него была неприятная — слишком широкая, слишком зубастая, с намёком на то, что её обладатель знает о вас что-то, чего вы сами о себе не знаете.

— Сущую мелочь! — он помахал блокнотом. — Всего лишь маленькую услугу. Ничего сложного. Ничего противозаконного. Ну, почти. Видите ли, у меня есть... проблема. Мелкая. Незначительная. Даже не проблема, а так, недоразумение. Один из моих коллег, демон по имени Рак'зит, занял у меня некоторую сумму. Триста лет назад. И не отдаёт. Триста лет! А я человек... то есть демон... терпеливый. Очень терпеливый. У нас, в информационном отделе, вообще терпение — профессиональное качество. Но всему есть предел. Даже моему терпению. Я хочу, чтобы вы напомнили ему о долге. С применением... убеждения.

— Ты хочешь, чтобы я избил демона? — уточнил Угги.

— Ну что вы, как грубо! — Зиз'кик всплеснул руками. — «Избил» — это такое вульгарное слово. Не избил. Просто... убедил. Настоятельно. Желательно — с применением физической силы. У Рак'зита, знаете ли, очень толстая шкура. И толстый череп. Обычные аргументы до него не доходят. Нужны весомые аргументы. Желательно — в виде молота. Или магии. Или краба — крабы, я слышал, очень убедительны, особенно когда кусаются.

Клешня, услышав про крабов, одобрительно щёлкнул: «Наконец-то меня оценили по достоинству».

— Рак'зит обитает недалеко отсюда, — продолжал демон, — в пещере за Серыми Холмами. Он сторожевой пёс Легиона. Довольно тупой, но сильный. Очень сильный. И очень большой. И очень тупой. Вы не перепутаете. Если вы убедите его вернуть долг — с процентами, разумеется, триста лет всё-таки, инфляция, — я предоставлю вам всю информацию о местонахождении души вашей эльфийки. Идёт?

Угги переглянулся с Регаром. Тот пожал плечами: «Ты сам в это ввязался, сам и решай».

— Идёт, — сказал Угги.

— Чудесно! — Зиз'кик захлопнул блокнот и извлёк откуда-то из жилетки свиток пергамента, который выглядел так, будто его изготовили из кожи особенно неудачливого должника. — Тогда подпишите здесь. И здесь. И здесь. И вот здесь, мелким шрифтом — это просто формальность, не обращайте внимания.

Угги взял перо. Перо было... странным. Оно было тёплым и слегка пульсировало.

— Что там мелким шрифтом? — подозрительно спросил он.

— Ничего особенного! — демон изобразил оскорблённую невинность. — Стандартные пункты. Что в случае невыполнения обязательств ваша душа переходит в собственность информационного отдела Легиона для дальнейшего использования в ритуальных и/или развлекательных целях. Но это же не случится, правда? Вы же справитесь? Вы производите впечатление очень способного шамана. Почти такого же способного, как тот, что написано в отчётах.

— В отчётах написано, что я поджёг знамя в тронном зале, — мрачно заметил Угги.

— Вот видите! У вас есть опыт! — Зиз'кик просиял. — Подписывайте!

Угги подписал. Перо оставило на пергаменте светящийся зелёный след, который через секунду впитался в бумагу и исчез.

— Вот и отлично! — демон свернул свиток в трубочку и спрятал куда-то в складки жилетки, где, кажется, помещалось гораздо больше, чем позволяли законы физики. — Жду вас с хорошими новостями! И помните: Рак'зит не любит гостей. Особенно тех, кто приходит с требованиями. Особенно тех, кто приходит с требованиями и оружием. Особенно тех, кто приходит с требованиями, оружием и крабом. Так что... будьте убедительны! Очень убедительны! До летального исхода убедительны!

Он исчез — схлопнулся, как мыльный пузырь, оставив после себя запах серы и лёгкое ощущение, что тебя только что обманули, причём обманули так профессионально, что ты даже не понял, в чём именно состоит обман.

— Ну и демон, — пробормотал Регар. — Я думал, они все страшные и величественные. А этот — как гоблин-бюрократ. Только вежливее. И у него нет шляпы.

— Гоблины-бюрократы страшнее, — заметил Мор'дак, начиная убирать свечи. — У них больше полномочий. И они могут поднять налоги.

-

Часть четвёртая: «Серые Холмы, или Краткое пособие по убеждению демонов с применением молота, магии и краба (да, краб тоже участвовал, и он был великолепен)»

-

Серые Холмы находились в дне пути от лагеря — пешком, по пересечённой местности, с постоянной оглядкой на патрули Железной Орды и диких животных. Это было мрачное, безжизненное место, где скалы имели цвет пепла, а воздух был пропитан серой и чем-то гнилостным — смесью тухлых яиц, протухшего мяса и лёгкого намёка на то, что здесь когда-то проводили эксперименты, которые не следовало проводить. Растений здесь не было — даже тех кусачих травинок, которые в изобилии росли по всему Дренору. Голая земля, камни, пепел. И тишина. Глубокая, звенящая тишина, нарушаемая только завываниями ветра.

Угги, Регар и Зин'джи, который настоял на том, чтобы пойти с ними, заявив, что «моральная поддержка — это тоже поддержка, и вообще, кто будет держать краба, пока вы бьёте демона? краба нельзя просто так оставить, он обидится, а обиженный краб — это страшно», шли по узкой тропе, вьющейся между нагромождениями камней. Небо над ними было серым, низким, и где-то вдалеке громыхал гром — хотя туч не было. Казалось, сам воздух здесь был заряжен электричеством.

— Мне не нравится это место, — сказал Зин'джи, поёживаясь. Он нервно озирался, и его рука то и дело тянулась к луку. — Оно пахнет так, будто здесь кто-то умер. Много раз. И продолжает умирать. По кругу. Как в очень плохом театре, где всё время дают одну и ту же пьесу, и она — трагедия.

— Это близость демонов, — пояснил Регар. — Они отравляют землю своим присутствием. Там, где живут демоны, ничего не растёт. Даже трава. Даже сорняки. Даже те сорняки, которые могут расти на голых камнях и питаться исключительно плохим настроением.

— Даже сорняки? — тролль побледнел, насколько это вообще возможно для синего тролля. — Сорняки — это же самые живучие растения! Они пережили Катаклизм! Они пережили Нордскол! Если даже они не растут, то что говорить обо мне?! Я нежнее сорняка! Я вообще по сравнению с сорняком — как... как... как очень нежный цветок!

— Ты не растение, — заметил Угги.

— Я знаю! Но это не утешает! — Зин'джи судорожно вздохнул. — Знаете, что мне сейчас нужно? Мне нужно, чтобы кто-то сказал: «Зин'джи, всё будет хорошо. Демон, к которому мы идём, на самом деле добрый и милый, и он с радостью отдаст деньги, а потом угостит нас чаем». Скажите мне это. Соврите. Я поверю.

— Демон, к которому мы идём, — сказал Угги, — злой, тупой, огромный и, скорее всего, попытается нас убить.

— Это не то, что я просил!

— Зато правда.

Пещера Рак'зита нашлась быстро. Точнее, она нашлась сама — от неё исходил такой мощный запах Скверны, что даже Клешня, который обычно игнорировал запахи, не связанные с рыбой, начал беспокойно щёлкать клешнёй, а его стебельчатые глаза завращались, как два маленьких радара. Вход в пещеру был огромным — в него мог бы въехать взрослый кодо, не наклоняя головы, и ещё осталось бы место для телеги. Изнутри доносился низкий, утробный храп, похожий на шум далёкого водопада. Земля под ногами слегка вибрировала в такт этому храпу.

— Он спит, — прошептал Зин'джи, и его голос дрогнул. — Может, просто тихо зайдём, оставим записку и уйдём? «Уважаемый господин Рак'зит, убедительная просьба вернуть долг в размере трёхсот золотых плюс проценты за триста лет. В случае невозврата к вам будут применены меры. С уважением, коллекторское агентство "Шаман и партнёры"». Как вам идея?

— Он демон, — напомнил Регар. — Он не читает записки. Он ест их. Вместе с теми, кто их принёс. Вместе с их оружием. Вместе с их надеждами и мечтами.

— Вот поэтому я и предложил оставить, а не вручить лично! — возразил тролль. — Мы оставим, уйдём, а потом скажем Зиз'кику, что демона не было дома! Это почти правда! Он спит — значит, он не в состоянии принимать посетителей!

— Зиз'кик заключил с Угги контракт, — напомнила бы Аларис, если бы была здесь. — И мелким шрифтом там было написано про душу. Так что вариантов нет.

Но Аларис здесь не было. Именно поэтому Угги здесь был.

— Я иду внутрь, — сказал он. — Кто со мной?

— Я, — сказал Регар.

— И я, — вздохнул Зин'джи. — И краб. Краб особенно хочет пойти. Посмотрите, как он щёлкает. Это щёлканье означает «вперёд, на врага, мы им покажем». Или «дайте мне рыбу». Но я предпочитаю первый вариант.

Они вошли в пещеру. Внутри было темно — темнота была почти осязаемой, густой, как суп, который переварили, — только где-то в глубине горел багровый огонь, отбрасывающий длинные, пляшущие тени на стены. Стены были покрыты какой-то слизью, которая слабо светилась в темноте и, кажется, шевелилась. Храп становился громче. Воздух был горячим и спёртым, и каждый вдох давался с трудом. И наконец они увидели его.

Рак'зит был огромен. Даже для демона — огромен. Он лежал на куче костей, чьих — Угги предпочёл не думать, хотя некоторые кости выглядели подозрительно знакомо — кажется, одна из них принадлежала кодо, и кодо этот был очень большим, и спал, приоткрыв пасть, из которой вырывались клубы дыма — чёрного, маслянистого, с запахом серы. Его кожа была тёмно-красной, покрытой чешуёй, которая тускло блестела в багровом свете. Рога закручивались, как у гигантского барана, только раза в три больше — каждый рог был размером с хорошее дерево. Когти на лапах были размером с мечи, и они были такими острыми, что, казалось, могли резать камень. Рядом с демоном лежала дубина — грубо отёсанный ствол дерева, обмотанный цепями, с торчащими гвоздями, который выглядел так, будто им можно было разрушить небольшую крепость.

— И как мы его разбудим? — шёпотом спросил Зин'джи, прячась за спину Регара. — У меня есть предложение: никак. Просто пойдём обратно и скажем, что он умер. От старости. Ему на вид лет пятьсот, для демона это почти пенсия.

— Он демон, — терпеливо напомнил Регар. — Демоны не умирают от старости. Они умирают, только если их убить. Очень тщательно убить. С большим количеством магии.

— Жаль. Очень жаль.

Угги вышел вперёд. Тотем Огненного Шока был зажат в руке, и он чувствовал, как дух огня внутри него просыпается, потягивается, разминает крылья. Дух огня любил, когда было жарко. А здесь было очень жарко.

— РАК'ЗИТ! — закричал он, вкладывая в голос всю силу лёгких. — ПРОСЫПАЙСЯ! У НАС К ТЕБЕ ДЕЛО!

Эхо заметалось под сводами пещеры. Храп оборвался. На мгновение наступила тишина — такая глубокая, что было слышно, как Клешня переступает с ноги на ногу.

А потом демон открыл глаза.

Глаза у Рак'зита были жёлтыми, с вертикальными зрачками, и они светились — не отражали свет, а именно светились, как два окна в ад. Они уставились на незваных гостей, и в них медленно просыпалось сознание. А вместе с сознанием — ярость.

— КТО?! — взревел демон, поднимаясь. Кости под ним захрустели, и некоторые из них сломались, осыпавшись пылью. Он был ещё больше, чем казался лёжа, — настоящая гора плоти, чешуи и злобы. — КТО ПОСМЕЛ НАРУШИТЬ МОЙ СОН?! Я СПЛЮ ТРИСТА ЛЕТ! ТРИСТА ЛЕТ МНЕ СНИЛСЯ ОДИН И ТОТ ЖЕ СОН! И ТЕПЕРЬ ИЗ-ЗА ВАС Я ЗАБЫЛ, ЧЕМ ОН КОНЧАЕТСЯ!

— Коллекторы! — пискнул Зин'джи из-за Регара. — Из информационного отдела! У нас договор! И предписание! И краб!

— ДОГОВОР?! — Рак'зит схватил дубину. — Я НЕ ПОДПИСЫВАЛ НИКАКИХ ДОГОВОРОВ!

— А ты вообще умеешь читать? — не удержалась бы Аларис, если бы была здесь. Но её здесь не было. И именно поэтому всё это затевалось.

— Речь не о договоре! — крикнул Угги, стараясь перекричать рёв демона. — О долге! Ты должен деньги Зиз'кику! Триста лет назад! Триста золотых! Плюс проценты!

Рак'зит замер. Дубина, занесённая для удара, застыла в воздухе. Его жёлтые глаза моргнули — раз, другой.

— Зиз'кик? — переспросил он, и в его голосе прозвучало что-то новое. Недоумение? Узнавание? — Этот мелкий бюрократ? Этот крысёныш с блокнотом? Этот... этот... демон, который всё время что-то записывает и улыбается? Я должен ему?!

— Триста золотых! — подтвердил Угги. — Плюс проценты за триста лет! По ставке демонического центробанка! Получается... — он быстро прикинул в уме, — ...много!

— МНОГО?! — взревел демон. — Я ЗАНИМАЛ ПЯТЬДЕСЯТ! ПЯТЬДЕСЯТ ЗОЛОТЫХ! НА ПИВО!

— Ты пьёшь пиво? — не удержался Зин'джи.

— Я ДЕМОН! МЫ ВСЁ ПЬЁМ! ПИВО, ВИНО, КРОВЬ, СТРАХ, ОТЧАЯНИЕ! НО ПИВО — ЛУЧШЕ! — Рак'зит, кажется, начал успокаиваться — или, по крайней мере, переходить из стадии «убить всех» в стадию «убить всех, но сначала разобраться». — ПЯТЬДЕСЯТ ЗОЛОТЫХ! А ТЕПЕРЬ ТРИСТА?! ЭТО ГРАБЁЖ!

— Проценты за триста лет! — напомнил Угги. — Ты сам виноват, что не отдавал! Надо было возвращать долг вовремя! Финансовая дисциплина — основа демонической экономики!

— Я НЕ ЗНАЛ! Я ЗАБЫЛ! Я СПАЛ!

— Это не оправдание! — крикнул Зин'джи, осмелев. — Перед законом все равны! Даже демоны! Особенно демоны!

Рак'зит зарычал. Из его пасти вырвался язык пламени, который лизнул потолок пещеры, оставив на камне чёрный след. Но он не нападал — видимо, новость о долге и процентах произвела на него впечатление. Или, может быть, слово «коллекторы» вызвало у него какие-то глубинные ассоциации.

— Я не буду платить! — заявил он наконец. — Пусть Зиз'кик подаст на меня в суд! В демонический суд! Посмотрим, кто выиграет! У меня есть аргументы! Я был пьян! Я не помню, чтобы занимал! И вообще, срок давности!

— Демонический суд? — переспросил Регар. — А такой есть?

— Конечно! Мы же цивилизованные существа! У нас есть суд, адвокаты, присяжные, прокуроры, судебные приставы... правда, присяжные обычно съедают подсудимого до вынесения приговора, но это детали! Экономия времени! Никто не жалуется!

— Срок давности по демоническим долгам — тысяча лет! — возразил Угги, вспомнив мелкий шрифт договора. — Так что твой долг ещё действителен!

— ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?!

— Я читал договор! Мелкий шрифт! Там было написано!

Рак'зит зарычал снова, но на этот раз в его рычании слышалась не только ярость, но и что-то похожее на... уважение? Он смотрел на этого маленького орка, который стоял перед ним и спорил о финансовых вопросах, как будто это было самым естественным делом в мире, и, кажется, в его демонической душе что-то дрогнуло.

— Значит, платить не будешь? — уточнил Угги, сжимая тотем.

— Нет!

— Тогда мы вынуждены применить убеждение.

— Какое ещё убеждение?!

— Вот такое! — Угги выбросил вперёд тотем. Огненный Шок ударил демона в грудь — не чтобы убить, а чтобы оглушить. Пламя лизнуло чешую, и Рак'зит пошатнулся, взревел от неожиданности, боли он, кажется, не почувствовал — у него была очень толстая шкура и бросился в атаку.

Бой был коротким, но яростным. Регар орудовал молотом, отвлекая демона, заходя с флангов и нанося точные удары по коленным суставам — единственному месту, где чешуя была тоньше. Зин'джи стрелял из лука, целясь в глаза, и одна из его стрел попала демону в бровь, отчего тот взревел и начал тереть глаз лапой. Клешня, проявив неожиданную для краба тактическую смекалку и абсолютное презрение к опасности, забрался демону на ногу, нашёл уязвимое место под коленом и вцепился в него клешнёй. Демон заорал — на этот раз от настоящей боли — и запрыгал на одной ноге, пытаясь сбросить краба.

— Уберите! — ревел он. — Уберите эту... эту... штуку! Она кусается! Очень больно!

— Это тактическое воздействие! — крикнул Зин'джи, выпуская ещё одну стрелу. — Он сертифицированный тактический краб! У него есть шарф!

Через несколько минут демон рухнул на пол, тяжело дыша. Вокруг него валялись кости, обломки дубины, Регар разбил её вдребезги и одна стрела, которая каким-то образом застряла у демона в ухе. Клешня сидел у него на спине и победно щёлкал клешнёй.

— Хватит! Хватит! — прохрипел Рак'зит. — Я заплачу! Заплачу! Только уберите краба! И стрелу из уха! Она щекочется!

— Сначала деньги, — твёрдо сказал Угги.

Демон, ворча и ругаясь на всех известных ему языках, а демоны знают много языков, в основном матерных, причём мат у них — это отдельный вид искусства, подполз к сундуку, спрятанному в углу пещеры, и начал отсчитывать монеты. Монеты были старыми, потёртыми, некоторые — погнутыми, но настоящими. Триста золотых. Ровно.

— Передай Зиз'кику, — прорычал он, протягивая мешок, — что я с ним ещё поквитаюсь! И что в следующий раз, когда он пришлёт коллекторов, пусть хотя бы предупредит! Я должен подготовиться! Принять ванну! Причесаться!

— Обязательно, — пообещал Угги, забирая мешок. — Приятно было иметь дело.

— Взаимно! — буркнул демон. — А теперь проваливайте! И заберите этого ... краба! Он смотрит на меня так, будто хочет откусить ещё что-нибудь!

Клешня, сидящий на полу пещеры, издал щелчок, который можно было перевести как «я ещё не решил, может, и откушу, смотря что ты предложишь взамен».

Они вышли из пещеры. Солнце — усталое, красноватое — всё так же висело над горизонтом. Ветер всё так же завывал. Но теперь в руках у них был мешок с золотом, а на душе — странное, непривычное ощущение победы.

— Ну, — сказал Зин'джи, отряхиваясь, — это было... неожиданно легко.

— Это потому что Рак'зит — сторожевой пёс, — пояснил Регар, заматывая царапину на руке. — Сильный, но глупый. Настоящие демоны гораздо опаснее. Они не просто дерутся — они думают. Плетут интриги. Обманывают. Этот — просто дубина с рогами. Таких в Легионе много. Их используют как пушечное мясо.

— Настоящие демоны? А он кто?

— Так, мелкий служащий. Даже не менеджер среднего звена.

Вечером того же дня они снова стояли в круге призыва. Мор'дак, выглядевший уставшим, но довольным, чернокнижники вообще любят, когда удаётся провернуть что-то, связанное с демонами, и не умереть, снова начертил руны и зажёг свечи. Зиз'кик материализовался почти мгновенно — видимо, почувствовал, что его условия выполнены, и не хотел терять ни минуты.

— Мои деньги! — просиял он, пересчитывая монеты с быстротой, которая выдавала многолетнюю практику. — Все триста! И даже те, что погнутые! Чудесно! Просто чудесно! Вы знаете, я уже и не надеялся! Триста лет — это большой срок даже для демона! У меня уже и волосы начали... ну, у меня нет волос, но если бы были — они бы поседели!

— Информация, — напомнил Угги.

— Да-да, конечно! — демон убрал золото, куда — Угги не заметил, кажется, оно просто исчезло в складках жилетки и снова достал блокнот. Полистал страницы, бормоча что-то себе под нос. — Так, Аларис Яркая Искра. Магистр огня. Эльфийка крови. Была перехвачена при закрытии портала в Цитадели Адского Пламени. Перехвачена отделом трофеев. Передана наверх... — он перевернул страницу, — ...в личную коллекцию лорда Кил'джедена. Хранится в его основной цитадели в Круговерти Пустоты. Сектор семь, хранилище душ, ячейка четыреста двадцать семь.

— Жива? — голос Угги дрогнул.

— В консервации, — Зиз'кик сверился с блокнотом. — Статус: активна. Не уничтожена. Не поглощена. Не превращена в демона. Не использована в ритуалах. Не продана третьим лицам. Просто хранится. Как ценный экспонат. Кил'джеден, знаете ли, очень трепетно относится к своей коллекции. Он даже пыль с душ сдувает. Лично. У него есть специальная щёточка.

— Как её освободить? — Угги подался вперёд.

— Освободить? — Зиз'кик удивлённо поднял брови, демоны вообще очень выразительно двигают бровями, это у них профессиональное. — Ну, это сложно. Очень сложно. Практически невозможно. Если бы я не видел, как вы только что убедили Рак'зита, я бы сказал — абсолютно невозможно. Вам придётся проникнуть в цитадель Кил'джедена, которая находится в самом сердце Круговерти Пустоты, миновать демоническую стражу, а её там много, очень много, найти хранилище душ, а оно замаскировано, и найти его может только тот, кто знает, что искать, снять защитные заклинания, а их там несколько слоёв, и каждый следующий сложнее предыдущего, нейтрализовать хранителей коллекции, а это демоны высшего ранга, не чета Рак'зиту ... и всё это — в Круговерти Пустоты, где реальность нестабильна, время течёт в обратную сторону, пространство искривляется, а ваши собственные мысли могут стать реальностью и напасть на вас. — Он помолчал. — Но если вам это удастся... о, это будет грандиозный скандал! В отделе трофеев такого ещё не было! Я бы с удовольствием на это посмотрел! Из безопасного места! Через магический экран!

— Поможешь?

— Я?! — демон всплеснул руками, едва не выронив блокнот. — Увольте! Я информатор, а не диверсант! Моё дело — предоставлять информацию, а не участвовать в её практическом применении! У меня категория «консультант», а не «полевой агент»! Это совершенно разные зарплаты! И разные уровни риска! — Он задумался на мгновение. — Но... я могу дать вам совет. Бесплатно. В качестве бонуса за успешное взыскание долга.

— Какой?

— Вам понадобится помощь. Не просто друзей — хотя друзья это хорошо, друзья это важно, с друзьями веселее. Вам понадобится кто-то, кто знает Круговерть. Кто бывал там и выжил. Кто ориентируется в этом лабиринте, как у себя дома. Кто знает слабые места демонов и сильные стороны смертных. — Он улыбнулся, и улыбка эта была полна предвкушения. — Я слышал, один такой сейчас как раз в Азероте. Охотится на демонов. Высокий, мрачный, с крыльями, с повязкой на глазах и с очень, очень плохим характером. Может быть, вы о нём слышали? Его имя начинается на «И» и заканчивается на «ан».

— Иллидан, — прошептал Угги.

— Он самый! Иллидан Ярость Бури. Предатель, герой, узник, освободитель, охотник на демонов, бывший слуга Легиона и нынешний кошмар Легиона — у него много титулов. Коллекция титулов у него почти такая же впечатляющая, как у Кил'джедена — коллекция душ. И он знает Круговерть лучше, чем кто-либо из ныне живущих. Потому что он провёл там десять тысяч лет. В качестве... ну, скажем так, не гостя.

— Где его найти?

— Этого я не знаю. Но говорят, его видели в горах Калимдора. В каком-то заброшенном эльфийском храме. Он не очень скрывается — его трудно не заметить. Крылья, повязка, аура мрачности — всё это выделяет его из толпы. — Зиз'кик хихикнул. — Удачи вам, шаман. И передайте Иллидану, что информационный отдел Легиона помнит его. И очень не любит. У нас на него целое досье. Три тома. С картинками.

Демон исчез, а Угги остался стоять в круге, переваривая услышанное. Аларис жива. Её душа — в коллекции Кил'джедена, в ячейке четыреста двадцать семь. Чтобы спасти её, нужно проникнуть в самое сердце Легиона. И для этого им нужен Иллидан.

— Ну что ж, — сказал Регар, нарушая тишину. — По крайней мере, у нас есть цель.

— Это не план, — возразил Зин'джи. — Это список вещей, которые невозможно сделать. Найти Иллидана — невозможно. Убедить его помочь — невозможно. Проникнуть в Круговерть — невозможно. Найти хранилище душ — невозможно. Освободить душу и сбежать — невозможно. Это пять невозможностей подряд! Так не бывает!

— Бывает, — сказал Угги. — Ты забыл шестую невозможность: мы уже сделали кучу невозможных вещей. И ничего. Живы.

— Это не аргумент!

— Это опыт. Наш опыт.

Зин'джи открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся. Потому что возразить было нечего. Они действительно делали невозможное. Много раз. И, судя по всему, им предстояло сделать это снова.

-

Часть пятая: «В поисках Иллидана, или Как мы шли по следу легенды, а нашли саркастичного эльфа с демоническими крыльями, который, кажется, был не очень рад нас видеть»

-

Иллидан Ярость Бури. Охотник на демонов. Предатель и герой. Тот, кто пожертвовал всем — глазами, честью, свободой, — чтобы защитить свой мир. Легенда. Миф. И, как выяснилось при личной встрече, очень саркастичная личность с ужасным чувством юмора и полным отсутствием желания общаться с кем-либо до обеда.

Они нашли его в горах Калимдора, в заброшенном эльфийском храме, спрятанном в ущелье, куда не вела ни одна тропа. Храм был древним — его построили ещё до Войны Древних, и время не пощадило его. Колонны, когда-то величественные, покрылись трещинами и мхом. Мозаики на полу стёрлись под ногами бесчисленных призраков. В воздухе пахло сыростью, старой магией и чем-то ещё — чем-то, что Угги определил как «запах демона, который здесь живёт, но не хочет, чтобы его беспокоили».

Точнее, не столько нашли, сколько он сам их нашёл. Когда Угги, Регар, Зин'джи и Клешня вошли в главный зал храма, первое, что они услышали, был голос — низкий, рокочущий, с нотками иронии и лёгкого раздражения.

— Орки. Тролль. Краб. — Голос доносился откуда-то сверху, из тени под куполом. — Какая разношёрстная компания. Вы за мной? Или просто мимо проходили, решили заглянуть на огонёк, а огонька нет?

Иллидан стоял на галерее, опираясь на перила, и смотрел на них сверху вниз. Он был именно таким, каким его описывали легенды: высокий, мускулистый, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, переброшенную через плечо. Его лицо было бы красивым, если бы не выражение вечной мрачности и повязка, закрывающая глаза. Из-под повязки вырывалось зелёное пламя — то самое, которым он заменил свои глаза, чтобы видеть демонов в их истинной форме. За спиной у него были крылья — огромные, кожистые, демонические, но явно принадлежащие ему. Они слегка подрагивали, как будто хотели расправиться, но хозяин сдерживал их. На поясе висели два клинка, изогнутых, как полумесяцы, — легендарные Боевые Клинки Аззинота, оружие, которым он владел лучше, чем кто-либо в истории.

— Мы за вами, — ответил Угги, задрав голову. Шея немедленно заболела — Иллидан стоял высоко. — У нас есть предложение.

— Предложение? — Иллидан склонил голову набок, и пламя под повязкой вспыхнуло чуть ярче. — Мне уже делали предложения. Много предложений. Обычно они звучали как «сдавайся, или мы убьём тебя». Или «присоединяйся к Легиону, или мы убьём тебя». Или «вернись в темницу, или мы убьём тебя». Или просто «умри». Ваше предложение, надеюсь, оригинальнее? Потому что если это очередное «умри» — я разочаруюсь.

— Мы хотим спасти друга, — сказал Угги. — Её душу забрал Кил'джеден. Она в его цитадели. В Круговерти Пустоты. В секторе семь, хранилище душ, ячейка четыреста двадцать семь.

Иллидан перестал улыбаться. Пламя под повязкой вспыхнуло ярче — на этот раз не от иронии, а от чего-то другого. Ярости? Интереса?

— Кил'джеден, — произнёс он медленно, смакуя каждый слог. — Старый друг. Очень старый. Один из тех, кто когда-то предложил мне силу. Один из тех, кто сделал меня тем, что я есть. Один из тех, кого я поклялся уничтожить.

— Значит, у нас общая цель? — с надеждой спросил Угги.

— Общая цель? — Иллидан спрыгнул с галереи — легко, несмотря на крылья и рост, — и приземлился в нескольких шагах от них. Вблизи он был ещё более впечатляющим. От него пахнуло магией, мускусом и чем-то ещё — чем-то, что Угги определил как «демон, который давно не выходил на охоту». — У меня нет общих целей со смертными. У меня есть свои цели. Если они совпадают с вашими — отлично. Если нет — я пойду один.

— Кил'джеден держит её душу в своей коллекции, — сказал Угги. — Мы идём туда. Вы знаете Круговерть. Вы можете помочь.

Иллидан задумался. Его пальцы, затянутые в перчатки, барабанили по рукоятям клинков — тик-тик-тик. В тишине храма этот звук казался оглушительным.

— Я знаю Круговерть, — сказал он наконец. — Я провёл там много тысяч лет. Правда, большую часть этого времени я был... не в себе. Скажем так, я был в командировке. По обмену опытом. С демонами. — Он горько усмехнулся. — Кил'джеден был моим... наставником. Он учил меня. Демонической магии. Демонической тактике. Демоническому способу мыслить. А потом он предал меня. Так же, как предал всех.

— Вы поможете нам?

— Я помогу себе. — Иллидан выпрямился. — Но для этого мне нужен доступ в Круговерть. Портал. И мне нужен тот, кто может его открыть.

— Кадгар, — сказал Регар.

— Кадгар? — Иллидан повернулся к нему. — Этот рассеянный архимаг с вечно теряющимися очками? Тот самый, который однажды превратил меня в камень? Я думал, он давно на пенсии.

— Он в Даларане. Заведует архивом. Или башней. Или и тем, и другим. Он может открыть портал в Круговерть. Говорят, он уже делал это.

— Говорят, — повторил Иллидан задумчиво. — Ладно. Я пойду с вами. Не ради вас. Ради себя. У меня свои счёты с Кил'джеденом. Очень старые. Очень личные. — Он коснулся повязки на глазах. — Он когда-то отнял у меня многое. Пришло время вернуть долг. С процентами. Как у вашего знакомого демона.

— Вы слышали о Рак'зите? — удивился Угги.

— Я слышу многое. У меня демонический слух. Буквально. — Иллидан усмехнулся. — Кроме того, в демонических кругах новости разносятся быстро. Особенно такие. «На Рак'зита напали коллекторы и краб». Это уже стало легендой. Рак'зит теперь должен всем. Его репутация уничтожена. Говорят, он подумывает о переезде.

— Надеюсь, не в наш мир.

— В ваш мир его не пустят. После истории с долгами ему отказали в визе.

-

Часть шестая: «Даларан, или О том, как я встретил самого рассеянного архимага в истории, попил с ним чаю и получил ключ к спасению, который оказался не ключом, а кристаллом, но это неважно»

-

Даларан встретил их дождём. Город магов, парящий в небесах, был прекрасен — шпили, башни, арки, мосты, перекинутые между зданиями на головокружительной высоте, — но в дождь он становился каким-то... интимным. Как будто дождь смывал показной блеск и оставлял только суть: город, построенный на магии, держащийся в воздухе исключительно благодаря заклинаниям и сильной воле его обитателей.

Улицы Даларана были вымощены светлым камнем, который в дождь становился скользким. Вдоль улиц стояли фонари, горящие магическим огнём — они не гасли даже под проливным дождём. Из открытых дверей лавок доносились запахи: старые книги, зелья, свежая выпечка. Где-то вдалеке играла музыка — кто-то репетировал на арфе. Где-то грохотал неудачный эксперимент — судя по звуку, кто-то опять перепутал заклинания и теперь пытался превратить свою лабораторию обратно из вольера для грифонов.

Они шли по улицам, и прохожие оборачивались им вслед. Не каждый день по Даларану ходит делегация, состоящая из орков, тролля, краба и Иллидана Ярость Бури. Иллидан привлекал больше всего внимания — крылья, повязка, аура мрачности и величия. Некоторые маги кланялись ему. Некоторые — шарахались. Одна пожилая эльфийка, увидев его, перекрестилась и быстро ушла в переулок.

— Меня здесь помнят, — заметил Иллидан. — Приятно.

— Это приятно? — удивился Зин'джи. — Она от вас убежала.

— Значит, помнят. Лучше, чем забыли.

Башня Вайолетт-Холд, где обитал Кадгар, находилась в центре города. Это было огромное здание из фиолетового камня, увитое плющом и окружённое магическими барьерами. На двери висела табличка: «Архимаг Кадгар. Приёмные часы: когда не занят. Если занят — всё равно заходите, я, скорее всего, забыл, чем занят».

— Это многое объясняет, — пробормотал Регар.

Они вошли. Внутри башни царил организованный хаос — или, точнее, просто хаос, который притворялся организованным. Повсюду громоздились книги. Не на полках — на полу, на столах, на стульях, на подоконниках. Некоторые книги парили в воздухе, лениво перелистывая страницы. Свитки валялись вперемешку с чайными чашками. Где-то в углу тикали магические часы, которые показывали время в трёх разных измерениях сразу. На одной из стен висела карта Азерота, на которой кто-то, вероятно, сам Кадгар, нарисовал смешные рожицы рядом с названиями городов.

Сам архимаг сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то сосредоточенно писал. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он пишет на полях собственной книги заметки, которые уже были написаны на полях этой же книги — только другим почерком и в другом месте. Он был пожилым — седые волосы, седая борода, — но глаза у него были молодые, живые, с искоркой вечного любопытства.

— Архимаг Кадгар? — осторожно позвал Угги.

— Да-да, одну минуту! — Кадгар поднял голову и тут же стукнулся ею о свисающий с потолка люстре из кристаллов. — Ай! Я же говорил, чтобы это убрали! Или не говорил? — Он потёр лоб и посмотрел на вошедших. — О! Посетители! Какая приятная неожиданность! Я, кажется, ждал кого-то... или не ждал? Извините, у меня последнее время память как решето. Я помню формулу превращения свинца в золото, но не помню, завтракал ли я сегодня.

— Мы к вам по делу, — сказал Угги.

— По делу? — Кадгар нахмурился, и его брови, кустистые и седые, сошлись на переносице. — А, вы те самые, кого прислал Иллидан? — Он заметил стоящего в тени охотника на демонов и радостно замахал рукой. — Иллидан! Дружище! Сколько лет, сколько зим! Ты всё такой же мрачный? Или стал ещё мрачнее? У тебя такое выражение лица, будто ты только что узнал, что демоны снова напали, а ты забыл дома свои клинки.

— Я не мрачный, — ответил Иллидан. — Я сосредоточенный.

— Да-да, конечно. Помню, ты говорил это и десять тысяч лет назад. Прямо перед тем, как я превратил тебя в камень. Кстати, извини за это. Я был молод, глуп и следовал приказам.

— Я помню.

— Ты вообще много чего помнишь. Это раздражает. Так же, как летать на грифоне, седло натирает ... — Кадгар перевёл взгляд на Угги. — Итак, молодой человек... то есть орк... то есть шаман, судя по тотемам на шее. Вы хотите попасть ... куда вы там хотели попасть? А да, в Круговерть Пустоты. Чтобы спасти душу вашей подруги. Я прав?

— Откуда вы знаете? — удивился Угги.

— Я архимаг, — Кадгар пожал плечами, как будто это всё объясняло. — Я знаю многое. Иногда даже то, чего не хочу знать. Например, я знаю, что мой сосед слева тайно варит самогон в подвале, можевеловый. И я знаю, что мой сосед справа тайно держит дракончика. И я знаю, что мой сосед сверху — на самом деле замаскированный демон. Но это неважно. Важно то, что вы хотите в Круговерть. Это... амбициозно.

— Мы готовы, — сказал Угги.

— Готовы? — Кадгар усмехнулся и снял очки, протирая их краем мантии. — Никто не готов к Круговерти. Это не место. Это... состояние. Хаос. Безумие. Реальность там нестабильна. Законы физики не работают. Время течёт в обратную сторону. Или вбок. Или вообще стоит на месте, а потом вдруг ускоряется, и ты проживаешь год за секунду. Там можно встретить себя из прошлого. Или из будущего. Или из альтернативной реальности, где вы — гоблин-бухгалтер. Очень неприятная встреча, доложу я вам.

— Я не хочу быть гоблином! — пискнул Зин'джи.

— Никто не хочет. Но в Круговерти это возможно. — Кадгар стал серьёзным. — Я могу открыть портал. Это сложное заклинание, требует много энергии и редких компонентов, но у меня они есть. Однако я не могу гарантировать, что вы вернётесь. И я не могу гарантировать, что вы найдёте то, что ищете. Круговерть огромна. Бесконечна. Она больше, чем любая вселенная, потому что она существует между вселенными. Душа вашей подруги может быть где угодно.

— У меня есть информация, — сказал Угги. — Она в цитадели Кил'джедена. В хранилище душ. Сектор семь, ячейка четыреста двадцать семь.

Кадгар присвистнул.

— В хранилище душ? Это одно из самых защищённых мест во всей Круговерти. Чтобы попасть туда, вам понадобится ключ. Не обычный ключ — магический. Артефакт, который может открыть врата в хранилище.

— И где его взять?

— У меня есть один. — Кадгар порылся в ящике стола — ящик был забит всякой всячиной: перья, пузырьки, засохшие бутерброды, — и наконец извлёк небольшой кристалл, светящийся мягким голубым светом. Кристалл был размером с яйцо, огранённый, и внутри него медленно вращались крошечные огоньки. — Я нашёл его... где-то. Не помню где. Но я знаю, что он настроен на эманации Круговерти. Он откроет врата в хранилище. Но только один раз. И только на ограниченное время. У вас будет не больше часа.

— Час — это много или мало?

— В Круговерти время относительно. Час может быть вечностью. Или мгновением. Зависит от того, где вы окажетесь и как себя поведёте. — Кадгар протянул кристалл Угги. — Держите. И помните: что бы вы ни увидели в Круговерти, не верьте своим глазам. Иллюзии там реальнее реальности. И не вступайте в разговоры с самими собой — это никогда ничем хорошим не заканчивается. И не ешьте местную еду. И не пейте местную воду. И не дышите местным воздухом, если получится. В общем, старайтесь не взаимодействовать с Круговертью ни в какой форме.

— Вы говорите из опыта?

— Я говорю из очень неприятного опыта, который я предпочёл бы забыть. Но не могу, потому что мой двойник из альтернативной реальности до сих пор иногда приходит ко мне в гости и просит одолжить денег на пиво. Он говорит, что у них там, в альтернативной реальности, инфляция. И что он вернёт. Но я ему не верю. Он — это я, а я знаю, что я никогда не возвращаю долги.

-

Часть седьмая: «Ночь перед порталом, или О чём говорят герои, когда думают, что их никто не слышит»

-

Ночь перед открытием портала они провели в Даларане. Кадгар, проявив несвойственное ему гостеприимство, или, может быть, просто забыв, что у него есть гости, и поэтому не выгнав их, выделил им комнаты в башне и даже приказал принести ужин. Ужин был доставлен магическим способом — тарелки просто материализовались на столе, — и состоял из блюд, которые Угги не мог идентифицировать, но которые оказались на удивление вкусными.

Он сидел у окна, глядя на ночной Даларан. Дождь прекратился, и город сверкал огнями. Башни, подсвеченные фиолетовым и синим, отражались в мокрых мостовых. Фонтаны, бьющие светящейся водой, переливались всеми цветами радуги. Где-то играла музыка — кто-то репетировал на лютне. Где-то смеялись студенты магической академии. Где-то бухгалтер-гоблин подсчитывал прибыль. Всё было мирно. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть в мире, который не знает войны.

— Не спится? — в дверях стоял Регар с неизменной трубкой в руке.

— Не спится.

— Я так и думал. — Старый шаман вошёл, сел на стул рядом. — Волнуешься?

— Есть немного. — Угги помолчал. — А вы?

— Я всегда волнуюсь. Просто научился это скрывать. — Регар затянулся, выпустил кольцо дыма, которое повисло в воздухе и медленно растаяло. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты справишься. Ты всегда справлялся. Даже когда казалось, что выхода нет. Даже когда все говорили, что это невозможно. Ты — ключ, помнишь?

— Помню. Только я до сих пор не знаю, от какой двери.

— Может быть, от этой. Может быть, дверь в Круговерть — это та самая дверь, которую ты должен открыть.

— Или закрыть.

— Или закрыть. Это смотря что там, за дверью. — Регар затянулся снова. — Но я знаю одно: она бы гордилась тобой. Аларис. Она бы посмотрела на тебя — вот так, поверх очков, — и сказала: «Ну наконец-то ты перестал ныть и начал действовать. Я уж думала, ты так и будешь сидеть на том обрыве, пока не превратишься в статую. Туристам бы показывали: "А вот это — орк, который слишком долго грустил"».

Угги невольно улыбнулся. Регар очень точно скопировал её интонацию.

— Вы хорошо её знали, — сказал он.

— Я знал её достаточно, чтобы понять: она не хотела бы, чтобы ты страдал. Она хотела бы, чтобы ты сражался. Чтобы ты жил. Чтобы ты... был счастлив. Насколько это возможно в нашем мире.

— Я буду счастлив, когда верну её.

— Знаю. Поэтому я и иду с тобой.

На пороге возникла ещё одна фигура. Иллидан. Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и крылья его, сложенные за спиной, чуть подрагивали. В темноте коридора его глаза — вернее, то, что было на их месте, — горели особенно ярко.

— Я слышал ваш разговор, — сказал он. — О дверях. О ключах. О пророчествах. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Я тоже когда-то верил в пророчества. Верил, что я — избранный. Что я спасу мир. Что моя жертва будет оправдана. А потом я провёл десять тысяч лет в темнице. Десять тысяч лет, чтобы подумать о том, что пророчества — это всего лишь слова. Слова, которые кто-то сказал, а кто-то другой повторил. У пророчеств есть неприятная особенность: они часто сбываются не так, как ты ожидаешь. Иногда — лучше. Иногда — хуже. Иногда — так, что ты жалеешь, что вообще о них услышал.

— Зачем вы это говорите? — спросил Угги.

— Чтобы ты был готов. К чему угодно. К победе. К поражению. К тому, что всё пойдёт не по плану, и ты окажешься в ситуации, когда нужно будет выбирать между плохим и очень плохим. — Иллидан помолчал. — Я пойду с вами. Не ради тебя. Не ради твоей эльфийки. Ради себя. У меня есть долг перед Кил'джеденом. И я намерен его вернуть. С процентами. Как ваш знакомый демон.

— Вы часто повторяетесь про проценты, — заметил Угги.

— Потому что это хорошая метафора. — Иллидан чуть склонил голову. — Месть — это долг. Очень старый. И я намерен его взыскать.

Он развернулся и вышел, а Угги остался сидеть у окна, смотреть на огни Даларана и думать о том, что завтра он шагнёт в бездну. Буквально. В место, где время течёт вбок, а реальность нестабильна. В место, откуда почти никто не возвращается.

-

Эпилог восьмой главы: «Последняя ночь, или О чём молчат очки»

-

Далеко за полночь, когда даже Кадгар угомонился, судя по звукам, он пытался найти какую-то книгу и уронил стеллаж, а потом ещё один, а потом, кажется, ещё и глобус, в котором оказался бар с напитками, Угги всё ещё не спал. Он стоял на балконе башни, смотрел на звёзды и сжимал в руке очки Аларис.

— Я иду, — прошептал он. — Слышишь? Завтра я иду за тобой. В самое сердце тьмы. В Круговерть. К Кил'джедену. В хранилище душ. В ячейку четыреста двадцать семь. Звучит как бред. Но это не бред. Это план. Плохой план, но план. Зин'джи сказал бы, что это список невозможностей. А я скажу, что мы уже делали невозможное. И сделаем снова.

Он помолжал, глядя на треснувшее стекло.

— Ты бы сказала, что я слишком много говорю. Что слова — это пустое. Что дела важнее слов. И ты была бы права. Как всегда. Поэтому я замолкаю. И завтра — действую.

Он поднёс очки к губам, поцеловал треснувшее стекло и спрятал их в нагрудный карман. Рядом с амулетом матери. Рядом с оберегом отца. Три предмета. Три напоминания о тех, кого он любит.

Звёзды над Далараном мерцали, и среди них, возможно, была та звезда, которая указывала путь в Круговерть. А возможно, и нет. Но Угги всё равно шёл.

Часть первая: «Утро, которое началось с взрыва, или Почему никогда не стоит игнорировать предчувствия, особенно если они орут в голос и швыряются в вас подушками»

-

Если вы когда-нибудь просыпались от того, что небо над вашей головой разверзается и оттуда вываливается орда демонов, — во-первых, мне вас искренне жаль. Во-вторых, вы знаете: это не самый приятный способ начать день. Есть способы и получше. Например, просыпаться от запаха свежего хлеба, который печёт ваша бабушка, и она же ворчит, что вы спите слишком долго, а жизнь проходит мимо. Или от пения птиц за окном — маленьких, нахальных, которые решили, что ваш подоконник — идеальное место для утреннего концерта. Или от того, что кто-то принёс вам завтрак в постель — горячие лепёшки, мёд, травяной чай в глиняной кружке. Но вселенная, как обычно, выбрала самый драматичный вариант, потому что у вселенной, как выяснилось за годы странствий, очень своеобразное чувство юмора, и шутки у неё — одна страшнее другой.

Угги проснулся от того, что где-то неподалёку взорвалась казарма.

Это был не метафорический взрыв — не «взорвалась новостями», не «взорвалась смехом», не «взорвалась аплодисментами». Это был самый что ни на есть буквальный взрыв: грохот — низкий, утробный, от которого завибрировали внутренности, — вспышка, на мгновение осветившая палатку изнутри оранжевым светом, волна горячего воздуха, которая прокатилась по земле, заставив все занавески затрепетать, как испуганные птицы, а всех спящих — подскочить на своих койках с такой скоростью, будто им в штаны засунули раскалённый уголёк.

За первым взрывом последовал второй. За вторым — третий. Они накладывались друг на друга, сливаясь в один непрерывный гул, и где-то в этом гуле уже слышались крики. Не просто крики удивления — крики боли, крики ярости, крики тех, кто внезапно оказался в аду и ещё не понял, как отсюда выбраться. А потом начался тот особенный шум, который ни с чем не спутаешь, если ты хоть раз в жизни был на войне: звон стали, рычание демонов — низкое, клокочущее, от которого волосы встают дыбом на загривке, — вопли раненых и где-то в отдалении, перекрывая всё это, боевой клич орков: «За Орду! За честь! Лок'тар огар! За то, чтоб эти твари убрались обратно в Бездну!»

— Что за... — Угги скатился с койки, запутавшись в одеяле. Одеяло, зараза, не хотело отпускать — видимо, решило, что безопаснее оставаться в кровати. Угги был с ним категорически не согласен. Он рванул ткань, и одеяло с треском разошлось по шву. Бабка Зула потом скажет, что он специально портит вещи, и будет права. Но сейчас было не до бережного отношения к заморскому текстилю. Он схватил тотем Огненного Шока — тот был тёплым, словно уже знал, что предстоит бой, — и в этот момент дверь открылась с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка.

В проёме стоял Зин'джи.

Вид у тролля был... живописный. Ирокез, обычно уложенный в некое подобие стиля, сейчас торчал во все стороны, как будто его владелец только что пережил удар молнии, что, учитывая события, было не исключено. Глаза — выпученные, с расширенными зрачками, — метались из стороны в сторону, пытаясь уследить за всем одновременно. На плече, вцепившись клешнёй в наплечник, сидел Клешня Судьбы, и вид у него был такой, будто он ещё не до конца проснулся, но уже понял, что происходит что-то очень, очень плохое, и его клешня нервно щёлкала в ритме «что-происходит-я-не-понимаю-но-мне-это-категорически-не-нравится-и-кто-вообще-ответственный-за-этот-бардак».

— Демоны! — выпалил Зин'джи, и в его голосе было столько паники, что Угги мгновенно забыл о недосыпе, о порванном одеяле и о том, что он, кажется, не успел почистить зубы. — Много демонов! Очень много! Они падают с неба! Прямо с неба! Как дождь! Понимаешь?! Только вместо капель воды — демоны! С рогами! С когтями! С крыльями! С очень плохими намерениями! Это худший дождь в моей жизни! Я предпочитаю обычный дождь! Даже ливень! Даже с градом! Град — это мелкие ледяные шарики, они хотя бы не пытаются тебя убить! Ну, обычно не пытаются! Если град очень крупный — может, и пытается! Но это другое!

— Легион, — прошептал Угги, и внутри у него всё похолодело. Не от страха — от осознания. Он знал, что этот день настанет. Знал с тех пор, как Зиз'кик упомянул о готовящемся вторжении. Знал, но надеялся, что у них будет больше времени. — Они начали. По-настоящему начали.

— Я знаю, что Легион! — Зин'джи всплеснул руками, едва не задев Клешню. Клешня возмущённо щёлкнул. — Я не спрашиваю, КТО! Я не спрашиваю, ПОЧЕМУ! Я спрашиваю, ЧТО ДЕЛАТЬ?! У меня был план на сегодня! В плане было: позавтракать, починить лук, может, вздремнуть после обеда! В плане не было: сражаться с ордой демонов до обеда!

— Сражаться, — ответил Угги, выбегая. Босые ноги коснулись холодной плитки. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Надо бы надеть сапоги». Но сапоги остались в комнате, а возвращаться было некогда. — Больше ничего не остаётся. Воевать. Выживать. Надеяться, что подкрепление подоспеет до того, как мы все станем демоническим ужином.

То, что он увидел снаружи, заставило его замереть на месте — буквально замереть, с поднятой для шага ногой, как в детской игре «замри». Небо над городом — ещё вчера чистое, синее, с редкими облаками, похожими на клочья ваты, которые забыла убрать какая-то небесная хозяйка, — теперь было исчерчено зелёными полосами. Они тянулись от горизонта до горизонта, как трещины на стекле, и пульсировали мерзким, неестественным светом. По этим полосам, как по невидимым дорогам, спускались демоны. Не десятки — сотни. Тысячи. Целая армия, льющаяся с небес, как водопад, только вместо воды — когти, клыки и злоба.

Они падали вниз, раскрывая крылья в последний момент — кожаные, перепончатые, с рваными краями, — и врезались в землю с такой силой, что вокруг образовывались воронки. Некоторые были размером с дом. Некоторые — размером с хорошую крепость. А в вышине, там, где зелёные полосы сходились в одну точку, зиял разрыв в реальности — огромный, пульсирующий, похожий на рану, из которой сочилась тьма. И тьма эта была живой. Она шевелилась. Она смотрела.

— Вот это да, — пробормотал Зин'джи, застыв рядом с таким видом, будто его мозг пытался осмыслить происходящее и потерпел сокрушительное поражение. — Я, конечно, видел всякое. Я видел Короля-лича. Я видел Смертокрыла. Я видел цены в гоблинских лавках. Но такое...

— Закрой рот, — сказал Угги, хотя сам с трудом удерживал челюсть. — И приготовь лук.

— Лук? — Зин'джи моргнул. — А, точно, лук! У меня стрелы кончились вчера! Я не пополнил! Я думал, у нас будет время! Я думал, вторжение начнётся по расписанию, и нас предупредят! Знаешь, как обычно: глашатай, гонцы, письменное уведомление за три дня! А тут — никаких уведомлений! Никаких гонцов! Только демоны с неба! Это не по правилам!

— Тогда бросай в них камни! Или краба! Что угодно! — Угги уже разворачивался к приближающейся группе бесов — мелких, юрких тварей с кожистыми крыльями и мерзкими ухмылками.

Клешня на плече тролля издал щелчок, который можно было перевести как «я не соглашался быть метательным снарядом, это не входит в мои должностные обязанности, я квалифицированный специалист по тактическому щипанию, а не какой-то там одноразовый снаряд, и вообще, где рыба, я ещё не завтракал».

— Клешня говорит, что он не метательный снаряд! — перевёл Зин'джи.

— Я понял!

Каартал превратился в поле боя за считанные минуты. Не было времени на построение, на стратегию, на раздачу приказов. Каждый дрался сам за себя — и за всех остальных, потому что в таком бою иначе нельзя. Орки, тролли, таурены, альфы, люди, дворфы — все, кто мог держать оружие, — выбегали на улицу, на ходу застёгивая доспехи, и бросались в бой. Шаманы призывали элементалей — Камнедробыч, Хлюппи, Свистяш и десятки других, чьих имён Угги не знал, возникали из земли, воды и воздуха и вставали на защиту лагеря. Маги плели заклинания — огненные шары, ледяные стрелы, молнии. Воины рубили демонов мечами, топорами, алебардами. Воздух наполнился криками, звоном стали, рёвом пламени и запахом серы — густым, удушливым, от которого першило в горле.

Угги, заняв позицию у центрального фонтана, вокруг которого всё горело, метал Огненный Шок в одного демона за другим. Дух огня, живущий в его тотеме, радовался — наконец-то настоящая работа, а не эти дурацкие тренировки на пустыре. Каждый выброс пламени сопровождался довольным потрескиванием, которое Угги интерпретировал как «давай ещё, я только разогрелся!».

— Слева! — крикнул кто-то.

Угги развернулся. На него нёсся демон-гончая — огромная, размером с кодо, с пастью, из которой капала зелёная слюна, шипящая при падении на землю. Глаза гончей горели алым, а на спине топорщились костяные наросты.

— Огненный Шок!

Пламя ударило в морду твари. Та заверещала, замотала головой, но не остановилась. Тогда Угги призвал Камнедробыча. Элементаль земли вынырнул из-под земли прямо перед гончей, схватил её за шею своими каменными ручищами и отшвырнул в сторону, как тряпичную куклу. Гончая врезалась в стену, взвизгнула и затихла.

— Спасибо, — выдохнул Угги.

Камнедробыч что-то проворчал — на языке элементалей это, вероятно, означало «не за что, работа такая».

Но демонов было слишком много. Они лезли отовсюду — с неба, из разломов в земле, из порталов, которые открывались прямо в воздухе с характерным хлопком и вспышкой. Некоторые были мелкими — бесы, гончие Скверны, — и их можно было убить одним ударом. Другие — огромными, с рогами, крыльями и оружием, от которого исходило зелёное свечение. Эти требовали усилий. Много усилий. И желательно — поддержки тяжёлой артиллерии и авиации, которой у них не было.

— Их слишком много! — крикнул Зин'джи, который уже отбивался кинжалом. Его лук был сломан — гончая перекусила его пополам, — и теперь тролль орудовал только клинком, уворачиваясь от атак с ловкостью, которую мог дать только многолетний опыт выживания в самых идиотских ситуациях. — Мы не продержимся! Это как пытаться вычерпать море ложкой! Красивая метафора, но абсолютно безнадёжная!

— Продержимся! — рявкнул Регар, появляясь рядом. Его молот — тот самый, вечно наточенный, — описал широкую дугу и разнёс голову демону, который подобрался слишком близко. Голова отлетела в сторону и, кажется, ещё пыталась что-то сказать, прежде чем рассыпаться в пыль. — Мы всегда держались!

— А если в этот раз не получится?!

— Тогда умрём с честью! — Регар взмахнул молотом снова, и с неба ударила молния — яркая, ветвистая, — разнеся в клочья целую группу бесов, которые пытались окружить группу лучников. — Но лучше не умирать! У нас ещё дела! И пиво! И я обещал Клешне рыбу!

Клешня, услышав про рыбу, немедленно активизировался и вцепился в ногу ближайшего демона с такой яростью, что тот запрыгал на одной ноге, пытаясь сбросить краба.

Битва продолжалась несколько часов. Или несколько минут. Или несколько дней. В бою время течёт иначе — оно то растягивается, как резина, то сжимается в точку, и ты не можешь сказать, сколько прошло: минута или вечность. Угги потерял счёт убитым демонам. Его руки дрожали от напряжения. Тотем в руке раскалился до такой степени, что обжигал ладонь даже сквозь перчатку, и от него шёл лёгкий дымок. Но он продолжал сражаться. Потому что не сражаться было нельзя. Потому что за его спиной были друзья. Потому что где-то там, в Круговерти Пустоты, в ячейке четыреста двадцать семь, ждала Аларис. И он не мог позволить себе умереть, не спася её.

А потом небо разверзлось снова.

Но на этот раз из разрыва появился не демон.

Из разрыва появился корабль.

Он был огромен. Не как гоблинский фрегат — нет, он был размером с целый городской квартал. Его корпус, казалось, был сделан из звёзд — он переливался, мерцал, и в его глубине двигались созвездия. Паруса, сотканные из чистого света, развевались на ветру, которого не было. А от корабля исходила волна такой чистой, светлой магии, что Угги на мгновение забыл о битве. Он просто стоял и смотрел, задрав голову, и чувствовал, как внутри что-то оттаивает.

— Это... это... — Зин'джи запнулся, указывая пальцем в небо. Его кинжал, всё ещё зажатый в руке, капал демонической кровью на землю. — Это что, корабль? В небе? Корабли не летают! Разве что гоблинские, но они обычно падают! А этот... он красивый! Очень красивый! Это что, подкрепление? Скажите мне, что это подкрепление! Я хочу, чтобы это было подкрепление!

— Наару, — прошептал Регар, опуская молот. Его лицо, покрытое копотью и потом, осветилось чем-то, похожим на надежду. — Древние существа из света. Они сражаются с Легионом с начала времён. Они — причина, по которой Легион до сих пор не захватил вселенную. Они пришли.

— Наару? — переспросил Зин'джи. — Это те ребята, которые светятся? Я думал, они — легенда! Как драконы! Или как честные гоблины!

С корабля спустились фигуры. Они не шли — они плыли по воздуху, окутанные сиянием. Высокие, величественные, сотканные из чистой энергии. Их формы были гуманоидными, но не совсем — скорее, они были похожи на ожившие сгустки света, которым придали форму. Они не говорили ртом — их голоса звучали прямо в головах всех, кто был на поле боя. Мелодичные, переливчатые, как музыка сфер.

«Смертные. Мы пришли, чтобы помочь. Держитесь. Помощь близка. И, пожалуйста, не стреляйте в нас — мы на вашей стороне. В прошлый раз один дворф попытался подбить наш корабль из пушки. Это было... неприятно. Для пушки».

Вслед за наару, из порталов, открывшихся прямо в воздухе — сияющих, золотых, не чета зелёным разрывам демонов, — хлынули войска. Не демоны — союзники. Люди в сияющих доспехах, с мечами, от которых исходил золотой свет. Эльфы с луками, тетива которых светилась лунным сиянием. Дворфы с молотами, от которых искры летели во все стороны, и эти искры, попадая в демонов, прожигали их насквозь. Дренеи, могучие, темнокожие, похожие на поместь демона с парнокопытным. Армия Света. Армия, собранная для последней битвы, для финального аккорда в симфонии войны, которая длилась десять тысяч лет.

— Вот это подкрепление, — выдохнул Зин'джи. — Я думал, будет хуже. А тут — корабль из света, поющие светящиеся ребята и целая армия. Это даже лучше, чем я ожидал. Обычно мои ожидания гораздо пессимистичнее.

— Ты ожидал, что мы все умрём, — заметил Регар.

— Да. И я рад, что ошибся! Это лучшая ошибка в моей жизни!

— Не расслабляйся, — посоветовал Регар, снова поднимая молот. — Это только начало. Первая волна. Дальше будет хуже. Всегда хуже. А потом — ещё хуже.

— Ты умеешь подбодрить, — вздохнул тролль.

— И не говори ...

С прибытием Армии Света ход битвы изменился. Демоны, которые ещё минуту назад казались неостановимыми, теперь отступали. Наару, парящие над полем боя, излучали волны света, и там, где этот свет касался демонов, те начинали шипеть, дымиться и рассыпаться. Паладины врезались в ряды врага, как таран. Лучники осыпали их стрелами. Маги плели заклинания такой силы, что воздух дрожал.

Угги, воспользовавшись передышкой, наконец надел сапоги. Его босые ноги уже начинали жаловаться на холод и на острые камни, которыми была усыпана мостовая. Он также нашёл время, чтобы проверить амулеты — все три. Материнский, с волком. Отцовский, с орлом. И очки Аларис, которые он носил в нагрудном кармане, рядом с сердцем. Всё было на месте. Всё было готово.

— Теперь — к Цитадели, — сказал он. Там, где Кил'джеден.

— Ты уверен, что она там? — спросил Регар.

— Уверен. Зиз'кик сказал — сектор семь, ячейка четыреста двадцать семь. Я запомнил. Я эту цифру теперь до конца жизни не забуду. Если у меня будут дети, я их тоже буду называть «четыреста двадцать семь». Или хотя бы домашнего питомца.

— Ты и сейчас называешь краба «Клешня», — заметил Зин'джи. — Это не сильно отличается от «четыреста двадцать семь».

— Клешня — это имя. Четыреста двадцать семь — это адрес. Разница есть.

— Разница в том, что Клешня откликается, когда его зовут. А ячейка четыреста двадцать семь — вряд ли.

Клешня, услышав своё имя, щёлкнул клешнёй: «Вы меня звали? У меня важное дело — я тут демона доедаю. Ну, не доедаю, а тактически покусываю».

-

Часть вторая: «Даларан под ударом, или Как я пытался убедить Совет Шести, что демоны — это серьёзно, а они хотели созвать подкомиссию для изучения вопроса»

-

Через несколько часов после того, как первая волна демонов была отбита, с помощью наару, Армии Света и, что немаловажно, героических усилий всех участников обороны, Угги уже стоял в зале Совета Шести в Даларане. Его вызвали — точнее, вызвали Регара, но Регар настоял, чтобы Угги пошёл с ним. «Ты — ключ, — сказал он. — Если они будут решать судьбу мира, ты должен быть там. Не в качестве мебели. В качестве последнего аргумента».

Город магов гудел, как растревоженный улей, в который бросили камень. Повсюду сновали маги — молодые и старые, ученики и архимаги, — таскали свитки, артефакты, кристаллы, какие-то приборы, назначения которых Угги не знал, да и не хотел знать. Улицы, обычно просторные и величественные, были заполнены беженцами — жителями окрестных деревень, которые искали защиты за магическими барьерами Даларана. Барьеры, кстати, мерцали в небе, как мыльные пузыри, и каждый раз, когда демон пытался пробиться сквозь них, по поверхности пробегала рябь. Дети плакали. Женщины прижимали их к себе. Старики сидели на тюках с пожитками и смотрели в небо с выражением, которое говорило: «Мы уже видели это. Много раз. И нам это не нравится».

Зал Совета был огромным, круглым, с куполом, на котором были изображены созвездия — не простые, а магические, движущиеся. Они медленно вращались, и их свет падал на круглый стол в центре зала, за которым сидели шесть архимагов — самых могущественных магов Азерота. Каждый из них мог бы в одиночку уничтожить небольшую армию, но сейчас они выглядели уставшими, встревоженными и, честно говоря, немного растерянными. Даже у архимагов есть предел.

Кадгар был среди них — он сидел на своём месте, подперев голову рукой, и выглядел так, будто только что проснулся, что, учитывая его привычки, было вполне вероятно и ещё не успел выпить свой утренний чай. Рядом с ним стояла пустая чашка с засохшим чайным листом на дне. Остальные были ему под стать: суровые, уставшие, с лицами, на которых читалось «мы слишком стары для этого дерьма, но выбора у нас нет». Джайна Праудмур, председатель Совета, сидела во главе стола. Её лицо было спокойным, но пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения.

— Докладывайте, — коротко сказала она. Голос у неё был такой, что хотелось немедленно вытянуться по стойке смирно и отрапортовать всё, что знаешь, включая то, что ел на завтрак.

Угги, стараясь, чтобы голос звучал ровно, получалось не очень — голос предательски дрожал, рассказал о нападении. О демонах, падающих с неба. О зелёных полосах, исчертивших небосвод. О корабле наару и Армии Света. О том, что Легион начал полномасштабное вторжение, и это не локальная стычка, не разведка боем — это полноценная война, которая может закончиться концом света.

— Мы знаем, — перебил его один из архимагов, седовласый эльф с таким выражением лица, будто он только что съел лимон и теперь раздумывал, проглотить его или выплюнуть. — Наши разведчики доложили. Вторжение идёт по всем фронтам. Оргриммар под ударом. Штормград горит. Луносвет отбивается из последних сил. Даже Подгород — а уж там, казалось бы, демонам нечего делать среди почти своих же, — и тот атакован.

— Тогда почему вы ничего не делаете?! — не выдержал Угги. Его голос прозвучал громче, чем он ожидал, и эхом разнёсся под куполом. Несколько архимагов неодобрительно посмотрели на него — мол, молод ещё перебивать старших.

— Мы делаем, — спокойно ответила Джайна, и её голос был подобен холодной воде, вылитой на разгорающийся костёр. — Мы собираем силы. Мы координируем оборону. Мы отправляем подкрепления в горячие точки. Мои маги уже работают над усилением барьеров. Но этого недостаточно. Легион слишком силён. Они копили силы десять тысяч лет. У них армии, которые никогда не кончаются — потому что демоны не умирают, они просто возвращаются в Круговерть и ждут нового призыва. Если мы не найдём способ остановить их здесь и сейчас, они захватят Азерот за считанные недели. Месяц — максимум.

— У вас есть план? — спросил Регар.

— Есть. — Кадгар поднялся со своего места, и его чашка, заскучавшая без внимания, немедленно наполнилась чаем. Сама. Магия. — Мы должны ударить по их лидеру. По Кил'джедену. Он — мозг вторжения. Правая рука Саргераса. Если он падёт, Легион потеряет координацию. Его генералы начнут грызться за власть — а демоны, знаете ли, очень любят грызться. У них это национальный спорт. Если мы выбьем голову, тело на некоторое время замрёт. У нас появится шанс.

— Кил'джеден? — Угги подался вперёд. — Вы знаете, где он?

— Знаем. — Кадгар взмахнул рукой, и над столом возникла голографическая карта. На ней были изображены Расколотые острова — архипелаг, парящий в небе над Великим Морем. — Здесь. Цитадель Ночи. Бывший Храм Элуны, осквернённый демонами. Кил'джеден проводит там какой-то ритуал. Что-то, что позволит Легиону закрепиться в нашем мире навсегда. Что-то, что откроет врата для самого Саргераса. Если это произойдёт — всё. Конец. Финиш. Занавес.

— Я с вами, — сказал Угги.

— Я знаю. — Кадгар усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра. — Ты всегда с нами. Даже когда тебя не зовут. Даже когда это опасно. Даже когда это самоубийственно. Ты, знаешь ли, очень предсказуем в своей героичности. Если составить график твоих героических поступков, получится прямая линия. Без выходных. Без праздников. Без перерыва на обед.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. — Кадгар поправил очки, которые, как обычно, сползли на кончик носа. — Итак, план такой: мы отправляем экспедиционный корпус на Расколотые острова. Там мы соединяемся с силами Армии Света и наносим удар по Цитадели Ночи. Цель — Кил'джеден. Задача — остановить ритуал. Вопросы?

Вопросов было много. Угги чувствовал, как они роятся в голове. Как мы пробьёмся через демоническую оборону? Сколько у нас времени? Что, если ритуал уже завершён? Что, если Аларис уже... нет, об этом он даже думать не хотел. Но он не задал ни одного вопроса. Потому что ответы всё равно не изменят его решения.

— Я готов, — сказал он.

— Я знаю, — повторил Кадгар. — Именно поэтому ты идёшь в первом отряде. Вместе с Иллиданом. Вместе с наару. Вместе со всеми, кто готов рискнуть.

— И со мной, — добавил Регар.

— И со мной! — вставил Зин'джи. — И с Клешней! Клешня, ты готов рискнуть?

Клешня щёлкнул клешнёй: «Я всегда готов рискнуть, если мне дадут рыбу».

— Он готов, — перевёл тролль. — Но просит аванс в виде рыбы.

— Рыба будет, — пообещал Кадгар. — После битвы. В таверне. За мой счёт.

— Тогда мы точно победим, — заявил Зин'джи. — Потому что я никогда не отказываюсь от халявной рыбы.

-

Часть третья: «Подготовка к худшему, или О чём говорят герои перед тем, как шагнуть в ад (и о чём они молчат)»

-

Ночь перед отправкой на Расколотые острова Угги провёл без сна. Не то чтобы он не пытался уснуть — он пытался. Честно пытался. Считал кодо, один кодо, два кодо, три кодо... на пятьдесят седьмом кодо он понял, что кодо не помогают. Считал демонов, один демон, два демона... на третьем демоне он понял, что это плохая идея, потому что демоны в мыслях немедленно начинали атаковать. Пытался медитировать, как учил Чи-Вэй в Пандарии, — «наблюдай за мыслями, как за листьями, плывущими по реке». Но мысли были не листьями. Мысли были голодными пираньями, которые кусали его за всё подряд.

Он сидел на балконе своей комнаты в башне Вайолетт-Холд, Кадгар, проявив щедрость, выделил им гостевые покои, сказав: «Всё равно я ими не пользуюсь, я сплю в библиотеке» и смотрел на ночной Даларан. Город был прекрасен даже сейчас, на осадном положении. Барьеры мерцали в вышине, как северное сияние. Фонари горели магическим огнём. Где-то вдалеке играла музыка — кто-то, несмотря ни на что, опять репетировал на лютне. Жизнь продолжалась, даже когда смерть стояла у ворот.

В руках Угги держал очки Аларис. Треснувшее стекло поблёскивало в свете фонарей. Он уже привык к ним — они стали частью его снаряжения, как тотем или меч. Он носил их в нагрудном кармане, и иногда, в самые трудные минуты, ему казалось, что они теплеют. Как будто она была рядом.

— Завтра, — прошептал он. — Завтра я иду за тобой. В самое сердце тьмы. В Цитадель Ночи. К Кил'джедену. В сектор семь. В ячейку четыреста двадцать семь. Я помню. Я всё помню.

— Опять разговариваешь с очками? — раздался голос за спиной.

Он обернулся. В дверях стояла... Аларис?

Нет. Это была не она. Это был Регар, который научился подкрадываться не хуже эльфийки. В руке у него была неизменная трубка, из которой поднимался сизый дымок.

— Проверяю, не разучился ли я говорить, — ответил Угги.

— Говорить ты не разучился. А вот спать, кажется, да.

— Не спится.

— Я заметил. Ты ворочался так, что я слышал через стену. А у меня, знаешь ли, слух уже не тот. Но твоё ворочание пробивает любые стены.

— Извините.

— Не извиняйся. Я и сам не сплю. — Регар подошёл и встал рядом, глядя на город. — Знаешь, о чём я думаю?

— О завтрашней битве?

— Нет. О той битве, которая была двадцать лет назад. Когда мы с твоим отцом стояли вот так же, на балконе, и смотрели на ночной Оргриммар. Он тогда сказал: «Если я не вернусь, позаботься о моём сыне». Я сказал: «Ты вернёшься». Он сказал: «Я знаю. Но всё равно — позаботься».

— И вы позаботились.

— Старался. — Регар затянулся. — Твой отец был бы горд тобой. Очень горд. Ты вырос таким, каким он хотел тебя видеть. Не идеальным — идеальных не бывает. Но настоящим. Живым. Чувствующим. Тем, кто идёт в бой не ради славы, а ради тех, кого любит.

Угги молчал. Слова застряли в горле.

— И Аларис, — продолжил Регар. — Она тоже была бы горда. Она, конечно, никогда не сказала бы этого прямо — она вообще не любила говорить о чувствах. Но она показала бы. Взглядом. Жестом. Тем, как поправляет очки. Ты знаешь этот жест.

— Знаю.

— Вот. Держись за это. Завтра, когда будет трудно — а будет трудно, — вспомни её. Вспомни отца. Вспомни мать. Они с тобой. Всегда.

Регар похлопал его по плечу и ушёл, оставив после себя запах табака и ощущение, что всё будет хорошо. Даже если не будет.

Угги остался на балконе один. Он смотрел на звёзды — те, что были видны сквозь магические барьеры, — и думал о том, что завтра он шагнёт в ад. Буквально. В место, где реальность нестабильна и где демоны — не исключение, а правило.

— Я иду, — прошептал он очкам. — Держись. Ещё немного. Я вытащу тебя. Чего бы мне это ни стоило.

И где-то там, в Круговерти Пустоты, в ячейке четыреста двадцать семь, душа Аларис, возможно, что-то почувствовала. Что-то тёплое. Что-то, от чего захотелось поправить очки и сказать: «Ну наконец-то. А то я уже начала думать, что ты забыл».

-

Часть четвёртая: «Расколотые острова, или Как мы высадились на берег, который выглядел как ожившая гравюра из учебника по демонологии, и сразу поняли, что курортного сезона здесь не будет»

-

Портал вывел из на Расколотые острова. Древние земли, которые когда-то были частью великого континента, а потом, после Великого Раскола, когда один самоуверенный эльф решил, что он умнее всех, и призвал бурю, которая разорвала мир на куски, оказались оторваны от материка. Место, где магия была такой густой, что её можно было черпать ложкой, как суп, и где демоны чувствовали себя как дома. В буквальном смысле — они здесь жили. Уже десять тысяч лет. Обжились. Обставили всё по своему вкусу. Развесили рога на стенах. Постелили коврики из кожи грешников.

Высадка проходила на рассвете — или в то время, которое здесь считалось рассветом. С рассветом были проблемы. Небо над островами было странным: не дневным, не ночным, а каким-то зеленоватым, с прожилками фиолетового, как синяк, который никак не проходит. Солнце — или то, что здесь заменяло солнце, — едва пробивалось сквозь пелену Скверны, и его свет был тусклым, болезненным, как свет лампы в комнате тяжелобольного. Воздух пах серой, гнилью и чем-то сладковатым — так пахнет магия демонов, когда её слишком много. Угги знал этот запах. Он помнил его по Адскому Полуострову, по Нордсколу, там он был другим, но всё равно — демоническим, по Цитадели Адского Пламени. Этот запах преследовал его всю жизнь. Как духи. Только хуже.

Десантный корабль — на этот раз не гоблинский, Кадгар лично настоял: «Никаких гоблинов, у них всё взрывается», а кузница-дворфийский, крепкий, с бронированным корпусом и тараном на носу, — приближался к берегу. Угги стоял на носу и смотрел вперёд. Берег был... недружелюбным. Острые скалы, похожие на клыки, торчали из воды, и волны разбивались о них с шипением, похожим на змеиное. Чёрный песок, на котором кое-где росли какие-то искорёженные растения — не то кусты, не то грибы, — казался мёртвым. Вдалеке, на холме, который возвышался над всем архипелагом, громоздилась Цитадель Ночи. Огромная, мрачная, с башнями, уходящими в зеленоватое небо. От неё исходило зелёное свечение, пульсирующее в такт какому-то ритму — медленному, глубинному, как сердцебиение спящего чудовища.

— Красиво, — заметил Зин'джи, стоящий рядом. Он нервно перебирал пальцами по рукояти своего нового лука, старый сломали, пришлось брать трофейный, эльфийский, с очень обидной гравировкой «Для метких, не для троллей». — В смысле, если вам нравится стиль «конец света, и мы все умрём, но перед этим полюбуемся на архитектуру». Мне лично больше нравится стиль «уютная таверна с элем, камином и отсутствием демонов». Но тут, видимо, таверн нет. И каминов нет. И эля нет. И отсутствия демонов нет.

— Таверны будут потом, — сказал Регар, проверяя перевязь с молотом. — Сначала — битва.

— Ты всегда так говоришь! — возмутился тролль. — «Сначала битва, потом таверна». А потом битва заканчивается, и оказывается, что таверну разбомбили! Или сожгли! Или там поселились демоны и объявили её своей штаб-квартирой! И мы приходим, а там — ни эля, ни закуски, только бесы за стойкой!

— Значит, будем пить в разрушенной таверне. Это даже атмосфернее. Разрушенные таверны — лучшие таверны. Там нет очередей.

— Атмосфернее — это когда крыши нет, и дождь капает в кружку? Или когда ветер задувает костёр, и ты сидишь в темноте, пытаясь на ощупь найти мясо?

— Именно. Закаляет характер. И желудок.

— У меня характер уже закалён до состояния алмаза! Мне не нужно закалять его дальше! Я хочу расслабиться! В таверне! С целой крышей!

Клешня на плече тролля издал щелчок, который можно было перевести как «если в мою кружку накапает дождь, я кому-то откушу палец, и это будет палец виноватого в отсутствии крыши».

— Клешня говорит, что он тоже за крышу, — перевёл Зин'джи.

— Я понял.

Корабль с глухим стуком ударился о причал. Вернее, о то, что осталось от причала — несколько обугленных брёвен, кое-как связанных между собой. Сходни были спущены — тяжёлые, дубовые, с металлическими скобами. Армия — орки, люди, эльфы, дворфы, дренеи, — хлынула на берег. Тысячи ног затопали по чёрному песку. Впереди шли паладины с сияющими щитами — они прикрывали высадку. За ними — маги, готовые в любой момент обрушить на врага огонь, лёд, молнии и всё, что под руку попадётся. Шаманы призывали элементалей. Лучники натягивали тетивы. Где-то в задних рядах гоблины-инженеры собирали осадные орудия и громко спорили о том, чья очередь тащить взрывчатку.

Первая волна демонов встретила их у подножия холма. Это были в основном бесы и гончие — пушечное мясо, призванное задержать наступающих, измотать их, заставить потратить силы до встречи с основными силами. Но даже пушечное мясо в таких количествах становилось опасным. Бесы лезли из каждой расщелины, из-за каждого камня, с неба, из-под земли. Они были мелкими, юркими, и их было так много, что, казалось, сам воздух состоит из них. Гончие, огромные и злобные, бросались на воинов, пытаясь прорвать строй.

Угги, прорубаясь сквозь орду, мельком подумал, что демоны, кажется, размножаются быстрее, чем он их убивает. Это была неприятная мысль. Очень неприятная. Как мысль о том, что ты забыл выключить очаг перед уходом — только в масштабах апокалипсиса.

— Их слишком много! — крикнул кто-то из людей-солдат. Его голос потонул в рёве битвы.

— Ничего! — отозвался Регар, и его молот с хрустом опустился на голову гончей. — Мы тоже не одни!

И словно в ответ на его слова, с неба спустились наару. Их свет был таким ярким, что на мгновение стало больно глазам — чистый, белый, без примесей. Демоны, попавшие под этот свет, начинали шипеть, дымиться и рассыпаться, как соль в воде. Армия Света, ведомая наару, врезалась во фланг демонической орды, как нож в масло. Рыцари в сияющих доспехах крушили врагов молотами. Жрецы исцеляли раненых — их золотые заклинания окутывали павших, и те поднимались, снова брали оружие и шли в бой.

— Вперёд! — закричал Угги, указывая на Цитадель. — К хранилищу душ!

И они пошли вперёд. Шаг за шагом. Метр за метром. Демоны отступали, огрызаясь, но их становилось всё меньше. А Цитадель Ночи становилась всё ближе.

-

Часть пятая: «Цитадель Ночи, или О том, как я нашёл её, но демоны, как всегда, всё испортили, устроив обязательную финальную битву с боссом»

-

Цитадель Ночи внутри оказалась именно такой, какой Угги её представлял — и даже хуже. Огромные залы, освещённые зелёным пламенем, которое горело в чашах из черепов, чьих — лучше не думать. Колонны, увитые щупальцами — не каменными, а живыми, шевелящимися, — которые тянулись к проходящим, но отдёргивались от света наару. Пол, покрытый какой-то слизью, которая чавкала под ногами и, кажется, пыталась засосать сапоги. Стены, испещрённые рунами, которые пульсировали в такт биению сердца цитадели — медленно, ритмично, зловеще. Воздух был тяжёлым, спёртым, и каждый вдох давался с трудом — как будто сам воздух не хотел, чтобы им дышали.

— Миленько, — прокомментировал Зин'джи, брезгливо стряхивая слизь с сапога. — Кто-то явно перестарался с декором. Слишком много щупалец. И черепов. И слизи. Особенно слизи. У вас тут что, слизь по акции?

— Это демоническая эстетика, — пояснил Иллидан, который шёл впереди. Его клинки, Боевые Клинки Аззинота, светились в темноте. — Демоны любят слизь. Она создаёт атмосферу. И ужас. И антисанитарию.

— У них что, нет уборщиков?

— Уборщиков съедают. Это проблема с демоническим клинингом — никто не хочет там работать. Текучка кадров.

Они пробивались через бесчисленные залы, коридоры, лестницы — винтовые, крутые, скользкие от слизи. Демоны встречали их на каждом шагу. Но рядом с Угги были друзья. Регар с молотом — вечный, несокрушимый, как скала. Зин'джи с новым луком, эльфийским, с обидной гравировкой, но метким. Клешня с клешнёй, который, кажется, уже привык к демонам и относился к ним как к досадной помехе на пути к рыбе. Иллидан, который двигался как тень, как смерть, как воплощение мести. Его клинки пели свою кровавую песню, и демоны падали, не успев понять, что их убило.

— Где хранилище душ? — крикнул Угги, отбиваясь от очередного беса. Бес попытался укусить его за руку, но получил Огненный Шок в лицо и отправился обратно в Бездну, откуда пришёл, обиженно вереща.

— В подземельях! — ответил Иллидан, перерубая пополам демона-стража, который был размером с небольшой дом. Страж рухнул, подняв тучу пыли и слизи. — Под главным залом! Там, где Кил'джеден проводит ритуал! Я чую его! От него разит Скверной, как от помойки!

— Тогда идём туда!

Они спустились в подземелья. Здесь было ещё темнее, ещё холоднее. Стены сочились влагой, и в этой влаге отражалось зелёное пламя факелов, создавая причудливые, жутковатые узоры. Воздух был пропитан не просто серой — он пах отчаянием. Диким отчаянием. Тем самым отчаянием, которое испытывают души, заточённые в хранилище. Угги чувствовал их — сотни, тысячи голосов, которые шептали, молили, кричали. Они накладывались друг на друга, создавая какофонию, от которой болела голова. И среди них — один голос, знакомый. Тот, который он искал.

«Угги...» — услышал он. — «Я здесь... я жду...»

— Я иду! — крикнул он в темноту. — Держись!

Где-то впереди слышался низкий, рокочущий голос, читающий заклинание на языке демонов. Голос был таким глубоким, что вибрировали стены. Таким древним, что, казалось, он звучал здесь с начала времён.

— Это он, — прошептал Иллидан, и в его голосе — впервые за всё время — прозвучало что-то, похожее на... страх? Нет. Предвкушение. — Кил'джеден.

Они вышли в огромный зал. Своды терялись в темноте, и только зелёное пламя освещало пространство. В центре зала, на возвышении, стоял алтарь, окружённый колоннами из зелёного огня. На алтаре парил кристалл — огромный, пульсирующий, и внутри него, как искры в янтаре, метались души. Хранилище. А перед алтарём стоял он.

Кил'джеден.

Он был огромен. Выше любого демона, которого Угги видел раньше. Даже выше Рак'зита — а Рак'зит, напомним, был размером с кодо. Его кожа, тёмно-красная, была покрыта рунами, которые светились и двигались, как живые. Рога закручивались в сложный, почти архитектурный узор, уходя в темноту. Глаза — два зелёных солнца — горели так ярко, что на них было больно смотреть. От него исходила аура, что Угги физически ощущал её — как давление на плечи, как гул в ушах, как привкус меди на языке. Он был не просто демоном. Он был повелителем. Тем, кто командовал армиями. Тем, кто разрушал миры. Тем, кто держал душу Аларис в своей коллекции.

— Смертные, — произнёс Кил'джеден, и его голос был подобен грому. Таким голосом горы объявляют о своём существовании. Таким голосом океан требует жертв. — Вы пришли. Я ждал вас. Честно говоря, я думал, вы будете раньше. Но у смертных всегда проблемы с пунктуальностью.

— Отдай её душу, — сказал Угги, выходя вперёд. Его голос дрожал, но не от страха. От ярости. От любви. От всего сразу.

— Душу? — Кил'джеден изогнул бровь. — У меня тысячи душ. Миллионы. Целая коллекция. Я коллекционирую души уже десять тысяч лет. Которая из них тебя интересует? Могу показать каталог. У меня есть иллюстрированный каталог. С комментариями. Очень удобно.

— Аларис Яркая Искра. Эльфийка крови. Магистр огня. Носит очки. Умная. Язвительная. Может заморозить, если ты ей не нравишься.

— А, эта. — Кил'джеден щёлкнул пальцами, и звук этот был как удар хлыста. Из кристалла вырвался луч света — зелёного, болезненного. В этом луче сформировалась фигура. Высокая, стройная. Рыжие волосы. Очки в тонкой золотой оправе.

Аларис.

Она висела в воздухе, опутанная зелёными щупальцами, которые удерживали её, как паутина удерживает муху. Её лицо было искажено болью — той особенной, глубинной болью, которую причиняет не тело, а душа. Но глаза — глаза были её. Живые. Узнающие. Они смотрели на Угги, и в них, сквозь боль, пробивалось что-то ещё. Радость? Надежда? «Ты всё-таки пришёл»?

— Угги? — прошептала она, и её голос, обычно такой уверенный, такой острый, сейчас был слабым, как дуновение ветра. — Ты... ты пришёл? Правда пришёл? Или это очередная иллюзия? Они тут любят иллюзии. Показывают мне тебя каждый день. Но ты всегда исчезаешь.

— Пришёл, — ответил он, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Я же обещал. Я всегда выполняю обещания. Ну, почти всегда. Кроме обещания поесть — это я часто забываю.

— Я знаю. Ты идиот.

— Ты уже говорила.

— Повторяю для закрепления.

— Какая трогательная сцена, — Кил'джеден скривился, и его гримаса была похожа на трещину в скале. — Меня сейчас стошнит. От любви. И от героизма. И от этих ваших переглядываний. Любовь и героизм — самые отвратительные вещи во вселенной. После ванили. Ваниль я тоже ненавижу. И ещё корицу. И мускатный орех.

— Ты не любишь специи? — не удержался Зин'джи.

— Я не люблю ВСЁ! — рявкнул Кил'джеден. — Я демон! Моя работа — ненавидеть! И у меня отлично получается! У меня десять тысяч лет практики!

— Отдай её, — повторил Угги, сжимая тотем. — Или я заставлю тебя.

— Заставишь? Ты? Меня? — Кил'джеден расхохотался, и от его смеха стены задрожали, а с потолка посыпалась каменная крошка. — Я — повелитель Легиона! Я — правая рука Саргераса! Я уничтожал миры, когда твои предки ещё по деревьям лазили и думали, что огонь — это злой дух! Я...

Он не договорил.

Потому что в этот момент сзади на него обрушился Иллидан.

Два клинка Аззинота — изогнутых, как полумесяцы, поющих свою смертоносную песню, — описали дугу и вонзились в спину демона. Кил'джеден взревел — от боли и, что важнее, от неожиданности. Он не ожидал, что кто-то посмеет напасть на него со спины. Это было... не по правилам. Демоны вообще не любят, когда на них нападают со спины. Им подавай честный бой, лицом к лицу. А тут — такое вероломство.

— Иллидан! — прорычал он, разворачиваясь. — Ты! Я думал, ты сдох! Ты должен был сдохнуть! Ты проиграл! Ты был побеждён!

— Я тоже рад тебя видеть, — ответил охотник на демонов, уклоняясь от удара. Огромная лапа Кил'джедена пронеслась в сантиметре от его головы и врезалась в колонну, разнеся её в щепки. — У меня к тебе должок. За десять тысяч лет. За каждую секунду, проведённую в темнице. За каждую пытку. За каждый шёпот, который ты вложил в мою голову, пытаясь сломать меня. С процентами.

— Ты не сможешь победить меня, Иллидан! Ты слаб! Ты был слаб тогда, и ты слаб сейчас! Ты — всего лишь эльф с демоническими крыльями и комплексом неполноценности!

— Зато у меня есть друзья, — ответил Иллидан. — А у тебя — только твоя гордыня. И знаешь что? Гордыня — плохой союзник. Она не прикрывает спину.

Пока Иллидан отвлекал Кил'джедена — а отвлекал он его мастерски, уворачиваясь от ударов и нанося точные, хлёсткие контрудары, — Угги бросился к кристаллу. Регар, Зин'джи и Клешня прикрывали его, отбиваясь от демонов-стражей, которые лезли из всех щелей, как тараканы.

— Как её освободить?! — крикнул Угги, прижимая руки к поверхности кристалла. Кристалл был холодным — неестественно холодным, как лёд, который никогда не тает. Он обжигал пальцы холодом, и Угги чувствовал, как внутри него мечутся души — сотни, тысячи душ.

— Разбей кристалл! — ответил Иллидан, уворачиваясь от очередного заклинания, которое пролетело мимо и врезалось в стену, оставив в ней оплавленную дыру. — Но осторожно! Если разобьёшь неправильно, все души вырвутся разом! И это будет... хаос! Души, которые вырвались без подготовки, становятся злыми! Очень злыми! Как демоны, только хуже, потому что у них есть причина для злости!

— А как правильно?!

— Понятия не имею! Я не специалист по душам! Я специалист по убийству! Это моя специализация! Узкая специализация! Я в ней хорош, но она не помогает с кристаллами!

— Очень полезно! — крикнул Зин'джи, выпуская стрелу в глаз ближайшему демону. Демон заверещал и рухнул. — Мы тут пытаемся спасти душу, а у нас в команде — специалист по убийству, который не знает, как НЕ убивать!

— Заткнись и стреляй!

Угги закрыл глаза. Он вспомнил всё, чему его учили. Всё, что он пережил. Отца, освобождённого в Зале Отражений — не убитого, а именно освобождённого, отпущенного с миром. Мать, явившуюся в видении, чтобы поддержать его. Духов, которые всегда были рядом, даже когда он не слышал их. Бабку Зулу, которая говорила: «Договаривайся, а не приказывай». Тралла, который сказал: «Ты — ключ». Чи-Вэя, который учил: «Не борись с тьмой — принимай её».

— Духи предков, — прошептал он, и его голос, обычно тихий, сейчас звучал твёрдо. — Духи стихий. Мама. Папа. Все, кто меня слышит. Я не приказываю. Я прошу. Помогите мне. Помогите ей. Не уничтожить тьму — рассеять её. Не сломать клетку — открыть её.

Свет — тот самый свет, который он призывал уже много раз, — хлынул из его рук. Но на этот раз он был другим. Не слепящим, не обжигающим. Мягким. Тёплым. Как свет костра в ночи. Как улыбка друга. Как любовь.

Свет коснулся кристалла. Кристалл задрожал. Зелёные щупальца, опутавшие Аларис, начали таять, как лёд под весенним солнцем. Тьма отступала, шипя и огрызаясь, но свет был сильнее. Свет был везде.

— Давай! — крикнул Угги. — Возвращайся! Ты нужна мне! Ты нужна всем нам! Зин'джи без тебя скучает! Клешня без тебя не получает новые шарфы! Регар без тебя стал слишком молчаливым — а это тревожный признак!

— Это правда, — подал голос Регар, разбивая череп очередному демону. — Я стал слишком молчаливым. Это ненормально.

— Я тоже скучаю! — крикнул Зин'джи. — И Клешня! Он хочет новый шарф! С рыбками!

Клешня щёлкнул: «Я подтверждаю».

И тут Аларис вернулась.

Свет вспыхнул — ярко, ослепительно, — а когда погас, на полу, на коленях, стояла она. Живая. Настоящая. Без щупалец. Без тьмы. Только на висках — пара седых прядей, которых раньше не было, а в глазах — усталость, глубокая, как море. Но глаза были живые. Её глаза.

— Ты... — прошептала она, глядя на Угги. — Ты всё-таки сделал это.

— Я же обещал, — ответил он, помогая ей подняться. Её рука была холодной, но дрожала — от слабости, от пережитого, от неверия.

— Ты идиот.

— Знаю.

— Полный идиот.

— Знаю. Ты повторяешься.

— Героический идиот.

— Это новый подвид?

— Да. Я только что его выделила. В твою честь.

— Но я рада, — добавила она, и её губы дрогнули в той самой, чуть насмешливой улыбке. — Я рада, что ты идиот. Иногда только идиоты совершают невозможное. Умные люди слишком заняты расчётами. А идиоты просто идут и делают.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

-

Часть шестая: «Битва с Кил'джеденом, или Как мы победили (почти), а потом Иллидан сделал то, что должен был, и это было эпично»

-

Битва с Кил'джеденом была... эпичной. Это, наверное, самое подходящее слово. Хотя даже оно не передаёт и половины. Иллидан, Регар, Угги, после того как убедился, что Аларис в безопасности, и передал её под охрану жрецов Армии Света, Зин'джи, Клешня, подоспевшие наару и целый отряд паладинов всех рас — все они сражались против повелителя Легиона. И повелитель Легиона не собирался сдаваться.

Кил'джеден был силён. Невероятно силён. Его заклинания разрывали реальность — в буквальном смысле, оставляя после себя зияющие дыры в ткани мироздания. Его удары сбивали с ног даже Иллидана, который, казалось, вообще не знал, что такое падать. Один раз его рука, огромная, как ствол дерева, схватила Зин'джи и швырнула через весь зал. Тролль пролетел метров двадцать, врезался в стену, сполз по ней и, к собственному удивлению, остался жив.

— Я жив! — крикнул он. — Я не знаю, как, но я жив! Наверное, у меня очень прочная голова! Или тут очень мягкая стена! Была ...

— Не отвлекайся! — рявкнул Регар.

Но их было много. И они не сдавались. Наару поливали демона светом. Паладины врезались в него, как живой таран. Маги плели заклинания, которые ослабляли его защиту. А Иллидан...

Иллидан был везде. Его клинки мелькали, как крылья колибри. Он уворачивался от атак, которые, казалось, невозможно было избежать. Он наносил удары, которые, казалось, невозможно было нанести. Он был сама смерть. Смерть для демонов.

В решающий момент, когда Кил'джеден — раненый, ослабленный, но всё ещё опасный, — готовился обрушить на них последнее, самое страшное заклинание, он уже начал читать его, и воздух вокруг него сгустился, а пространство начало искривляться, Иллидан сделал то, что должен был. То, что планировал все эти десять тысяч лет. Он бросился вперёд — не в атаку, а в самоубийственный бросок, — и вонзил оба своих клинка прямо в грудь Кил'джедена.

Раздался звук — не взрыв, а скорее глубокий, утробный стон, как будто сама реальность застонала. Кил'джеден замер. Его глаза — два зелёных солнца — расширились. Он посмотрел на клинки, торчащие из его груди, потом на Иллидана, потом на всех остальных.

— Этого... не может быть, — прохрипел он. — Я... я бессмертен...

— Никто не бессмертен, — ответил Иллидан. — Даже я. Даже ты. Особенно ты.

— Ты... ты заплатишь за это...

— Я уже заплатил. Десять тысяч лет назад. А теперь — твоя очередь платить. С процентами.

Кил'джеден закричал. Его тело начало рассыпаться — не на куски, а на частицы Скверны, которые разлетались во все стороны и таяли в воздухе. Это было похоже на то, как рассыпается песчаный замок под волной. Только вместо песка — зелёная, светящаяся пыль. И вместо волны — свет наару, который заполнял зал.

Но перед тем, как исчезнуть окончательно, демон успел произнести — уже не громовым голосом, а слабым, затухающим шёпотом:

— Глупцы... вы думаете, что победили? Это только начало. Легион бесконечен. Аргус всё ещё стоит. Мы вернёмся. Мы всегда возвращаемся.

И исчез.

В зале повисла тишина. Только потрескивало догорающее зелёное пламя в чашах из черепов. И где-то далеко, за стенами цитадели, слышались крики — это добивали остатки демонической армии.

— Мы победили? — спросил Зин'джи неуверенно, поднимаясь на ноги и ощупывая себя на предмет недостающих частей тела. Всё было на месте, что удивило даже его самого.

— Победили, — ответил Регар, тяжело опираясь на молот. — В этой битве. Но война ещё не закончена. Аргус всё ещё там. И пока он там, демоны будут возвращаться.

— Но мы победили СЕЙЧАС?

— Да.

— Тогда я требую пива! — заявил тролль. — И рыбу для Клешни! И... и вообще всё, что полагается героям! Где тут у демонов столовая? У них должна быть столовая! Даже у демонов должен быть перерыв на обед!

— Вряд ли у них есть столовая, — заметила Аларис, которая, опираясь на плечо Угги, подошла к группе. — Они питаются душами. Души не сервируют на столах. Их подают в кристаллах.

— Тогда найдём ближайшую таверну! В Даларане! Кадгар обещал!

Клешня одобрительно щёлкнул: «Рыба. Я требую рыбу. Вы все обещали. Я считаю».

А Угги стоял, обнимая Аларис, и не мог поверить своему счастью. Она была здесь. Живая. Тёплая. Её сердце билось — он чувствовал это. И пусть впереди ещё были битвы — Аргус, Саргерас, финальная война (если я захочу ее написать — прим. автора), — сейчас это было неважно. Сейчас важно было только это: она здесь. Он держит её. И больше никогда не отпустит.

— Знаешь, — сказала она тихо, и её голос звучал задумчиво, — я там, в хранилище, много думала. О жизни. О смерти. О том, что важно. У меня было много времени на размышления. Примерно десять тысяч лет. Ну, мне так показалось. Может, меньше. В Круговерти время течёт иначе.

— И что ты поняла? — спросил он отдавая ей очки.

— Что ты — самое важное, — она посмотрела ему в глаза. — Ты и все остальные. Зин'джи. Регар. Даже краб. Вы — моя семья. Единственная семья, которая у меня была. Академия не считается — там были коллеги, конкуренты, соперники. А вы — друзья. И я больше никогда не хочу терять вас. Хватит с меня потерь. У меня лимит исчерпан.

— Не потеряешь, — пообещал он. — Я за этим прослежу.

— Ты? Проследишь? — она усмехнулась. — Ты же вечно всё забываешь. Даже поесть забываешь. Даже поспать забываешь. Как ты за нами уследишь?

— У меня есть ты. Ты напомнишь.

— Это да, — она надела очки. Правое стекло было всё ещё треснуто, но Угги знал, что она не заменит его. Из принципа. Как напоминание. — Буду напоминать. Каждый день. До конца жизни. И после — если получится.

— Договорились.

-

Эпилог девятой главы: «Возвращение в Даларан, или О том, как героев встречали (спойлер: пивом, рыбой и обещаниями новых приключений)»

-

Через несколько дней после битвы они вернулись в Даларан. Город всё ещё был на военном положении — барьеры мерцали, стражи патрулировали улицы, — но над его башнями уже развевались флаги победы. Легион отступил — не уничтожен, но отброшен. Кил'джеден пал. Его армии, лишённые координации, рассыпались, как карточный домик. Генералы грызлись за власть — как и предсказывал Кадгар. Демоническая бюрократия, оставшаяся без начальника, погрязла в склоках и взаимных обвинениях.

Их встречали как героев. Кадгар лично пожал руку каждому — Регару, Угги, Зин'джи, Аларис и даже Клешне. Клешня, оценив уважение, позволил пожать свою клешню и не укусил архимага, что было знаком высочайшего расположения.

— Вы сделали невозможное, — сказал Кадгар, и в его голосе было искреннее восхищение. — Вы проникли в Цитадель Ночи, сразились с Кил'джеденом, освободили душу Аларис и спасли мир. Если это не достойно пива — я не знаю, что достойно.

— Пиво! — радостно завопил Зин'джи. — Я же говорил! Пиво!

— И рыба! — напомнил он за Клешню.

— И рыба, и рёбрышки — согласился Кадгар. — Всё за мой счёт.

На центральной площади Даларана устроили пир. Столы ломились от еды — жареное мясо, свежий хлеб, сыры, фрукты. Пиво лилось рекой. Даже на столе стояла бутылка «Столичной». Музыканты играли на лютнях и арфах. Маги устроили фейерверк — в небе расцветали огненные цветы, драконы и символы победы. Жители города, ещё вчера прятавшиеся за барьерами, вышли на улицы. Они смеялись, танцевали, обнимались. Конец света отменялся. По крайней мере, на сегодня.

За главным столом сидели герои. Угги — с Аларис, которая сидела так близко, что их плечи соприкасались. Регар — с неизменной трубкой и молотом, прислонённым к столу. Зин'джи — с Клешнёй, который получил обещанную рыбу и теперь поглощал её с видом существа, которое заслужило это больше всех. Иллидан, который не любил шумные сборища, стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне, и смотрел на всё это с выражением «я слишком стар для этого, но, чёрт возьми, я это заслужил».

— За победу! — провозгласил Кадгар, поднимая кружку.

— За друзей! — добавила Аларис.

— За крабов! — вставил Зин'джи.

— За любовь, — тихо сказал Угги.

И они выпили.

А потом, когда фейерверк отгремел и музыка стихла, к их столу подошла Джайна Праудмур. Её лицо, обычно суровое, сейчас было почти мягким. Почти.

— Вы хорошо сражались, — сказала она. — Но это ещё не конец. Аргус — родной мир Легиона — всё ещё там. И пока он существует, демоны будут возвращаться. Мы должны нанести удар. Последний удар. Туда, в сердце тьмы.

За столом повисла тишина.

— Я с вами, — сказал Угги.

— Я знаю, — ответила Джайна. — Ты всегда с нами.

— И я, — сказал Регар.

— И я, — сказал Зин'джи. — И Клешня. Клешня, ты с нами?

Клешня оторвался от рыбы и щёлкнул клешнёй: «Куда вы — туда и я. Но сначала я доем рыбу. Это принципиально».

— И я, — сказала Аларис, и её голос прозвучал твёрдо.

Иллидан, стоящий у колонны, ничего не сказал. Он просто кивнул. Но этого было достаточно.

— Тогда решено, — сказала Джайна. — Готовьтесь. Мы выступаем через неделю. Аргус ждёт.

И они подняли кружки снова. За последний удар. За надежду. За то, что даже в самой глубокой тьме есть свет.

А где-то в вышине, среди звёзд, горел Аргус — зелёная звезда, которая ждала их.

Часть первая: «В которой герои понимают, что конец света — это не повод отказываться от завтрака, а Кадгар снова теряет свои очки»

-

Если вы когда-нибудь готовились к финальной битве с силами тьмы, вы знаете: самое странное в этом — не страх. Страх приходит потом, когда ты уже стоишь на поле боя, смотришь на врага и думаешь: «Вот это да. И как я сюда попал? Я же просто хотел позавтракать». А до этого — рутина. Обычная, почти скучная рутина. Проверить снаряжение. Наточить оружие. Пересчитать стрелы, Зин'джи вечно сбивался на середине и начинал заново, бормоча под нос проклятия в адрес всех лучников мира, которые придумали такую неудобную систему подсчёта. Покормить краба. Убедиться, что амулеты на месте — материнский, с волком, отцовский, с орлом. Позавтракать. Обязательно позавтракать, потому что, как говаривала Бабка Зула, «даже конец света не причина пропускать приём пищи, особенно если ты орк, а орки, между прочим, должны хорошо питаться, чтобы у них была сила колдовать, а не вот это вот всё».

Угги сидел в таверне «Сияющий Жезл» — одной из лучших в Даларане, с видом на центральную площадь, где магический фонтан бил струями светящейся воды, и с барменом-дворфом по имени Торин, который знал тысячу рецептов пива, ещё столько же ругательств и утверждал, что эти две вещи тесно связаны, потому что хорошее пиво требует правильного настроя, а правильный настрой достигается исключительно через ругань. Угги методично уничтожал яичницу с беконом и северными специями — уже вторую порцию, потому что первая показалась ему недостаточно убедительной. Яичница была отличной: желтки растеклись по тарелке золотистыми лужицами, бекон хрустел так, что звук разносился по всей таверне, а хлеб, поджаренный до янтарной корочки, пах так, что даже Клешня, который в теории не ел хлеб, если кстати не знали, то крабы вообще не едят хлеб, это научный факт, попросил кусочек. Клешня вообще в последнее время стал очень активным в плане гастрономических запросов, и Угги подозревал, что краб либо готовится к пенсии и набирает вес, либо собирается написать кулинарную книгу. «Тысяча и один способ приготовить рыбу». Или «Что делать, если рыбы нет: революционный подход к диете».

За соседним столом Зин'джи спорил с трактирщиком о цене на эль. Спор длился уже минут пятнадцать и грозил перерасти в полноценные дебаты с привлечением свидетелей, экспертов и, возможно, судьи.

— Десять серебряных за кружку?! — возмущался тролль, размахивая руками так, что Клешня, сидящий на спинке стула, был вынужден пригибаться. — Это грабёж среди бела дня! Это... это... это демонические цены! В Оргриммаре я платил три! Три серебряных! И пиво было лучше! И его было больше! И кружка была больше! И вообще!

— В Оргриммаре не было осады демонов, — резонно заметил Торин, протирая кружку с таким видом, будто это была не кружка, а по меньшей мере фамильная реликвия. — У меня, знаешь ли, накладные расходы. Барьер от демонов стоит денег. Магическая защита стоит денег. Зарплата стражникам, которые охраняют таверну от прорывов, стоит денег. А эль, между прочим, привозной — из самого Штормграда, через линию фронта. Три каравана потеряли по дороге. Четвёртый доехал, но без возницы.

— А где возница? — спросил Зин'джи, уже зная, что ответ ему не понравится.

— Демоны съели.

— Как — съели?! Полностью?!

— Полностью. Осталась только шляпа. И башмак. Левый.

— А правый?

— Тоже демоны. Другие. У них там, знаешь ли, конкуренция — кто первый схватит, тот и съел. Левый башмак достался одним, правый — другим. Шляпу поделили пополам. Так что десять серебряных — это ещё со скидкой. За скорбь по вознице. И за его башмаки. И за шляпу. На поминки.

Зин'джи открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся. Спорить с трактирщиком, у которого демоны съели трёх поставщиков, одного возницу, два башмака и половину шляпы, было как-то... неловко. Даже для него.

— Ладно, — вздохнул он, выкладывая монеты. — Но я запомню это. Когда война закончится, я вернусь и потребую скидку. Как ветеран.

— Когда война закончится, — Торин усмехнулся в бороду, — я сам тебе заплачу. За то, что ты её закончил. Идёт?

— Идёт!

Аларис сидела напротив Угги и пила чай. Настоящий, горячий, с бергамотом — она где-то раздобыла целую банку и теперь берегла её, как сокровище, расходуя по чайной ложке в день. После возвращения из хранилища душ она стала пить чай в три раза чаще. Угги подозревал, что это был её способ напоминать себе, что она жива. Чай — горячий. Чашка — твёрдая. Пар — настоящий. Значит, она чувствует тепло. Значит, она держит предметы. Значит, она дышит. Значит, она жива.

— О чём думаешь? — спросила она, не поднимая глаз от чашки. Пар от чая запотевал её очки, и она машинально сняла их, протирая краем рукава.

— О завтраке, — честно ответил Угги, поддевая вилкой последний кусочек бекона. — И о том, что это, возможно, последний нормальный завтрак в моей жизни. Хотя я уже говорил это перед Нордсколом. И перед Запредельем. И перед...

— И каждый раз ты ошибался, — перебила она. — Потому что ты всё ещё здесь, ешь яичницу и размышляешь о беконе. Не говори глупостей. Будут ещё завтраки. Обеды. Ужины. Полдники. Вторые завтраки, как у хоббитов — я читала о них, очень предусмотрительный народ. Ланчи. Бранчи. Перекусы. Ты просто обязан выжить хотя бы ради того, чтобы я могла напоминать тебе, что ты идиот.

— Ты уже напоминаешь.

— Это генеральная репетиция. К финалу я подготовлю развёрнутую речь. С тезисами. С диаграммами. С приложениями. С библиографией. Возможно, с музыкальным сопровождением. Найму парочку эльфов из Дарнаса, заставлю бренчать на балалайках.

— Ого! Жду с нетерпением!

В таверну вошёл Кадгар — вернее, не столько вошёл, сколько ввалился, держа в одной руке какой-то свиток, а в другой — песочные часы, которые почему-то шли в обратную сторону. Песок в часах пересыпался снизу вверх, и это, кажется, совершенно не беспокоило архимага. Вид у него был, как всегда, взъерошенный: мантия перекосилась и застегнулась не на те пуговицы, борода торчала во все стороны, как у человека, который только что провёл эксперимент с электричеством, что вероятно было правдой, а на носу отсутствовали очки.

— Доброе утро! — воскликнул он, подходя к столу и едва не споткнувшись о порожек. — Или день? Или вечер? Я не уверен. Я работал над картой и потерял счёт времени. Кажется, я не спал двое суток. Или трое. Или неделю. У меня в голове сейчас такое... знаете, когда слишком много заклинаний, и они начинают спорить друг с другом о том, кто главный?

— Это называется магическое истощение, — заметила Аларис. — Вам нужно поспать.

— Спать — это для смертных! — отмахнулся Кадгар. — У меня нет времени на сон! Я нашёл карту Сурамара! Абсолютно точную! С секретными проходами! С пометками! С обозначениями демонических патрулей! С комментариями на полях! Один комментарий, кажется, написал я сам, но я не помню когда. Может, в прошлой жизни.

— Это замечательно, — осторожно сказал Угги. — А где ваши очки?

— Очки? — Кадгар нахмурился и ощупал лицо, как будто проверяя, на месте ли оно вообще. — А, точно! Очки! Я их где-то оставил. В лаборатории? В библиотеке? В ванной? В кармане? Нет, в кармане я уже проверял. В другом кармане? — Он начал методично ощупывать себя, и это выглядело так, будто он танцует странный танец. — Нету. Значит, где-то ещё. Но это неважно! Карта важнее!

— Вы не можете читать карту без очков, — заметила Аларис с терпением человека, который уже привык иметь дело с рассеянными архимагами.

— Я помню её наизусть! Я сам её рисовал! Вчера! Или позавчера? Или на прошлой неделе? Не помню. Но я помню, что на ней! Там отмечены все секретные проходы в Цитадель Ночи. И там отмечено, где находится Гул'дан. И там отмечено, где находится хранилище Скверны. И там отмечено, где лучше всего устроить засаду. И ещё там нарисован смешной демон с большими ушами — это я рисовал, когда устал.

При имени Гул'дана за столом повисла тишина. Даже Зин'джи перестал спорить с трактирщиком (спор к тому моменту перешёл в стадию обсуждения сравнительных достоинств дворфийского и оркского пива) и обернулся.

— Гул'дан, — медленно произнёс Угги. — Тот самый Гул'дан, который создал первую Орду и погубил Дренор?

— Тот самый, — подтвердил Кадгар, наконец прекращая ощупывать себя и садясь за стол. — Вернее, его альтернативная версия из Дренора. Которая сбежала в наше время и теперь служит Легиону. Он — главный после Кил'джедена. Правая рука Саргераса. И он проводит ритуал в Цитадели Ночи. Если мы остановим его, у Легиона не останется лидеров в нашем мире. По крайней мере, на этом континенте. По крайней мере, на этой неделе.

— Значит, сначала — Гул'дан, — сказал Регар, который всё это время молча сидел в углу и точил молот. Он точил его даже в таверне, что вызывало косые взгляды других посетителей, но никто не решался сделать замечание человеку, точнее орку, чей молот выглядел так, будто им можно расколоть планету. — Потом — Аргус.

— Именно. — Кадгар кивнул и потянулся к кружке с элем, которую Торин предусмотрительно поставил перед ним. — Но сначала — завтрак. Я, кажется, забыл позавтракать. Вчера. Или позавчера. Или вообще никогда. У меня последнее время проблемы с хронологией. И с памятью. И с очками. И с...

— Мы заметили, — хором сказали все.

В этот момент Клешня, который всё это время сидел на спинке стула и внимательно слушал разговор, спрыгнул на пол и засеменил куда-то в угол таверны. Через минуту он вернулся, держа в клешне очки. Те самые очки Кадгара. В тонкой золотой оправе. С чуть запотевшими стёклами.

— Где ты их нашёл? — удивился Кадгар, забирая очки и водружая их на нос. Мир немедленно стал для него чётче, и он с удивлением обнаружил, что на его мантии отсутствуют две пуговицы, а третья застёгнута неправильно.

— Он нашёл их под столом, — перевёл Зин'джи, хотя Клешня ничего не говорил. — Он говорит, что они там лежали и мешали ему думать. И ещё он говорит, что вы, архимаг, должны лучше следить за своими вещами, потому что в следующий раз он их не отдаст, а сдаст в ломбард.

— Краб, который сдаёт вещи в ломбард? — Кадгар уставился на Клешню. — Это что-то новое.

— Вы не знаете Клешню, — сказал Зин'джи. — У него большие планы. Пенсионные накопления. Он хочет открыть своё дело. «Краб и Ко: тактическое щипание и финансовые консультации».

Клешня щёлкнул клешнёй: «Я ещё не решил насчёт финансовых консультаций, но тактическое щипание — это моё».

-

Часть вторая: «Сурамар, или Город, который выглядит так, будто его строили эльфы с очень хорошим вкусом, а захватили демоны с очень плохим, и теперь там везде зелёные пятна»

-

Сурамар. Древний город ночных эльфов, который десять тысяч лет был скрыт от мира магическим барьером. Десять тысяч лет! Этого достаточно, чтобы любое место обросло легендами, тайнами и плесенью. Теперь барьер пал, и город оказался в руках Легиона — что, честно говоря, было примерно как если бы в ваш дом вломились вандалы, разрисовали стены зелёной краской, расставили повсюду ловушки и объявили это «ремонтом в демоническом стиле».

Когда Угги впервые увидел Сурамар с вершины холма — того самого, на котором они стояли уже час, потому что Кадгар сверялся с картой и никак не мог понять, где север, — у него перехватило дыхание. И не только у него. Даже Регар, который за свою жизнь повидал столько городов, что мог бы написать путеводитель «Города Азерота: где лучше всего обороняться и где худшее пиво», присвистнул.

Это было... прекрасно. Белые башни, уходящие в небо — не толстые, приземистые, как оркские крепости, а изящные, стройные, как стебли цветов. Изящные арки, перекинутые через каналы с тёмной, мерцающей водой, в которой отражались звёзды — даже днём, потому что магия Сурамара была так сильна, что звёзды здесь были видны всегда. Мосты, такие лёгкие, что, казалось, они парят в воздухе. Виноградники, раскинувшиеся на склонах холмов — аккуратные ряды лоз, с которых свисали гроздья, светящиеся мягким фиолетовым светом. Улицы, мощённые светлым камнем, который, по слухам, сам чистился по утрам, потому что ночные эльфы были очень чистоплотным народом.

Всё это было бы похоже на рай — на тот самый рай, который рисуют на открытках и в храмах, — если бы не зелёное свечение, исходящее от Цитадели Ночи в центре города. И если бы не патрули демонов на улицах — они вышагивали по мостовым, цокая копытами и когтями, и от них исходил запах серы, который перебивал даже аромат цветущих виноградников. И если бы не зелёные пятна на стенах — следы демонической магии, которая разъедала камень, как кислота.

— Красиво, — сказал Зин'джи, разглядывая город. — Очень красиво. Как на открытке. «Привет из Сурамара! Здесь прекрасная архитектура и ужасные демоны. Желаю вам здесь не оказаться. С любовью, неизвестный отправитель».

— Ты опять? — вздохнула Аларис, поправляя очки.

— Я просто комментирую! Это мой способ справляться со стрессом! Некоторые пьют. Некоторые медитируют. Некоторые занимаются йогой. А я комментирую! Это, между прочим, очень эффективный метод! Проверенный! Потому что пить я уже не могу, мне врач сказал, что у меня цирроз печени не за горами. Так что я этот способ использую уже много лет, и ни разу не умер от стресса!

— Ты вообще ни разу не умер.

— Вот видишь! Работает!

— Лучше бы ты пил.

— Цирроз! Да и пиво кончилось! Последнюю кружку я допил вчера! Или позавчера! Или сегодня утром — я не помню, потому что время в Сурамаре течёт иначе!

— Значит, медитируй.

— Я не умею! Пробовал в Пандарии — уснул! Чи-Вэй сказал, что это тоже своего рода медитация, но я ему не верю! Он вообще слишком добрый, чтобы говорить правду!

План Кадгара был простым, как всё гениальное — и, как всё гениальное, почти невыполнимым. Отряд должен был проникнуть в Сурамар через древние тоннели, которые ночные эльфы построили ещё до Раскола. Эти тоннели вились под городом, как лабиринт, и выходили прямо к Цитадели Ночи. По идее, это был идеальный путь — скрытный, быстрый, защищённый от демонических патрулей. Проблема была в том, что тоннели охранялись. И не просто охранялись какими-нибудь стражами или ловушками — нет, это было бы слишком просто. В тоннелях жили пауки. Огромные. Магические. С очень плохим характером и, как выяснилось, с хорошими манерами.

— Пауки? — переспросил Зин'джи, когда Кадгар упомянул об этом. — Какие именно пауки? Я хочу морально подготовиться. Маленькие? Средние? Большие? Очень большие? Гигантские? Кошмарные? Размером с таверну? Размером с город? Размером с мои долги?

— Гигантские, — ответил Кадгар, который наконец-то перестал вертеть карту и определил, где север. — Размером с кодо. Плюются ядом на расстояние до ста футов. Плетут паутину, которая может удержать дракона — буквально, был случай. Очень умные — говорят, они понимают человеческую речь и даже могут отвечать.

— Они понимают речь?! — Зин'джи оживился. — Значит, с ними можно договориться? Как с разумными существами? Предложить им сделку? Союз? Взаимовыгодное сотрудничество?

— Можно, — подтвердил Кадгар. — Но они всё равно тебя съедят. Просто перед этим скажут «приятного аппетита» и, возможно, поинтересуются, какие специи ты предпочитаешь.

— Зачем?! Зачем им это?!

— Вежливость. Они очень вежливые пауки. Это их культурная особенность. Видишь ли, много веков назад один ночной эльф, которого они собирались съесть, прочитал им лекцию о правилах этикета. Пауки были так впечатлены, что с тех пор соблюдают эти правила. Они всегда представляются перед тем, как напасть. Они всегда спрашивают разрешения. Они даже салфетки используют.

— Салфетки?!

— Да. У них целый ритуал. Сначала — приветствие. Потом — обсуждение погоды. Потом — лёгкая закуска, это ты. Потом — основное блюдо, это тоже ты, но с гарниром. Потом — десерт, это твои сладкие мозги, которые они высасывают. И в конце — благодарственная молитва духам паутины.

Зин'джи сглотнул. Его лицо приобрело оттенок, близкий к цвету незрелого лимона.

— А можно я останусь здесь? — жалобно спросил он. — Буду охранять тылы. Или подносить патроны, точнее стрелы. Или... или что угодно, лишь бы не идти к паукам с салфетками!

— Нельзя, — отрезал Регар. — Ты нужен в тоннелях. Кто-то должен нести краба.

— Клешня может идти сам! У него восемь ног!

— Хотя Клешня предпочитает, чтобы его несли, — возразил сам себе Зин'джи и тут же осёкся, поняв, что сам себя загнал в ловушку.

Клешня на его плече щёлкнул клешнёй: «Я вообще-то могу и сам, но мне нравится, когда меня носят. Это вопрос статуса».

Тоннели встретили их темнотой — такой густой, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Сыростью, от которой одежда немедленно стала влажной, а волосы прилипли к лицу. И странным запахом, который Угги определил как «паутина, гниль, очень старые тайны и лёгкий намёк на то, что здесь когда-то кто-то умер, и не один раз». Стены были покрыты мхом, который слабо светился в темноте — зеленоватым, призрачным светом, — и от этого казалось, что ты идёшь не по тоннелю, а по пищеводу какого-то гигантского существа. Где-то капала вода — мерно, гулко, как метроном. Кап. Кап. Кап. Где-то шуршали лапки. Много лапок. Очень много. И это были не маленькие лапки.

— Я не хочу здесь идти, — прошептал Зин'джи, вжимая голову в плечи так, что его шея почти исчезла. Он шёл сразу за Регаром, держась за его плащ, как ребёнок, который боится потеряться. — Я хочу, чтобы все знали: я здесь иду против своей воли! Моя воля сейчас — в таверне, с пивом и с чем-нибудь жареным, например рёбрышками! А я — здесь, в тоннеле, с пауками, которые используют салфетки!

— Твоя воля учтена, — сказала Аларис, не оборачиваясь. — И отклонена. За недостатком реалистичности.

— Это несправедливо!

— Жизнь вообще несправедлива. Привыкай.

— Я привык! Но я хочу, чтобы это было записано! В протокол! «Тролль Зин'джи, сын Зин'тара, протестует против следования через паучий тоннель и требует заменить маршрут на более безопасный, желательно — с заходом в таверну»!

— Будет тебе таверна, — пообещал Регар. — Когда выживем.

— Это шантаж!

— Нет, это мотивация.

Первый паук напал через десять минут — вернее, не напал, а представился. Он спустился с потолка на толстой, блестящей нити, которая в свете мха переливалась, как дорогой шёлк. Спустился бесшумно — так бесшумно, что никто не заметил его, пока он не оказался прямо перед ними. Огромный, мохнатый, с восемью глазами, которые горели алым, как угли в костре. Его лапы, покрытые тонкими волосками, двигались с какой-то жуткой грацией. Его жвалы — огромные, заострённые, — зашевелились, и он произнёс голосом, похожим на шорох сухих листьев:

— Добрый вечер, путники. Приношу извинения за беспокойство. Меня зовут Восьмиглазая, я хранительница этих тоннелей. Вы вторглись на мою территорию. Согласно протоколу, я обязана поинтересоваться целью вашего визита. У вас есть две минуты, чтобы объясниться, после чего, согласно тому же протоколу, я приступлю к трапезе. Надеюсь, вы не против.

— Она говорит! — взвизгнул Зин'джи, и его голос дал петуха, как у подростка. — Она говорит, как... как... как дворецкий! Как очень вежливый дворецкий, который хочет тебя съесть!

— Я же предупреждал, — вздохнул Кадгар из-за спины Регара. — Вежливые пауки. Очень вежливые.

— Уважаемая Восьмиглазая, — начал Угги, выходя вперёд и стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, хотя колени у него дрожали. — Мы — экспедиционный корпус. Мы идём в Цитадель Ночи, чтобы остановить демонов. Мы не хотим причинять вам вред. Мы просто проходим мимо.

— Демоны? — паучиха задумалась, и её жвалы замерли, как будто она обдумывала услышанное. — Демоны — плохие соседи. Очень плохие. Они шумят по ночам. Устраивают ритуалы без предупреждения. Портят паутину — вы не представляете, сколько времени уходит на то, чтобы сплести хорошую паутину, а они её сжигают! Один раз я сплела отличную ловушку у входа в тоннель — знаете, классическая радиальная паутина, с укреплёнными краями, с сигнальными нитями, — а демон взял и сжёг её. Из хулиганства. Просто шёл мимо, увидел и поджёг. Я была очень расстроена. Я плела её три дня. Три дня! А он — факелом! Без предупреждения! Без извинений!

— Мы тоже не любим демонов, — сказал Угги, чувствуя, что разговор принимает неожиданный оборот. — Мы их убиваем. Много. Сотнями. Тысячами.

— Тысячами? — Восьмиглазая, кажется, заинтересовалась. Её глаза — все восемь — уставились на Угги с чем-то, что можно было бы принять за уважение, если бы пауки умели уважать. — Тысячами? Это впечатляет. У меня личный рекорд — тридцать два демона за одно столетие. Но, как видите, у меня всего восемь ног, так что это простительно. А сколько ног у вас?

— У нас две. У каждого. Но нас много.

— Две ноги, — задумчиво повторила паучиха. — И вы убиваете тысячами. Вы, должно быть, очень эффективны. Или очень злы. Или и то, и другое.

— Пропустите нас, и мы побьём ваш рекорд, — предложил Угги. — Мы убьём столько демонов, что вы сможете гордиться тем, что помогли нам. Вы сможете рассказывать своим... коллегам... что внесли вклад в победу над Легионом.

Паучиха задумалась снова. Её лапы перебирали в воздухе, как будто она что-то подсчитывала. Потом она медленно, очень медленно, поднялась обратно на потолок. Её нить, блестящая и прочная, засветилась в темноте.

— Я пропущу вас, — сказала она. — Но с одним условием. Когда будете убивать демонов — а я вижу по вашим лицам, что вы будете, — скажите им, что это от Паучихи Восьмиглазой. Пусть знают, кому обязаны. Пусть знают, что за каждую сожжённую паутину, за каждый испорченный день, за каждое нарушение тишины — приходит расплата.

— Обязательно, — пообещал Угги. — Мы скажем.

— И ещё, — добавила паучиха, и её голос стал чуть более... личным? — Если увидите того конкретного демона, который сжёг мою лучшую паутину, — плюньте ему в глаз. От меня. Это принципиально. Он был красный, с большими рогами, и от него пахло горелым сыром. Не перепутаете.

— Не перепутаем, — пообещал Зин'джи, который уже немного отошёл от шока. — Плюнем. Обязательно. В оба глаза. Или сколько их там у демонов.

— У демонов обычно два глаза, — уточнила паучиха. — Но бывают исключения. У некоторых — три. У некоторых — один. У одного я видела целых пять, но это был явно мутант, папа у него, видимо, свои мутации не помыл перед зачатием. В любом случае, плюйте во все глаза, какие найдёте. А теперь я пойду, буду держать за вас кулачки, то есть лапки.

Она исчезла в темноте, и только её нить ещё некоторое время светилась в воздухе, как прощальный привет.

Они прошли через тоннели без дальнейших проблем. Остальные пауки, видимо, получили сообщение от Восьмиглазой — каким-то паучьим телеграфом, работающим через вибрацию паутины, — и не нападали. Некоторые даже приветственно махали лапками из своих укрытий. Один особенно крупный паук, висящий под потолком, помахал им всеми восемью лапами сразу, и это выглядело так, будто он аплодирует.

Зин'джи махал в ответ — из вежливости и от страха. Клешня, сидящий на его плече, тоже махал клешнёй, и Угги впервые в жизни видел, как краб и паук обмениваются приветственными жестами.

— Никогда не думал, что буду махать паукам, — пробормотал Зин'джи, когда они наконец вышли из тоннелей и оказались в подвале какого-то заброшенного здания. — Моя жизнь странная.

— Ты только сейчас это понял? — удивилась Аларис, отряхивая паутину с плаща.

— Нет, я понял это давно. Примерно в тот момент, когда мы сражались с Королём-личём. Или когда я чуть не женился на гарпии. Или когда мы торговались с демоном-бухгалтером. Но с пауками, которые используют салфетки и передают приветы, — это новый уровень странности. Я бы сказал, десятый уровень. Из десяти.

— Десятый уровень — это когда ты начинаешь получать от этого удовольствие, — заметил Регар. — Ты ещё не начал?

— Нет. Но я близок. Очень близок.

Часть третья: «Цитадель Ночи, или О том, как Гул'дан попытался нас запугать, но у него плохо получилось, потому что мы уже видели Кил'джедена, а Кил'джеден был страшнее, и к тому же у него был более впечатляющий голос»

Цитадель Ночи изнутри была ещё более зловещей, чем снаружи. Огромные залы, освещённые зелёным пламенем, которое горело в чашах из черепов — Угги старался не думать, чьих именно черепов. Колонны, покрытые рунами, которые пульсировали и переливались, как вены на руке больного. Пол, усыпанный костями — некоторые были такими старыми, что рассыпались в пыль при прикосновении. Воздух, пропитанный Скверной настолько, что каждый вдох отдавал горечью. И повсюду — демоны. Они стояли на страже у каждой двери, у каждой лестницы, у каждого коридора. Некоторые были в доспехах. Некоторые — без. Некоторые выглядели так, будто их собрали из запасных частей разных демонов, и теперь они не могли решить, кто из них главный.

Отряд пробивался через них, как нож через масло — медленно, с усилием, но неуклонно. Угги, Регар, Аларис, Зин'джи, Клешня, Иллидан и несколько рыцарей Армии Света, которых Кадгар отправил с ними, работали как единый механизм. Угги призывал элементалей — Камнедробыч крушил врагов, Хлюппи тушил зелёное пламя, Свистяш сбивал с ног. Регар орудовал молотом, и каждый удар сопровождался раскатом грома. Аларис метала огонь и лёд, и её заклинания были такими точными, что она могла попасть демону в глаз с расстояния в пятьдесят шагов. Зин'джи стрелял из лука, и его стрелы находили цели даже в темноте. Клешня... Клешня был везде. Он появлялся из ниоткуда, кусал демонов за уязвимые места и исчезал прежде, чем они успевали понять, что произошло.

А в центре главного зала, на возвышении, стоял он.

Гул'дан.

Он был не таким огромным, как Кил'джеден — тот был размером с башню, — но в нём было что-то другое. Что-то более... личное. Он был орком — или когда-то был орком, давным-давно, в другой жизни, в другом мире. Теперь он был сгустком Скверны, принявшим форму живого существа. Его кожа была серой, покрытой язвами, из которых сочилась зеленоватая жидкость. Его глаза горели зелёным — не светом, а именно огнём, как два костра. В руках он держал посох, излучающий тёмную энергию, и от этого посоха исходили волны такой силы, что воздух вокруг дрожал.

— Смертные, — произнёс он, и его голос был скрипучим, как старая дверь, которую не смазывали сто лет. — Вы пришли. Я знал, что вы придёте. Вы предсказуемы, как восход солнца. Как смена времён года. Как демонические налоги.

— А ты предсказуем, как злодей из дешёвой книжки, — парировала Аларис, выходя вперёд. — Сейчас ты скажешь что-то вроде: «Вы не сможете победить меня, я слишком силён, я уничтожу вас, бла-бла-бла, трепещите, смертные». Я угадала? Или ты хочешь добавить что-то оригинальное? Может быть, стихи? Или песню? У тебя есть демонический хор за спиной?

Гул'дан смутился. Он явно не привык, чтобы с ним так разговаривали. Обычно его боялись. Обычно перед ним трепетали. Обычно ему подносили дары и молили о пощаде. А тут — эльфийка в очках, с треснутым стеклом и с выражением лица, которое говорило: «Я видела Кил'джедена, и он был страшнее».

— Ты дерзкая, — наконец он взял себя в руки. — Это хорошо. Дерзкие души вкуснее. У них есть... пикантность. Послевкусие. Как у хорошего вина.

— Я невкусная, — ответила Аларис, поправляя очки. — Я слишком долго пробыла в хранилище душ. Пропиталась формалином. У меня теперь душа с химическим привкусом. И с консервантами. И с истёкшим сроком годности.

— Это ничего, — Гул'дан осклабился, и его улыбка была похожа на трещину в высохшей земле. — У меня нет вкусовых рецепторов. Я ем души не ради вкуса. Я ем их ради силы.

— Тогда ты многое теряешь. В Даларане отличная кухня. Особенно пирожные. С кремом. И с ягодами. Тебе бы понравилось.

— Я не ем пирожные! — рявкнул Гул'дан, и его голос сорвался на рык. — Я ем души! Души, а не кондитерские изделия!

— Значит, ты просто не пробовал хорошие пирожные. У Торина, в таверне «Сияющий Жезл», есть фирменный десерт — «Слёзы титана». Шоколадный бисквит, пропитанный ликёром, с кремом из взбитых сливок и с ягодами из Кристального Леса. Тает во рту. Я рекомендую.

Гул'дан зарычал. Ему явно не нравилось, что разговор пошёл не по сценарию. Он ожидал героических речей, угроз, может быть, мольбы о пощаде. Он ожидал, что смертные будут трепетать перед ним, как трепетали все, кто приходил до них. А тут — пирожные. И таверна. И ягоды из Кристального Леса.

— Довольно! — взревел он, и его голос эхом разнёсся под сводами зала. — Вы умрёте здесь! Ваши души станут частью ритуала! Азерот падёт! Легион восторжествует! Я лично прослежу за тем, чтобы ваши имена были забыты!

— Это ты называешь злодейской речью? — разочарованно протянула Аларис. — Кил'джеден выступал лучше. У него была харизма. И голос был поставлен — низкий, рокочущий, с правильными модуляциями. А у тебя — как будто ты простужен. Или как будто ты репетировал перед зеркалом, но забыл слова.

— Я НЕ ПРОСТУЖЕН! — взревел Гул'дан. — И Я РЕПЕТИРОВАЛ! ТРИ ДНЯ! У МЕНЯ БЫЛ СЦЕНАРИЙ!

— Ну, тогда тебе нужно сменить сценариста. Или добавить драматическую паузу. Паузы — это важно. Они создают напряжение.

— Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ТАКУЮ ПАУЗУ УСТРОЮ! ВЕЧНУЮ!

И тут Гул'дан, не выдержав, атаковал.

Битва была жестокой. Гул'дан был силён — сильнее, чем можно было ожидать от его измождённого тела. Его заклинания разрывали реальность — в буквальном смысле, оставляя после себя зияющие дыры, из которых лезли демоны. Его посох бил по полу, и оттуда вырывались столбы зелёного пламени. Его голос — теперь уже не скрипучий, а громовой — выкрикивал слова на демоническом языке, и от этих слов кровь стыла в жилах.

Но против объединённых сил — Угги, Регара, Аларис, Зин'джи, Клешни, Иллидана и целого отряда Армии Света — он не мог выстоять. Каждый из них знал своё дело. Каждый прикрывал другого. Каждый бил в уязвимое место.

Угги призвал свет — тот самый свет, который он научился вызывать. Свет ударил в Гул'дана, и тот зашипел, отступая. Аларис метнула ледяную стрелу, и она попала чернокнижнику в плечо, заставив его выронить посох. Регар обрушил молот на его защитный барьер, и барьер треснул. Иллидан, появившийся из тени, нанёс последний удар — быстрый, точный, смертоносный.

Гул'дан с грохотом упал. Его тело, истерзанное, начало постепенно рассыпаться — как и тело Кил'джедена до него. Зелёная пыль поднималась в воздух и таяла.

— Это... не конец, — прохрипел он. — Легион... бесконечен...

— Это ты тоже у Кил'джедена позаимствовал? — спросила Аларис. — Он сказал то же самое. Дословно. У вас что, общий сценарист?

Гул'дан зарычал в последний раз — и исчез.

В зале повисла тишина. Только потрескивало догорающее пламя в чашах из черепов.

— Мы победили? — спросил Зин'джи, опуская лук. — На этот раз точно?

— Точно, — ответил Регар. — Гул'дан мёртв. Кил'джеден мёртв. Легион в Азероте обезглавлен.

— Тогда... — Зин'джи сделал паузу, — ...я требую выполнения обещания!

— Какого обещания? — не понял Угги.

— Плюнуть в глаз! Я обещал Восьмиглазой! — И тролль, подойдя к тому месту, где только что стоял Гул'дан, плюнул в оседающую зелёную пыль. — Это за паутину! И за салфетки! И за вежливость!

Клешня на его плече одобрительно щёлкнул: «Я бы тоже плюнул, но у меня нет слюны».

-

Часть четвёртая: «После битвы, или О том, как мы сидели на руинах и думали о вечном»

-

Ночью после битвы они сидели на руинах Цитадели. Вернее, на том, что от неё осталось, — несколько уцелевших стен, груда камней, одна чудом сохранившаяся арка, под которой они и устроились. Над ними сияли звёзды — яркие, равнодушные, прекрасные. В Сурамаре звёзды были особенно яркими — может быть, потому, что магия города ещё не до конца угасла. А может быть, потому, что они заслужили право смотреть на них спокойно.

Где-то далеко, в лагере Армии Света, пели песни — праздновали победу. Слышались крики, смех, звон кружек. Но здесь, на руинах, было тихо. Только ветер шуршал в камнях, да где-то вдалеке ухала сова.

Угги сидел, облокотившись на камень. Камень был холодным, но ему было всё равно. Аларис сидела рядом, положив голову ему на плечо. Её волосы, рыжие и мягкие, щекотали ему шею. Регар курил трубку, и дым поднимался в небо, смешиваясь со звёздным светом. Зин'джи лежал на спине, раскинув руки, и смотрел на созвездия, которых не знал. Клешня сидел у него на животе и тоже смотрел на звёзды — наверное, первый краб в истории, который занимался созерцанием небесных светил. Иллидан стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне, и его глаза — вернее, то, что было на их месте, — горели в темноте, как два маяка.

— Знаешь, — сказал Зин'джи, нарушая тишину, — я вот что подумал. Мы прошли через всё. Через Нордскол — помните, как мы мёрзли и как Клешня чуть не стал ледяной статуей? Через Запределье — помните гигантского двухголового непонятно кого? Через Катаклизм — помните, как Смертокрыл испортил нам отпуск? Через Пандарию — помните пиво, Чи-Вэя и пельмени? Через Дренор — помните отца Угги, который оказался не призраком, а просто очень удивлённым кузнецом? Через вторжение Легиона — помните демона-бухгалтера и мерзких демонов?

— Мы всё помним, — ответил Регар. — У нас хорошая память. Особенно на пиво.

— Я тоже помню, — продолжил Зин'джи. — Я помню каждую битву. Каждую потерю. Каждую победу. Мы сражались с Королём-личём. Со Смертокрылом. С Гаррошем. С Кил'джеденом. С Гул'даном. Мы победили их всех. Мы спасли мир. Несколько раз. А что теперь?

— Теперь — Аргус, — ответил Регар. — Последний бой. Родной мир Легиона. Там, где всё началось.

— А после Аргуса?

— Отпуск, — твёрдо сказала Аларис. — Я требую отпуск. Минимум месяц. С пивом. С чаем. С книгами. С отсутствием демонов. С возможностью выспаться. Я хочу просыпаться не от взрывов, а от пения птиц. Или хотя бы от тишины. Тишина — это тоже неплохо.

— Я поддерживаю, — сказал Угги. — Я хочу вернуться в Долину Испытаний. Повидать Бабку Зулу. Показать ей, что я жив. Рассказать ей всё — с самого начала, с того дня, как я поджёг знамя Тралла. Она, наверное, волнуется. У неё, наверное, уже вся трубка истлела от нервов.

— Она всегда волнуется, — заметил Регар. — Она же бабушка. Это её работа. И она её делает хорошо.

— А я хочу в Пандарию! — заявил Зин'джи. — К Чи-Вэю! Он обещал мне рецепт «Улыбки глупца»! И я хочу научиться медитировать! По-настоящему! Без засыпания! Я хочу сесть в позу лотоса, закрыть глаза и думать о вечном, а не о том, что у меня затекла нога!

— У тебя не получится, — сказала Аларис.

— Почему?!

— Потому что ты — это ты. Ты не создан для медитации. Ты создан для того, чтобы комментировать. И попадать в неприятности. И спорить с трактирщиками. Это твоя суть. Прими её.

— Это обидно! Но, наверное, правда. — Зин'джи помолчал. — Но я всё равно попробую. Хотя бы для того, чтобы доказать тебе, что ты ошибаешься.

— Доказывай. Я не против.

Они замолчали. Тишина была уютной, как старое одеяло. Где-то далеко, в лагере, пели песню о героях. О тех, кто пал. О тех, кто выжил. О тех, кто продолжит сражаться, даже когда всё кажется безнадёжным.

— Знаешь, — тихо сказала Аларис, и её голос звучал задумчиво, — я рада. Что я здесь. С вами. Что я жива. Когда я была в хранилище душ... я думала, что это конец. Что я больше никогда не увижу вас. Не увижу тебя. — Она посмотрела на Угги, и в её глазах, за стёклами очков, отражались звёзды. — А теперь я здесь. И это... это чудо.

— Чудо, — согласился Угги. — Одно из многих.

— Ты веришь в чудеса?

— Я верю в нас. А это почти то же самое.

Аларис ничего не ответила. Она просто взяла его за руку, и её пальцы, тонкие и прохладные, переплелись с его.

-

Часть пятая: «Аргус, или Последний бой, который действительно был последним (почти), и как Клешня чуть не стал героем вселенского масштаба»

-

Аргус.

Родной мир Пылающего Легиона. Место, где Скверна была не исключением, а правилом. Где небо было зелёным — не просто зеленоватым, а насыщенно-зелёным, как гниющая плоть. Где земля была чёрной, покрытой трещинами, из которых сочилась магма. Где каждый камень был пропитан злобой, а каждый порыв ветра нёс шёпот демонов — их обещания, их угрозы, их насмешки.

Портал на Аргус открылся в небе над Азеротом — огромный, пульсирующий, похожий на рану, которая не заживает. Он висел там уже несколько дней, и всё это время через него шли войска. Армия Света, ведомая Наару, двинулась первой — их корабли, сияющие в темноте, как звёзды, один за другим исчезали в портале. Вслед за ними — войска Азерота. Орки, люди, эльфы, дворфы, гномы, дренеи, таурены, тролли, гоблины, вульперы. Все, кто мог сражаться. Все, кто был готов рискнуть всем ради последней битвы.

Угги стоял перед порталом и смотрел на него. Внутри всё дрожало — не от страха, а от предвкушения. Или, может быть, от усталости. Столько лет войны. Столько потерь. И вот — финал. Последняя глава. Последняя страница.

— Готов? — спросила Аларис, вставая рядом. Её голос звучал спокойно, но он знал её достаточно хорошо, чтобы слышать за этим спокойствием волнение.

— Готов. А ты?

— Я всегда готова. — Она поправила очки. — Я же маг. Маги всегда готовы. Это часть профессии. «Будь готов» — написано в должностной инструкции. Пункт три, параграф семь.

— У магов есть должностная инструкция?

— У хороших магов — есть. Я сама её написала. В изгнании было много свободного времени.

— И что там ещё написано?

— «Не умирай». Пункт первый. Самый важный.

— Хороший пункт.

— Я старалась.

Рядом стояли остальные. Регар, сжимающий молот, который он точил всё утро — и теперь он сиял так, будто его только что выковали. Зин'джи, проверяющий колчан — стрелы были новые, с наконечниками из поющей стали, которые благословили наару. Клешня, сидящий на его плече, с новым шарфом — на этот раз золотым, с узором из маленьких мечей, который Аларис связала специально для финальной битвы. Иллидан, стоящий чуть поодаль, с клинками в руках — его глаза горели, но теперь в этом огне было не только пламя мести, но и что-то ещё. Может быть, надежда.

— Все здесь? — спросил Кадгар, подходя. Он, на удивление, выглядел собранным — очки на месте, мантия застёгнута правильно, даже борода причёсана. Видимо, финальная битва — это достаточно серьёзный повод, чтобы привести себя в порядок.

— Все, — ответил Регар.

— Тогда идём. — Кадгар взмахнул рукой, и портал засиял ярче. — Аргус ждёт. И, пожалуйста, постарайтесь выжить. Вы мне все нужны. Особенно краб. Он единственный, кто находит мои очки.

Клешня щёлкнул клешнёй: «Буду рад помочь, но это будет стоить дополнительной порции рыбы».

— Договорились.

И они шагнули в портал.

Аргус встретил их жарой — такой, что воздух дрожал. Серой — такой густой, что её можно было черпать ложкой. Криками — такими громкими, что закладывало уши. Битва уже кипела: Армия Света схлестнулась с демоническими легионами на равнине, усеянной костями — костями тех, кто пытался штурмовать Аргус до них и не вернулся. В небе парили корабли наару, поливая врагов светом — чистым, белым, от которого демоны рассыпались. Паладины врезались в ряды врага. Маги плели заклинания. Воины рубили.

Угги бросился в бой. Камнедробыч, Хлюппи, Свистяш — все его элементали были с ним, призванные в первые же секунды. Дух отца — тёплое присутствие на грани сознания, мягкий свет, который окутывал плечи. Дух матери — волчий амулет, горящий на груди, как маленькое солнце. Все, кого он любил, были с ним.

Армия Света пробивалась к Цитадели Саргераса — чёрной, уродливой глыбе, торчащей из земли, как гнилой зуб. Вокруг неё кипела настоящая мясорубка. Демоны всех мастей — от мелких бесов до огромных генералов на демонических скакунах — пытались остановить наступление. Но союзные войска, ведомые светом наару, неумолимо продвигались вперёд. Иллидан, как всегда, был впереди, разя врагов с грацией, которая не вязалась с его мрачной внешностью. Его клинки, Боевые Клинки Аззинота, пели свою песню, и демоны падали, не успев понять, что их убило.

— Скучаешь? — спросил он у очередного поверженного генерала, вытирая клинок о его же плащ. — Я лично — нет.

Наконец, пробившись через орды врагов, они вошли в цитадель. Внутри было ещё хуже, чем снаружи. Коридоры из чёрного камня, освещённые зловещим зелёным пламенем, давили на психику. Каждый шаг эхом отдавался в тишине. Где-то в глубине слышался низкий, рокочущий гул — дыхание самого Саргераса.

— Он ждёт нас, — прошептал Иллидан, и в его голосе не было страха. Только предвкушение. — Десять тысяч лет. Десять тысяч лет я шёл к этой встрече.

— Ты не идёшь, — заметил Зин'джи, поправляя колчан. — Ты бежишь. А мы за тобой едва поспеваем.

— Не ворчи, тролль. Твоё нытьё — лучшая музыка для боя.

— Я не ною, я комментирую! Это, между прочим, очень помогает сосредоточиться!

Наконец, они вышли в гигантский зал. Потолок терялся в темноте. Стены, покрытые пульсирующими рунами, излучали жар. А в центре зала, на троне, выкованном из чёрного металла, сидел он.

Саргерас.

Тёмный Титан. Создатель Пылающего Легиона. Он не был полностью материален — его истинное тело находилось где-то среди звёзд, но здесь, в сердце Аргуса, он создал себе аватару, достаточно сильную, чтобы уничтожить любого смертного. Он был огромен. Его кожа, тёмно-серая, отливала бронзой. Глаза, два пылающих зелёных солнца, смотрели на вошедших с равнодушием существа, прожившего вечность. В руках он сжимал меч — не просто оружие, а воплощение самой тьмы. Меч, который мог расколоть планету. Меч, который уже расколол не одну.

— Смертные, — голос Саргераса был даже не громом. Он был самой тишиной, которая наступает перед ураганом. — Вы прошли через множество испытаний, чтобы встретить свою гибель. Это похвально. Глупо, но похвально.

— О, нет, только не очередная злодейская речь, — простонала Аларис. — Сколько можно? У вас что, учебник один на всех?

Саргерас, казалось, опешил. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Обычно при его появлении все либо падали ниц, либо пытались атаковать. А тут — эльфийка с треснутыми очками, которой, судя по всему, было скучно.

— Дерзость — удел смертных, — произнёс он наконец. — Но она не спасёт вас.

— Да-да, мы это уже слышали от Кил'джедена, — отмахнулся Зин'джи. — Тот тоже говорил, что мы предсказуемы. А потом мы ему так предсказуемо наваляли, что он рассыпался. Может, сразу к делу перейдём? А то у нас ещё ужин по расписанию. У Клешни режим.

Клешня на плече тролля щёлкнул клешнёй: «Рыба ждать не будет».

Саргерас медленно поднялся. От его движения дрогнула сама цитадель.

— Да будет так.

И начался бой.

Масштаб этой битвы сложно описать словами. Саргерас был не просто силён — он был воплощением силы. Каждый взмах его меча разрубал реальность, оставляя за собой чёрные разрывы, из которых вырывался шёпот Бездны. Его удары были подобны падению гор. Иллидан, со своей демонической скоростью, уворачивался от них, но даже ему приходилось прикладывать все усилия, чтобы не попасть под удар. Он кружил вокруг Титана, осыпая его градом ударов, но клинки, способные разрезать любого демона, оставляли на коже Саргераса лишь неглубокие царапины.

— Ему нужен не просто урон, — крикнул Иллидан, отступая после очередной атаки. — Его нужно ослабить! Светом! Магией! Чем угодно!

— Я займусь! — Кадгар, который каким-то чудом тоже оказался здесь, он вошёл через портал сразу за ними, начал плести сложное заклинание. Вокруг Саргераса начали появляться магические оковы, сотканные из чистой арканной энергии. Титан взревел, пытаясь разорвать их.

— Аларис, лёд! — скомандовал Угги.

— Уже! — С её пальцев сорвалась ледяная буря, окутавшая ноги Титана. Тот замедлился, но лишь на мгновение.

— Регар, молот!

Старый шаман не нуждался в подсказках. Он уже бежал к правой ноге Саргераса, и его молот, сияющий силой стихий, обрушился на колено Титана. Раздался оглушительный грохот, и по залу прошла трещина. Саргерас пошатнулся, но устоял.

— Зин'джи, глаза! — крикнул Угги.

— Какие именно?! — уточнил тролль, натягивая тетиву.

— Все! Сколько найдёшь!

Две стрелы, освящённые наару, сорвались с тетивы и вонзились в лицо Титана. Одна попала в скулу, другая — чуть выше глаза. Саргерас взревел от боли, и этот рёв был подобен извержению вулкана. Он махнул рукой, и ударная волна отбросила всех назад. Регар врезался в стену, Зин'джи покатился по полу, а Клешню просто сдуло, и он, кувыркаясь, зацепился за выступ.

— Целься лучше! — простонал Регар, поднимаясь.

— Сам попробуй попасть в глаз тому, кто постоянно машет!

Угги понимал, что атаки по отдельности не работают. Нужно было что-то другое. Он вспомнил всё, чему учился. Бабка Зула, Тралл, духи. Они всегда говорили: не сражайся в одиночку. Объединяй. Соединяй. Свет, который он призывал раньше, был силён, но против Титана этого было мало.

— Все вместе! — крикнул он. — Аларис, огонь! Регар, молнии! Кадгар, аркана! Я дам основу! Иллидан, бей в открытые места!

— Что ты задумал? — спросила Аларис.

— Доверься мне!

Он закрыл глаза и потянулся к духам. Не к стихийным, а к духам предков. К отцу. К матери. Ко всем, кто сражался до него. Свет начал собираться вокруг него — не просто сияние, а концентрированная энергия. Он не атаковал, он готовил платформу. Аларис, поняв его замысел, направила свой огонь в этот свет. Пламя не сожгло его, а слилось с ним, став ослепительно-белым. Регар ударил молотом, и молния впиталась в сияние. Кадгар добавил арканную энергию.

— Иллидан, сейчас!

Иллидан, который всё это время отвлекал Титана, отпрыгнул в сторону. Угги выбросил руки вперёд, и объединённый поток энергии ударил в Саргераса. Это была не просто магия. Это была сущность всего, что они прошли. Их дружба. Их потери. Их надежды. Титан закричал — впервые по-настоящему, от боли. Его аватара начала разрушаться. Чёрная плоть плавилась, обнажая ядро из чистой Тьмы.

— Бей! — крикнул Угги.

Иллидан не заставил себя ждать. Он прыгнул в самую гущу сияния, и его клинки, объединившись со светом, вонзились прямо в сердце Титана.

— Это за всё, — прошептал он.

Саргерас замер. Его тело начало рассыпаться, но не в пыль, как у демонов, а в чистую энергию, которая рассеивалась по залу. Глаза Титана потухли.

— Это не конец, — прогремел он, но голос был уже далёким, затухающим. — Тьма вернётся. Она всегда возвращается.

— А мы будем ждать, — ответил Угги. — И снова победим.

И Саргерас исчез.

В зале наступила тишина. Только потрескивал камень, остывая после битвы. Иллидан стоял, опираясь на клинки. Его грудь тяжело вздымалась. Угги подбежал к Аларис, которая сидела на полу, приходя в себя после магического истощения.

— Ты как?

— Жить буду, — слабо улыбнулась она. — Но пирожные сегодня точно не понадобятся. А жаль.

— Ничего, — он помог ей встать. — Я закажу тебе целую гору. В Даларане. Когда вернёмся.

К ним подошёл Регар. Его молот был покрыт копотью, а в бороде запуталась паутина, откуда? наверное, с потолка цитадели. Зин'джи хромал, держась за плечо, но улыбался. Клешня снова занял своё место на его плече, и вид у краба был такой, будто это он победил Саргераса.

— Ну что, — сказал тролль, — кажется, мы только что совершили что-то историческое. Кто-нибудь записывал? А то потом скажут, что не было.

— Я запомню, — ответил Регар. — У меня хорошая память.

— А я добавлю драматических подробностей, — пообещала Аларис. — Про пирожные обязательно упомяну.

Иллидан подошёл к месту, где исчез Саргерас. Он долго смотрел в пустоту, потом повернулся к своим спутникам.

— Я останусь здесь, — сказал он. — Присматривать за тем, что осталось. Чтобы Тьма не вернулась. Это моя ноша. Я её заслужил.

— Ты идиот, — сказала Аларис. — Но мы тебя понимаем.

Иллидан усмехнулся — впервые за долгое время.

— Берегите друг друга, — сказал он. — И краба. Он действительно хорош.

Клешня щёлкнул клешнёй: «Я знаю».

-

Эпилог десятой главы: «Возвращение домой, или О том, как герои наконец-то получили свой заслуженный отпуск»

-

Через несколько недель после битвы за Аргус они вернулись в Азерот. Война закончилась — по-настоящему закончилась. Легион был повержен. Саргерас — заточён. Иллидан остался его стражем — вечным тюремщиком, который будет следить за тем, чтобы тьма никогда не вырвалась наружу. Мир, израненный, искалеченный, но живой, начинал залечивать раны.

Угги, Аларис, Регар, Зин'джи и Клешня стояли на вершине холма в Долине Испытаний. Той самой, откуда всё началось. Отсюда, с этого холма, Угги когда-то смотрел на мир и думал, что он огромен и страшен. Теперь он знал: мир действительно огромен. И действительно страшен. Но в нём есть место для любви, дружбы и хорошего пива.

Внизу, в пещере, курился дымок — Бабка Зула, как всегда, варила зелье. Или вязала. Или и то, и другое одновременно — с неё станется. Рядом с пещерой был разбит небольшой огород — Угги заметил грядки с травами, которые светились в сумерках. Она говорила, что посадит редиску. Кажется, посадила.

— Ну что, — сказал Угги, — вот мы и дома.

— Дома, — повторила Аларис. — Странное слово. Я никогда не думала, что у меня будет дом. Академия — не дом. Архивы — не дом. Дороги — не дом. Таверна близко... но тоже не оно. А теперь... теперь он у меня есть. Везде, где вы. — Она обвела взглядом всех — Угги, Регара, Зин'джи, Клешню. — Даже там, где краб. Особенно там, где краб.

— Это очень мило, — заметил Зин'джи. — Я бы даже прослезился, если бы не был так голоден. Но я всё ещё хочу в таверну. В «Сломанный Клык». Мне сказали, его восстановили! И у них новое меню! И новая вывеска! И старый трактирщик, который помнит нас и обещал скидку как ветеранам!

— Восстановили, — подтвердил Регар. — Я проверял. Лично. Трижды. Для надёжности.

— Тогда идём!

И они пошли вниз, к таверне, где их уже ждали — с пивом, с рыбой, с жареным мясом и с бесконечными историями о том, как четверо героев и один краб спасли мир. Несколько раз. С перерывами на завтрак.

Вечером, когда солнце уже село и над Долиной зажглись звёзды, Угги и Аларис сидели на крыльце таверны. Внутри было шумно — Зин'джи в десятый раз рассказывал историю о пауках с салфетками, и благодарная публика, в основном — ветераны, которые сами прошли через многое, смеялась и хлопала его по плечу. Регар сидел в углу, курил трубку и спорил с каким-то старым орком о сравнительных достоинствах разных видов закалки стали. Клешня сидел на стойке и ел рыбу — уже третью порцию, — и трактирщик смотрел на него с уважением.

— Знаешь, — сказала Аларис, глядя на звёзды, — я вот что поняла. За все эти годы. За все битвы. За все потери.

— Что? — спросил Угги.

— Что счастье — это не что-то большое. Не победа над Легионом. Не спасение мира. Это — маленькие вещи. Завтрак с беконом. Чай с бергамотом. Твоя рука в моей руке. Краб в шарфе. Зин'джи, который спорит с трактирщиком. Регар, который точит молот. Вот это всё — и есть счастье. А всё остальное — просто... декорации.

— Мудро, — сказал Угги. — Для эльфийки.

— Для эльфийки, — согласилась она. — И для тебя.

Они замолчали. Звёзды мерцали. Где-то вдалеке, среди этих звёзд, горел Аргус — уже не зелёный, не зловещий, а просто звезда. Одна из многих.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь — жить, — ответил он. — Долго. Счастливо. С пивом. С чаем. С крабом. Со всеми.

— Это план?

— Это мечта.

— Мечты сбываются, — сказала она. — Я проверяла.

И она взяла его за руку. А в таверне «Сломанный Клык» продолжался праздник — шумный, весёлый, бесконечный. Потому что герои заслужили свой отпуск. И они намеревались провести его с толком.

КОНЕЦ.

Или... может быть, это только начало?

Часть первая: «Подарок Кадгара, или Почему портал в отпуск — это всегда лотерея, а Крым встречает гостей солнцем, цикадами и очень удивлёнными чайками»

-

Есть на свете вещи, которым не стоит доверять никогда, ни при каких обстоятельствах, даже под страхом смерти. Список этот у каждого свой, но у людей опытных, повидавших пару-тройку концов света, он обычно начинается одинаково: гоблинская взрывчатка с надписью «абсолютно стабильно», похлёбка, которую подают в таверне со словами «мясо? ну-у... условно», и подарки от архимагов.

Особенно — подарки от архимагов, которые регулярно забывают, завтракали ли они сегодня, и теряют собственные очки в собственной библиотеке. Причём библиотека эта размером с небольшое герцогство, а очки имеют скверную привычку находиться в самых неожиданных местах: в чайнике, в кармане мантии трёхлетней давности, на носу у совы и — один памятный раз — в другом измерении.

Про тот раз, собственно, и пойдёт речь.

Если вы когда-нибудь получали подарок от такого архимага, вы знаете: это всегда сюрприз. Иногда — приятный. Чаще — странный. Иногда это могущественный артефакт, способный обратить горы в пыль, а иногда — засохший бутерброд, который даритель искал три дня, нашёл в ящике с рунами и от щедрот вручил первому встречному, потому что «выбрасывать жалко, а руны он всё равно уже впитал, может, пригодится». Бутерброд, к слову, потом полгода светился в темноте и предсказывал дождь. Регар держал его в сундуке и сверялся перед походами.

Но когда Кадгар, сияя, как начищенный медный таз перед смотром, объявил, что дарит им «полноценный недельный отпуск в уникальном месте, абсолютно безопасном, с гарантией полного отсутствия демонов», Угги насторожился сразу и всерьёз.

Во-первых, слово «гарантия» в устах мага, чья мантия вечно застёгнута не на те пуговицы, звучало примерно как «стабильная работа» в устах гоблинского инженера или «совершенно безопасный эксперимент» в устах... да того же Кадгара, если честно.

Во-вторых, Угги был шаманом. А шаманы нутром чуют, когда мир собирается подкинуть им что-нибудь интересное. Нутро в данный момент не то чтобы било тревогу — оно скорее ехидно посмеивалось, а это было даже хуже.

В-третьих, отпуск. Само слово ощущалось во рту как чужое, как непрожёванный кусок незнакомого фрукта. Угги попробовал произнести его про себя. От-пуск. От чего пуск? Куда пуск? За последние годы он спасал мир столько раз, что сбился со счёта где-то между «падением очередного древнего зла» и «пробуждением зла ещё древнее», и мысль о том, что можно просто взять и неделю ничего не спасать, вызывала у него лёгкое головокружение. Как будто стоишь на краю обрыва, только обрыв — из свободного времени.

Они собрались в зале Совета Шести — в том самом, где когда-то решалась судьба Азерота, где голоса величайших магов современности сплетались в споры, от которых дрожали магические светильники. Теперь по этому историческому залу расхаживал Кадгар — с видом заправского туроператора, дорвавшегося до клиентов, — и размахивал свёрнутым в трубочку свитком, как дирижёрской палочкой.

— Это совершенно особенный мир! — восклицал он, и его седая борода подпрыгивала в такт словам. — Никакой магии! Ну, почти. Остаточные эманации, не более. Зато: технически развитая цивилизация, тёплое море — тёплое, Регар, ты слышишь? не «условно пригодное для выживания», а тёплое! — горы, покрытые лесами, воздух, который хочется есть ложкой, и еда, которую хочется есть всем остальным. Я открыл туда портал совершенно случайно, когда искал свои очки.

— Разумеется, — пробормотала Аларис.

— Оказалось, они провалились в пространственный разлом, — невозмутимо продолжал архимаг, — а разлом вёл в место под названием Крым. Полуостров. В Чёрном море. Море, кстати, не чёрное, это у них юмор такой специфический. Я там провёл выходные — великолепно! Виноград, сыры, закаты, какое-то умопомрачительное блюдо из теста с мясом, называется «чебурек», я привёз рецепт, но он размок... В общем! — Кадгар торжественно развернул свиток, на котором обнаружилась карта, нарисованная, судя по всему, по памяти и частично по вдохновению. — Вот. Южный берег. Посёлок Алупка. Я всё устроил.

— Насколько «не привыкли» местные жители к оркам и троллям? — подозрительно спросила Аларис, поправляя очки. Её пальцы уже машинально рисовали в воздухе предварительные руны — профессиональная привычка, от которой она не могла избавиться даже во сне. Однажды она проснулась посреди готового защитного контура седьмого уровня и долго не могла вспомнить, от чего защищалась. Выяснилось — от храпа Регара за стенкой. Контур, к слову, не помог.

— Ну, — Кадгар замялся, и это «ну» сказало опытным слушателям больше, чем весь предыдущий монолог. — Орки и тролли в их культуре присутствуют. Но исключительно как сказочные персонажи. Причём тролли у них почему-то живут под мостами и задают загадки, а орки... э-э... скажем так, репутация у орков в местном фольклоре сложилась не самая дипломатичная. Крабы размером с Клешню — деликатес. Их варят. С укропом.

Пауза, повисшая в зале, имела вес, плотность и температуру.

— С укропом, — медленно повторил Зин'джи.

Клешня Судьбы, сидевший на плече тролля, перестал полировать клешню о шарф и очень, очень медленно повернул глаза-стебельки в сторону архимага.

Шарф на нём, к слову, был новый — с пальмами, которые Аларис вышивала долгими вечерами, ворча, что боевой маг её квалификации не должен заниматься рукоделием, и тщательно пряча готовую работу от посторонних глаз, потому что пальмы получились подозрительно похожими на взрывы. Под пальмами шла вышитая же надпись: «Я выжил в Нордсколе, а ты — нет». Клешня считал её верхом остроумия и требовал, чтобы шарф ему поправляли надписью вперёд.

— В кастрюлю? — прощёлкал краб с интонацией, которую Зин'джи потом описывал как «ледяное бешенство стратега». — Меня? Прошедшего битву за Аргус? Меня, тактического специалиста высшей категории, кавалера ордена Обглоданной Рыбьей Головы первой степени с бантом из водорослей?!

— Клешня говорит, что пусть только попробуют, — дипломатично перевёл Зин'джи. — Он им устроит тактическое щипание. С отягчающими обстоятельствами. И укроп их им же... в общем, дальше непереводимо, но очень образно.

— Вот поэтому, — терпеливо, как человек, который двести лет объясняет очевидное, продолжил Кадгар, — Аларис, тебе придётся поколдовать. Личины. Полный комплект. Чтобы все выглядели как местные. Люди. Обычные. Незаметные. Я подготовил учебные материалы по местной моде.

Он извлёк из рукава — рукава архимагов, как известно, глубже иных подземелий — мятый глянцевый журнал с яркой обложкой. На обложке загорелая девица в соломенной шляпе кусала персик на фоне моря, а поверх неё шла надпись: «КУРОРТНЫЙ СЕЗОН 2026. Что носить, что есть и как не обгореть».

— Изучите, — веско сказал Кадгар. — Особенно раздел «как не обгореть». Он написан кровью.

Следующие два часа вошли в неофициальную историю Совета Шести под кодовым названием «Показ мод, будь он неладен».

Началось всё мирно. Аларис разложила журнал на столе, за которым когда-то подписывались судьбоносные договоры, и принялась изучать местную моду с дотошностью исследователя, препарирующего неизвестный вид магической фауны.

— Так. Мужчины носят «шорты». Это штаны, которым отрезали нижнюю половину.

— Зачем? — с искренним ужасом спросил Регар.

— Жарко.

— Мне триста лет, и я ни разу не видел, чтобы жара оправдывала неприличие.

— Тебе триста лет, и ты ни разу не был в Крыму в июле, — отрезала Аларис и перевернула страницу. — Женщины носят «сарафаны». Хм. Практично. Лёгкая ткань, свободный крой... А это что? «Парео». Кусок ткани, который завязывают... интересно. Это одежда или чехол?

— В Оргриммаре это назвали бы «половина флага», — заметил Угги, заглядывая через её плечо.

— В Оргриммаре и котелок называют шлемом, если очень надо.

Дальше пошли эксперименты. Аларис вызвала из воздуха полупрозрачные образы-манекены и принялась примерять на них варианты личин, а компания — комментировать с той беспощадной честностью, на которую способны только люди, десять лет прикрывавшие друг другу спины.

Себя Аларис сделала быстро и без обсуждений: высокая стройная женщина лет двадцати пяти, рыжие волосы, лёгкое льняное платье. Очки в изящной оправе она оставила настоящими — «я без них как без рук, а руки мне понадобятся». Эльфийские уши укоротились, черты лица чуть смягчились, но взгляд — внимательный, чуть насмешливый, вечно что-то вычисляющий — остался прежним. Взгляд, как известно любому магу иллюзий, подделать сложнее всего. Проще вырастить второй.

С Угги пришлось повозиться. Первая версия получилась слишком... монументальной.

— Аларис, — деликатно сказал Зин'джи, разглядывая образ, — он выглядит так, будто сейчас спросит, кто тут главный, и предложит решить это поединком Мак'гора.

— Он и в жизни так выглядит.

— В жизни он орк. Оркам положено. А это человек, который выглядит как орк, и это подозрительно.

В итоге сошлись на крупном, спортивном, бородатом мужчине с загорелой кожей и простодушным выражением лица — что-то среднее между кузнецом на пенсии и отпускником-байкером, который впервые за десять лет вырвался к морю и ещё сам не верит своему счастью. Угги посмотрел на себя в зеркало, пошевелил непривычно маленькими — всего-то с лопату — руками и философски заметил:

— Ну, хоть борода осталась. Без бороды я бы не поехал.

Регар превратился в пожилого солидного дядьку с трубкой и в кепке — из тех, что сидят на набережных с газетой и знают всё: и почём нынче рыбка, и куда катится мир, и почему раньше было лучше. Молот, с которым старый воин отказался расставаться наотрез, «а если что?» — «что — что?» — «ЧТО-НИБУДЬ», Аларис замаскировала под большой рыбацкий сачок на длинной ручке.

— Скажешь, что коллекционируешь ракушки, — велела она.

— С сачком?

— Крупные ракушки. Очень крупные. Быстрые.

— Быстрые ракушки, — повторил Регар с интонацией человека, записывающего показания сумасшедшего. — Ладно. Мне уже всё равно. Я дожил до дня, когда мой молот — сачок. Дальше падать некуда.

Он ошибался, но об этом позже.

Зин'джи стал смуглым жилистым брюнетом с ирокезом — выяснилось, что в этом мире такие причёски носят представители какой-то молодёжной субкультуры, и тролль пришёл в неописуемый восторг от того, что уродовать голову ему не придётся. Восторг был таким бурным, что, изображая, как он будет фланировать по набережной, Зин'джи размашисто примерил воображаемую шляпу, задел локтем пузырёк с магическим проявителем — и его ирокез вспыхнул ядовито-розовым, как закат над серным болотом.

— КРАСОТА! — заорал тролль, увидев себя в зеркале. — ОСТАВЬ ТАК!

— Нет, — сказала Аларис.

— НО...

— Зин'джи. Мы едем быть незаметными. Незаметными, понимаешь? Розовый ирокез виден с орбитальной высоты. По нему можно навигацию сверять.

— В журнале написано «смелые цветовые решения — тренд сезона»! — Зин'джи потряс «Курортным сезоном». — Вот! Страница сорок два!

Аларис выхватила журнал, изучила страницу сорок два, поджала губы и — Зин'джи потом клялся, что видел это собственными глазами, — на секунду заколебалась.

— Нет, — повторила она, но уже без прежней стали. — Может быть, в следующий отпуск.

— Запомнил, — мгновенно сказал тролль. — Свидетели есть. Регар, ты свидетель.

— Я ничего не видел, я протирал сачок, — открестился Регар, который твёрдо знал, что свидетельствовать в спорах между магичкой и троллем — верный способ испортить себе отпуск ещё до его начала.

Ирокез перекрасили обратно. Зин'джи дулся ровно четыре минуты — рекорд, между прочим, — после чего обнаружил в журнале раздел «Пляжные игры» и утешился.

Оставался Клешня. Клешня остался крабом.

— А я? — возмущённо защёлкал он, когда стало ясно, что очередь до него не дойдёт. — Почему все — люди, а я — краб?

— Потому что ты и есть краб, — терпеливо объяснила Аларис.

— Аргумент так себе, — перевёл Зин'джи. — Он говорит: Регар вот и есть старый ворчун, но его же замаскировали под... а. Хм. Под старого ворчуна. Ладно, говорит, аргумент принят частично.

— Я наложу на тебя отводящие чары, — продолжила Аларис, обращаясь непосредственно к крабу, что делало ей честь: немногие маги её уровня стали бы вести переговоры с членистоногим, и уж совсем немногие — проигрывать в них. — Люди будут воспринимать тебя как очень реалистичную аниматронную игрушку. Или как арт-объект. Современное искусство. В этом мире, насколько я поняла из журнала, современным искусством можно объявить что угодно, и чем страннее — тем дороже.

Клешня задумался. Глаза-стебельки совершили полный оборот — верный признак напряжённой работы мысли.

— Дороже, — прощёлкал он наконец, — это хорошо. Я согласен быть искусством. Но требую, чтобы меня называли «инсталляция», а не «игрушка». У меня боевые заслуги.

— Договорились, инсталляция.

— И тазик.

— Что?

— Он говорит, — вздохнул Зин'джи, — что произведению искусства его уровня положен персональный тазик с морской водой. Для поддержания творческой формы.

Портал открыли ранним утром следующего дня.

Кадгар, лично провожавший экспедицию, выглядел одновременно гордым и слегка виноватым — как человек, который дарит щенка и знает, что щенок будет грызть мебель, но искренне верит, что радость перевесит.

— Деньги, — он сунул Угги увесистый мешочек. — Местные. Называются «рубли». Этого хватит на неделю безбедной жизни, если не будете покупать яхту, недвижимость и... Зин'джи, я на тебя смотрю... ничего, что стреляет, летает или взрывается.

— Там есть то, что взрывается? — оживился тролль.

— Там есть «фейерверки», и мы о них не говорим. Дальше. Путеводитель. — Толстая книжка с загнутыми уголками и следами чего-то, подозрительно похожего на варенье, перекочевала к Аларис. — Мои пометки на полях. Крестиком отмечены места, где вкусно. Двумя крестиками — где очень вкусно. Тремя...

— Дай угадаю. Очень-очень вкусно?

— Где я оставил очки. Если найдёте — привезите, это уже четвёртая пара за год... Так. Главное. — Архимаг посерьёзнел, и на мгновение сквозь образ рассеянного дедушки-туроператора проглянул тот, кем он был на самом деле: маг, на плечах которого не раз держалось равновесие миров. — Никакой магии при свидетелях. Никаких превращений. Никаких разговоров с духами вслух — Угги, про себя можно, духи не обидятся. Никаких призывов элементалей, даже если очень захочется, даже если элементаль сам напросится. Этот мир живёт без магии и прекрасно себя чувствует. Пусть так и продолжает. Если что-то пойдёт не так — амулет связи. Но учтите: я, скорее всего, буду занят. Или спать. Или искать очки.

— То есть рассчитывать на тебя не стоит, — подытожила Аларис.

— Я бы сформулировал иначе: рассчитывайте на себя, это надёжнее. — Кадгар улыбнулся и взмахнул рукой. Воздух перед ними вздрогнул, поплыл и раскрылся сияющей аркой. — Ну. Хорошего отпуска. И, ребята... — он помедлил. — Вы его заслужили. Правда.

Они шагнули в свет.

Первым, что обрушилось на Угги по ту сторону, был запах.

Не «ударил в нос» — именно обрушился, накрыл с головой, как тёплая волна. Шаман застыл, прикрыв глаза, и стал разбирать его на составляющие, как разбирал когда-то запахи трав для зелий. Море — солёное, живое, дышащее где-то внизу. Хвоя — но не северная, смолисто-суровая, а разогретая солнцем, сладковатая, почти пряная: можжевельник и сосна, чьи иглы плавились на жаре, отдавая воздуху всё, что накопили. Пыль — белая, известняковая, пахнущая самим летом. Что-то цветочное, густое, медовое — позже выяснилось, что это отцветающая глициния, свисавшая с чьего-то забора сиреневыми гроздьями. И поверх всего — что-то сладкое, тёплое, незнакомое, от чего рот наполнялся слюной, а душа — необъяснимым предвкушением.

— Инжир, — сказала Аларис, проследив его взгляд. Прямо у дороги, вцепившись корнями в подпорную стенку из дикого камня, рос кряжистый узловатый инжир, и его широкие листья отбрасывали на белую пыль резную тень. — Дерево такое. Плоды съедобные. Судя по путеводителю — «незабываемые».

— Судя по запаху — путеводитель не врёт, — сказал Угги и открыл глаза.

И увидел.

Портал вывел их на склон над бухтой, и весь мир лежал перед ними, как на ладони великана. Внизу, за кронами кипарисов — тёмных, строгих, вытянутых к небу, словно кто-то расставил по склону гигантские зелёные свечи, — сияло море. Оно не было чёрным, тут Кадгар не соврал. Оно было всех цветов сразу: у берега — прозрачно-изумрудное, дальше — бирюзовое, ещё дальше — глубокого, звучного синего цвета, а у самого горизонта сливалось с небом в дымчатую серебристую полосу, так что нельзя было сказать, где кончается вода и начинается воздух. По этой сини были рассыпаны солнечные блики — миллионы, миллиарды, целая казна бликов, и все они дрожали, перемигивались, жили.

А за спиной, когда они обернулись, стояла гора.

Она поднималась над побережьем отвесной серо-жемчужной стеной, и её зубчатая вершина — потом они узнают, что зубцы так и называются, зубцы Ай-Петри, — врезалась в безоблачное небо, как корона. Утреннее солнце подсвечивало скалы розовато-золотым, и по отвесным стенам плыли, цепляясь, последние клочья ночного тумана.

— Ух, — сказал Регар. Для Регара это была развёрнутая рецензия с высшей оценкой.

— Вот это да, — выдохнул Зин'джи.

И тут включились цикады.

Строго говоря, они стрекотали всё это время, но мозг, оглушённый красотой, регистрировал звук как общий фон. А теперь фон распался на тысячи отдельных сухих, звонких, неутомимых голосов, которые неслись отовсюду — из крон, из кустов, из травы, — сливаясь в сплошной звенящий занавес. Как будто само лето имело голос, и голос этот сообщал: жарко, хорошо, жарко, хорошо, жарко, хорошо-о-о...

— Что это? — Зин'джи завертел головой. — Кто это? Их миллион! Они нас окружили!

— Цикады, — Аларис уже листала путеводитель. — Насекомые. Безобидные. Стрекочут в жару.

— Все сразу?!

— Все сразу.

— И долго?

— Всё лето.

Зин'джи прислушался. Склонил голову набок. Прислушался ещё.

— А знаешь, — сказал он наконец, — мне нравится. Как будто маленькие барабанщики. Целая армия маленьких барабанщиков, и все играют «жизнь прекрасна». Клешня, тебе нравится?

Клешня, восседавший на его плече, издал серию медленных, задумчивых щелчков.

— Он говорит, что ритм рваный и дисциплины никакой, — перевёл тролль, — но для гражданских — сойдёт.

Зин'джи уже скинул сандалии — те самые, которые Аларис заставила его надеть и которые он первые полчаса пытался использовать как метательное оружие, пока не убедился, что аэродинамика у них никудышная, — и теперь стоял босиком на прогретой гальке тропинки, зарываясь пальцами в мелкие камешки и жмурясь, как кот.

— Оно тёплое! — сообщил он миру. — Всё тёплое! Камни тёплые! Воздух тёплый! Даже ветер тёплый! Даже...

— Заткнись, — ласково сказала Аларис, — ты пугаешь местных птиц.

Птицы — крупные, белые, нахальные чайки с жёлтыми клювами и выражением глубокого цинизма на лицах, если у чаек бывают лица, то у этих — были, причём такие, с которыми хорошо давать в долг под грабительские проценты — действительно изучали компанию с профессиональным интересом. Одна, особенно наглая, снизилась, сделала круг над Клешнёй, прикидывая, и даже вышла на боевой заход — но в последний момент разглядела шарф, надпись на шарфе и взгляд его владельца, после чего заложила такой вираж, что чуть не врезалась в кипарис.

— Мудрое решение, — прощёлкал Клешня ей вслед. — Передай остальным.

Чайка, судя по возмущённому крику с безопасной высоты, передала. В вольном пересказе и с добавлениями.

Тропинка, вильнув между кипарисами, вывела их на улочку — узкую, кривую, мощённую местами асфальтом, местами бетоном, а местами исключительно оптимизмом. Улочка карабкалась вверх, к посёлку, зажатая между каменными заборами, из-за которых свешивались виноградные лозы, ветки алычи, усыпанные жёлтыми плодами, и уже знакомая глициния. Из-за одного забора тянуло дымком и жарящимся мясом, и Регар сбился с шага.

— Потом, — сказала Аларис.

— Я ничего не говорил.

— Ты остановился и втянул воздух с такой силой, что у меня волосы к тебе понесло. Потом.

Первыми встречными оказались пара пенсионеров с болонкой. Болонка была белая, стриженая и явно считала себя вершиной пищевой цепочки. Пенсионеры уставились на процессию — рыжая дама в льняном платье, бородатый шкаф в футболке, солидный дядька с сачком, парень с ирокезом и крабом на плече — с тем непередаваемым выражением, с которым местные жители всех курортов мира смотрят на туристов: смесью любопытства, снисхождения и профессиональной оценки платёжеспособности.

— Молодые люди! — окликнула их старушка. Голос у неё был звонкий, командирский; таким голосом хорошо строить внуков и торговаться на рынке. — А это что у вас за зверь? Живой, что ли?

Клешня мгновенно замер в позе «я — статуя, не обращайте внимания, тут вообще никого нет». Поза была отработана до совершенства ещё в Нордсколе, где она называлась «тактическое окаменение» и однажды спасла ему жизнь при встрече с очень голодным вороном.

— Это арт-объект, — не моргнув глазом, сообщила Аларис. — Современное искусство. Инсталляция называется «Краб в шарфе как символ бренности бытия». Мы везём его на фестиваль.

— На фестиваль? — старушка задумалась, пожевала губами. — А-а, это, наверно, в Ялту. Там вечно что-то такое... этакое. В прошлом годе, помню, привозили железного коня из ложек. Из ложек, представляете! Столовых! Я говорю деду: Вась, это ж сколько ложек перевели, а он говорит: молчи, Зина, это искусство, нам не понять. — Она прищурилась на Клешню. — А он не кусается?

— Только если его неправильно интерпретировать, — веско сказал Зин'джи.

Старушка уважительно покивала — ответ явно вписывался в её представления о современном искусстве — и пошла дальше, а болонка ещё долго оглядывалась и тявкала. Клешня, выждав дистанцию, показал ей вслед клешню. Болонка поперхнулась тявканьем и перешла на рысь догоняя пенсионеров.

— Клешня! — укоризненно сказала Аларис.

— Он говорит, это была невербальная культурная коммуникация, — перевёл Зин'джи.

— Скажи ему, что если он будет невербально культурно коммуницировать с каждой собакой на полуострове, у нас неделя уйдёт только на извинения.

Гостевой дом «У тёти Вали» обнаружился в конце улочки — уютное двухэтажное здание белого камня, до второго этажа оплетённое виноградной лозой, такой старой и мощной, что было непонятно, лоза держится за дом или дом — за лозу. Над крыльцом висела табличка, написанная от руки, с завитушками: «Гостевой домъ "У тёти Вали". Мест нет». Ниже, другим почерком, было приписано: «Для хороших людей — места есть».

Хозяйка выкатилась им навстречу раньше, чем они успели постучать, — полная женщина в цветастом халате и переднике, с руками, которые всё в жизни делали сами и делали хорошо, и с голосом, который было слышно, вероятно, в Ялте.

— Ой, а я вас ждала-ждала! — затараторила она, вытирая руки о передник и одновременно окидывая гостей одним цепким хозяйским взглядом — таким, который за полсекунды определяет, кто будет есть добавку, кто будет курить на балконе, а за кем надо приглядывать, чтоб не таскал полотенца на пляж. — Мне этот ваш звонил, как его... волшебник!

Компания дружно окаменела.

— Ну, я так его зову, — пояснила тётя Валя, ничего не заметив. — Голос такой... бархатный, обходительный, и говорит красиво, как по книжке. И заплатил вперёд, за всё, ещё и сверху накинул — сказал, «на непредвиденные обстоятельства». Я говорю: какие ж обстоятельства? А он смеётся: с этими, говорит, ребятами — любые. Ну не волшебник ли? Сказал: приедут четверо взрослых и краб. Я, честно, думала, шутит. А краб-то — вот он! Живой!

— Арт-объект, — хором сказали все четверо.

— Арт-объект, — покладисто согласилась тётя Валя тоном человека, повидавшего за тридцать лет курортного сезона такое, что говорящим крабом её можно было разве что развлечь. — Ну, арт так арт. Проходите, чего на пороге-то. Комнаты на втором этаже, три штуки, как заказывали. Полотенца в шкафу, ключи в дверях, море — вон туда вниз, минут семь, если не бегом. Завтрак в восемь. Ужин в семь. Кто опоздает — разогрею, но ворчать буду. Это входит в стоимость.

— Ворчание? — уточнил Регар.

— Забота, — поправила тётя Валя. — Ворчание — это так, упаковка. — Она вдруг наклонилась к Клешне, разглядывая его с неподдельным интересом. — Ишь ты, и шарфик. С пальмами. Красавец. Ему, может, тазик надо? С водичкой морской? У меня есть, эмалированный, я в нём раньше вишню на компот мыла, а теперь он без дела стоит.

Наступила тишина. Клешня Судьбы, ветеран Аргуса, гроза орлов, пока ещё будущая, но он-то об этом уже догадывался, медленно повернулся к тёте Вале всем корпусом и издал длинную, прочувствованную серию щелчков.

— Он говорит... — Зин'джи прокашлялся. Голос у него подозрительно дрогнул. — Он говорит, что вы — первый человек в двух мирах... в смысле, в двух... в общем, первый человек на его памяти, который сам, без напоминаний, предложил ему тазик. И что это — уважение. Настоящее. И что он этого не забудет.

— Скажи ему — на здоровье, — серьёзно ответила тётя Валя, у которой, похоже, был твёрдый жизненный принцип: не удивляться ничему, что можно накормить. — Вода с вечера, отстоянная, я с пляжа в канистре ношу, для рассады. Рассаде не убудет.

Так Клешня Судьбы обрёл тазик, а компания — дом на неделю.

Комнаты оказались простыми и чистыми: беленые стены, скрипучие, но крепкие кровати с горами подушек, накрахмаленные до хруста наволочки, на стенах — выцветшие акварельки с морем, на подоконниках — герань в жестяных банках из-под кофе. Пахло свежим бельём, солнцем и — отовсюду, из каждой щели — морем.

Угги вышел на общий балкон, увитый виноградом так густо, что солнце пробивалось сквозь листву зелёными пятнами, и облокотился на тёплые перила. Внизу лежала Алупка: черепичные крыши, кривые улочки, кипарисы, чья-то сохнущая на верёвке тельняшка, — а дальше, за крышами, во всю ширину мира — море. Слышно было, как где-то внизу играет радио, как переругиваются чайки, как тётя Валя во дворе гремит тем самым тазиком, как Зин'джи в комнате прыгает на кровати, проверяя её «на боевую пригодность», и как Аларис велит ему прекратить, пока он не проверил на боевую пригодность потолок.

Шаман стоял и слушал. Впервые за очень, очень долгое время ни один из звуков мира не требовал от него ничего. Не звал в бой, не предупреждал об опасности, не молил о спасении. Мир просто жил — гремел тазиком, стрекотал цикадами, пах инжиром — и приглашал пожить рядом.

— Странное чувство, да? — Аларис неслышно встала рядом, положив руки на перила. В вечернем полумраке балкона, она смотрелась потрясающе — и глядела на то же море тем же удивлённым взглядом.

— Какое?

— Когда ничего не надо. Я всё жду, что сейчас что-нибудь начнётся. Прислушиваюсь. Проверяю периметр. Дважды поймала себя на том, что просчитываю пути отхода из спальни. Их четыре, если что.

— Три, — сказал Угги. — Окно на север выходит на курятник. Ты не захочешь отходить через курятник.

— Ты тоже просчитывал! — она рассмеялась — легко, звонко, и от этого смеха у шамана что-то тёплое повернулось в груди.

— Привычка. — Он помолчал. — Кадгар знал, что делал. Нельзя разучиться воевать. Но можно, наверное, вспомнить, зачем это всё было. Ради чего.

Аларис не ответила. Они стояли рядом и смотрели, как солнце опускается к воде, как море из синего становится лиловым, потом расплавленно-золотым по дорожке, потом пепельно-розовым. Как в посёлке одно за другим зажигаются окна. Как первая звезда — крупная, дрожащая — проступает над зубцами Ай-Петри, будто гора надела серьгу.

Снизу, со двора, потянуло жареной рыбой, укропом и молодой картошкой. Голос тёти Вали, перекрывая цикад, сообщил окрестностям:

— Ужина-ать! Кто не успел — тот ворчание слушает стоя!

— Пойдём, — сказала Аларис. — Отпуск, я так понимаю, начинается с ужина.

— Отпуск, — сказал Угги, пробуя слово на вкус ещё раз.

И на этот раз оно легло на язык правильно. Как спелый инжир.

-

Часть вторая: «День первый. Алупка, пляж и первое купание, или Как Регар воевал с шезлонгом, тролль постигал науку блинчиков, а краб основал империю, не вставая с камня»

-

Угги проснулся на рассвете.

Не потому, что хотел, — просто тело, десятилетиями жившее по закону «кто проспал рассвет, тот проспал нападение», отказывалось верить в отпуск с первого раза. Оно распахнуло глаза шамана в четыре сорок утра, привело все системы в боевую готовность, доложило: «Периметр не проверен, обстановка неясна, вставай», — и очень удивилось, когда обстановка оказалась следующей: подушка, пахнущая солнцем, полоса жемчужного света на белёной стене, воркование горлицы за окном и абсолютное, оглушительное отсутствие какой бы то ни было угрозы.

Угги полежал, прислушиваясь. Тело настаивало, что так не бывает. Он встал, вышел на балкон — доски пола ещё хранили ночную прохладу — и замер.

Море на рассвете было не таким, как вчера. Оно было гладким, как остывшее стекло, и цвета в нём стояли слоями, не смешиваясь: у горизонта — расплавленное золото с розовым, дальше — сирень, ещё ближе — нежный серо-голубой, и всё это медленно, торжественно светлело, как будто кто-то невидимый прибавлял фитиль в исполинской лампе. Над водой висела дымка, и сквозь неё далеко-далеко проступал силуэт корабля — крошечный, неподвижный, игрушечный. Цикады ещё спали. Вместо них работало море: мерный, глубокий, вечный шелест внизу, за крышами, — вдо-о-ох... выдох... вдо-о-ох... выдох...

Мир дышал. Угги поймал себя на том, что дышит с ним в такт.

— Не спится? — тётя Валя обнаружилась во дворе, среди грядок, с лейкой в руках. Голос она приглушила до состояния «слышно только в половине посёлка». — Оно и правильно. Рассвет — самое сладкое время. Туристы его просыпают, а зря. Море на рассвете — оно ж другое. Оно ещё ничьё.

— Ничьё, — повторил Угги, пробуя слово. Оно было точным.

— К обеду его разберут, — тётя Валя кивнула вниз, на пляж. — Полотенчико к полотенчику, не протолкнёшься. А сейчас — иди, окунись, пока оно ничьё. Полотенце на верёвке возьми, синее. И это... — она прищурилась. — Барахтаться-то умеешь? А то вон в том годе один такой умелец...

— Умею, — серьёзно сказал Угги. — Меня море любит.

— Ишь ты. — Тётя Валя посмотрела на него внимательно, как смотрят люди, которые за жизнь научились отличать похвальбу от правды, и увиденным осталась довольна. — Ну, раз любит — иди. Взаимность — дело хорошее.

Он спустился к воде по пустой улочке, мимо спящих котов на тёплых каменных заборах, коты провожали его одним приоткрытым глазом: свои проблемы, человек, у нас учёт снов, мимо запертых лотков с надписями «Пахлава» и «Экскурсии», через полосу остывшей за ночь гальки — и вошёл в море.

Оно приняло его сразу, без сопротивления — прохладное после ночи, шелковистое, невероятно прозрачное: на глубине в два своих роста Угги видел каждый камень на дне, каждую травинку водоросли, каждую серебристую мальковую стайку, брызнувшую в стороны. Он поплыл — сначала мощно, по привычке, как плывут, когда надо куда-то успеть, потом всё медленнее, потом лёг на спину и просто повис между небом и дном, раскинув руки.

Духи здешней воды были незнакомые. Тихие. Очень старые и очень спокойные — как деды, которые всё видели, всё пережили и теперь греют кости на завалинке. Они не заговаривали с чужаком, но и не гнали его; просто обтекали, разглядывали и, кажется, посмеивались в несуществующие бороды. «Отдыхай, — было в этом молчании. — Тут все отдыхают. Даже мы».

Угги плавал, пока солнце не оторвалось от горизонта окончательно, и вернулся к завтраку другим человеком. Точнее — тем же орком, но с очень человеческим выражением лица.

Завтрак у тёти Вали заслуживает отдельного абзаца, а честнее — отдельной оды, но одам в этой хронике не место, поэтому коротко: сырники. Гора сырников — румяных, толстых, с хрустящей корочкой и нежных внутри, со сметаной такой густоты, что ложка в ней стояла по стойке «смирно», и с абрикосовым вареньем, в котором плавали половинки абрикосов, похожие на маленькие солнца. К этому прилагался чай с чабрецом — «горный, сама собирала, на яйле, там чабрец правильный, злой» — и настоятельная рекомендация «есть, пока горячее, холодный сырник — это уже не сырник, а недоразумение».

Регар съел одиннадцать. Он честно пытался остановиться на восьми, но тётя Валя применила приём, против которого бессильны даже трёхсотлетние ветераны: молча подложила добавку и посмотрела. Взгляд говорил: «Обидишь». Регар не обидел.

— Я разгадал этот мир, — сообщил он, отваливаясь от стола. — Тут не воюют, потому что некогда. Тут всё время едят.

— План на день, — Аларис развернула путеводитель, придавив угол сахарницей. — Сегодня — акклиматизация.

— Это что? — насторожился Зин'джи.

— Это по-научному «пляж». Организм должен привыкнуть к климату. Солнцу, воде, режиму...

— То есть весь план — лежать у моря и ничего не делать?

— Именно.

— …И это считается делом?!

— В этом мире, — Аларис постучала пальцем по журналу «Курортный сезон», — это считается искусством. Тут даже статья есть: «Как правильно ничего не делать». На шесть страниц.

Зин'джи выхватил журнал, вперился в статью, шевеля губами, и по мере чтения лицо его вытягивалось.

— «Найдите свой внутренний покой»... «отпустите суету»... «позвольте себе просто быть»... Аларис, это не статья, это медитативные практики пандаренов, только без пандаренов! Нас готовили к этому десять лет, а тут этому учат в журнале между рекламой сланцев!

— Приспособились, — уважительно сказал Угги.

Но прежде пляжа предстоял поход за экипировкой, и вот тут-то отпуск впервые показал зубы.

Магазинчик прибрежной торговли — фанерный павильончик, снаружи по самую крышу увешанный надувными кругами, полотенцами с тиграми, панамами, масками для ныряния и чем-то неопознанным, но ярким — встретил их ароматом нагретой резины и продавщицей Люсей, женщиной с внешностью доброй тётушки и хваткой гоблинского банкира.

— Шортики? Есть шортики! А вам, мужчина, вот эти, семейные, с якорями — самый ходовой размер!.. Девушке — парео, вот, с дельфинами, налетайте, последнее!.. Молодой человек, а вам…

Люся окинула Зин'джи профессиональным взглядом, мгновенно вычислила в нём человека, у которого душа шире кошелька, и выложила на прилавок плавки. Ярко-жёлтые. Такой пронзительной жёлтости, что на них, кажется, можно было жарить яичницу без солнца.

— Хит сезона, — сказала Люся.

— Беру, — сказал Зин'джи.

— Не бери, — сказала Аларис.

— Поздно, — сказала Люся, и деньги уже исчезли, как исчезает мана у неопытного мага: непонятно куда, но безвозвратно.

К плавкам прилагалась панама. К панаме — сланцы. К сланцам Зин'джи попытался выторговать надувной круг в виде гигантского розового фламинго — «Аларис, ну ты посмотри на него, это же осадное орудие радости!» — но тут уже магичка встала насмерть, и фламинго остался сторожить павильон, провожая тролля скорбным целлулоидным взглядом.

Угги обзавёлся просторными шортами и футболкой, на которой было написано «Крым — это сила». Надпись ему понравилась идейно: коротко, честно, по-оркски. Аларис выбрала лёгкий сарафан и соломенную шляпу с такими полями, что под ними мог бы разбить лагерь небольшой элементаль воздуха вместе с семьёй и дальними родственниками.

С Регаром вышла заминка.

— Шорты, — сказала Аларис.

— Нет, — сказал Регар.

— Жара тридцать два градуса.

— Я стоял в лаве. По колено. Дважды.

— В лаве ты стоял в доспехах, а тут дресс-код другой!

— Вот именно, — отрезал ветеран. — Доспехи — можно. Голые колени — нельзя. Мужчина моих лет с голыми коленями — это подрыв авторитета. Враги увидят колени — перестанут бояться.

— Какие враги, Регар?! Тут нет врагов!

— Враги, — веско сказал Регар, — есть всегда. Просто иногда они ещё об этом не знают.

Сошлись на компромиссе: лёгкие полотняные брюки, рубашка с коротким рукавом, «короткий рукав — это уже уступка, и немалая, зафиксируйте» и кепка. В кепке, с трубкой и сачком-молотом Регар приобрёл законченный вид отставного боцмана, вышедшего на охоту за быстрыми ракушками, и Люся, провожая его взглядом, сказала с уважением:

— Основательный мужчина. Сразу видно — с прошлым.

Она даже не представляла, насколько.

Пляж открылся им сразу за поворотом набережной тропы — и открылся весь целиком: полоса серой и белой гальки в обрамлении скал, вода немыслимой, открыточной прозрачности, буны, уходящие в море бетонными гребёнками, и надо всем этим — гора, зубцы, небо. Народу в этот час было ещё немного: самые опытные занимали места под тентами, самые закалённые уже блестели мокрыми спинами у кромки.

И тут выяснилось, что галька — это не просто камешки.

Галька — это философия. Это миллионы окатанных морем голышей всех цветов серого, белого, зелёного и винно-красного, каждый — отполирован до бархатной гладкости тысячелетним терпением воды. По ней больно ходить босиком первые три минуты и удивительно приятно — всю оставшуюся жизнь. Она хранит тепло, как хороший очаг. Она шуршит под волной особым, ни на что не похожим звуком — будто море неторопливо пересыпает из ладони в ладонь свою мелкую казну и пересчитывает, всё ли на месте.

Зин'джи влюбился в неё мгновенно и навсегда.

— Они все разные! — он сидел на корточках и перебирал камешки с азартом гнома, дорвавшегося до россыпи самоцветов. — Смотрите! Этот — с полоской! А этот — с дыркой! Аларис, если камень с дыркой — это же артефакт?

— Это куриный бог, — Аларис сверилась с путеводителем. — Местное поверье: камень со сквозной дыркой приносит удачу. Его вешают на шнурок и носят.

— Поверье, — хмыкнул Регар, устраиваясь в тени.

— Между прочим, — Аларис задумчиво повертела камешек, посмотрела сквозь дырку на солнце, — остаточные эманации в нём действительно есть. Слабые, фоновые, но структурированные. Вода веками крутила его в одном энергетическом узле... Хм. Любопытно. Надо будет взять образцы...

— Аларис.

— Для науки!

— Аларис. Мы. На. Пляже.

— Наука не знает выходных, — с достоинством сказала магичка, но блокнот убрала. На две минуты. Потом достала снова, потому что мимо проплыла медуза, а медуз она раньше видела только в бестиариях, и там они выглядели значительно менее... желейно.

Медуза — прозрачный, чуть сиреневатый купол размером с блюдце — колыхалась у берега с видом существа, которому некуда спешить последние пятьсот миллионов лет. Зин'джи навис над водой, разглядывая.

— Оно живое? Оно думает? О чём можно думать, если ты — желе?

— О вечном, — сказал Угги. — Больше не о чем.

Клешня, спущенный с плеча, продефилировал к воде, смерил медузу взглядом профессионала, оценивающего новобранца, и вынес вердикт коротким щелчком.

— Он говорит: «Не боец», — перевёл Зин'джи.

Медуза, не подозревая о разжаловании, уплыла думать о вечном дальше.

А дальше случился шезлонг.

Регар, разморённый теплом и одиннадцатью сырниками, решил, что тень тента — это хорошо, но тень тента плюс лежак — лучше. Лежак — раскладной, полосатый, из тех, что стоят вдоль всех пляжей мира и ждут свою жертву, — встретил ветерана сложенным. Регар осмотрел конструкцию. Конструкция притворилась простой.

Первая попытка разложить её закончилась тем, что лежак сложился. Вторая — тем, что он сложился вместе с Регаром. Третья — тем, что Регар применил захват, лежак ответил контрприёмом, и несколько секунд на пляже наблюдалась схватка, в которой опытный глаз распознал бы элементы борьбы, осадного дела и экзорцизма.

— Помочь? — вежливо спросил Угги.

— Отставить, — прохрипел Регар из недр конструкции. — Я почти понял его тактику.

— Он тебя почти понял тоже, — заметила Аларис. — Вон, за ногу уже взял.

На шум подошёл сосед по пляжу — загорелый до цвета хорошей меди дедок в выцветшей панаме, из тех вечных пляжных старожилов, что приходят к морю в семь и уходят в семь, а в промежутке решают кроссворды и мировые проблемы. Он молча взял лежак у Регара, что-то нажал, куда-то повернул — конструкция послушно разложилась и легла у его ног, как выдрессированная.

— Тут секрет, — доверительно сказал дедок. — Вот эту хреновину — от себя, а эту — на себя. А ты наоборот делал. Все поначалу наоборот делают.

— Военная хитрость, — мрачно сказал Регар, укладываясь. — Уважаю.

— А то, — согласился дедок и ушёл к своему кроссворду, бросив через плечо: — Слово из пяти букв, «древнее оружие ближнего боя», вторая «о»?

— Копьё, — не задумываясь, ответил Регар.

— Подходит! — обрадовался дедок. — Грамотный. Сразу видно — с прошлым.

Так у Регара появился первый в этом мире друг. Звали его дядя Толя, и до заката они успели совместно решить кроссворд, обсудить погоду, осудить молодёжь, обе стороны вложили в осуждение больше нежности, чем строгости и найти консенсус по вопросу «раньше было лучше», единогласно, при одном воздержавшемся лежаке.

Клешня тем временем закладывал основы империи.

Началось всё невинно: краб устроился на плоском камне у кромки воды — панцирем к солнцу, шарфом по ветру — и погрузился в то состояние, которое сам называл «стратегической медитацией», а Зин'джи — «дрыхнет с открытыми глазами». Первый местный крабик — мелкий, зелёный, размером с монету — вылез из-под камня минут через десять. Он долго изучал пришельца: сначала издали, потом сбоку, потом с очень безопасной дистанции сзади. Пришелец был огромен. Пришелец был неподвижен. Пришелец был в шарфе — а этого местная крабья цивилизация не видела вообще никогда, и потрясение её было сравнимо разве что с явлением кометы.

Крабик сбегал под камень. Посовещался. Вернулся с подкреплением: теперь их было трое, и средний нёс в клешне кусочек водоросли.

Дальнейшее Зин'джи наблюдал, забыв про недоеденную кукурузу, о кукурузе — чуть ниже, она того стоит.

Делегация приблизилась. Замерла. Средний крабик положил водоросль на камень перед Клешнёй — движением, в котором при желании читался вассальный поклон, — и вся троица бочком-бочком ретировалась на дистанцию почтительного наблюдения.

Клешня открыл один глаз. Осмотрел подношение. Принял — неспешным, царственным движением, каким принимают дань владыки, у которых этих даней — девять сундуков и три пещеры.

Через час у камня лежали: четыре водоросли, крошка ракушки, дохлый рачок, после инспекции отклонён и возвращён дарителю с примечанием, перламутровая створка мидии и — жемчужина коллекции — обкатанное морем зелёное стёклышко, которое приволокли сразу вчетвером.

— Он строит империю, — прокомментировал Зин'джи, дожёвывая кукурузу. — Говорит, что к концу недели у него будет личная армия, флот и налоговая система.

— Только пусть не начинает войну с чайками, — предупредила Аларис, не поднимая полей шляпы. — Чайки здесь наглые. Победят числом.

— Он говорит, что войну не начинают. Войну выигрывают ещё до начала. А чайки, говорит, уже проиграли, просто им пока не сообщили.

— Ты его в Академию не отдавал? На кафедру стратегии?

— Отдавал. Не взяли. Сказали — преподавателям страшно.

Про кукурузу.

Кукуруза явилась на пляж сама — в лице тёти в белом фартуке и с ведром, укутанным одеялом, чей голос был поставлен лучше, чем у иных полковых глашатаев:

— Кукуруза-а! Горячая кукуруза-а! Пахлава медовая! Трубочки со сгущёнкой-о-ой!

Голос летел над пляжем, отражался от скал и производил в рядах отдыхающих то же действие, что боевой рог — в рядах ополчения: люди приподнимались, шарили в поисках денег и вставали под знамёна.

Компания пала в полном составе. Кукуруза — горячая, крупнозернистая, щедро натёртая солью — оказалась именно тем, чем должна быть еда, съеденная у моря руками: простой, обжигающей и почему-то в сто раз вкуснее любой еды, съеденной за столом. Пахлава — слоёная, тягучая от мёда, с орехами — сразила Регара наповал; он съел три и посмотрел на тётю с ведром взглядом, которым смотрят на полководца, только что показавшего тебе новую тактику.

— Как? — спросил он, потрясая пахлавой. — Как — это?!

— Секрет, — гордо сказала тётя. — Свекровкин рецепт. Она с меня за него семь лет характер выдерживала. Выдержала — отдала.

— Достойная плата, — признал Регар.

А потом было мороженое. Ларёк с мороженым стоял у самого схода на пляж, и Аларис, движимая педагогическими соображениями, купила всем по стаканчику пломбира с персиковым джемом.

Регар посмотрел на стаканчик с подозрением.

— Это которое холодное? Как в Нордсколе?

— Это которое вкусное, — поправил Угги. — Ешь, пока не потекло.

Регар попробовал. Замер. Посмотрел на ложечку. Потом на море. Потом снова на ложечку — так, будто она только что сказала ему что-то важное о жизни, и он теперь обязан это осмыслить.

— Триста лет, — произнёс он наконец глухо. — Триста лет я считал, что холодное — это враг. Лёд — враг. Мороз — враг. Всё, что холодное, хочет тебя убить. — Он зачерпнул ещё. — А оно, оказывается, вот как умеет.

— Мир сложнее, чем кажется, — философски сказал Зин'джи, у которого пломбир уже тёк по локтю, что тролля ничуть не смущало: локоть тоже был его, и локтю тоже было вкусно.

— Мир, — Регар доскрёб стаканчик и посмотрел на дно с лёгкой печалью расставания, — надо было изучать с этой стороны. А мы всё с той.

Купание вышло отдельной сагой, и у каждого — своей.

Угги вошёл в воду как домой: море к полудню прогрелось, стало ласковым, игривым, било в грудь короткой волной — и шаман поплыл к дальним скалам размашисто и мощно, распугивая мальков и вызывая у отдыхающих на бунах уважительные комментарии: «Во мужик даёт... морж, наверно... или этот, триатлонист».

Аларис плавала поодаль — неторопливо, красиво, экономными движениями человека, который всё в жизни делает точно. В какой-то момент она перевернулась на спину, раскинула руки, и рыжие волосы разметались по воде огненным веером. Личина личиной, но есть вещи, которые не спрячешь ни под какой иллюзией: то, как человек затихает, когда ему хорошо. Угги, вынырнув неподалёку, засмотрелся.

— Ты красивая, — сказал он, подплывая.

— Я знаю, — ответила она с закрытыми глазами, но в голосе не было обычной брони из иронии. Волна качнула обоих — мягко, как качают колыбель. — Но всё равно спасибо. Тут... хорошо говорится, да? На воде. Как будто всё лишнее на берегу осталось. С полотенцами.

— Духи здешние говорят — вода старая. Мудрая. При ней не врут.

— Передай духам, — Аларис приоткрыла один глаз, и в нём плясало солнце, — что за «красивая» я не в претензии. Пусть заносят в протокол.

Зин'джи тем временем осваивал берег — и берег осваивал его. Тролль обнаружил, что если плоский камешек метнуть особым образом, он скачет по воде, и это открытие перевернуло его картину мира примерно так же, как Регару — пломбир.

— ОН ПРЫГАЕТ! — возвестил Зин'джи окрестностям. — КАМЕНЬ! ПО ВОДЕ! ПРЫГАЕТ!

— Это блинчики, — снисходительно сообщил стоявший рядом мальчик лет восьми, серьёзный, конопатый, в сползающей маске для ныряния. — Ты чё, блинчики не пускал никогда?

— У нас, — Зин'джи мгновенно выкрутился, — камни были неподходящие. Тяжёлые. С рунами.

— С чем?

— С узорами.

— А-а, — мальчик кивнул: с узорами — это уважительная причина. — Смотри, надо плоский, и вот так, снизу, и чтоб крутился. У меня рекорд — семь.

Через двадцать минут вокруг тролля стояла школа юных камнеметателей из шести человек, и Зин'джи, у которого глазомер и кисть были поставлены лучшими метателями копий двух континентов, показывал технику: «Ниже стойка! Камень — продолжение руки! Не бросай — отпускай!» Камешки скакали по воде — четыре, пять, шесть... На девяти подпрыгиваниях школа взвыла от восторга, на одиннадцати — притихла в священном трепете, а серьёзный конопатый мальчик посмотрел на Зин'джи снизу вверх и спросил с надеждой:

— Дядь, а ты завтра придёшь?

И Зин'джи, гроза джунглей, ужас Нордскола, тролль, чьим именем... ну ладно, чьим именем пока ничего не называли, но всё было впереди, — вдруг ощутил в груди что-то такое тёплое и непривычное, что смог только кивнуть.

— Приду. Отрабатывать подкрутку. У тебя запястье зажато, а так — талант.

А потом день, ласковый и ленивый, в одну секунду показал, что море — не только парное молоко и блинчики.

Крик долетел с дальней буны — женский, высокий, на той ноте, которую ни с чем не спутаешь: так кричат не от испуга, а от беды. Женщина стояла у края и указывала в море, где метрах в ста от берега мелькала среди волн голова — мелькала неправильно, рывками, то исчезая, то появляясь. Парень лет двадцати. Течение, огибавшее буну, тащило его на глубину, а он, уже наглотавшийся, тратил последние силы на панику — худшую из трат.

Дальше время сделало то, что делало всегда в такие минуты: разложилось для Угги на отдельные прозрачные слои. Вот спасатель на вышке вскакивает, хватает свисток. Вот второй бежит к лодке — лодка далеко, секунд сорок, сорок пять. Вот волна накрывает голову парня, и она не показывается — раз-два-три — слишком долго...

Шаман вошёл в воду с ходу, без брызг, как входит брошенный нож, — и поплыл.

Он не думал о том, что гребки его быстрее человеческих настолько, что с берега это выглядит неправдоподобно. Не думал о личине, о конспирации, о Кадгаре. В нём вообще не было сейчас мыслей — только древняя, ясная, шаманья прямота: там гаснет жизнь, а ты рядом, значит — вперёд, остальное потом.

Парня он взял грамотно — сзади, под руки, лицом вверх, — коротко рыкнув в ухо: «Дыши. Держу», — и это «держу» было сказано так, что паника, бившаяся в парне, как рыба, просто закончилась. Есть голоса, которым тело верит раньше разума. К берегу Угги шёл размеренно, наискось к течению, и вода — старая, мудрая, при которой не врут — расступалась перед ними чуть охотнее, чем положено воде. Совсем чуть-чуть. В пределах статистической погрешности. Духи умеют быть деликатными.

На гальке уже ждали: спасатели, толпа, чья-то мама с полотенцем, дядя Толя с кроссвордом наперевес. Парня — бледного, кашляющего, живого — усадили, укутали, сунули воды. Медик щупал пульс. Толпа гудела. Спасатель — молодой, взмокший, злой на себя за те сорок секунд до лодки — тряс Угги руку обеими руками:

— Ну ты даёшь!.. Я такого кроля вообще не видел! Ты кто, спортсмен? Пловец? Сборная?

— Ша... — начал Угги и поймал взгляд Аларис.

Взгляд был из тех, которыми останавливают заклинания на полуслове.

— ...хматист, — закончил шаман. — Шахматист. Любитель.

Повисла пауза. Спасатель моргнул. Посмотрел на плечи Угги. На море. Снова на плечи.

— Шахматист, — повторил он с глубоким сомнением.

— Плавание, — не моргнув, вступила подошедшая Аларис, — развивает стратегическое мышление. Доказано. Все сильнейшие гроссмейстеры плавают. Э-э... в межсезонье.

— Да? — спасатель поскрёб в затылке. — Ну... наверно. Вам виднее, вы люди учёные. — Он снова стиснул руку Угги. — Короче, спасибо, брат. Если б не ты — я б не успел. Я такое не забываю. Будешь на пляже — зонт, лежак, что хочешь — всё твоё.

— Лежак, — раздался из-под тента голос Регара, — берём. Но пусть покажет, где у него «от себя», а где «на себя».

Спасённый парень — звали его Димой, и был он из Воронежа, приехал вчера, полез плавать за буну «ну а чё, я ж нормально плаваю» — вечером разыскал их на набережной, смущённый и торжественный, с бутылкой массандровского портвейна и заготовленной речью, которая на втором слове рассыпалась в простое: «Мужик... спасибо. Мамка сказала — найди и в ноги поклонись, но ты вроде не из тех, кому в ноги, так что вот. Портвейн. Он хороший, мне продавщица поклялась».

— Из каких — «не из тех»? — поинтересовался Угги, принимая бутылку.

— Ну... — Дима замялся, подбирая слова. — Настоящие которые. Настоящим — не кланяются. С ними здороваются.

И протянул руку. Угги пожал её осторожно, как всё хрупкое, и подумал, что за фразу «настоящим — не кланяются, с ними здороваются» этому миру можно простить даже жёлтые плавки Зин'джи.

Вечер спустился на Алупку так, как умеет спускаться только южный вечер: без сумерек, почти без предупреждения — просто воздух стал золотым, потом сиреневым, потом густо-синим, и в этой синеве разом зажглись огни набережной, засветились окна кафе, а цикады передали смену сверчкам, и звон стал ниже, бархатнее, ночнее.

Кафе они выбрали по методу Регара — «где местные сидят, там и вкусно» — и метод не подвёл: маленькая терраса над самой водой, клеёнчатые скатерти, гирлянда из лампочек, запах жареной рыбы и чеснока, а внизу, под настилом, — море, ворочающееся в темноте, невидимое и огромное, обозначающее себя только звуком и свежестью.

Заказали мидий в чесночном соусе — их принесли горой, в чёрных приоткрытых створках, исходящих паром, — жареную барабульку, помидоры, разваленные крупными ломтями и посыпанные солью и базиликом, тёплый лаваш и кувшин местного вина. Вино было молодое, темно-рубиновое, пахло вишней и чем-то южным, солнечным.

Регар отпил с недоверием ветерана, которого жизнь учила, что всё незнакомое сперва проверяют на пленных. Отпил второй раз — задумчиво. На третьем глотке лицо его разгладилось, и он вынес вердикт:

— Годится. Не эль, конечно. Но и жизнь тут — не Нордскол.

Клешня, получивший персональную порцию барабульки на отдельном блюдце, официантка, девушка с русой косой, поставила блюдце перед «арт-объектом» без единого вопроса — за смену она видала и не такое, блаженствовал. Шарф он аккуратно откинул за спину, чтобы не закапать: произведение искусства обязано следить за собой.

Говорили — обо всём и ни о чём, как говорят только очень уставшие люди, которым наконец-то никуда не надо. О том, что галька лучше песка, четыре голоса «за», Клешня воздержался: у него с галькой были теперь имущественные отношения. О том, что дядя Толя обещал завтра принести Регару «кроссворд посложнее и семечек». О том, что серьёзного конопатого мальчика зовут Севка и у него действительно талант, зажатое запястье и мечта — одиннадцать блинчиков, как у дяди с ирокезом.

— Один день, — сказал Зин'джи, глядя на гирлянду лампочек, в которой путались мотыльки. — Всего один день прошёл. А ощущение — будто неделю прожили. Хорошую неделю. Почему так?

— Потому что время меряется не часами, а впечатлениями, — отозвалась Аларис. — В бою час — как миг. В отпуске день — как жизнь. Маленькая, но целая.

— А что завтра? — Угги подлил всем вина.

— Завтра, — Аларис раскрыла путеводитель на заложенной странице, и в свете гирлянды блеснули её очки, — Воронцовский парк и дворец. Кадгар поставил там два крестика и приписку: «Львы! Обязательно львы!» Понятия не имею, что он имел в виду, но заинтригована. А потом... — она сделала паузу, и пауза была профессиональная, актёрская, — канатная дорога на Ай-Петри. Кабинка. Трос. Высота — почти километр над уровнем моря.

Стало тихо. Даже сверчки, кажется, прислушались.

— Канатная… дорога, — раздельно произнёс Зин'джи. — Это когда людей вешают на верёвку и запускают над пропастью?

— На трос. И не запускают, а плавно везут.

— Над пропастью.

— Над живописным склоном.

— Который заканчивается пропастью!

— С которой открывается изумительный вид, — невозмутимо закончила Аларис. — Написано: «одна из самых длинных безопорных канатных дорог в Европе». Это, между прочим, достопримечательность.

— «Безопорных», — Зин'джи побледнел так, что это было заметно даже под личиной и в темноте. — То есть она ещё и НИ НА ЧТО НЕ ОПИРАЕТСЯ?!

— На физику, — сказала Аларис.

— Я не доверяю физике! Я её не знаю! Как можно доверять тому, кого не знаешь?!

— Ты мне доверяешь.

— Я тебя десять лет знаю! А физику — со вчерашнего журнала!

Клешня оторвался от барабульки и издал короткую щёлкающую тираду.

— Он говорит, — обречённо перевёл Зин'джи, — что желает на канатку. Что наверху, по данным его разведки, — он допросил двух местных крабов, у них двоюродная чайка бывала, — есть кафе, а где кафе, там рыба. И что если я боюсь, он готов держать меня за палец. Клешнёй.

— Утешил, — пробормотал тролль и залпом допил вино.

Море внизу вздохнуло — длинно, сонно, — перекатило свою гальку, пересчитало казну и осталось довольно: всё на месте. День первый лежал в этой казне новеньким, блестящим, только что отчеканенным — и где-то там же, рядом, уже позвякивали, дожидаясь очереди, остальные шесть.

-

Часть третья «День второй. Воронцовский парк, лебединая дипломатия и шахматный конфуз, или Как Регар инспектировал Хаос, Аларис нашла подозрительный папоротник, а Клешня встретил единственного достойного соперника — и тот спал»

-

Утро второго дня началось со спора о кофе.

Точнее, сначала оно началось с запаха — запах вполз на второй этаж примерно в половине восьмого, просочился под двери и произвёл побудку эффективнее любого горна. Пахло горячим тестом, топлёным маслом, ванилью и чем-то тёмным, густым, будоражащим, чему компания пока не знала имени.

Имя обнаружилось внизу, на веранде, где тётя Валя колдовала — другого слова не подберёшь, и Аларис, профессионал, подтвердила бы — над медной туркой с длинной ручкой. В турке, поднимаясь шапкой и норовя сбежать, жил кофе.

— Главное — не дать ему уйти, — приговаривала тётя Валя, снимая турку с огня в последний, единственно верный миг. — Кофе — он как мужик: чуть недоглядела — сбежал, и пенки нет. А пенка — это душа. Без пенки — это не кофе, а разочарование в кружке.

Регар получил свою чашку — маленькую, белую, с золотым ободком, до смешного крошечную в его ладонях, — понюхал, отпил и завис.

Компания уже знала этот вид зависания. Так Регар выглядел вчера над пломбиром. Так он выглядел позавчера над сырниками. Мир ветерана, триста лет простоявший на трёх китах — «еда должна быть горячей», «враг должен быть битым» и «раньше было лучше», — трещал по швам третьи сутки подряд, и по швам этим лезло наружу что-то подозрительно похожее на счастье.

— Это варево, — произнёс он наконец, — бодрит лучше, чем отвар из скорпидных жал. И вкуснее. Хотя вкуснее скорпидных жал даже подмётка... Я хочу рецепт.

— Рецепт простой, — тётя Валя подлила ему ещё. — Вода, кофе, любовь и не отходить. Первые два продаются, третье наживное, а вот с четвёртым у людей беда: всё им отойти надо, всё у них дела. А кофе делов не терпит. Кофе терпит только внимание.

— Записываю, — серьёзно сказал Регар и действительно записал — на полях вчерашней газеты, между заметкой о фестивале арбузов и прогнозом погоды: «Кофе. Не отходить. Внимание». Строчкой ниже, подумав, добавил: «Похоже на караул».

К кофе прилагались оладьи — пышные, ноздреватые, стопкой, — и варенье из инжира: тёмно-янтарное, тягучее, с целыми плодами, которые прятались в нём, как самородки в породе. Зин'джи, добывший первый плод, поднял его на вилке к свету, полюбовался и изрёк:

— Если бы в Нордсколе кормили вот этим, война закончилась бы за неделю. Все просто отказались бы отвлекаться.

До Воронцовского парка от дома тёти Вали было десять минут неспешным шагом — и это были насыщенные десять минут, потому что Алупка утром жила своей утренней жизнью: гремели бидоны у молочницы, у магазина степенно здоровались и обсуждали давление, атмосферное и своё, причём между ними усматривалась связь, кот на заборе провожал прохожих взглядом ревизора, а из открытого окна доносились гаммы — кто-то маленький и несчастный отрабатывал их с упорством приговорённого, и каждая пятая нота была лишней, зато искренней.

А потом улочка нырнула под старые деревья — и город кончился.

Парк начался не воротами, не табличкой — тенью. Плотной, зелёной, многослойной тенью, в которой воздух был другим: прохладным, влажным, настоянным на хвое, самшите и вчерашнем поливе. Свет пробивался сквозь кроны отдельными косыми столбами, и в столбах танцевала золотая пыль. Где-то журчало — не для красоты, а по делу: вода в этом парке была всюду, она стекала каскадиками, отдыхала в прудах, шепталась в замшелых каменных желобах, проложенных ещё теми мастерами, которые знали, что сад без голоса воды — нем.

— Ого, — сказал Зин'джи, задрав голову.

Над ним стоял платан. Не дерево — явление природы: ствол в четыре обхвата, пятнистая, словно камуфляжная кора, крона, накрывавшая целую поляну. По самым скромным прикидкам, платан был старше всех присутствующих, вместе взятых, — а среди присутствующих, напомним, имелся трёхсотлетний Регар.

— Уважаю, — сказал Регар платану. Платан величаво промолчал, что было воспринято как взаимность.

Аларис пропала из виду через семь минут после входа.

Обнаружилась она в зарослях у ручья — на корточках, с блокнотом, с горящими глазами и с тем особым выражением лица, которое у магов-исследователей означает «не подходи, у меня научный экстаз».

— Вы посмотрите, — она ткнула карандашом в скромный папоротник, ничем, на взгляд неспециалиста, не отличавшийся от прочих скромных папоротников. — Листорасположение! Спиральный коэффициент! Такой рисунок вайи формируется только в местах устойчивого фонового поля. Я подобные видела в Луносвете, у источников... А вот, — карандаш метнулся к мху на валуне, — мох. Растёт строго по силовой линии. Строго! Мох не умеет врать, у него для этого недостаточно амбиций... Здесь определённо есть остаточные эманации. Слабые, древние, но упорядоченные. Что-то здесь было. Или есть. Или...

— Аларис, — мягко сказал Угги. — Ты обещала не колдовать.

— Я не колдую. Я исследую. Это принципиально разные процессы. Колдовство — это когда фаербол. А запись в блокнот — это наука. Наука разрешена конвенцией. Я проверяла: Кадгар запретил превращения, призывы и разговоры с духами вслух. Про блокнот не было ни слова. Юридически я чиста, как слеза дриады.

— Юридически, — согласился Угги. — А фактически ты сейчас водишь над мхом левой рукой, и у тебя пальцы светятся.

Аларис посмотрела на свою левую руку так, будто видела её впервые. Пальцы действительно источали слабое серебристое сияние — самое базовое, диагностическое, на автомате.

— ...Это статическое электричество, — сказала она с достоинством и спрятала руку за спину. — Сухой воздух. Идём смотреть лебедей.

Лебединое озеро лежало в нижней части парка — зеркальная гладь в оправе из плакучих ив, и по глади, как по подиуму, ходили лебеди.

Их было семеро: шесть белых и один чёрный, и чёрный держался с тем подчёркнутым достоинством, с каким держится меньшинство, твёрдо знающее себе цену. Лебеди принимали подношения от туристов — принимали снисходительно, по-королевски, всем видом давая понять, что делают одолжение и хлебу, и туристу, и в целом мирозданию.

Клешня, ссаженный на парапет, изучал их долго и молча. Глаза-стебельки двигались, как перископы. Наконец последовала серия щелчков — размеренная, аналитическая.

— Он говорит, — перевёл Зин'джи, — что лебеди — достойные противники. Осанка, дисциплина строя, контроль территории. Шея — считай, готовое копьё. Говорит, если бы они были размером с дракона, он бы уже разрабатывал тактику. А так — разрабатывает на всякий случай. В четверть силы.

— Передай ему, что лебеди — не драконы, — сказала Аларис. — И что тактику против водоплавающих в общественном парке разрабатывать запрещено. Конвенцией. Той же самой.

— Он спрашивает, есть ли в конвенции слово «лебедь».

— ...Нет.

— Тогда он юридически чист, как слеза дриады, — с удовольствием процитировал Зин'джи. — Он быстро учится, ты заметила?

Чёрный лебедь тем временем заметил краба. Изогнул шею. Приблизился — бесшумно, как ладья по чёрным клеткам. Два стратега уставились друг на друга через полосу воды: один в шарфе, другой в безупречном чёрном оперении, и в воздухе повисло то особое напряжение, которое возникает между двумя профессионалами, мгновенно опознавшими друг в друге профессионала.

Лебедь наклонил голову. Клешня приподнял клешню — не угрожая, обозначая.

Лебедь издал короткий гортанный звук и величественно отбыл. Клешня опустил клешню и защёлкал.

— Он говорит: «Ничья. По взаимному уважению», — перевёл Зин'джи. — И ещё говорит, что впервые за долгое время встретил птицу, с которой можно иметь дело. Чайки, говорит, после этого — просто крикливая пехота.

В кармане у Зин'джи тем временем подозрительно шуршало.

— Зин'джи, — не оборачиваясь, сказала Аларис. — Что у тебя в кармане?

— Ничего.

— Зин'джи.

— Хлеб! — сдался тролль. — Обыкновенный хлеб! Я взял за завтраком! Для установления дипломатических контактов!

— Кормить лебедей хлебом нельзя, тут табличка. Им вредно.

— А что можно?

Аларис сверилась с табличкой:

— Специальный корм. Продаётся вон в том киоске.

— То есть, — Зин'джи задумался, — у лебедей есть личный киоск. С персональным меню. В парке. У птиц. — Он посмотрел на чёрного лебедя с новым уважением. — Клешня, учись. Вот это я понимаю — империя. Даже ты пока только на тазик наработал.

Клешня оскорблённо щёлкнул, но взгляд, брошенный им на киоск, был взглядом существа, делающего далеко идущие выводы.

К дворцу вышли через Хаос.

Хаос — так, безо всяких смягчений, официально называлось нагромождение исполинских диабазовых глыб в верхней части парка: серо-зелёные глыбы размером с дом громоздились друг на друга в первозданном беспорядке, между ними вились дорожки и лестницы, а сверху всё это накрывали сосны, вцепившиеся корнями прямо в камень. Табличка сообщала: «Большой хаос».

Регар прочитал табличку. Посмотрел на глыбы. Снова на табличку.

— То есть это у них — хаос, — уточнил он.

— По-местному — да.

— Камни. Лежат. Никого не трогают. Который век. — Регар обошёл глыбу, похлопал её по замшелому боку, как хлопают по холке смирного коня. — Знали бы они, что такое настоящий хаос... Хотя нет, — он подумал, — пусть не знают. Пусть у них хаос будет вот такой. С дорожками. И с перилами.

С военной точки зрения Хаос ветерана восхитил. Следующие десять минут компания выслушивала лекцию о том, как здесь можно держать оборону силами одного отделения против полка, «вот тут — засадный расчёт, тут — камнемётная позиция, природная, заметьте, даже строить не надо, а вот в эту щель хорошо отступать, если что», пока Аларис не заметила кротко, что единственный противник, штурмующий эти позиции за последние сто лет, — экскурсионные группы, и обороняться от них бессмысленно: они берут числом.

А потом деревья расступились — и открылся дворец.

Он вырастал из парка так, словно не был построен, а был всегда: серо-зелёный, из того же диабаза, что и Хаос, — камень, добытый здесь же, на этих склонах, и оттого дворец не спорил с горой за спиной, а продолжал её. Зубчатые башни, стрельчатые окна, суровые северные стены — и всё это под южным солнцем, в обрамлении кипарисов и глициний, отчего строгость выходила не мрачной, а торжественной, как парадный мундир на празднике.

— Хорошая крепость, — одобрил Регар, окидывая фасад профессиональным взглядом. — Обзор отличный. Стены толстые. Камень местный — это грамотно, подвоза не надо. Я бы добавил ров с крокодилами, но в целом — солидно. Кто строил?

— Строили двадцать лет, — Аларис листала путеводитель. — Для генерал-губернатора. Это не крепость, Регар. Это дворец. Здесь жили люди, которые не ждали нападения. Они просто... жили. Принимали гостей. Слушали музыку. Смотрели на море.

— Двадцать лет строили дом, чтобы смотреть на море, — Регар покачал головой. — И никто за эти двадцать лет на них не напал?

— Никто.

— Странный мир, — сказал ветеран, и в голосе его, под привычным скепсисом, шевельнулось что-то похожее на зависть. Не к дворцу — к двадцати годам, за которые никто не напал.

Южный фасад развернул их представления о дворце на сто восемьдесят градусов: со стороны моря суровая северная готика вдруг превращалась в кружево — подковообразная ниша, резьба, тонкая вязь орнамента, будто здание, повернувшись к югу, сняло мундир и осталось в шелках. А от фасада к морю спускалась широкая парадная лестница, и на ней...

— ЛЬВЫ! — возвестил Зин'джи. — Аларис! Кадгаровы львы!

Львов было шесть — беломраморных, по трое с каждой стороны лестницы, и они рассказывали историю. Нижняя пара — спала, умиротворённо положив головы на лапы. Средняя — просыпалась, приподнимаясь, ещё сонная, но уже настороженная. Верхняя — бодрствовала, оскалившись, в полной боевой готовности.

— Это же... — Зин'джи забегал вдоль лестницы, от львов к львам, — это же боевое расписание! Смотрите! Внизу — отдыхающая смена, посередине — подъём по тревоге, наверху — караул! Кто ваял — тот в карауле стоял, отвечаю! Только в карауле можно так точно запомнить лицо того, кого разбудили!

Компания собралась у нижнего, спящего льва. Лев спал сто восемьдесят лет и намерен был продолжать: морда его выражала такой глубокий, такой безмятежный, такой выстраданный покой, что рядом с ним хотелось говорить шёпотом и уважать чужой сон.

Клешня взобрался на парапет рядом. Долго смотрел. Потом опустился на камень, подобрал лапки — и принял точно такую же позу: умиротворение, покой, полная боеготовность, отложенная до особого распоряжения.

Два ветерана — мраморный и панцирный — застыли рядом, и сходство было таким, что проходившая мимо экскурсия дала залп фотовспышек, а экскурсовод, ни на секунду не растерявшись, сообщила группе:

— А это — современная интерактивная инсталляция «Диалог эпох». Краб символизирует... э-э... бренность бытия.

— Откуда она знает название?! — шёпотом изумился Зин'джи.

— Вчерашняя старушка с болонкой, — так же шёпотом ответила Аларис. — Информация на юге распространяется быстрее света. Свет ещё думает, а тётя Зина уже рассказала.

Внутрь дворца пошли с экскурсией — и внутри пришлось держать себя в руках всерьёз.

Интерьеры обрушивали на неподготовленного гостя века чужой мирной жизни: дубовые панели, наборный паркет, по которому было совестно идти в сандалиях, камины резного камня, парадная столовая с деревянными балконами для музыкантов, «чтобы музыка была, а музыкантов видно не было» — Регар нашёл это тактически безупречным, зимний сад, где среди мраморных скульптур зеленели вековые фикусы и вился плющ.

Каждый держался как мог.

Зин'джи изо всех сил не задавал вопросов. Вопросы распирали его, как тесто квашню; у портрета сурового вельможи он продержался почти минуту, после чего всё-таки просочилось:

— А почему все на портретах такие сердитые?

— Портрет писали часами, — пояснила экскурсовод, дама строгая, но любящая своё дело. — Попробуйте посидеть неподвижно три часа — посмотрю я на вашу улыбку.

— Я как-то простоял в засаде девять часов, — сообщил Зин'джи. — В болоте. Улыбался.

— Зачем?! — не выдержала экскурсовод.

— Чтобы зубы блестели. Деморализует прот... — локоть Аларис прибыл вовремя, — ...противников по пейнтболу. Спортивная игра такая. Командная.

— А, — сказала экскурсовод и на всякий случай перешла к следующему залу.

В оружейном уголке Зин'джи навис над рыцарскими доспехами и страдал. Доспехи были прекрасны — вороненые, с чеканкой, — но безупречны, и это-то и мучило тролля.

— Где вмятины? — шептал он. — Где хоть одна честная боевая вмятина? Доспех без вмятин — это же... это же кастрюля с амбициями!

— Парадные, — шепнул в ответ Угги. — Для красоты.

— Доспехи. Для красоты. — Зин'джи помолчал, осмысляя. — Слушай, а ведь это, наверное, и есть счастье, да? Когда доспехи — для красоты. Когда они вообще ни разу не понадобились. Стоит такой доспех сто лет, пылится, и никто в него не лез, потому что незачем было... — Он ещё раз оглядел безупречную кирасу, и в голосе его насмешка неожиданно уступила чему-то тихому: — Хорошая судьба для доспеха. Я бы своему такой пожелал.

Аларис застряла в библиотеке. Библиотека была небольшой по меркам магических академий — но настоящей: тысячи корешков за стеклом, глобусы, тишина той особой плотности, какая бывает только там, где много читали. Магичка стояла у шкафов и водила взглядом по корешкам с выражением голодного, которого привели на пир и велели смотреть.

— Столько знаний, — вздохнула она. — И всё — про мир, которого я не знаю. История, которой я не учила. Науки, которых у нас нет... Знаешь, что самое обидное, Угги? У меня неделя. У них тут — тысячи книг. Это несправедливое соотношение.

— Возьми одну, — предложил Угги. — В лавке, не отсюда. Начни с одной.

— С какой?!

— С любой. Ты же сама говорила: любая дорога начинается с первого шага.

— Я говорила это про штурм Цитадели.

— А чем библиотека не цитадель? Стены — вон, из книг. Гарнизон — целые армии авторов. И штурмовать можно всю жизнь, — Угги улыбнулся, — и она не кончится.

Аларис посмотрела на него поверх очков — долгим взглядом, в котором аналитика боролась с чем-то куда менее рациональным.

— Иногда, — сказала она, — ты говоришь вещи, от которых мне хочется всё бросить и завести библиотеку. Прекрати. У меня научная карьера.

— Одно другому...

— Не мешает, знаю. В том и опасность.

А Угги замер перед витражом. Витраж был невелик, в боковой галерее, и изображал битву — условную, декоративную: кони, копья, знамёна, всё в цветном стекле, всё красиво. Солнце било сквозь него, и по каменному полу лежали алые, синие, золотые пятна.

— Прямо как в Оргриммаре, — прошептал шаман.

— Только без запаха гари, — так же тихо ответила подошедшая Аларис.

— В том и дело. — Угги смотрел, как пылинки танцуют в цветных лучах. — У них война — вот. Красивая. За стеклом. Ушла в узор, в сказку, в цветные пятна на полу. Дети под этим витражом в прятки, наверное, играли... Хотел бы я дожить до дня, когда наши войны станут витражами.

— Доживём, — сказала Аларис. Просто сказала, без пафоса, как говорят «завтра будет дождь» люди, которые умеют чувствовать погоду. И Угги, шаман, привыкший верить знамениям, решил поверить и этому.

Шахматы подстерегли их на выходе, на одной из полян, — гигантская доска, расчерченная на плитах, и фигуры по колено взрослому человеку: пешки — как бочонки, король — с гвардейской статью.

Зин'джи загорелся с расстояния в пятьдесят шагов.

— Шахматы! Гигантские! Это же... это же как обычные, только ходить можно ногами! Я играл в Пандарии! Давайте партию!

— Ты проиграл Клешне, — напомнил Угги.

— Он жульничал! У него восемь ног! Он думает всеми восемью!

— У тебя две, но проиграл почему-то ты.

— Ноги тут ни при чём!

— Вот и я о том же, — кивнул Угги, и Зин'джи потратил несколько секунд, осознавая, что сам себя загнал в тупик.

Пока он осознавал, к доске подошла семья: папа с фотоаппаратом, мама с путеводителем и двое сыновей, из которых младший немедленно оседлал пешку, а старший — серьёзный, лет десяти, в очках и в футболке с формулой — деловито оглядел доску и спросил у Зин'джи, как у ближайшего взрослого:

— Дядя, а вы играть умеете?

— Я — гроссмейстер! — заявил тролль, забывшись и приосанившись.

— Кто? — мальчик поправил очки. В голосе его было чистое любопытство и ни грамма веры.

— Шахматист, — молниеносно вмешалась Аларис. — Он хотел сказать — шахматист. Любитель. Очень большой любитель. В смысле — очень любит. В смысле — играет редко.

— Тогда давайте партию! — просиял мальчик. — Я белыми, ладно? Меня Марк зовут. У меня второй юношеский.

Что такое «второй юношеский», Зин'джи не знал, но словосочетание звучало несерьёзно — «юношеский» же, — и тролль благосклонно согласился.

О, если бы он знал. Если бы он только знал.

Первые пять ходов Зин'джи двигал фигуры с глубокомысленным видом, надеясь, что позиция как-нибудь образуется сама, — примерно так же он когда-то варил своё первое зелье. На шестом ходу он вывел ферзя в центр, где того немедленно окружили пешки — с вежливым, но недвусмысленным гостеприимством западни. На седьмом, спасая ферзя, тролль сделал ход конём, гордо объявил «Шах!» — и лишь по выражению лица Марка понял, что шах он объявил собственному королю, что в шахматах, как выяснилось, не считается тактической новинкой.

— Так нельзя, — вежливо сказал Марк. — Вы своему королю шах поставили. Так не бывает.

— Это... — Зин'джи лихорадочно искал выход, — это психологический приём. Разведка боем. Проверка бдительности противника!

— А, — сказал Марк с той убийственной детской вежливостью, которая хуже любого сарказма. — Проверили? Я бдительный. Ходите по правилам, пожалуйста.

К десятому ходу позиция Зин'джи напоминала Нордскол после известных событий. К двенадцатому — Нордскол во время известных событий. На тринадцатом тролль, оглядев поле боя, поступил как истинный полководец: оценил потери, признал реальность и запросил переговоры.

— Ничья? — предложил он светски.

Марк оглядел доску, на которой его фигуры стояли примерно везде, а фигуры Зин'джи — примерно нигде, поправил очки и — вот она, широта юной души — кивнул:

— Ничья. Вы интересно играете. Неправильно, но интересно. Как будто вы правила сами придумываете по ходу.

— Это мой стиль, — с достоинством сказал Зин'джи. — Авторский.

С плеча его донеслось ехидное шуршание — Клешня, наблюдавший партию от первого до последнего хода, высказывался.

— Он говорит, — сквозь зубы перевёл тролль, — что надо было брать его. Что он бы этого очкастого сделал за девять ходов. И что моя жертва ферзя на шестом ходу войдёт в учебники. В раздел «Так не надо».

Марк, услышав шуршание, впервые за партию утратил невозмутимость:

— Ой. А краб настоящий?

— Арт-объект, — хором сказали четверо взрослых.

— А-а. — Марк присмотрелся к Клешне. Клешня присмотрелся к Марку. — А почему арт-объект на Е4 смотрит? Там же слабый пункт.

Повисла пауза. Клешня медленно, очень медленно повернул глаза-стебельки к мальчику, и в его щелчке — одиночном, отчётливом — прозвучало то, что Зин'джи перевёл потом одним словом:

— «Растёт».

Обратно шли верхним парком, не спеша, — и парк напоследок выдал им Малый хаос, поляну с секвойей, «Она ещё ребёнок, — сообщила табличка, — ей всего полтора века»; Регар снял кепку, и смотровую площадку, с которой море открывалось от края до края, а Ай-Петри стоял за спиной так близко, что, казалось, слышно, как ветер перебирает его зубцы.

— Завтра, — сказала Аларис, кивнув на гору, — мы будем там. Наверху.

Зин'джи посмотрел наверх. Наверх пришлось смотреть, сильно запрокинув голову.

— Туда, — уточнил он упавшим голосом.

— Туда.

— По воздуху.

— По тросу.

— Между «по воздуху» и «по тросу», — сказал тролль, — разница исчезающе мала и целиком зависит от троса.

Вечером тётя Валя подала фаршированные перцы — они прибыли на стол в чугунной жаровне, исходя паром и таким запахом, что дядя Толя, зашедший «на минутку, кроссворд занести», остался на два часа. Перцы были огромные, мясистые, начинка — с рисом, морковью и какой-то травой, название которой тётя Валя выдавать отказалась, «секрет; помру — в завещании укажу, а раньше — и не просите», сверху — сметана и зелень.

Регар, попробовав, отложил вилку, помолчал и объявил:

— Еда богов.

— Скажешь тоже, — зарделась тётя Валя. — Обыкновенные перцы.

— Я знаю толк в еде богов, — веско сказал Регар, которому действительно доводилось — история умалчивает, при каких обстоятельствах, — пробовать амброзию. — Ваша лучше. Ваша — с душой. А у богов вечно с этим перебои.

Рецепт он записал на полях всё той же газеты, которая к концу недели грозила превратиться в поваренную книгу с вкраплениями новостей.

За компотом из абрикосов Аларис огласила программу:

— Итак, завтра. Ялта. Набережная. И — канатная дорога на Ай-Петри. Подъём — минут двадцать. Перепад высот — больше километра. Зин'джи, готовься. Будет высоко.

— Я не боюсь высоты, — храбро сказал тролль. — Я летал на грифонах, на драконах и один раз — на виверне, причём виверна была против. Я боюсь верёвок. И тросов. И всего, что может порваться.

— Трос не порвётся.

— Откуда ты знаешь?!

— Я магичка. Я чувствую металл. Он прочный. Плетёный. С запасом прочности.

— А если гроза? А если ветер? А если птица? Большая? Очень большая птица с личной неприязнью?!

— Зин'джи, — Аларис устало потёрла переносицу. — Какая птица. Откуда у птицы к тебе личная неприязнь.

— У чаек есть! Я видел, как они на меня смотрят! Они помнят, что Клешня показал болонке!

— Это была невербальная культурная коммуникация, — с достоинством прощёлкал Клешня.

— Вот! Вот из-за таких коммуникаций и заводится личная неприязнь!

— Зин'джи, — сказала Аларис голосом, которым закрывают порталы. — Заткнись и ешь перец.

Тролль заткнулся и стал есть перец. Перец был так хорош, что где-то на середине страх высоты отступил на заранее подготовленные позиции — в район завтрашнего утра. Ночью Зин'джи снилось, что он летит над морем в кабинке, кабинка сделана из фаршированного перца, трос — из сметаны, а внизу семь лебедей и один очень вежливый мальчик в очках хором кричат: «Так не бывает!»

Но это уже было проблемой завтрашнего Зин'джи. А сегодняшний спал, улыбался и блестел зубами в темноте — по старой привычке деморализуя возможного противника.

Противников в радиусе тысячи миль не наблюдалось. Но привычка есть привычка.

-

Часть четвёртая: «День третий. Ялта, набережная и покорение Ай-Петри, или Как компания пережила маршрутку, тролль заключил сепаратный мир с физикой, а краб вписал своё имя в историю воздушных сражений»

-

Утро третьего дня Зин'джи встретил в состоянии человека, идущего на эшафот, но твёрдо решившего держаться с достоинством.

Достоинства хватило до середины завтрака.

— Аларис, — начал он, гипнотизируя оладью, — а я вот тут подумал. Ялта — это же город. Большой. Там наверняка много всего интересного. Внизу. На уровне моря. Может, мы весь день... на уровне моря? Уровень моря — это же классика. Все великие цивилизации строились на уровне моря!

— Оргриммар стоит в скалах, — заметил Угги.

— Оргриммар — исключение, подтверждающее правило!

— Даларан вообще летает.

— Даларан — не цивилизация, Даларан — недоразумение с библиотекой!.. — Зин'джи осёкся и покосился на амулет связи: не слышит ли Кадгар. Амулет молчал, но тролль на всякий случай добавил: — Прекрасное, великое недоразумение, которым мы все гордимся.

— Зин'джи. — Аларис отложила вилку. — Мы едем на канатку. Это решено, оплачено и внесено в программу. Но, — она подняла палец, пресекая стон, — я тебе кое-что скажу, и ты меня выслушаешь. Я вчера полночи изучала устройство этой дороги. По книгам из лавки, по схемам в путеводителе и по... неважно, по каким ещё источникам. Так вот: трос там не один. Их несколько, и каждый рассчитан на вес, который вашей кабинке не набрать, даже если её целиком набить Регарами после ужина.

— Попрошу, — сказал Регар, не отрываясь от кофе.

— Это был комплимент твоей основательности. Дальше: система проверяется каждое утро. Люди, которые её обслуживают, катаются по ней сами — каждый день, годами. И наконец, — Аларис сняла очки, что означало высшую степень серьёзности, — если — если! — что-то пойдёт не так, в кабинке буду я. Ты десять лет видел, что я умею. Неужели ты думаешь, что я позволю какой-то железке уронить моего лучшего разведчика?

Зин'джи молчал, ковыряя оладью. Потом поднял глаза:

— Лучшего?

— Единственного, — уточнила Аларис. — Но и лучшего тоже. Так совпало.

— …Ладно, — сказал тролль. — Еду. Но если я там опозорюсь — визжать, цепляться за поручни, вот это всё, — вы обязаны говорить всем, что это была боевая песнь моего племени.

— Клянёмся, — торжественно сказал Угги.

— Очень древняя, — добавила Аларис.

— Исполняется только на большой высоте, — заключил Регар. — Всё, собираемся. Тётя Валя вон уже с кульком стоит, а в кульке, судя по запаху, пирожки, и остывать им нельзя — это будет преступление против человечества.

До Ялты решено было добираться как местные — на маршрутке.

О, маршрутка. Ей стоило бы посвятить отдельную главу, а лучше — эпос, но мы ограничимся хроникой: жёлтый микроавтобус, рассчитанный производителем на тринадцать мест, а водителем Русланом — на «сколько влезет плюс двое», подкатил к остановке, распахнул дверь, и началось.

Внутрь компания попала на удивление легко — юг умеет уплотняться, — но дальше пространство продолжило заполняться на каждой остановке, опровергая, по подсчётам Аларис, минимум три фундаментальных физических закона.

— Это невозможно, — бормотала магичка, вжатая между Угги и бабушкой с рассадой. — Объём конечен. Объём конечен! Я изучала пространственную магию сто лет, здесь физически не может поместиться ещё один...

— Подвиньтесь, золотые, ещё двое с ребёнком! — жизнерадостно объявил Руслан.

Двое с ребёнком поместились.

— ...Беру свои слова обратно, — сказала Аларис. — Это не транспорт. Это карманное измерение на колёсах. Кадгару даже не снилось.

Регар ехал стоя, пригнув голову, держась за поручень и за жизнь, и на серпантине — а дорога вилась над морем серпантином, и Руслан проходил повороты с артистизмом и верой в лучшее — вполголоса поминал всех богов по алфавиту. Зин'джи, наоборот, наслаждался: его зажало у окна, за окном на каждом витке распахивалась пропасть с морем на дне, и тролль, панически боявшийся троса, к пропасти под колёсами относился философски.

— Не понимаю тебя, — прошипел Регар на четвёртом повороте.

— Всё просто! — Зин'джи сиял. — Тут между мной и пропастью — водитель Руслан. Живой человек. Ему тоже жить охота. А там между мной и пропастью — трос. А тросу — всё равно!

— Тросу всё равно, — задумчиво повторила Аларис. — Знаешь, в этом есть своя логика. Кривая, как эта дорога, но есть.

Клешня ехал в сумке-холодильнике, приоткрыв крышку, и вёл разведку через щель. По итогам поездки он изложил Зин'джи выводы: местная цивилизация владеет техникой группового перемещения, недоступной пониманию, скорость обмена новостями внутри перемещаемой группы превышает скорость самой группы, «бабушка с рассадой за дорогу узнала всё про всех, включая нас, и про нас — больше, чем мы сами знали», а водитель Руслан — прирождённый командир: управляет боевой машиной, деньгами, маршрутом и моральным климатом одновременно, одной рукой.

— Он говорит, Руслана надо вербовать, — перевёл Зин'джи, когда они выгрузились в Ялте, слегка помятые, но обогащённые.

— В очередь, — сказал Регар. — Сначала капитан из моего сна, потом Руслан... Тьфу, какого сна. Забудьте.

Ялта обрушилась на них сразу всем: светом, гомоном, блеском воды за пальмами, запахом — сложносочинённым курортным запахом, в котором сахарная вата держала верхнюю ноту, жареная кукуруза — среднюю, а море и разогретый асфальт — basso continuo, то есть непрерывный бас.

Набережная была рекой, и река эта текла в обе стороны сразу: семьи с колясками, парочки с мороженым, старички с газетами, дети на самокатах, прокладывавшие в толпе траектории, за которые любой навигатор потребовал бы прибавки к жалованью. Играл саксофон — где-то впереди, тягуче и сладко; художник за мольбертом заканчивал чей-то портрет, и портрет был откровенно красивее оригинала, что оригинал вполне устраивало; продавец воздушных шаров стоял в центре собственной сияющей грозди, как усталый бог маленького разноцветного мира.

— Здесь как на ярмарке в Оргриммаре, — Угги вертел головой. — Только без оружия.

— И без драк, — добавила Аларис.

— Жаль, — вздохнул Регар.

— Регар!

— Что «Регар»? Драка на ярмарке — это традиция. Культурное наследие. Никто ж не всерьёз: размялись, помирились, выпили... Э, гляньте, а это что за очередь?

Очередь стояла к окошку, над которым значилось: «ЧЕБУРЕКИ. Горячие. С 1978 года».

— С тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, — прочитал Регар с уважением. — Полвека на одном рубеже. Не сдали позиций. Надо поддержать.

Чебурек оказался тем самым блюдом, чей рецепт размок у Кадгара, — и, попробовав, компания поняла глубину постигшей архимага утраты. Огромный, полукруглый, с пузырчатой золотой коркой, обжигающий, брызжущий соком при первом же укусе, Зин'джи заработал пятно на футболке и ни о чём не жалел, чебурек был прост, как всё великое, и велик, как всё простое.

— Я понял, почему у них нет войн, — сказал Регар, приканчивая второй. — Воевать можно за золото, за земли, за веру. Но кто в здравом уме уйдёт воевать от ларька, где ЭТО дают с семьдесят восьмого года?

У памятника неподалёку случилась заминка. Бронзовая дама с зонтиком, а у ног её — бронзовая собачка; Аларис сверилась с табличкой:

— «Дама с собачкой». Персонажи местного писателя. Классика. Он, кстати, жил здесь, в Ялте, у него тут дом с садом... — она заложила страницу. — Вернёмся с горы — сходим, если успеем.

Клешня, высунувшись из сумки, изучил бронзовую собачку, издал одиночный щелчок и спрятался обратно.

— Он говорит: «Эта — приличная. Молчит», — перевёл Зин'джи. — Кажется, он всё ещё не отошёл от болонки.

К нижней станции канатной дороги — она обнаружилась не на самой набережной, а дальше по берегу, в Мисхоре, куда домчала всё та же жёлтая магия на колёсах, — Зин'джи подходил походкой человека, который надеялся, что здание за ночь снесут, но здание стояло.

Станция гудела. Очередь вилась вдоль перил, кабинки — небольшие, вагончиками, — подплывали к перрону, не останавливаясь, только замедляясь, и люди заходили в них на ходу, что Зин'джи прокомментировал сдавленным: «Они ещё и на ходу! В пасть! Сами!»

— Ехать стоя, — сообщила Аларис, изучив правила. — Минут пятнадцать. Наверху пересадка... Зин'джи. Зин'джи, посмотри на меня. Дыши. Вспоминай: тросов несколько. Люди катаются годами. Я рядом. Клешня предлагал держать за палец.

— Предложение в силе, — щёлкнул Клешня из сумки.

— И последнее. — Аларис понизила голос. — Вон те двое перед нами. Видишь? Бабушке — лет восемьдесят. Внуку — года четыре. Они едут развлекаться. Ты собираешься бояться того, на чём развлекаются четырёхлетние?

Зин'джи посмотрел. Четырёхлетний, пуская пузыри восторга, тянул бабушку к кабинке. Бабушка шла со снисходительным спокойствием человека, ездившего этим маршрутом ещё тогда, когда нынешние тросы были проволокой.

Тролль выпрямился. Расправил плечи. Поправил ирокез.

— Если этот салага может, — процедил он, — то разведчик первого ранга обязан. Но за палец всё-таки подержи. Для симметрии.

В кабинку зашли на ходу — Зин'джи, к собственному изумлению, первым, дальше отступать было некуда. Двери мягко сошлись. Пол дрогнул. Перрон уплыл назад — и земля кончилась.

Первые полминуты тролль простоял зажмурившись, вцепившись одной рукой в поручень, другой — в клешню, деликатно поданную из сумки. Кабинка плыла — не тряслась, не дёргалась, именно плыла, с ровным низким гулом, и в этом гуле, если вслушаться, не было ничего злого. Гул был рабочий, будничный. Так гудит кузница, где всё в порядке.

— Зин'джи, — тихо сказала Аларис. — Открой глаза. Ты себе такое не простишь.

Он открыл — сначала один, по проверенной нордскольской методике. Потом второй. Потом забыл закрыть рот.

Мир был внизу — и мир был огромен. Крыши Мисхора уходили под ноги и превращались в игрушки; кипарисы становились тёмными стрелками, дороги — нитками, пляжи — полосками у кромки. А море... море отсюда было не поверхностью — пространством: оно разворачивалось до самого края света, и по нему шли длинные, медленные валы света, и кораблик тащил за собой белый ус пены, тонкий, как след ногтя по бархату. Слева и справа плыли склоны в зелёной шкуре леса, а впереди — впереди вставала стена. Серая, слоистая, в потёках вековых дождей, всё ближе, всё выше — обрыв Ай-Петри, к верхней кромке которого, прямо в небо, тянулась ниточка троса.

— Мы туда? — спросил Зин'джи шёпотом.

— Туда. Сейчас пересадка, а потом — большой пролёт. Самый длинный безопорный в Европе, между прочим. Полтора километра без единой опоры.

— Без единой... — тролль сглотнул, посмотрел на стену, на трос, на четырёхлетнего салагу в соседней кабинке — и вдруг махнул рукой с бесшабашностью, которая у троллей заменяет и храбрость, и мудрость, и страховку: — А, всё равно уже лечу! Кто летит, тому падать поздно! Клешня, палец можешь отпустить... хотя нет. Оставь. Прижилось.

Большой пролёт запомнился им навсегда — каждому по-своему.

Кабинка, сменённая на пересадочной станции, пошла вверх под углом, от которого пассажиры невольно взялись за поручни все разом, даже бабушка. Опоры кончились. Остались: трос, гул, кабинка — и километр пустоты под полом, наполненной светом, ветром и уменьшающимся миром. Стена обрыва надвигалась, росла, заслоняла полнеба; уже видны были сосны на её уступах — крошечные, отчаянные, растущие из голого камня вопреки всему, — и тень кабинки скользила по скалам далеко внизу, как маленькое послушное привидение.

Регар смотрел на обрыв и молчал так выразительно, что было ясно: в голове его достраиваются дозорные башни. Аларис смотрела на всё сразу и не успевала. Угги закрыл глаза — но не от страха: он слушал. Ветер здесь был молодой, верховой, гонял облачные обрывки вдоль стены и был счастлив по-настоящему, взахлёб, как бывают счастливы только ветра и собаки. «Хорошо-о-о! — гудел он в тросах, не требуя ответа. — Высоко-о-о! Хорошо-о-о!»

А Зин'джи стоял, прижавшись лбом к стеклу, и когда кабинка проходила самую середину пролёта — точку, где нет уже ни земли позади, ни горы впереди, а есть только небо со всех сторон, — сказал негромко, ни к кому не обращаясь:

— Беру свои слова обратно. Насчёт физики. Она, оказывается, тоже... наша. Просто молчаливая очень. Делает своё дело и не хвастается. — Он помолчал и добавил с глубоким уважением: — Как Угги.

Верхняя станция приняла их в объятия ветра.

Ветер на плато был хозяином: плотный, прохладный, пахнущий камнем и полынью, он налетел сразу, хлопнул полями шляпы Аларис, взъерошил ирокез, попробовал на прочность шарф Клешни, шарф выстоял, но пальмы легли в дрейф — и умчался дальше по своим ветряным делам, которых у него тут, наверху, было явно невпроворот.

Мир наверху оказался другим миром. Внизу осталось пышное, влажное, южное лето; здесь начиналась яйла — просторное, выветренное, выстланное низкой жёсткой травой нагорье, по которому гуляли тени облаков, огромные и быстрые, как стада призрачных зверей. Камень выходил из земли рёбрами. Воздух был разрежен и чист до звона. А в сотне шагов, за провалом, вставали зубцы — те самые, что были видны снизу короной: вблизи они оказались исполинскими каменными клыками, между которыми свистел ветер и висел, прогибаясь, подвесной мостик с редкой цепочкой отчаянных туристов.

— Тысяча двести тридцать четыре метра, — прочитала Аларис на знаке у станции. — Над уровнем моря.

— Уровень моря, — мечтательно сказал Зин'джи, — передаёт привет. Помните, я предлагал остаться на нём? Какой же я был маленький. Целых четыре часа назад.

Регар обозрел плато взглядом полководца и остался доволен:

— Вот здесь бы я поставил дозорную башню. И маяк. И, может быть, пару катапульт.

— Зачем? — спросил Угги.

— На всякий случай.

— Регар, какой случай? Здесь на сто миль — ни одного врага.

— Вот именно, — веско сказал Регар. — Потому что все знают: место удобное. А поставь башню — знали бы официально. Порядок — это когда очевидное закреплено на бумаге и подкреплено катапультой.

На подвесной мостик к зубцам пошли трое: Зин'джи, «после троса меня уже ничем не проймёшь, я теперь дитя неба», Угги и Клешня, потребовавший переместить его из сумки на плечо: империя империей, а исторические виды сами себя не обозрят. Аларис осталась на смотровой — «кто-то должен зафиксировать ваш подвиг для потомков», — а Регар заявил, что мосты, которые качаются, он в свои триста лет уважает исключительно издали, и отправился на разведку к дымящим неподалёку мангалам, откуда уже тянуло таким, что разведка грозила перерасти в оккупацию.

Мостик качался. Ветер бил в бок. Внизу — далеко-далеко внизу — лежало всё побережье разом: Мисхор, Кореиз, игрушечная Ялта в дымке, и море, море, море до самого загиба земли. Зин'джи шёл по доскам пружинисто, держась за тросы, он теперь доверял тросам; между ними был сепаратный мир, подписанный на середине большого пролёта, и на середине мостика вдруг захохотал — просто так, в голос, в ветер, от избытка.

— Чего ты? — крикнул Угги.

— Живём! — крикнул Зин'джи. — Просто — живём! Понимаешь?! Столько лет выживали, а тут — р-раз — и живём! Оказывается, разница — вот такая! — он развёл руки во всю ширину неба.

Клешня на его плече развёл клешни — во всю ширину своих возможностей, но с тем же смыслом.

А потом были шашлыки.

Регарова разведка увенчалась полной оккупацией лучшего столика под навесом у мангала, где хозяйничал усатый повар Энвер — человек-праздник с движениями фокусника и философией, которую он излагал, не прерывая работы: «Мясо торопить нельзя. Мясо — оно как гость: пришло — уважь, дай посидеть у огня, не дёргай. Задёргаешь — обидится, станет подошвой. А уважишь — само тебе спасибо скажет». Шашлык у Энвера говорил спасибо каждым куском. Регар умял три порции, попросил четвёртую, и Энвер, выслушав его теорию о том, что хорошее мясо — как хороший боец, его тоже нельзя дёргать, но надо вовремя снимать с позиции, признал в госте родственную душу и четвёртую порцию сделал «от заведения, за понимание».

К мясу шёл чай — из огромного самовара, горный, собранный тут же на яйле: чабрец, зверобой, лимонник и ещё что-то, безымянное, но главное. Чай пах разогретым камнем и разнотравьем, и Аларис, отпив, замерла со стаканом:

— Вот. Вот же они, эманации. В чае. Трава впитала... Так. Никто не говорите Кадгару, что я увожу отсюда два веника чабреца. Это не контрабанда, это гербарий.

Фотографировала их на фоне зубцов девушка-гид Алина, водившая по плато группу, — увидев Клешню, она сначала отступила на шаг, потом присмотрелась, потом просияла:

— Ой, а можно с ним селфи? Это же тот самый краб! Который арт-объект! Про вас в чате гидов уже пишут — «инсталляция путешествует по южному берегу»! У вас гастроли, да?

— Гастроли, — подтвердила Аларис, сохраняя каменное лицо. — Мировое турне.

Клешня позировал с достоинством звезды, привыкшей к вниманию прессы: три четверти, шарф по ветру, клешня приподнята в жесте, который при желании можно было счесть приветственным, а при знании Клешни — инспектирующим.

Обратный путь начался безмятежно.

Кабинка скользила вниз; солнце клонилось к западу, и весь берег под ними наливался вечерним золотом; пассажиров было немного — компания, та самая бабушка с четырёхлетним салагой, салага спал, доверив голову бабушкиной сумке да пара студентов у дальнего окна. Верхняя фрамуга была приоткрыта для проветривания, и Клешня, утомлённый славой, дремал на плече Зин'джи у самого окна, обдуваемый ветерком.

И тут из сияющего вечернего неба на них упал орёл.

Он был великолепен — потом, восстанавливая события, все сошлись именно на этом слове. Настоящий горный орёл, живущий над обрывами Ай-Петри, с размахом крыльев в добрых два метра, с глазом жёлтым и древним, — он патрулировал свои владения, увидел в проплывающей коробке нечто оранжево-панцирное, аппетитно расслабленное, и сделал то, что делали двадцать поколений его предков при виде аппетитно расслабленного: сложил крылья и пошёл в пике.

Дальнейшее заняло секунд двадцать, но в памяти участников растянулось на эпическое полотно.

Тень накрыла окно. Когти — четыре чёрных крюка — вошли в проём фрамуги с хирургической точностью, целя в панцирь. Зин'джи увидел это боковым зрением и издал звук, которому позавидовала бы сирена воздушной тревоги.

Но Клешня Судьбы не зря носил своё имя.

Ветеран Аргуса, разжаловавший чаек в пехоту и сыгравший вничью с чёрным лебедем, спал, как спят все старые бойцы: вполглаза и в четверть панциря. Когти ещё не коснулись его, а он уже развернулся — неуловимым, отточенным движением — и встретил противника по всем канонам собственной школы: уклонение корпусом, захват, замок.

Клешня — та самая, легендарная, правая — сомкнулась на орлиной лапе.

Не насмерть. Не во вред. Ровно с той выверенной силой, с какой опытный мастер объясняет молодому забияке, что тот ошибся дверью, трактиром и биографией.

Орёл издал клич — начинавшийся как боевой, а заканчивавшийся как глубоко недоуменный, — и попытался взмыть. Клешня не отпустил. Орёл забил крыльями; в кабинку ворвался вихрь, перья и хаос. Дальше события развивались параллельно:

Зин'джи орал — как потом единогласно подтвердили свидетели, это была очень древняя боевая песнь его племени, исполняемая только на большой высоте. Угги обхватил тролля поперёк туловища, пресекая попытку лезть в фрамугу «на выручку». Регар выставил сачок — молот в девичестве — в позицию «алебарда к бою», прикрывая бабушку с салагой, бабушка, надо отдать ей должное, наблюдала за происходящим с интересом человека, смотревшего и не такое кино. Студенты снимали на телефоны, забыв дышать. А Аларис — Аларис за эти секунды успела: вскинуть руку с готовым заклинанием, вспомнить про запрет, погасить заклинание, испытать острую профессиональную фрустрацию — и швырнуть в орла тем единственным, что было под рукой.

Путеводителем.

Путеводитель — шестьсот страниц, твёрдый переплёт, пометки Кадгара — прошёл в ладони от орлиного хвоста и канул в вечернее золото за окном.

— Кадгаровы крестики! — ахнула Аларис.

Но исход боя решился раньше и без артиллерии. Орёл, повисший в воздухе на собственных крыльях и чужой клешне, встретился с Клешнёй взглядом — глаз в глаз, древний жёлтый против чёрного на стебельке, — и увидел там то, что видели до него вороны Нордскола, чайки Алупки и один особо самонадеянный демон, о котором Клешня не любил рассказывать.

Орёл увидел смету.

Подробную, хладнокровную смету дальнейших расходов: перья, достоинство, лапа, репутация в стае, — подбитую и подписанную существом, которое никуда не торопилось.

И орёл принял единственно верное стратегическое решение.

Клешня разжался — сам, первым, великодушно. Орёл вымелся из фрамуги, набрал высоту в три взмаха и ушёл к зубцам, возмущённо клекоча, — и в клёкоте этом опытное ухо различило бы не столько злость, сколько острую потребность немедленно рассказать всё стае, пока никто не рассказал раньше и хуже.

В кабинке стало тихо. Кружилось и оседало одинокое перо.

Клешня Судьбы поправил шарф. Вернулся на плечо окаменевшего Зин'джи. Обвёл присутствующих глазами-стебельками и издал одиночный, скромный щелчок.

— Он говорит... — Зин'джи откашлялся; голос вернулся не сразу. — Он говорит: «Пятьдесят седьмой».

— Что — пятьдесят седьмой? — слабо спросила Аларис.

— Противник, отступивший без боя. Он ведёт учёт.

Первой отмерла бабушка.

— Хороший у вас краб, — сказала она одобрительно, поправляя сумку под головой так и не проснувшегося салаги. — Хваткий. У меня кот такой был. Царствие ему небесное, всю улицу по струнке держал... А книжку-то вашу жалко. Ничего, тут в киосках путеводители есть. Хуже вашего, конечно. Ваш вон как летал.

Студенты у окна опустили телефоны и посмотрели на Клешню взглядом, которым смотрят на живую легенду.

— Мужики, — сказал один проникновенно, хотя мужиков в его аудитории была в лучшем случае половина, — это же... это же миллион просмотров. «Краб в шарфе против орла». Можно мы выложим? Мы подпишем, что краб победил!

— Он не победил, — поправил Зин'джи с достоинством секунданта. — Он провёл разъяснительную работу.

— Так и подпишем!

Так Клешня Судьбы, сам того не планируя, хотя, зная Клешню, — планируя; он всё планировал, шагнул в местную вечность.

Вечер догнал их уже в Ялте, в ресторанчике на набережной, — том, где столики стояли над самой водой, где официант, услышав «несите всё, что посоветуете», посветлел лицом, и где им подали рапанов в сливках, кефаль, салат с местным сыром и кувшин тёмного, бархатного вина.

Море под настилом ворочалось и вздыхало. Гирлянды покачивались. Где-то дальше по набережной саксофон доигрывал дневную сладость в вечернюю светлую грусть. У Клешни на блюдце лежала лучшая на побережье барабулька — заведение угощало: слухи, как и было сказано, распространялись быстрее света, и до ресторана они дошли раньше самой компании.

Аларис, раскрасневшаяся от вина, ветра и пережитого, подняла бокал:

— За нас. За то, что мы здесь. За отпуск, — она обвела бокалом стол, море, гирлянды, — который уже стал легендой, а ведь ещё даже не середина.

— За отпуск! — отозвались все.

— За тросы, — добавил Зин'джи серьёзно. — Они держат. Я проверял.

— За Энвера и его четвёртую порцию, — сказал Регар. — За понимание.

Клешня приподнял клешню с кусочком барабульки и прощёлкал тост, который Зин'джи, послушав, переводить отказался:

— Не могу. Там про орла. В стихах. Очень... э-э... в стихах.

Угги поднял свой бокал последним. Он посмотрел на друзей — на тролля, помирившегося с физикой; на магичку, у которой в сумке лежали два веника контрабандного чабреца и новенький, купленный взамен улетевшего путеводитель, «без крестиков, — вздохнула она, — придётся ставить свои»; на ветерана, у которого газета на полях уже не вмещала рецептов; на краба, отклонившего пятьдесят седьмого противника, — и сказал просто:

— За то, что падать нам сегодня было — некуда. Все свои держали.

Стекло тонко тренькнуло над чёрной водой. Море внизу приняло звук, покатало его на волне и добавило к своей казне — туда, где уже лежали три дня, один портвейн, одиннадцать блинчиков и одно орлиное перо, планирующее сейчас где-то над вечерним Мисхором: медленно, кругами, в полном соответствии с законами молчаливой, скромной, теперь уже почти родной физики.

-

Часть пятая: «День четвёртый. Севастополь, музей и очень правильный экскурсовод, или Как Регар нашёл родственную душу, Зин'джи проиграл борщу, а чайки впервые в жизни ходили строем»

-

В Севастополь выехали рано — путь предстоял неблизкий, и тётя Валя, провожая их, снарядила экспедицию по всем правилам тылового обеспечения: кулёк с пирожками, «с капустой — эти, с повидлом — эти, не перепутайте, а то будете как мой Витя в шестьдесят восьмом», бутылка компота, обёрнутая полотенцем, и напутствие:

— Севастополь — город серьёзный. Белый весь, гордый. Там не курорт, там — жизнь. Вы там это... не балуйтесь.

— Мы никогда не балуемся, — оскорбилась Аларис.

— Ну да, ну да, — сказала тётя Валя тоном человека, вчера вечером слушавшего в лицах историю про орла. — Крабу — отдельно скажите. Персонально.

Дорога шла верхним шоссе, над морем, через тоннели и виадуки, мимо серых лбов Байдарских ворот, и за окном автобуса, на этот раз — большого, рейсового, к разочарованию Аларис, успевшей полюбить карманные измерения, разворачивался другой Крым: суровее, просторнее, с виноградниками по долинам и горами, отступившими вглубь. Зин'джи спал, привалившись к стеклу и приоткрыв рот; Клешня дремал в сумке на коленях, выставив наружу один стебелёк — дежурный; Регар смотрел в окно неотрывно, и по мере приближения к городу с ним происходило что-то странное.

Он подбирался.

Не внешне — внешне ветеран как сидел, так и сидел, солидный дядька в кепке. Но Угги, знавший его дольше всех, видел: спина выпрямилась на дополнительный градус, взгляд из отпускного стал рабочим, и трубка в зубах развернулась под углом, который на памяти шамана означал только одно — старый воин почуял место, где живёт война. Или жила. Или помнит, что жила.

— Регар?

— Чую, — коротко сказал Регар. — Город-солдат. Ещё не видел, а чую. Так пахнут старые щиты: боя давно нет, а звон остался.

Севастополь открылся с холма — и открылся именно таким, каким его почуял Регар: белым, просторным, стоящим над синими бухтами твёрдо, как стоят на плацу. Белый камень колоннад и лестниц, зелень бульваров, а в бухтах — корабли. Серые, строгие, с номерами на бортах, они стояли на рейде и у причалов, и вода вокруг них была не курортной, а служебной: та же самая вода, что вчера качала надувные матрасы, здесь несла вахту.

Регар прилип к окну окончательно.

— Это что? — он тыкал пальцем, забыв про солидность. — Вон тот, длинный? А эти надстройки — зачем? А почему у того корма другая? А это у них что — самоходная крепость? Угги! Почему никто не отвечает?!

— Потому что никто не знает, — честно сказал Угги. — Мы знаем про корабли примерно столько же, сколько ты про мороженое три дня назад.

— Значит, — Регар решительно поднялся, хотя автобус ещё ехал, — нужен тот, кто знает. Мне нужен... — он поискал слово, — ...толмач. По кораблям.

Толмач по кораблям нашёлся в кассе музея Черноморского флота, куда компанию привели указатели и регарова целеустремлённость, — вернее, нашлась экскурсия, начинавшаяся через двадцать минут, и кассирша, отсчитывая сдачу, добавила с гордостью, какой не бывает у кассирш равнодушных:

— Вам повезло. Сегодня Николай Петрович ведёт. Капитан второго ранга в отставке. К нему специально ходят. Он не рассказывает — он помнит.

Николай Петрович оказался сухим, прямым, как флагшток, человеком лет семидесяти с лишним, в отглаженной рубашке, с указкой, которую он держал так, как держат предмет, заменивший в руке нечто более весомое. Голос у него был негромкий, но устроенный по-морскому: не громкость, а дальнобойность. Группа — человек пятнадцать курортного разбора — подтянулась к нему сама, как подтягивается к костру.

— Прошу за мной, — сказал Николай Петрович. — Разговор у нас будет о городе, который дважды умирал и дважды не умер. Это разные вещи, потом поймёте.

И повёл.

Он вёл их мимо моделей кораблей — от парусных красавцев с полным вооружением до серых силуэтов новейших времён, — мимо старых якорей, кортиков, выцветших фотографий, где молодые лица смотрели из-под бескозырок прямо и весело, не зная того, что знал теперь про них экскурсовод. Он рассказывал про первую оборону — триста сорок девять дней на бастионах; про адмиралов, погибших на одном и том же кургане, будто курган их по очереди звал; про то, как топили собственный флот поперёк бухты — сами, своими руками, чтобы не пропустить чужой; про вторую оборону, про двести пятьдесят дней, про город, который стирали с земли, а он всё был.

Группа молчала. Даже дети молчали. Даже — что было отдельным чудом — молчал Зин'джи.

Компания слушала по-своему, каждый через собственный опыт, как через цветное стекло. Аларис ловила даты и факты, и по её лицу было видно, как в голове выстраиваются параллели с хрониками её мира — и как параллели эти ей не нравятся, потому что сходятся слишком точно. Угги слушал не столько слова, сколько зал: старые вещи в витринах имели голоса, тихие, честные, и шаман, не нарушая никаких конвенций, просто не затыкал ушей души. Якорь в углу, например, всё ещё считал себя на службе. Кортик помнил руку. Бескозырка не помнила ничего и от этого была самой громкой.

А Регар... Регар шёл за экскурсоводом след в след, как ходят за командиром, и на лице его сменяли друг друга выражения, которые Угги видел за триста... простите, за десять лет знакомства считаные разы: внимание, уважение, узнавание. Ветеран узнавал. Не факты — суть. Оборона, которую держат не потому, что можно удержать, а потому, что нельзя отдать, — это он знал на вкус, на вес и на ощупь, и слышать это на чужом языке про чужой камень было для него как встретить на краю мира земляка.

Сломался он на тактике.

Николай Петрович как раз дошёл до схемы морского сражения — стрелки, ордера, ветра, — и разбирал манёвр с той дотошной любовью, с какой разбирают его люди, для которых это не схема, а судьба. И Регар, триста лет державший язык за зубами в засадах, тут не удержался:

— А почему они не использовали водяных элементалей? Это же очевидное преимущество!

Тишина упала мгновенно и всем весом.

— Простите? — Николай Петрович развернулся с чёткостью корабельной башни.

— Водяные элементали! — Регара уже несло; он шагнул к схеме и заводил над ней трубкой, как своей указкой. — Смотрите: призываете духа воды — вот здесь, на фланге, где течение! Направляете на вражеский ордер! Строй ломается, паруса — тряпки, и никакого затопления собственных кораблей не нужно, бухта закрыта штормовой стеной! Одного приличного шамана! Ну двух, если с резервом!..

— Э-э-э... — сказал Николай Петрович, и указка его впервые за экскурсию дрогнула.

— Мой друг шутит! — Аларис материализовалась рядом со скоростью, делавшей честь её школе. Локоть её взял Регара в захват, отработанный ещё на Зин'джи. — Он увлекается фэнтези! Ролевые игры, реконструкция! Ну, знаете: эльфы, орки, магия, вот это всё! Он в образе. Глубоко.

Группа выдохнула и заулыбалась. По лицу Николая Петровича прошла работа мысли — короткая, штабная, — после чего оно прояснилось:

— А-а. Реконструкторы. Понял, понял. У меня внук такой же — всё с мечом бегает, кольчугу на балконе плетёт из шайб... Что ж, — он неожиданно усмехнулся в седые усы, — вводная принята. Отвечаю по существу: духов воды в штате флота не числилось. Приходилось обходиться тем, что было: ветром, головой и людьми. Причём ветер — не наш, голова — не у всех, и только люди — всегда свои... Продолжаем экскурсию.

И группа пошла дальше, а Регар остался стоять на полшага позади — багровый под загаром, злой на себя так, как умеют злиться на себя только старые служаки, допустившие оплошность при знамени. До конца экскурсии он не проронил ни звука. Даже когда Зин'джи шёпотом спросил, что такое «шайбы» и можно ли из них правда кольчугу.

А после — когда группа рассосалась, разобрав на прощание магнитики, и зал опустел, — Николай Петрович подошёл к нему сам.

— Товарищ реконструктор, — сказал он негромко. — На два слова.

Они отошли к окну — за окном, внизу, лежала бухта и стояли серые корабли, — и некоторое время оба молчали, глядя туда, вниз, одинаково: оценивающе и нежно, как смотрят на строй.

— Я ведь чего подошёл, — сказал наконец Николай Петрович. — Вы там, у схемы... Вы неправильную вещь сказали правильным голосом. Я таких голосов за жизнь слышал немного. Так про манёвр говорят люди, которые сами стояли. Не в клубе. Не на фестивале. — Он глянул на Регара коротко и остро. — Где стояли — не спрашиваю. Вижу, что тема закрытая. У меня своих закрытых — на два сейфа... Я вот что хотел. Про духов ваших, водяных.

— Глупость сказал, — буркнул Регар. — Заигрался. Извините старика.

— Отставить, — спокойно сказал капитан. — Не глупость. Мечта. Я, знаете, в молодости, на первом своём корабле, ночами на вахте о том же думал. Чтобы — раз! — и вражеский флот на дне, и никого из наших даже не поцарапало. Чтобы сила была такая, что воевать станет бессмысленно, и все разойдутся по домам ужинать... — Он помолчал. — Потом понял: не бывает такой силы. Любую силу кто-нибудь да захочет проверить на прочность. Не в силе дело.

— А в чём? — спросил Регар. Спросил всерьёз — так, как не спрашивал, кажется, никого и никогда, потому что не у кого было: все вокруг либо знали меньше него, либо отвечали заклинаниями.

— В том, ради чего стоишь, — сказал Николай Петрович. — Сила кончается. Стены падают. Корабли — вон, сами топили... А город — стоит. Потому что город — это не камень. Это договор. Между теми, кто стоял, и теми, кто после них живёт. Пока договор помнят — город есть. Забудут — никакие элементали не спасут, хоть роту призови. — Он вдруг улыбнулся, и суровое лицо его помолодело разом лет на сорок. — Вот такая тактика, товарищ реконструктор. Не морская. Общая.

Регар молчал долго. Потом снял кепку — Угги, наблюдавший издали, видел этот жест второй раз за неделю; первый достался секвойе — и протянул руку:

— Регар.

— Николай Петрович. — Рукопожатие вышло из тех, после которых обе стороны незаметно проверяют пальцы. — Заходите ещё, Регар. У нас по четвергам ветераны собираются, чай пьём, спорим. Вам понравится: там все всё знают лучше всех, прямо как вы.

— Я бы взял вас в нашу армию, — искренне сказал Регар.

— А у вас есть армия?

— Нет, — вздохнул ветеран. — В том-то и беда. Одни герои. Герои есть, армии нет. Бардак.

— Знакомо, — серьёзно кивнул капитан. — Ничего. Главное, чтобы герои успевали к ужину. Герои, которые ужинает вместе, уже наполовину армия.

К ужину, точнее — к обеду, герои успели.

Столовая обнаружилась недалеко от Графской пристани — настоящая, флотская по духу: клеёнка, алюминиевые подносы, раздача, за которой царили женщины в белых колпаках, и очередь из людей служебного вида, бравших «первое, второе и компот» с автоматизмом, выдававшим годы практики. Пахло так, что Регар с порога признал место стратегически важным.

Компания взяла всё по образцу очереди. И вот тут Зин'джи встретил борщ.

Борщ прибыл в глубокой тарелке — багровый, дымящийся, с золотыми окнами жира, с зелёным крапом укропа и с белым островом сметаны посередине. Тролль обошёл его ложкой по периметру, как разведчик — незнакомый объект.

— Он красный, — сообщил Зин'джи.

— Свёкла, — сказала Аларис, уже читавшая про местную кухню. — Корнеплод. Ешь.

— Суп не бывает красным. Красным бывает то, что суп ел до тебя.

— Зин'джи!

— И где мясо? Заявлено «борщ с мясом». Я не вижу мяса. Я вижу красное море и белый остров. Это не обед, это география!

— Мясо на дне, — раздался голос от раздачи. Женщина в колпаке — старшая, судя по колпаку и осанке, — смотрела на Зин'джи с выражением, с каким смотрят на новобранцев все старшины мира. — Мясо всегда на дне, молодой человек. Всё настоящее — на дне, сверху одна красота плавает. Ешьте и не разговаривайте, борщ этого не любит.

Зин'джи зачерпнул — со дна, как велено. На ложке обнаружился кусок говядины размером с его самолюбие. Тролль попробовал. Замер. Посмотрел на тарелку с новым выражением.

Через четыре минуты тарелка была пуста, вычищена хлебом до зеркального состояния, и Зин'джи стоял у раздачи с подносом:

— А можно ещё географии? С двойным дном.

— Можно, — милостиво кивнула старшая. — Этот исправится, — добавила она в пространство, и пространство, состоявшее из очереди, согласно загудело.

Клешня получил отварную рыбу — без вопросов, без комментариев; в этой столовой, чувствовалось, кормили всех, кто пришёл с моря, а откуда именно с моря — дело десятое. Он ел степенно и внимательно слушал разговоры за соседними столами, где люди служебного вида обсуждали дела служебного содержания, и вёл, надо полагать, разведку — по привычке, вполсилы, в мирных целях.

После обеда город принял их на бульвары.

Севастополь гулялся иначе, чем Ялта: не тёк, а шёл. Широкими белыми лестницами, тенистыми аллеями, мимо колоннады Графской пристани, у которой вода тихо чмокала в исторические ступени, мимо памятников, которых здесь было — как деревьев, и деревьев, которых было — как памятников: старые платаны и каштаны стояли с такой же прямой спиной, что и бронзовые адмиралы.

Даже чайки здесь были другие. Алупкинские — нахальная вольница, ялтинские — избалованная богема; севастопольские же чайки сидели на парапетах ровными интервалами, вспархивали как по команде и попрошайничали с достоинством сверхсрочников: не «дай», а «положено». Клешня, обозрев их с плеча Зин'джи, впервые за неделю удостоил чаек одобрительного щелчка:

— «Строевые», — перевёл тролль. — Он говорит: вот, могут же, когда среда правильная.

На сувенирном лотке у бульвара Зин'джи настигла бескозырка. Белая, с ленточками, с золотой надписью. Тролль примерил — ленточки легли на ирокез, ирокез на ленточки, и в зеркальце лотка отразилось нечто, от чего продавщица прыснула, а Зин'джи просиял:

— Беру! Аларис, смотри! Я — морской тролль! Ленточки — это же гениально: и красиво, и направление ветра видно, и врага в ближнем бою щекотать!

— Носи, — неожиданно легко согласилась Аларис. — Тебе идёт. Только ленточки к ирокезу не привязывай.

— Почему?!

— Потому что я тебя знаю. Ты привяжешь, забудешь, а вечером будешь кричать, что тебя схватило сзади.

Так и шли дальше: дама в шляпе, шкаф в футболке «Крым — это сила», солидный ветеран с сачком, морской тролль в бескозырке и краб в шарфе, — и Севастополь, город, повидавший на своём веку всё, посматривал на них с бульварных скамеек и, кажется, одобрял: чудные, ей богу, но идут правильно. В ногу.

Вечер настиг их у моря — там, где ему и положено было их настичь: у памятника Затопленным кораблям.

Он стоял в нескольких метрах от берега, прямо в воде, — стройная колонна на гранитном утёсе, а на вершине её бронзовый орёл распахивал крылья, держа в клюве венок. Волна ходила вокруг основания ровно и негромко, как дыхание часового. Солнце садилось за дальний мыс, и вода в бухте наливалась тем самым золотисто-алым, при котором любые слова начинают весить больше обычного, а потому люди на набережной инстинктивно говорили тише.

Аларис прочитала табличку вслух — про год, про затопленные поперёк фарватера корабли, про заграждение рейда, — и компания замолчала, глядя на колонну, и молчание у каждого было своё.

— Не понимаю, — сказал наконец Зин'джи. Бескозырку он снял и держал в руках, сам не заметив когда. — То есть понимаю, но... Свои корабли. Целые. Своими руками. Это же как... как самому сломать свой лук перед боем.

— Не сломать, — глухо сказал Регар. — Положить. Мостом. Чтобы по нему враг не прошёл, а свои — прошли. Дальше. В завтра... — он помолчал. — Капитан правильно сказал: сила кончается. А это, — кивок на колонну, — не сила. Это цена. Цену забыть труднее.

Орёл на колонне держал венок и смотрел поверх бухты — туда, где стояли на рейде серые правнуки затопленных. Клешня на плече Зин'джи долго смотрел на бронзовую птицу. Потом издал одиночный щелчок — не боевой, не учётный. Другой.

— Он говорит... — Зин'джи прислушался и почему-то понизил голос. — Он говорит: «Этому — салют». И что учётный номер тут не нужен. Учёт — для противников. А это — свои.

Клешня Судьбы приподнял правую клешню — ту самую, легендарную — и замер так на несколько секунд, панцирем к закату, шарфом по ветру.

И никто не засмеялся. Даже проходившая мимо парочка с мороженым притормозила, посмотрела на краба, отдающего честь бронзовому орлу, — и парень, помедлив, молча кивнул крабу, как кивают своему.

Солнце коснулось воды. Бухта вспыхнула вся разом — расплавленно, нестерпимо, — и стала медленно остывать в лиловое.

— Красиво, — сказала Аларис. — Жаль, что отпуск заканчивается через три дня.

— Ещё целых три дня, — возразил Угги. — Балаклава. Херсонес, может быть. И пляж. Пляж — обязательно.

— Пляж — это святое, — согласилась она. — Знаешь, что странно? Мне казалось, отдых — это когда пусто. Лежишь и пусто. А тут наоборот: с каждым днём всё полнее. Как будто мы не тратим неделю, а... собираем её. Каждый день — по кусочку.

— Море так делает, — сказал Угги. — Я подсмотрел. Оно каждую волну обратно забирает и складывает. Ничего не теряется. Просто становится глубже.

Обратный автобус увозил их в синеющих сумерках; Севастополь провожал огнями бухт и створными знаками, перемигивавшимися с кораблями на рейде о чём-то своём, служебном. Зин'джи спал в бескозырке. Клешня дежурил одним стебельком. Аларис дописывала что-то в блокнот при свете телефона. А Регар смотрел в тёмное окно, и в стекле отражалось его лицо — спокойное той особенной, редкой у него разновидностью спокойствия, которая бывает, когда старый вопрос, ноющий, как осколок к погоде, вдруг получает ответ.

«Не в силе дело. В том, ради чего стоишь».

— Угги, — сказал он вдруг вполголоса, не оборачиваясь. — Как вернёмся... напомни мне рассказать нашим про этот город. Про оба раза. Пусть знают, что так — можно. Что так — бывает.

— Напомню, — сказал Угги.

— И про борщ, — подумав, добавил Регар. — Про борщ — отдельно. Всё настоящее — на дне. Это, если вдуматься, вообще про всё.

-

Часть шестая: «День пятый. Балаклава и подводные приключения, или Как Клешня возглавил экспедицию, Регар взял крепость без боя, а Зин'джи чуть не стал подводником, и мир об этом ещё пожалеет»

-

Балаклаву не видно с моря.

Это первое, что сообщил им капитан Сергей, и сообщил с такой гордостью, будто лично проектировал бухту, принимал работу и не подписывал акт, пока не переделали.

— Идёшь вдоль берега — скалы и скалы. Ни намёка! А потом — раз! — щель. Повернул — и ты дома: тишь, гладь, ни волны, ни ветра. Древние греки, когда сюда заплыли, решили, что попали в гавань листригонов — великанов-людоедов из ихней книжки. Уж больно место хитрое: мышеловка мышеловкой. Заплыть заплыл, а выплыть — это как хозяева решат.

— Грамотные были греки, — одобрил Регар, оглядывая бухту. — Сразу суть увидели.

Бухта и вправду была чудом: узкий изогнутый рукав воды цвета бутылочного стекла, глубоко врезанный в жёлто-серые скалы. Вдоль набережной теснились катера и яхты — от рабочих трудяг с облупленными бортами до белоснежных красавиц, при виде которых Зин'джи сделал стойку, — а над всем этим, на вершине горы у входа в бухту, стояли башни. Старые, щербатые, честные каменные башни, при виде которых стойку сделал уже Регар.

— Крепость, — выдохнул он. — Настоящая. С вмятинами!

— Чембало, — сверилась Аларис с новым путеводителем, свои крестики она уже начала ставить: у столовой в Севастополе стояло три. — Генуэзская. Четырнадцатый век. Наверх ведёт тропа...

Договорить она не успела: Регар уже шёл. Не бежал — ветераны не бегают к крепостям, это несолидно, — но шёл тем самым шагом, каким берут высоты: неотвратимо.

Тропа карабкалась по склону между можжевельником и каперсами, солнце жарило, ящерицы брызгали из-под ног, и на середине подъёма даже Угги слегка взмок — а Регар шёл как заведённый, и трубка его дымила ровно, как труба фрегата на боевом курсе. Наверху, среди руин, он остановился, обвёл взглядом стены, обрывы, море до горизонта и бухту-мышеловку внизу — и произнёс с чувством глубокого профессионального удовлетворения:

— Вот. Вот теперь я всё видел. Дворец у них — для жизни, музей — для памяти, а это — для дела. Смотрите, как поставлена: вход в бухту — под контролем, тыл — обрыв, фланг — обрыв, воду, наверняка, в цистерны собирали... Шестьсот лет стоит битая — и всё ещё объясняет, зачем строилась. Хорошая работа переживает работника, — он снял кепку; Угги начал сбиваться со счёта, — уважаю.

— Между прочим, — вставила Аларис, — её осаждали, брали, разрушали, отстраивали...

— Само собой, — кивнул Регар. — Крепость без осад — как борщ без дна. Красиво, а не за чем.

Вниз спускались не торопясь, и по дороге компанию перехватила ещё одна местная достопримечательность — коты.

О котах Балаклавы путеводитель предупреждал отдельной врезкой, но масштаба явления не передавал. Коты были всюду: на кнехтах, на сходнях, на прилавках с рыбой, в непосредственной близости от рыбы, что говорило о железной выдержке продавцов либо о неписаном договоре, на крышах рубок. Коты сидели, лежали, дремали и несли вахту, и весь их вид сообщал: бухта наша, люди — арендаторы, плата — рыбой, претензий пока нет.

У самого причала путь компании пересёк главный. Это было понятно сразу и без табличек: огромный, палевый, с рваным ухом и хвостом-флагштоком, он шёл по набережной так, что расступались чайки, туристы и, кажется, слегка подавались яхты. Поравнявшись с компанией, кот остановился. Посмотрел на Клешню.

Клешня посмотрел на кота.

Набережная притихла. Где-то тренькнул трос о мачту.

Стратеги изучали друг друга не спеша, обстоятельно: рваное ухо против царапины на панцире, хвост-флагшток против шарфа с пальмами, янтарные глаза против чёрных стебельков. Оба явно производили одни и те же вычисления, и вычисления сходились.

Затем кот сузил глаза и издал короткое «мр».

Клешня приподнял и опустил клешню — на четверть, протокольно.

Кот прошествовал дальше. Клешня вернулся к обзору бухты.

— Что это было? — шёпотом спросила Аларис.

— Встреча на высшем уровне, — так же шёпотом ответил Зин'джи, прислушавшись к щелчкам. — Он говорит: «Адмирал местных сил. Договорились о разграничении сфер: суша — его, дно — моё, причал — совместное патрулирование». Ещё говорит, кота зовут Мичман, но это, говорит, явное прикрытие. Такие мичманами не бывают.

Катер капитана Сергея звался «Ласточка», был голубым, честным и видал всякое — это читалось по бортам. Сам Сергей — весёлый бородач в тельняшке, с руками, которыми можно было швартоваться без канатов, — принял пассажиров, пересчитал, «четверо и... — пауза, — ...и арт-объект, наслышан, наслышан, вся бухта гудит», и «Ласточка» затарахтела к выходу из бухты.

За скальными воротами открылось море — уже не пляжное, а настоящее, просторное, с длинной пологой волной, и берег отсюда встал стеной: обрывы мыса Айя уходили в воду отвесно, полосато, громадно, и у их подножия вода была такой синевы, что глазам делалось сладко.

Сергей травил байки — это входило в стоимость и явно было для него не работой, а призванием:

— ...а под этими скалами, я вам скажу, чего только нет. Тут же две тыщи лет всё мимо ходило: греки, генуэзцы, наши, не наши... Штормом прижмёт — и привет. Вон там, говорят, английский пароход лежит, с золотом, — сто пятьдесят лет ищут, найти не могут, что характерно, ищут всё равно... А мидии тут — во! — он показал руками нечто размером с сапог. — Ну, это которые глубоко. Мелкие-то что, мелкие все повыели.

При словах «мидии — во!» Клешня, дремавший на банке, открыл оба глаза. При словах «пароход с золотом» — приподнялся. А когда Сергей, заглушив мотор в тихой бирюзовой бухточке под обрывами, «купаемся полчаса, маски — вон в ящике, за борт по одному, я считаю по головам!», договорил: «...тут вообще место интересное, тут на дне, старики говорили, ещё с греков чего только не валяется», — Клешня Судьбы принял решение.

Он не стал согласовывать. Полководцы его масштаба согласовывают только победы, и то задним числом. Он просто прошёл по банке до борта, оглянулся на команду — взгляд его Зин'джи описывал потом как «увидимся, гражданские», — и беззвучно, профессионально, без брызг ушёл за борт.

— КЛЕШНЯ! — взвыл Зин'джи, кидаясь к борту. — ТЫ КУДА?!

Из глубины поднялась цепочка пузырьков. Пузырьки сложились в серию щелчков — вода проводит звук прекрасно, и тролль, свесившись, прижал ухо к самой поверхности.

— Он говорит... — Зин'джи прислушался. — Он говорит: «Ушёл на разведку. Вернусь через тридцать минут. Без меня не скучать, за борт не падать, рыбу без меня не заказывать». Конец связи.

— Это что, ваш краб?! — Сергей чуть не выронил кружку с чаем. — Он же утонет! Тут глубина — метров двадцать пять!

— Не утонет, — успокоила Аларис. — Он специально обученный. Дрессированный. Ныряет за... э-э... образцами. Для науки.

— Для науки, — повторил Сергей с сомнением, вглядываясь в воду, где оранжевое пятнышко, деловито перебирая лапками, уходило в синеву по идеальной глиссаде. — Дрессированный... А шарф не размокнет?

— Шарф заговорённый, — брякнул Зин'джи.

— Пропитка, — поправила Аларис. — Водоотталкивающая. Современные технологии.

— А-а, — успокоился Сергей. — Технологии — это да. Технологии я уважаю... Но если его акула съест — я не виноват, так и запишем.

— Здесь нет акул, — сказал Угги.

— Это вы откуда знаете?

— Чувствую, — честно ответил шаман. Он и правда чувствовал: катраны — мелкие, пугливые местные акулята — держались нынче дальше по берегу и в сторону «Ласточки» не собирались, о чём вода сообщала со всей определённостью. — У меня чутьё на... на рыбу. Рыбацкое.

— О! — Сергей просветлел лицом: рыбацкое чутьё было категорией, не требующей объяснений. — Так бы сразу. А то — «наука, наука»...

Пока Клешня работал на глубине, экипаж купался. Вода в бухточке была слоёной: сверху — парное молоко, с двух метров — бодрящий холодок родниковых ключей, бьющих где-то из-под обрыва; сквозь маску открывался нижний мир — колыхание водорослевых лугов, серебряные вспышки кефальей стаи, крабики-ополченцы по камням, эти были не имперские, дикие и уходящие в сумрак глубины валуны, между которыми, если очень верить капитану Сергею, лежало всё наследие двух тысяч лет каботажного невезения.

Угги нырнул глубже всех — туда, где вода становилась плотной и синей, а звуки — круглыми. Здешние глубинные духи оказались общительнее пляжных: старые, ворчливые, они припомнили шаману всех, кто тут тонул, шумел и мусорил за последние века, высказали накопившееся, «якорями — по лугам! сетями — по горгонариям! а этот ваш, который с моторчиком, — он вообще думает, что у него под килем — никого?!» и, выговорившись, смягчились: чужак слушал. Чужаков, которые слушают, глубина не видала давно.

«Оранжевый — ваш? — спросили они напоследок. — Ходкий. Вежливый. Дно спросил разрешения топтать. Двести лет такого не было. Мы ему подсветили, где лежит».

«Что лежит?» — не понял Угги.

Но духи уже ушли в свою синеву, посмеиваясь по-стариковски: сюрпризов глубина не выдаёт даже вежливым.

Клешня вернулся с точностью, которой позавидовал бы хронометр: ровно через тридцать минут из-за кормы донеслось методичное позвякивание, и по якорной цепи, перехватываясь лапками, поднялся на борт триумфатор — мокрый, в надёжно сидящем шарфе, с глазами, горящими особым огнём вернувшегося из удачного рейда, и с предметом в правой клешне.

Предмет был бронзовым ключом.

Большим, тяжёлым, в благородной зелёной патине, с фигурной головкой и бородкой хитрого профиля — ключ явно был не от сарая. От него веяло стариной так, что это чувствовалось даже без всякой магии, а с магией — Аларис накрыла его ладонью и тихо присвистнула — веяло веками. Многими.

Клешня положил ключ на банку, отступил на шаг и защёлкал доклад. Доклад был долгим и, судя по ритму, структурированным: по разделам.

— Так, — Зин'джи переводил, загибая пальцы. — Раздел первый: на дне, у основания обрыва, под наносом — деревянный корабль. Старый. Очень. Обшивка внахлёст, если это кому-то что-то говорит. Раздел второй: корабль лежит давно и лежит хорошо, трогать его не надо, ему там... он говорит — «спокойно». Раздел третий: рядом россыпь — черепки, амфорные горла, свинцовые штуки и вот этот ключ. Ключ лежал отдельно, на камне, как будто ждал. Он взял один предмет — один! — подчёркивает — как су-ве-нир и до-ка-за-тель-ство. Остальное не тронул, потому что... — Зин'джи прислушался и хмыкнул, — потому что «он разведчик, а не мародёр, и потому что там, внизу, ему подсказали, что можно, а что нельзя». Раздел четвёртый: мидий размером с сапог не обнаружено, капитан — трепло, но трепло симпатичное, из уважения к жанру претензий не имеет.

Капитан Сергей за время доклада прошёл всю гамму: от «да ладно» через «да ладно?!» к состоянию, в котором человек снимает кепку и садится.

— Это же... — он осторожно, двумя пальцами, поднял ключ. — Это же не новодел. Это же... я такие в музее видел, в Херсонесе... Слушайте. — Он поднял на компанию глаза, и в глазах была та особая серьёзность, которая у весёлых людей дороже любой суровости. — Это надо сдавать. В музей. По-честному. Тут закон строгий, и правильно, что строгий: растащат же всё... Я отвезу, я там Маринку знаю, научного сотрудника. И скажу, как есть: нашёл краб. Точнее — обозначим: «обнаружено при погружении в районе мыса Айя». А в примечании — краб. Пусть наука привыкает.

— Его зовут Клешня Судьбы, — гордо сказал Зин'джи.

— Официально — арт-объект «Краб в шарфе как символ бренности бытия», — поправила Аларис.

— Так и запишем, — кивнул Сергей, доставая мятый блокнот. — «Ключ бронзовый, один. Обнаружен... арт-объектом». — Он посмотрел на запись, на краба, снова на запись и покрутил головой: — Двадцать лет по морю хожу. Думал, всё видел. Спасибо, что разубедили, — жить стало интереснее.

Клешня выслушал, поправил шарф и добавил финальную серию щелчков.

— Он говорит: место находки готов показать водолазам лично, — перевёл Зин'джи. — За разумный гонорар.

— Какой? — заинтересовался Сергей.

— Барабулька. Прейскурант: жареная.

— Наука потянет, — серьёзно сказал капитан.

Обед случился тут же, на набережной Назукина, в заведении, где рыбу жарили в виду той самой воды, из которой её взяли, — и барабулька, Клешне — персональная тарелка, гонорар авансом, наука не поскупилась, была именно такой, какой бывает рыба, не успевшая узнать, что её поймали. Под неё Сергей, приглашённый к столу и не ломавшийся, рассказал про листригонов подробнее — оказалось, так звали не только великанов из книжки, но и здешних рыбаков-греков, про которых сто лет назад один писатель, живший тут, написал так, что их до сих пор все помнят.

— Вот это я понимаю — слава, — оценил Зин'джи. — Не за подвиги, не за золото — за то, что жили красиво и рыбу ловили честно. Клешня, слышал? Есть куда расти.

Клешня, не отрываясь от гонорара, ответил коротко.

— Он говорит: у него уже есть биограф. Я. И чтоб я не халтурил.

А потом был Объект.

Так он и назывался в путеводителе — «Объект 825 ГТС», и Аларис ещё утром подчеркнула это место двумя чертами: бывшая секретная база подводных лодок, вырубленная в толще горы, канал сквозь скалу, подземный завод — а ныне музей.

С набережной вход выглядел скромно: ворота в скале на дальней стороне бухты. Но за воротами кончилось лето — сразу, как отрезало. Их приняла гора: ровный холод, ровный сумрак, ровное эхо, и бетонный канал с чёрной неподвижной водой, уходящий в глубь горы дугой — так, чтобы никакая взрывная волна не прошла по прямой. Своды терялись в высоте. Шаги множились. Экскурсионная группа сама собой сбилась плотнее.

— Толщина скальной кровли над нами, — сказала экскурсовод, молодая, звонкая, с фонариком, — до ста двадцати шести метров. Объект рассчитывался на прямое попадание атомной бомбы. Здесь могли укрыться подводные лодки, экипажи, персонал — и автономно жить, чиниться и снаряжаться.

Компания слушала и смотрела — и каждый мерил гору своей меркой.

— Вот это я понимаю — фортификация, — Регар трогал бетон ладонью, как трогают коня — знакомясь. — Даже демоны не пробьют. Гномы бы заплакали. От зависти и красоты.

— Здесь не от демонов, — тихо сказала Аларис. — Здесь прятали лодки на случай... — она сверилась с табличкой и на секунду замолчала, дочитывая. — На случай войны, после которой могло не остаться городов. Чтобы было чем ответить. Идея называлась — «сдерживание»: у нас так страшно, и у вас так страшно, что никто не начинает.

— Погоди, — Зин'джи наморщил лоб. — То есть они выкопали гору изнутри, построили под ней завод, держали тут лодки — всё для войны, которой... не было?

— Которой не было, — подтвердила Аларис. — В том числе, возможно, потому, что было всё это.

Зин'джи задумался так глубоко, что группа успела уйти вперёд.

— Слушайте, — сказал он наконец, догоняя своих в гулком тоннеле. — А ведь это лучшая судьба для крепости. Лучше, чем у Чембало с её вмятинами. Простоять всю службу пустой. Наготове — и без единого выстрела. Как те доспехи во дворце, помните? Я тогда сказал: хорошая судьба для доспеха... — он обвёл взглядом своды. — А это — доспех размером с гору. И у него — получилось.

Регар посмотрел на тролля долгим взглядом.

— Растёшь, — сказал он. — Определённо растёшь. Море на тебя хорошо влияет. Или борщ.

В сухом доке — исполинской бетонной ванне, где когда-то чинили лодки, — стояла подсвеченная субмарина. Чёрная, длинная, обтекаемая, как исполинский морской зверь, прилёгший отдохнуть, — и Зин'джи пропал.

Он обошёл её дважды. Он смотрел на неё снизу, сбоку и, привстав на цыпочки, почти сверху. Он гладил взглядом обводы. В глазах его разгорался тот самый огонь, который у троллей предшествует лучшим и худшим решениям их жизни, и опытная Аларис начала смещаться на перехват заранее — но не успела.

— Девушка, — светски обратился Зин'джи к экскурсоводу, — а вот такая лодка... она вообще — продаётся? Чисто теоретически. Б/у. Можно с вмятинами.

Экскурсовод рассмеялась — легко, привычно, как смеются люди, слышащие любимую шутку туристов в тысячный раз:

— Вы не первый спрашиваете! Нет, конечно. Это музейный экспонат, национальное достояние.

— А не музейную? Не достояние? Завалящую? — не сдавался тролль. — У вас же тут завод был! Может, где-нибудь на заднем дворе...

— Молодой человек, — экскурсовод всё ещё улыбалась, но уже с лёгкой профессиональной настороженностью, — подводные лодки частным лицам не продаются. Нигде. Никогда.

— А если я скажу, что я — представитель крупной морской державы?

— Шутка! — Аларис прибыла на позицию и взяла тролля в проверенный локтевой захват. — Это была шутка. Он шутник. У нас вся семья шутники. Наследственное. Пойдём, шутник, группа уходит.

— Я бы на ней в Оргриммар приплыл, — мечтательно бормотал Зин'джи, влекомый прочь. — Представляешь? Утро. Туман. Стража зевает. И тут из воды — р-раз — рубка! Люк открывается, а там я. В бескозырке. Ленточки по ветру... Да там половина гарнизона сразу в отставку подаст! От невыносимости впечатлений!

— Именно поэтому, — терпеливо сказала Аларис, — мы её не покупаем. Миру хватает потрясений.

— Ты просто не видишь коммерческий потенциал...

— Я вижу. Поэтому и не покупаем.

Клешня, проплывавший мимо субмарины на плече биографа, смерил её взглядом профессионала и вынес вердикт, который Зин'джи перевёл уже на выходе, на свету, щурясь после подземелья:

— Он говорит: «Хороший панцирь. Но плавает хуже меня. И клешней нет. Недоработка».

Обратно в Алупку возвращались морем — Сергей, узнав, что компании в ту сторону, замахал руками: какой автобус, «Ласточка» домчит, вечер тихий, а такого берега с воды они ещё не видели.

Берег с воды был — как страница, которую наконец повернули правильно. Скалы Айя провожали их, меняя цвет с медового на розовый и дальше на сизый; потом потянулись знакомые места — Форос со своей церковью на утёсе, высоко, у самого неба; Симеиз с горой, по всем статьям похожей на кошку, прилёгшую попить из моря; и наконец далеко впереди проступила родная уже гряда с зубцами, и Зин'джи, узнав, заорал: «Наша гора! Смотрите, наша!» — и никто не поправил это «наша», потому что за пять дней оно стало правдой.

Солнце садилось за корму. «Ласточка» тарахтела домой. Клешня стоял на носу — лапки расставлены, шарф назад, стебельки вперёд, — в позе, которой судовые коты и ростральные фигуры позавидовали бы одинаково. Компания молчала, разомлевшая, просоленная, полная дня по самые края.

— Хороший вы народ, — сказал вдруг Сергей от штурвала, не оборачиваясь. — Нездешний, конечно, за версту видать...

Четыре спины напряглись.

— ...москвичи, небось, или с Питера, — безмятежно закончил капитан, и спины расслабились. — Но правильный. Море вас приняло. Оно, знаете, не всех принимает. Иной ходит-ходит, загорает-купается, а море его так и держит на пороге, как чужого. А вас — пустило. По крабу вижу. Краб зря нырять не станет.

— А что значит — приняло? — тихо спросил Угги.

Сергей подумал, шевеля штурвал.

— А то и значит. Что теперь будете скучать, — сказал он просто. — Куда б ни уехали. Оно так метит своих: тоской. Лёгкой такой, не злой. Живёшь себе, всё нормально, а потом раз — ветер чем-то потянул, и ты полдня сам не свой... Это оно вас окликает. Мол, помню. Заходите.

«Ласточка» обогнула последний мыс. Впереди, в подступающих сумерках, зажигала первые огни Алупки — и один из огней, если знать, куда смотреть, был верандой тёти Вали, где сегодня, судя по всему, что они успели узнать об этом мире, их уже ждал ужин, ворчание в качестве упаковки и тазик со свежей водой.

Клешня на носу издал одиночный щелчок.

— Он говорит: «Дом», — перевёл Зин'джи и сам удивился слову. Но исправлять не стал.

-

Часть седьмая: «День шестой. Возвращение к морю и прощальный ужин, или О том, как Севка взял свой рубеж, газета всё переврала правильно, а море напоследок показало то, чего не обещал даже Кадгар»

Шестой день не планировали.

-

То есть Аларис, конечно, попыталась — за завтраком она по привычке потянулась к путеводителю, раскрыла его, занесла карандаш... и медленно закрыла. Компания следила за этим манёвром с интересом.

— Знаете что, — сказала магичка, глядя куда-то поверх очков, в сторону моря, — а давайте сегодня — никуда.

— То есть как — никуда? — не понял Зин'джи.

— Так. Никуда. Без программы. Без достопримечательностей. Без «выезд в восемь тридцать». Пляж. Море. Ужин. Всё.

— Это ловушка, — предположил тролль. — Скажи «эманации», и я поверю, что ты — это ты.

— Эманации, — послушно сказала Аларис, — сегодня отменяются. У меня, если хочешь знать, за пять дней исписано полтора блокнота, собрано шестнадцать образцов, два веника чабреца и куриный бог. Наука объелась. Науке нужно переварить. — Она помолчала и добавила тише: — И потом... это предпоследний день. Я посчитала: если мы поедем смотреть что-то новое, у нас не останется времени попрощаться со старым. А старое — вот оно. — Она кивнула за перила веранды, где внизу, за крышами, лежало море. — И оно, между прочим, первое с нами поздоровалось.

Возражений не нашлось. Тётя Валя, убиравшая со стола, одобрительно хмыкнула:

— Вот это по-нашему. А то носятся, носятся... Отдых — это когда никуда не надо, а всё равно хорошо. Запомните: если для того, чтоб было хорошо, надо куда-то ехать, — это ещё не отдых, это поиски. Ужин сегодня — особый, — добавила она уже от двери, буднично, как о погоде. — Прощальный. К семи чтоб были. И нагуляйте аппетит, а то обижусь.

Пляж встретил их как своих — а это, если разобраться, редчайшая привилегия, которую курортное место выдаёт неохотно и не всем: когда тебе кивает продавщица Люся, «жёлтые плавки! как сегодня водичка?», когда спасатель на вышке машет рукой ещё издали, когда дядя Толя, не отрываясь от кроссворда, двигает свой лежак, освобождая место рядом с «секретной» тенью, про которую чужие не знают, — а ты знаешь.

— Долго спите, — сообщил дядя Толя вместо приветствия. — Я тут с семи. Слово из восьми букв, «внезапное нападение», третья «п»?

— Апперкот? — предположил Зин'джи.

— Букв не хватает, и он не внезапный, его готовить надо, — солидно возразил дядя Толя.

— Нападение, — Регар устроился рядом, раскуривая трубку. — Из восьми. Третья «п»... «Апроприа»... нет. О! Пиши: «эскапада».

— Не подходит по смыслу.

— По смыслу к внезапному нападению подходит только одно слово, — вздохнул Регар, — «опять». Но в нём пять букв.

Утреннее море было гладким и добродушным; галька уже прогрелась поверху, храня ночную прохладу в глубине, — Зин'джи немедленно зарылся в неё ступнями, как в любимое кресло. Клешня отбыл на свой камень, где его прибытие вызвало в подданных волнение, схожее с явлением кометы, солнечным затмением и внеплановой ревизией сразу.

А у кромки воды уже маячила знакомая конопатая фигура в сползающей маске.

— Дядя Зин! — Севка подлетел, разбрызгивая гальку. — Ты пришёл! А я думал, вы уехали! Вы ж на гору ездили, и в Севастополь, мне тёть Люся сказала, а ей сказала тёть Валя, а ещё говорят, ваш краб орла победил, а Мишка не верит, а я верю, потому что я вашего краба видел, у него глаза как у нашего физрука, когда мы канат не так вяжем!..

Всё это было выпалено на одном дыхании, после чего Севка вдохнул и закончил главным:

— Я тренировался. Каждый день. У меня теперь девять.

— Девять? — Зин'джи поднял бровь. — Стабильно или разово?

— Три раза из десяти, — честно сказал Севка. И, помявшись, добавил совсем честно: — Два.

— Запястье?

— Зажимаю, — вздохнул мальчик. — Когда думаю про запястье — не зажимаю. А когда кидаю — забываю думать, и оно само.

— Знакомо, — серьёзно кивнул Зин'джи. — У меня так с ферзём было... Неважно. Слушай сюда, боец. Ошибка не в запястье. Ошибка в том, что ты кидаешь и хочешь одиннадцать. А надо кидать и хотеть кинуть. Понял?

— Не-а.

— Вот и отлично, — обрадовался тролль, — значит, объясню на воде. Пошли. Камни я ещё вчера присмотрел, там у третьей буны залежь — плоские, как оладьи, аж кидать жалко.

Следующий час на пляже работала школа. Севка кидал. Зин'джи ходил вдоль кромки, поправлял стойку, отбирал камни, «этот кривой, он тебе всю душу собьёт... этот годный... этот вообще спрячь, такой раз в год попадается — на рекорд пойдёт», и постепенно вокруг собралась уже знакомая аудитория, пополнившаяся скептиком Мишкой — плотным насупленным мужчиной семи лет, который пришёл специально сказать, что про орла — враки, и остался, потому что уходить с такого было выше человеческих сил.

Рекорд случился ближе к полудню, когда бриз разгладил воду до состояния натянутого шёлка. Севка долго выбирал камень — взял тот самый, «раз в год», потом все же положил, взял другой, — встал, как учили, выдохнул, как учили, забыл про запястье, как не учили, но так даже лучше...

Камень пошёл низко и чисто, лизнул воду — раз, два, четыре, семь, — и пляж считал хором, и на «десять» голоса дрогнули, а на «одиннадцать» камень, будто расслышав, оттолкнулся последний раз — коротко, гордо — и ушёл в воду с достоинством сделавшего всё.

Что было дальше, лучше всего описывалось словом «качать». Качали Севку. Пытались качать Зин'джи, но не рассчитали весовые категории и качнули один раз, зато от души. Мишка, забыв про скепсис, орал громче всех. Дядя Толя записал результат на полях кроссворда с пометкой «при свидетелях». А Севка, выбравшись из эпицентра славы, подошёл к Зин'джи и, глядя снизу вверх, спросил тихо, по-мужски:

— Дядь Зин. А одиннадцать — это сколько у тебя было?

— Одиннадцать, — сказал Зин'джи.

— Значит, я тебя догнал?

— Значит, догнал.

— А... — Севка замялся. — А ты завтра уедешь, да?

— Уеду, — сказал тролль. И, присев на корточки, чтобы глаза оказались вровень, добавил: — Но ты теперь сам школа. Понял? Мишку вон учи, у него плечо хорошее, только характер поперёк... Камень, который «раз в год», — себе оставь. Не кидай. Пусть лежит. Это теперь твой... — он поискал слово, — твой куриный бог. На удачу.

— А ты вернёшься?

Зин'джи посмотрел на море. Море блестело.

— Вернусь, — сказал он. — У меня тут это... незакрытые двенадцать.

После полудня пляж разморило. Народ дремал под зонтами, море шуршало галькой на ленивом повторе, дядя Толя с Регаром вполголоса решали уже третий кроссворд, поделив сферы: Регар брал всё военное и съедобное, дядя Толя — остальное мироздание.

Угги лежал на спине, прикрыв глаза, и слушал.

За шесть дней он выучил этот пляж на слух, как выучивают песню: вот волна — раз-два, шурх; вот чайки переругиваются над бунами — беззлобно, для порядка; вот Люся выдаёт кому-то матрас и жизненный совет в одном флаконе; вот тётка с кукурузой заводит свою арию с верхнего «а»... И вдруг он понял — понял внезапно и целиком, как понимают только очень простые вещи, — что за всю неделю ни разу не потянулся к тотему. Не проверил амулет. Не просчитал на автомате, откуда придёт беда, потому что беда не приходила ниоткуда — её просто не было в этом воздухе, и воздух даже не знал, что так не бывает.

— Знаешь, — сказал он Аларис, не открывая глаз, — я только сейчас понял, что такое отпуск. Это когда просыпаешься — и тебе никуда не надо. Ни сражаться, ни бежать, ни спасать. Просто жить. Оказывается, «просто жить» — это отдельное умение. Мы его... пропустили. Как урок, с которого нас вечно снимали на войну.

— Привыкай, — отозвалась она из-под шляпы. — Будем навёрстывать. Регулярно.

— Раз в год?

— Хотя бы. А лучше два. — Шляпа приподнялась; из-под полей блеснули очки и что-то ещё, помимо очков. — Я, между прочим, уже прикинула программу на следующий раз. Тут есть ботанический сад — огромный, старейший, я в него в этот раз сознательно не пошла.

— Почему?

— Потому что знала: войду — и вы меня получите обратно к концу отпуска. Худую, счастливую и с тремя чемоданами гербария. Такое надо планировать отдельным походом. С провиантом и группой эвакуации.

С третьей полосы вчерашней газеты — той самой, что дядя Толя принёс «культурно завернуть семечки», а Регар отбил для коллекции рецептов — на компанию тем временем смотрела знакомая клешня.

Обнаружил это Регар — и крякнул так, что проснулась половина пляжа.

— Смотрите! В новостях пишут про нас! Ну — почти про нас!

Заметка называлась «Загадочный краб-археолог: в Балаклавской бухте арт-объект нашёл античный ключ». Текст был прекрасен весь, от первой строки до последней: «дрессированный краб, принадлежащий группе интеллигентных иностранных туристов», Зин'джи: «Интеллигентных! Это про нас! Дядя Толя, это про нас написано, что мы интеллигентные!» — дядя Толя, дипломатично: «Газета зря не напишет», «по предварительной оценке специалистов, находка может датироваться античным периодом», «краб, по свидетельствам очевидцев, носит вязаный шарф и, предположительно, откликается на кличку Судьба» — и, наконец, финальный аккорд: «Не исключено, что перед нами первый в истории случай осознанной подводной археологии среди членистоногих. Наука пока воздерживается от комментариев».

Фотография прилагалась: Клешня на банке «Ласточки», с ключом, шарф по ветру, — снимал, очевидно, Сергей, и снимал с любовью.

Клешня изучал заметку долго. Заставил Зин'джи перечитать вслух дважды. Особенно — про «науку, воздержавшуюся от комментариев».

— Он говорит, — доложил тролль, — что наука правильно воздерживается. Комментировать его действия — задача не для нынешнего уровня науки. И ещё он говорит... — Зин'джи прислушался и заржал. — Он говорит: вырезку — сохранить, оформить в рамку и повесить в Оргриммаре над его аквариумом. Подпись сделать: «Скромность — оружие победителей».

К вечеру, перед уходом с пляжа, случилось ещё одно событие — негромкое, но, по мнению летописца этих строк, важнейшее.

Клешня провёл смотр.

Подданные — за неделю их сообщество разрослось, структурировалось и, по данным разведки Зин'джи, обзавелось чем-то вроде очередности дежурств — выстроились на отмели у имперского камня: два десятка крабиков от мала до велика, и перед строем лежали регалии: коллекция водорослей, створки, зелёное стёклышко и новоприбывшая пробка от лимонада, доставленная утром особо отличившимся ополченцем.

Клешня прошёл вдоль строя — неторопливо, вглядываясь. Остановился у самого мелкого, у того первого разведчика с монетку, с которого неделю назад всё началось. Постоял. И — на глазах у изумлённой публики — снял с регалий зелёное стёклышко и положил перед ним.

Строй замер. Стёклышко было жемчужиной казны.

— Он говорит, — Зин'джи переводил шёпотом, как переводят на церемониях, — «Ты пришёл первым, когда я был никем на этом берегу. Это дороже дани. Владей. Учи молодых. Держи берег». — Тролль сглотнул. — Слушайте, я сейчас расплачусь. Из-за краба. Из-за двух крабов! Кто я после этого?

— Биограф, — сказала Аларис. — Работа такая.

Прощальный ужин у тёти Вали начался в семь, а закончился — по всем законам южных прощальных ужинов — когда закончился, и никто не смотрел на часы.

Стол вынесли во двор, под виноград, и он был — да, тот самый, из тех столов, что помнятся годами: жареная барабулька горкой, шашлык, над которым дядя Толя, приглашённый и явившийся при параде — в рубашке с якорями, лично отстоял вахту у мангала, помидоры с базиликом, разваленные щедро и небрежно, как умеет только юг, запечённые баклажаны с чесноком, молодая картошка в укропе, домашнее вино в запотевшем кувшине — «изабелла, своя, с той вон лозы, что над вами висит, между прочим», — и медовик, ждавший своего часа на отдельном столике под марлей, величественный, как осадная башня.

Ели. Говорили. Перебивали. Дядя Толя рассказывал про молодость и китобойную флотилию — врал, по оценке тёти Вали, ровно наполовину, «но врёт складно, за то и держим». Тётя Валя вспоминала постояльцев за тридцать лет: честное слово, говорила она, всякие бывали — и артисты, и учёные, и один подозрительно тихий гражданин, оказавшийся потом поэтом, — но чтоб с крабом, да с таким крабом, — впервые, и теперь ей будет чем крыть соседку Раису с её попугаем.

Клешне торжественно вручили дорожный паёк: банку, где в правильной морской воде ждала своего часа отборная хамса, и свёрток «рыбки посуше, на первое время». Клешня принял, помолчал и разразился самой длинной за неделю серией щелчков.

— Он говорит, — Зин'джи переводил медленно, следя за точностью, — что за свою жизнь он состоял на довольствии в трёх армиях и одном ордене. И что нигде — нигде — интендантская служба не работала так, как у вас, тётя Валя. Он говорит: если бы все тыловые службы всех миров возглавляли такие, как вы, — воевать стало бы попросту незачем. Все сидели бы и ужинали.

Тётя Валя выслушала, приложила уголок передника к глазам, сказала «скажет тоже» — и подложила крабу ещё барабульки, что на её языке означало высшую степень растроганности.

А потом она запела.

Никто не просил — просто вечер дошёл до той точки, до которой доходят только очень хорошие вечера, когда слова уже всё сказали и нужно что-то сверх слов. Тётя Валя отставила кувшин, подпёрла щёку и запела — негромко, низко, про море, про то, как оно провожает и ждёт, про белый парус и долгую дорогу. Дядя Толя вступил вторым голосом — неожиданно верно и бережно. Мелодия была здешняя, слова — здешние, компания не знала ни тех, ни других — и понимала всё до последней ноты, потому что песни про «провожает и ждёт» во всех мирах об одном.

Виноград висел над столом чёрными гроздьями. Ночная бабочка толклась у лампы. Далеко внизу дышало море.

Аларис слушала, сняв очки. Угги накрыл её руку своей — она не отняла. Регар смотрел в стол, и трубка его погасла, а он не заметил. Зин'джи беззвучно шевелил губами, запоминая мелодию тем особым троллиным способом, каким его народ веками уносил с собой чужие песни, чтобы у костров пересказывать их по-своему — и сохранить.

Когда песня кончилась, никто не хлопал. Хлопать было бы излишне — как в храме.

— Ну всё, всё, — сказала тётя Валя обычным голосом, и чары разошлись мягко, без обрыва. — Медовик стынет. То есть греется. В общем, портится без внимания, налетай.

А в самом конце этого дня — уже за полночь, когда дядя Толя откланялся, посуда была перемыта, компания отвоевала это право с боем, а дом затих, — Угги разбудил всех.

Он сделал это по-шамански деликатно: тронул за плечо, приложил палец к губам и сказал одно слово:

— Идёмте.

— Куда? — сонно спросил Зин'джи. — Если опять спасать мир, то я в отпуске, у меня справка...

— Тихо. К морю. Духи сказали — сегодня. Раз в год бывает, а нам выпало. Идёмте, не пожалеете.

Ночной пляж был чужим и торжественным: ни огней, ни голосов, только звёзды — по-южному крупные, наглые, висящие вроде бы в пределах прыжка, — и море, невидимое, обозначавшее себя дыханием. Компания сгрудилась у кромки, ёжась и недоумевая.

— И что... — начала Аларис.

— Смотри на волну, — сказал Угги.

Волна пришла. Поднялась. Изогнулась.

И засветилась.

По гребню, по всей его длине, пробежал живой голубой огонь — призрачный, холодный, невозможный; волна рухнула на гальку россыпью синих искр, и искры гасли, стекая между камнями, как жидкие звёзды. Следующая волна вспыхнула ярче. Там, где вода трогала берег, берег на миг обводило сияющей каймой.

— Море светится, — прошептал Зин'джи. — Аларис. Море. Светится. Скажи, что это эманации, и я поверю, что мир проще, чем есть.

— Это... — Аларис смотрела во все глаза, и голос у неё был не лекторский. — Это живое. Крошечные существа, планктон. Их миллиарды, и когда воду тревожат, они вспыхивают. Я читала. Но читать — это... — она махнула рукой на слово «читать», — это не то.

— Войди в воду, — сказал Угги. Он улыбался в темноте. — Ну же.

Первым, конечно, вошёл Зин'джи — и заорал шёпотом, тролли умеют, потому что вокруг его щиколоток расцвело: каждое движение рождало в чёрной воде клубы голубого света, шаг — вспышка, взмах — комета. Следом вошли остальные, и через минуту в ночном море медленно двигались четыре силуэта, окружённые призрачным сиянием, и стряхивали с пальцев горящие капли, и Аларис вычерчивала рукой в воде сияющие дуги — не руны, просто дуги, впервые за много лет просто дуги, — а Регар стоял по пояс в жидком звёздном небе и бормотал: «Триста лет... нет, ну триста же лет... а оно вот, оказывается...»

Клешня вошёл последним — степенно, по-хозяйски. Под водой он вспыхнул весь, до кончиков лапок обведённый голубым, и двинулся вдоль берега, оставляя за собой мерцающий след, — маленький светящийся адмирал, обходящий на прощание свою эскадру.

Угги лёг на спину. Над ним были звёзды, под ним были звёзды; между двумя небесами тихо дышала тёплая ночь, и рядом смеялась Аларис — светящимся смехом, если смех бывает светящимся, а в ту ночь он был именно таким.

«Спасибо», — сказал шаман, не открывая рта, никому в отдельности и всем сразу: воде, ночи, старым ворчливым духам, Кадгару с его разломом, миру, который умел вот так.

«Заходите, — привычно отозвалась глубина, старая и добродушная. — Мы тут всегда».

Завтра был последний день. Но это было завтра — а сейчас четыре человека, которые не были людьми, и один краб, который был гораздо больше, чем крабом, плавали в светящемся море под двойными звёздами, и во всех мирах, сколько их ни есть, не нашлось бы в эту минуту никого богаче.

-

Часть восьмая, последняя: «День седьмой. Прощание, или Как уходят из мест, которые не отпускают, что нашлось в жестяной коробке из-под чая, и почему настоящие путешествия не заканчиваются никогда»

-

Последнее утро началось раньше всех остальных — само, без будильников и духов: просто в доме тёти Вали в этот день никому не спалось, и рассвет застал всю компанию уже на ногах, хотя никто ни с кем не сговаривался.

Угги встретил его в море.

Он пришёл на пустой пляж тем же путём, что и в первое утро, — мимо котов, ведущих учёт снов, мимо спящих лотков, — и вода приняла его так же: прохладно, прозрачно, по-свойски. Он заплыл далеко, лёг на спину и долго лежал в тишине, покачиваясь, глядя, как гора над берегом розовеет с зубцов вниз, будто кто-то наливает в неё утро.

Прощаться словами он не стал. Шаманы знают: словами прощаются те, кто не уверен, что вернётся. Он просто побыл — столько, сколько было нужно, — и, уже выходя, у самой кромки, зачерпнул горсть воды и умылся ею, как умываются перед дорогой. Старые духи глубины поднялись проводить — до мелководья, дальше им было мелко и щекотно.

«Оранжевому передай, — проворчали они напоследок, — дно за ним. Записано».

— Передам, — сказал Угги вслух. Скрывать разговоры с духами было уже не от кого: пляж был пуст, а чайки не считались — эти всё равно никому не верили на слово.

Аларис прощалась с блокнотом в руках — но не писала. Она поднялась к началу той самой тропы над бухтой, села на тёплый камень у кряжистого инжира — первого их знакомца в этом мире — и просто смотрела, как просыпается берег. Потом всё-таки открыла блокнот — на чистой странице, далеко за образцами и коэффициентами, — и вывела одну строчку. Никто никогда не узнал, какую: на этой странице она потом, дома, поставила маленькую защиту от чтения. Первую в жизни защиту не от врагов, а от любопытных друзей — что, согласитесь, совсем другой раздел магии.

Регар прощался практически. Он обошёл двор, подтянул тёте Вале калитку, которая поскрипывала, «слушать больно; петля — она как часовой, не должна жаловаться», поправил подпорку у старой лозы и долго, обстоятельно, с чертежом на песке, объяснял дяде Толе, зашедшему спозаранку «просто мимо шёл, во-о-он туда», как усилить навес над мангалом, чтобы стоял ещё тридцать лет. Дядя Толя кивал, вносил поправки, спорил про угол ската — и оба понимали, что говорят не про навес, но так, про навес, прощаться было легче.

— Ты это, — сказал дядя Толя наконец, глядя в сторону. — Приезжай. Кроссворды — они, конечно, и по одному решаются. Но по одному — это уже не решение, а времяпрепровождение.

— Приеду, — сказал Регар. — Слово из семи букв, «то, что держат», четвёртая «щ»?

Дядя Толя посчитал на пальцах, посмотрел на Регара и крякнул:

— Обещание... Ишь ты. Ладно. Зафиксировано при свидетелях.

А Зин'джи прощался шумно — иначе он не умел, да и не считал нужным. С Люсей, получил в подарок «от заведения» брелок-якорёк и наказ беречь жёлтые плавки — «таких больше не завозят, лимитированная серия». Со спасателем, обнялись; вышка качнулась. С Севкой и Мишкой, примчавшимися к дому тёти Вали, едва по пляжному радио — то есть через Люсю — прошла весть об отъезде: Севка принёс камень. Не тот, заветный, «раз в год» — другой, но тоже плоский, ладный, с белой прожилкой через середину.

— Это тебе, — сказал он, насупившись, чтобы не разреветься. — Кинешь там у себя. Где вы живёте, море есть?

— Найдём, — твёрдо сказал Зин'джи. — Ради такого камня — найдём. А нет — выкопаем.

Сборы вышли короткими: вещей у компании было мало, а вот всего остального — много, и это остальное упаковке не поддавалось, но честно попыталось уместиться в сумки.

Инвентаризация, проведённая Аларис перед выходом, выглядела так. Магнитики — одиннадцать штук, включая спорный, с надписью «Лучше гор может быть только море», который Регар и Зин'джи покупали в четыре руки и до сих пор не решили, чей он. Ракушки — «в разумном количестве», формулировка Аларис и «ещё чуть-чуть», поправка Зин'джи, произведённая тайно. Куриный бог на шнурке — один, общий, экспедиционный. Севкин камень с белой прожилкой — один, бесценный. Два веника чабреца, шестнадцать образцов и полтора блокнота — наука. Газета с заметкой — в тубусе, во избежание заломов: рамка ждала. Бескозырка — на голове владельца, снимать отказался. Новый путеводитель с начатой системой собственных крестиков — три у столовой, два у Энвера, один, поставленный сегодня утром, у калитки тёти Вали, а рядом с ним, вопреки всей легенде условных обозначений, — маленькое сердечко, которое Аларис, если спросить, назвала бы «пометкой служебного характера».

И — отдельно, бережнее всего — гостинцы, снаряжённые тётей Валей: банка инжирного варенья, «темнее — слаще, я вам самое тёмное», свёрток с медовиком «на дорожку», хамса для Клешни и жестяная коробка из-под чая, перевязанная бечёвкой.

— А это, — сказала тётя Валя, вручая коробку Угги, — велено передать вашему волшебнику. Лично в руки.

— Что там? — не удержался Зин'джи.

— А то, что он в прошлом годе на веранде оставил, — невозмутимо сказала тётя Валя. — Сокровище его. Я уж берегла-берегла... Всё, всё, не тряси, разобьёшь ещё!

В коробке, переложенные ватой, лежали очки. Кадгаровы. Те самые — четвёртая пара за год, третий крестик на полях, предмет поисков, вздохов и межпространственных инцидентов.

— Они были здесь, — с чувством сказала Аларис. — Всё это время. На веранде. У тёти Вали.

— Ну а где ж им быть, — пожала плечами хозяйка. — Всё ценное, если разобраться, всегда лежит у кого-нибудь на веранде. Просто не все знают, на чьей.

Прощание у калитки вышло по-южному долгим: трижды всё сказали, дважды всё повторили, тётя Валя всплакнула, устыдилась, рассердилась на себя и от этого всплакнула ещё раз; компанию перецеловали, перекрестили на дорожку, «вашим не повредит, а мне спокойнее», нагрузили последним, забытым, самым главным свёртком, «пирожки! чуть не забыла! это ж надо — пирожки чуть не забыла, позор на мою голову» — и наконец отпустили, взяв страшную клятву писать. Каким образом писать через межмировой разлом, никто не уточнил, но Аларис, переглянувшись с Угги, решила, что это будет её следующей научной задачей. Задача обещала быть интересной: почтовая магия через пространственный разрыв, стабильный канал, да хоть открытку... В голове уже строились контуры. Наука, объевшаяся вчера, проснулась голодной — верный признак, что отпуск удался.

К бухте спускались медленно — той же извилистой улочкой, которой поднимались неделю назад, только теперь улочка была не чужой, а своей: вот забор, из-за которого свешивается алыча, три штуки в день считались данью и срывались законно, вот кот-ревизор, проводил, приоткрыл второй глаз — неслыханная почесть, вот поворот, за которым впервые пахнуло инжиром.

У инжира Угги остановился. Сорвал один плод — тёплый, тяжёлый, с каплей загустевшего сока у черенка, — разломил, раздал по половинке, по четвертинке. Ели молча. Это было вместо речи.

А в бухте их ждали.

Подданные выстроились на большом плоском камне у самой воды — все, полным составом, от ветеранов первой недели до вчерашнего пополнения, и строй их, надо сказать, за неделю приобрёл выправку, которой не постыдились бы севастопольские чайки. Перед строем, на возвышении, лежали регалии в походном порядке. Отдельно, на почётном месте, устроился знакомый малыш с зелёным стёклышком: стёклышко он держал обеими клешнями, как знамя.

Клешня Судьбы сошёл с плеча биографа и взошёл на камень.

Речь его была недлинной — по меркам Клешни, разумеется; перевод занял вдвое больше, потому что Зин'джи, во-первых, был растроган, а во-вторых, считал своим биографским долгом сохранить стилистику подлинника.

— Он говорит: «Солдаты. Неделю назад вы были стаей. Сегодня вы — гарнизон. Не потому, что научились строю, — строй забывается. А потому, что научились главному: свой берег не тот, где родился. Свой берег тот, за который отвечаешь». — Зин'джи перевёл дыхание. — «Я ухожу, потому что мой гарнизон — там. Но этот берег вписан в мои реестры, и дно его — под моей печатью, спросите глубину, она подтвердит. Держите берег. Стройте флот. Чаек — воспитывайте, но не обижайте: пехота тоже нужна. И когда я вернусь, — а я вернусь, у полководцев не бывает последних берегов, только очередные, — я хочу принять парад, за который не будет стыдно ни мне, ни этому шарфу».

Строй ответил щелчками — вразнобой, но от души: до синхронных салютов гарнизону ещё было расти и расти, о чём Клешня, спускаясь с камня, сделал в реестре последнюю пометку.

Амулет связи в кармане Угги потеплел ровно в полдень. Воздух над галькой задрожал, поплыл — и раскрылся знакомой сияющей аркой, сквозь которую потянуло другим миром: камнем Даларана, книжной пылью, озоном высокой магии. Запахи были родные. Но компания, не сговариваясь, оглянулась — все разом, в последний раз.

Море сияло. Гора стояла. Цикады звенели своё вечное «жарко, хорошо». На дальней буне махали — маленькие, но различимые: две фигурки поменьше, одна побольше, с кроссвордом. У калитки наверху белел передник.

— Готовы? — спросила Аларис. Голос у неё был подозрительно ровный — тем особым ровным голосом, которым маги её уровня пользуются, когда обычный может подвести.

— Готовы, — сказал Угги.

— Тогда — домой.

— Домой, — повторил Зин'джи и вдруг хмыкнул: — Смешное слово. Туда идёшь — оно там. Оттуда идёшь — оно уже тут. Как оно так успевает?

— Это не оно успевает, — сказал Регар, поудобнее перехватывая сачок. — Это ты растёшь. У маленьких дом один. У выросших — сколько заслужил.

И они шагнули в свет — четыре человека, которые не были людьми, и один краб, который был легендой, — унося на подошвах сандалий белую крымскую пыль, а во всём остальном — неделю, которую не смогла бы поднять никакая таможня миров.

В зале Совета Шести пахло вечностью и остывшим чаем.

Кадгар сидел за столом и писал что-то на полях собственной книги — привычка, за которую библиотекари Даларана давно и безнадёжно точили на него зуб. Услышав портал, он поднял голову, близоруко сощурился на прибывших — и просиял так, что стало окончательно ясно, кто всю неделю волновался больше всех и никому в этом не признавался.

— Ну?! — он вскочил, уронив перо. — Как отпуск? Рассказывайте! Всё! Нет, погодите, сначала главное: никто никого не... э-э... всё цело? Мир на месте? Инцидентов не было?

Компания переглянулась. В переглядывании уместились: орёл, ферзь под шахом собственному королю, водяные элементали в военно-морском музее, попытка приобретения подводной лодки представителем крупной морской державы, античный ключ и заметка в прессе с воздержавшейся наукой.

— Инцидентов, — дипломатично сказала Аларис, — не было. Были события. Это разные вещи, мы уточняли у местных специалистов.

— Лучший отпуск в жизни, — сказал Угги просто.

— Мы вернёмся, — добавила Аларис.

— Обязательно, — подтвердил Зин'джи. — У меня там ученик, недобитый рекорд и лодка, которую они пока не продают, но я работаю над вопросом.

— НАД ЧЕМ он работает? — обернулся Кадгар к Аларис.

— Над собой, — успокоила магичка. — В основном.

Клешня прощёлкал с плеча своё:

— Рыбу. Срочно. Я измучен отдыхом. И слава утомляет.

— Слава? — заинтересовался Кадгар.

— Долгая история, — хором сказали все четверо, и по тому, как это было сказано, архимаг понял, что историй ему хватит на год вперёд, и заранее обрадовался.

А потом Угги достал жестяную коробку.

— Тебе. Велено лично в руки. От тёти Вали.

Кадгар развязал бечёвку, откинул крышку, увидел — и замер. Медленно, очень медленно он взял очки, повертел, посмотрел на свет. Надел. Мир вокруг архимага, судя по лицу, приобрёл утраченную резкость — и не только оптическую.

— На веранде, — пробормотал он. — Ну конечно. Я же там чай пил, на закате, снял, чтобы... — он махнул рукой. — Неважно. Значит, они весь год лежали у неё. А она их берегла. Незнакомому чудаку. Просто потому что — а как иначе?.. — Он снял очки, зачем-то протёр, снова надел и сказал, глядя куда-то сквозь стены Даларана, за миры, в сторону одной веранды под виноградом: — Вот за это я и открыл вам туда портал, друзья мои. Не за море. Море много где есть. А вот мир, где твоё потерянное сокровище год лежит в жестяной коробке и ждёт тебя, переложенное ватой... — он покачал головой. — Такому миру не нужны гарантии отсутствия демонов. Демоны в такие миры сами не суются. Неуютно им там. Обнимут ещё и накормят, куда это годится.

Ему вручили варенье, «тёмное — самое сладкое, велено передать» и медовик, при виде которого архимаг совершил ошибку всех гостей тёти Вали — сказал «я только попробую». Ему рассказали — наперебой, до вечера, с показами в лицах: Зин'джи изображал орла, маршрутку и себя на канатке, в этой последовательности сложности, Регар зачитывал рецепты с газетных полей, как читают приказы по гарнизону, Аларис демонстрировала гербарий и излагала теорию куриных богов, Клешня давал короткие, убийственно точные комментарии с места, а Угги молчал и улыбался, потому что кто-то же должен был просто радоваться, что все дома.

— ...и она поёт, — закончил Зин'джи уже в сумерках, — и ты сидишь и понимаешь все слова, хотя не знаешь ни одного. Вот как это устроено, а, Кадгар? Ты архимаг, объясни.

— Никак не устроено, — сказал Кадгар. — В том и фокус. Всё настоящее устроено никак. Оно просто есть... Кстати, о настоящем. — Он хитро глянул поверх новообретённых очков. — Тётя Валя, говорите, ждёт следующим летом?

— Взята клятва, — подтвердила Аларис. — Писать и приезжать.

— Ну что ж. — Архимаг потянулся к перу с видом человека, у которого от сердца отлегло настолько, что можно снова строить безответственные планы. — Тогда мне, пожалуй, стоит заранее заняться стабилизацией того разлома. Из чисто научного интереса. И, возможно, — он сделал вид, что записывает, — забронировать комнаты. Скажем, четыре. То есть — он покосился на компанию — пять. То есть... тьфу. Четыре комнаты и тазик.

А поздно вечером, когда рассказы иссякли и все разошлись, Угги вышел на галерею даларанской башни.

Внизу и вокруг лежал его мир — огромный, сложный, любимый, недоспасённый, как всегда; ветра высоты гудели в шпилях о своих делах. Шаман достал из кармана Севкин камень — плоский, ладный, с белой прожилкой, — и согрел его в ладони.

Моря поблизости не было. Но Угги теперь знал то, чему его не учили ни духи, ни война, а научила одна неделя: море — не место. Море — это способ. Способ, каким мир умеет быть к тебе тёплым, если ты ему позволишь; и способ этот работал везде — в тазике, в песне на чужом языке, в жестяной коробке с чужими очками, в слове из семи букв с четвёртой «щ».

Ветер переменился — потянул с юга, тёплый, и в нём — Угги мог поклясться, а шаманы не клянутся зря — на одно мгновение проскользнуло: соль, разогретая хвоя, белая пыль и что-то сладкое, чему он теперь знал имя.

Море окликало. Как обещал капитан Сергей: легко, не зло. «Помню. Заходите».

— Зайдём, — сказал Угги ветру.

Ветер унёс это на юг, через миры, — там, на другом конце всего, стояла над чёрной водой летняя ночь, и старое мудрое море неторопливо перебирало свою казну. Всё было на месте: семь дней, одиннадцать блинчиков, один ключ, две песни — услышанная и увезённая, — пятьдесят седьмой отступивший противник, зелёное стёклышко на почётном хранении, обещание из семи букв.

Море пересчитало, осталось довольно и убрало на глубину — туда, где хранится всё настоящее.

Оно умело ждать. В конце концов, у него, как и у одного знакомого краба, не бывало последних берегов.

Только очередные.

-

КОНЕЦ

...а если в какой-нибудь из грядущих летних дней вы окажетесь на галечном пляже под зубчатой горой и увидите мальчишку, который учит малышню пускать блинчики, приговаривая «не бросай — отпускай»; или старика с газетой, хранящего для кого-то место в секретной тени; или хозяйку, выносящую тазик с морской водой непонятно кому, — знайте: эта история всё ещё идёт. Просто у неё, как у всякой хорошей истории, антракт между главами.

И где-то по ту сторону антракта уже вяжется новый шарф. С чайками.