Человек без прошлого (джен)

Новый бард появился в Мондштадте так, как в приличном городе появляются плесень, слухи и чужие долги: вчера его не было, сегодня он уже сидел на чужой бочке у фонтана, ел яблоко, украденное с рыночного прилавка, и пел старую песню о ветре таким голосом, что торговка, пришедшая ругаться, остановилась на полуслове и сама дала ему второе.

Кэйа заметил его не из-за песни.

Песни в Мондштадте были частью городского шума: вино лилось, дети орали, голуби пачкали площадь с гражданской последовательностью, у собора звонили колокола, возле ворот спорили стражники, у «Доли ангелов» кто-нибудь обязательно обещал больше не пить до конца недели и нарушал к вечеру. Бардов тоже хватало. Пьяных, наглых, талантливых, бездарных, вонючих, ухоженных, вечно голодных, вечно влюблённых в чужие окна. Каждый тащил за собой хвост: обиженного трактирщика, брошенную девицу, долги за комнату, драку у моста, пьяную клятву, чужую лютню, украденные сапоги.

У этого хвоста не было.

Он сидел на бочке, болтал ногами, зелёный плащ падал с плеч, перо у берета дрожало от ветра. Лицо — юное, беззаботное до преступления. Глаза — яркие, пустыми не назвать, пьяными тоже, хотя рядом уже стояла кружка. Он пел, и люди вокруг принимали его так быстро, что Кэйа, проходивший через площадь с папкой под мышкой и невыспавшимся рыцарем за спиной, остановился у лавки с хлебом.

— Кто это? — спросил он.

Рыцарь посмотрел туда, куда смотрел капитан.

— Бард, сэр.

— Какая ценная профессиональная оценка.

Рыцарь смутился.

— Венти, кажется. Его так звали вчера в таверне.

— Вчера?

— Или позавчера.

— Откуда он?

Рыцарь снова посмотрел на барда. Тот как раз поймал яблоко, брошенное мальчишкой, поклонился так низко, что чуть не свалился с бочки, и сорвал смешок у половины площади.

— Не знаю, сэр.

Кэйа улыбнулся.

— Прекрасно. У нас в городе появился человек, которого никто не знает, но все уже успели привыкнуть.

— Бард, сэр.

— Да, я слышал твою суровую версию.

Он пошёл дальше. Через три шага песня за спиной сменилась. Венти запел куплет про старого рыцаря, который потерял меч, честь и штаны, но нашёл вино и с тех пор считал жизнь удавшейся. Рыцарь рядом фыркнул, тут же притворился, что кашляет.

Кэйа не обернулся.

К вечеру у него уже лежали первые пустые ответы.

Городские записи ничего не дали. В списках постоялых дворов имени не было. Трактирщики знали его с той противной лёгкостью, с какой люди знают вчерашнюю песню: да, приходил, пел, пил, ушёл, расплатился не монетой, но публика хлопала, а значит, убыток можно считать атмосферой. Долговых записей не нашлось. Драки — ни одной. Жалоб — три, все от одного и того же торговца яблоками, и тот внизу приписал другой рукой: «пел хорошо, но яблоки пусть вернёт».

Уличные дети знали только то, что он смешной и делится чужими яблоками. Стража — что он неопасный. Девушки у фонтана — что у него красивые глаза, скверная дисциплина и полное отсутствие денег. Старый менестрель у западной стены сказал, что парень «вроде издалека», но на вопрос откуда нахмурился, почесал бороду и попросил не портить ему вечер.

Кэйа положил папку на стол, сел, снял перчатки и некоторое время смотрел на чистый край страницы, где должно было появиться хоть что-то.

Бродячий бард без прошлого.

Даже у самого никчёмного пьяницы есть грязный след: чужая простыня, выбитый зуб, хозяйка, которая помнит запах, брат, которому не вернули плащ, курьер, видевший его на дороге, собака, которая его ненавидит. Мир цепляет людей крючками за одежду, карманы, привычки, слабости. Особенно таких, которые пьют в долг и крадут яблоки под носом у торговцев.

У Венти вместо следа оставался ветер.

Кэйа взял перо и написал на обложке папки: «Венти. Бард».

Подумал, добавил ниже: «нет прошлого».

Потом зачеркнул вторую строку.

Слишком красиво. Красивое в делах обычно гнило.

На следующий день Венти пел у собора.

Не на ступенях — там его прогнали бы с торжественной суровостью. Он устроился у боковой стены, там, где тень от арки ложилась на камень, а сторожевые голуби, ленивые и жирные от городского благочестия, расхаживали вокруг как мелкие чиновники. Голуби не боялись его. Один даже запрыгнул рядом на каменный край и стал чистить перья, пока Венти перебирал струны.

Кэйа остановился у колонны.

Песня была старая. Настолько старая, что нынешние барды обычно знали от неё только обглоданный припев, пригодный для таверн и свадеб: ветер спас, тиран пал, свобода родилась, налейте ещё. Венти пел иначе. Не торжественно. Не в церковной версии, где каждое слово выпрямлено под колокол. В его варианте было больше грязи, смеха, дыма от костров, голодных людей у стен и мальчишеской злости на того, кто велел городу стоять на коленях.

Кэйа слушал до третьего куплета.

В третьем куплете Венти спел слово, которого в современных песенниках не было.

Точнее, было — в одном полусгнившем сборнике в дальней полке библиотеки Ордо, где Лиза держала вещи, которым или место в музее, или под замком, в зависимости от настроения. Там, на полях, неизвестный переписчик исправил позднюю строку: «не свободу дали нам» на старую, неровную, с лишним слогом.

Венти спел старую.

Кэйа подошёл, когда песня закончилась. Голубь рядом с бардом повернул голову, посмотрел на капитана одним круглым глазом и не ушёл.

— Прекрасная версия, — сказал Кэйа.

Венти поднял лицо.

— О! Капитан Кэйа, верно? Мне говорили, у вас самые красивые сапоги в Ордо.

— Кто говорил?

— Мои источники.

— Голуби?

Венти покосился на птицу.

— Они требуют защиты свидетелей.

Кэйа улыбнулся.

— Откуда ты знаешь эту песню?

— Из песни.

— Ответ достойный суда.

— Звучит опасно. Мне стоит прятаться?

— Пока нет. Я только начал получать удовольствие.

Венти прижал лиру к груди.

— А я думал, рыцари защищают бедных бардов от неприятностей.

— Иногда. Если барды сначала объясняют, откуда взяли куплет, который не поют уже пару столетий.

Венти моргнул. Один раз. Быстро, смешно, с лицом человека, который сейчас сделает вид, что услышал не то.

— Пару столетий? Капитан, вы льстите моему репертуару. Я просто подбираю, что хорошо звучит.

— И случайно подбираешь мёртвую строку?

— В Мондштадте много ветра. Он приносит всякое.

Кэйа посмотрел на его пальцы. Тонкие, ловкие, с мозолями музыканта, но не уличного бедолаги, которому приходится играть до крови. Слишком чистая техника. Слишком лёгкая рука.

— Ветер щедр к тебе.

— Я стараюсь быть с ним вежливым.

Голубь у ноги Венти вдруг вспорхнул и перелетел на плечо статуи, хотя Кэйа даже не двинулся. В ту же секунду сверху сорвался сквозняк, прошёл по арке, тронул перо на берете, поднял край плаща и исчез в сторону площади.

Венти улыбнулся.

Кэйа тоже.

Отличное начало дружбы: один врал, второй уже записывал.

В следующие дни Кэйа наблюдал.

Сначала — между делами. Потом — вместо некоторых дел, которые всё равно можно было поручить рыцарям с крепкими ногами и отсутствием воображения. Венти появлялся в городе с пугающей естественностью: утром у фонтана, днём у собора, вечером в «Доле ангелов», ночью у стены, где ветер с равнин резал камень и выдувал из людей лишнюю болтовню.

Он пил убедительно. Смеялся тоже. Спорил с торговцами так, что к концу спора уходил с яблоком, извинениями и новой историей о собственной трагической бедности. Мог уснуть на скамье у площади, а через час уже петь в таверне с таким блеском, что пьяные посетители платили за него из жалости к самим себе: нельзя же, в самом деле, быть настолько счастливыми без причины, надо поддержать беднягу.

Но иногда между шутками проступало что-то без возраста.

Не старость. Старость Кэйа знал: в походке, в пальцах, в сухой коже у виска, в раздражении к молодым дуракам. У Венти было другое. Взгляд мог на миг отстать от лица. Песня шла дальше, рот улыбался, рука легко держала ритм, а глаза смотрели мимо площади, мимо собора, мимо всех сегодняшних крыш, туда, где город должен был звучать иначе.

Такие мгновения длились меньше удара каблука о камень.

Кэйа не пропускал.

Он подкинул первый слух через мальчишек у рынка: будто на восточной дороге появился старый менестрель из Ли Юэ, знающий песню Барбатоса без церковной правки. Венти на слух отреагировал красиво: охнул, сказал, что непременно должен найти такого сокровища, ушёл к восточным воротам, через час сидел на западной стене и ел яблоко.

— Не нашёл? — спросил Кэйа, остановившись под стеной.

Венти свесил ноги.

— Увы. Меня обманули злые люди.

— Мир жесток.

— Особенно к доверчивым бардам.

— Ты пошёл не туда.

— Разве?

— Восточные ворота в другой стороне.

Венти посмотрел туда, куда Кэйа кивнул. Потом снова на него.

— Ах. Я всегда путаю восток и места, где удобно сидеть.

Кэйа усмехнулся.

— Трагедия навигации.

— Напиши обо мне отчёт. Пусть Ордо выделит мне компас.

— Компас тебе не поможет.

— Почему?

— Он показывает направление, а не честность.

Венти прижал ладонь к сердцу.

— Ранен.

— Пока только предупреждён.

Вторую ловушку Кэйа поставил в «Доле ангелов».

Он назвал при Венти старое имя площади, которого не использовали уже несколько поколений, и нарочно ошибся в ударении. Бард, сидевший у стойки с видом человека, которому Чарльз задолжал всю винную промышленность, тут же поднял палец.

— Вообще-то там ударение… — начал он и замолчал.

Кэйа повернулся к нему.

— Да?

Венти отпил из пустой кружки. Очень талантливый жест.

— В старых песнях как только не поют.

— Ты говорил уверенно.

— Я всегда говорю уверенно, когда не знаю, о чём речь. Так публика меньше волнуется.

Чарльз за стойкой проворчал:

— Публика волнуется, когда ты не платишь.

— Вот видите, — сказал Венти Кэйе. — У каждого в этом городе своя боль.

— У меня их скоро станет больше.

— Неужели из-за бедного меня?

— Из-за бедного тебя у меня уже папка.

Венти просиял.

— Я польщён! Можно посмотреть?

— Нет.

— Там мой портрет?

— Там пустые страницы.

— Звучит глубоко.

— Звучит незаконно.

Венти поднял кружку.

— За закон! Он так красив, когда его не применяют ко мне.

Кэйа выпил с ним.

Так они начали пить вместе.

Не каждый вечер. Кэйа не позволял привычкам становиться видимыми раньше срока. Венти, судя по всему, тоже. Они встречались там, где город сам подбрасывал им место: в таверне, у фонтана, на стене, на боковой галерее собора, где ветер гулял между колоннами и уносил слова до того, как они успевали обрасти стыдом.

Разговоры у них не получались милыми.

— Ты удивительно хорошо выживаешь для человека без денег, дома и чувства самосохранения, — сказал Кэйа однажды, когда Венти в третий раз за вечер обвинил Чарльза в жестокости к искусству.

Венти лежал щекой на столе, обнимая пустую кружку.

— А ты удивительно плохо живёшь для человека с должностью, зарплатой и красивыми сапогами.

Кэйа улыбнулся.

— Осторожно. Я могу арестовать тебя за клевету на сапоги.

— За правду не арестовывают.

— В таком случае ты плохо знаешь историю.

Венти поднял голову. На лице осталась пьяная мягкость, но глаза на миг стали ясными.

— История редко любит правду. Она любит хоры.

Кэйа покрутил бокал за ножку.

— Для бедного барда ты часто говоришь как человек, переживший слишком много песен.

— У меня тяжёлая профессия.

— Кража яблок?

— Свидетельство.

Слово легло между ними без улыбки.

Кэйа не стал спрашивать. Венти сам опустил взгляд, сделал вид, что ищет в кружке остатки вина, и через секунду уже жалобно тянул Чарльза за рукав, требуя милосердия к культуре.

Кэйа возвращался к нему не за ответами. Ответы Венти прятал изящно, но не это держало. Он не лез туда, куда не звали. Не ставил ладонь на плечо с видом человека, который сейчас спасёт тебя от собственного яда. Не выспрашивал про шрамы, про Дилюка, про Ордо, про ночные дела, о которых город говорил шёпотом и с удовольствием. Иногда говорил вещь, попадавшую слишком точно, и тут же отступал в нелепость.

— Тебя не учили пить медленно? — спросил Венти на стене, когда Кэйа сделал большой глоток из фляги после тяжёлой смены.

— Меня учили многому. Я выжил из вредности.

— Упрямство — плохой заменитель жизни.

— А пьянство — хороший?

Венти задумался, приложил палец к губам.

— Пьянство хотя бы честнее: сначала платишь, потом страдаешь.

Кэйа повернул к нему голову.

— Какая глубокая мысль для существа, задолжавшего половине города.

— Искусство требует жертв.

— Обычно чужих.

— Ты говоришь как человек, который знает цену чужим жертвам.

Ветер ударил в стену, тронул волосы у Кэйи на виске, прошёл под воротом. Внизу город шумел: поздняя телега, смех, собака, чей-то спор у ворот. Венти болтал ногами над пустотой и смотрел вперёд.

Кэйа убрал флягу.

— Ты всегда так делаешь?

— Как?

— Сначала крадёшь яблоко, потом говоришь так, что его хочется запихнуть тебе в горло.

— Это будет считаться ужином?

Кэйа рассмеялся, хотя злость уже успела прикусить его изнутри.

— Ты невыносим.

— Да, но меня трудно удержать в тюрьме. Я тонкий.

— Я могу попросить Ноэлль подобрать решётку по размеру.

— Жестокий человек.

— Ты ещё не видел моего отчёта.

— Там всё ещё пустые страницы?

— Уже нет.

Венти улыбнулся. Ветер поднял край его плаща и тут же опустил, как рука, передумавшая касаться.

Кэйа начал собирать картину без спешки.

Пустое прошлое. Песни в мёртвых версиях. Ветер, который менял направление на долю мгновения раньше, чем Венти поворачивал голову. Голуби, не боявшиеся его. Дети, сами тянувшиеся к нему, хотя дети в Мондштадте прекрасно чувствовали фальшь взрослых. Странная тишина на его лице при церковных колоколах. Ещё более странная — при имени Двалина.

Имя всплыло не в разговоре с Венти.

У собора старик рассказывал мальчишке о Четырёх Ветрах, сбиваясь, путая Восток с Западом, а Двалина называя то героем, то чудовищем, то «этой бурей над городом». Венти стоял неподалёку, выбирая яблоки на лотке так тщательно, как выбирают оружие. На слове «Двалин» его пальцы остановились на зелёном яблоке.

Не сжались. Не дрогнули. Просто остановились.

Кэйа, стоявший у фонтана с видом праздного человека, отметил.

Той же ночью он достал из библиотеки Ордо старые песенники.

Лиза подняла голову от книги, когда он пришёл за ключом к закрытой полке.

— Ты в этот раз ищешь древнее проклятие, потерянную любовную переписку или способ оправдать очередную глупость?

— Старые песни.

— Как скучно.

— Смотря кто их поёт.

Лиза посмотрела на него внимательней.

— Новый бард?

— Ты тоже заметила?

— Милый мальчик. Слишком милый, чтобы быть только мальчиком.

— И ты мне не сказала?

— Милый капитан, если бы я говорила тебе обо всех подозрительных мужчинах в Мондштадте, ты бы никогда не спал.

— Я и так не часто.

— Вот именно.

Она дала ключ.

— Только не приноси мне обратно книгу с винными пятнами.

— Это было один раз.

— Это была книга о похоронных обрядах.

— Вино оживило материал.

Лиза улыбнулась и вернулась к чтению.

Кэйа провёл ночь в дальней комнате библиотеки. Пыль лежала на столе тонким серым слоем, лампа коптила, старые страницы шуршали под пальцами сухо и раздражённо. Он читал песни о башнях, о ветре, о безымянном юноше с лирой, о соколе, о друге, чьё имя в разных списках менялось, терялось, возвращалось чужой рукой. Церковные версии вычищали кровь. Таверные — память. Самые ранние оставляли неровности: голод, смех, страх, грязь под ногтями, ветер в щелях камня и голос, который не приказывал людям встать, но пел так, что колени сами переставали держаться пола.

Кэйа нашёл строку.

В современных песнях её пели так: «И ветер дал свободу тем, кто звал его во тьме».

В старом тексте было иначе: «И ветер не дал — он ответил тем, кто сам порвал узду».

Кэйа сидел над страницей до рассвета.

Потом закрыл книгу, отнёс её Лизе и пошёл искать барда.

Венти обнаружился на крыше у боковой галереи собора, босой, с ботинками рядом, будто небесная высота требовала от него дурного воспитания. Он ел яблоко, украденное, судя по сорванному хвостику с листом, свежо и без раскаяния.

— Доброе утро, капитан! — сказал он.

— У тебя есть удивительная способность выглядеть виновным даже в одиночестве.

— Это дар. Развивал годами.

Кэйа сел рядом, не спрашивая разрешения. Под крышей собора ветер шёл мягко, по камню, по черепице, по краю плаща. Внизу уже открывались лавки. Город зевал, звенел ведрами, выпускал первые запахи хлеба и угля.

— Скажи, — начал Кэйа, глядя на площадь, — как ты поёшь ту старую строку? Про ветер и свободу.

Венти откусил яблоко.

— Их много.

— «И ветер дал свободу тем, кто звал его во тьме».

Венти жевал. На вид — бездумно. На пальцах — яблочный сок. Перо у берета дрожало.

— Красиво, — сказал он.

— Но неправильно.

Венти повернул голову.

Кэйа смотрел вниз, на площадь.

— Старая версия другая. «И ветер не дал — он ответил тем, кто сам порвал узду».

Молчание продлилось ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить, продолжать ли игру.

Венти сказал:

— Там не “порвал”. Там “сорвал”.

Кэйа улыбнулся.

Ветер на крыше стих.

Впервые за всё время — стих совсем.

Венти смотрел на него уже без круглых глаз бедного барда, без пьяной обиды, без лёгкой дурацкой улыбки. Лицо осталось тем же, юным, тонким, с яблочным соком на пальцах. Срок в глазах изменился.

— Неплохая ловушка, капитан.

— У тебя тоже неплохой голос, Барбатос.

Имя не прозвучало громко. Кэйа не хотел, чтобы его услышали голуби, крыши, колокола и прочие местные доносчики.

Венти опустил яблоко на черепицу.

— Я предпочитаю “Венти”.

— Разумеется. “Барбатос” сложновато выкрикивать, когда убегаешь от долгов.

— Зато звучит внушительно в молитвах.

— Ты их слушаешь?

— Иногда они слишком громкие.

Кэйа наконец повернулся к нему.

— Для человека, которого нигде не было до недавнего времени, ты слишком хорошо помнишь, как этот город звучал до чужих дедов.

Венти взял яблоко снова, но есть не стал.

— Может, я просто хорошо учился.

— Ты не учился. Ты был там.

— Смелое обвинение.

— Нет. Аккуратное. Смелое будет дальше.

Венти поднял брови.

— Я весь внимание.

— Я не спрашиваю, кто ты. Я уже знаю. Я спрашиваю, зачем ты притворяешься так плохо.

Улыбка Венти появилась медленно. Не прежняя. Без звона, без просьбы налить ещё, без весёлого “ой, меня поймали, но я очарователен”. Он посмотрел на город внизу. Солнце только поднималось, золотя верхушки крыш и статую у площади. Колокол на соборе молчал.

— Плохо? — спросил он.

— Ужасно. Ни долговой истории, ни старых врагов, ни бывших любовников, ни трактирщика, который клянётся больше тебя не пускать. Даже самый жалкий бард оставляет грязь на пороге. Ты оставляешь сквозняк и куплеты из мёртвых книг.

— Мёртвые книги обиделись бы.

— Они привыкли. Их читают рыцари.

Венти тихо рассмеялся и провёл пальцем по струне лиры. Звук вышел коротким, ниже привычного, и сразу утонул в утреннем ветре.

— Что будешь делать? — спросил он. — Доклад? Арест? Торжественное разоблачение у фонтана? Я могу упасть на колени для драматизма, если нужно.

— Не искушай. У меня и так тяжёлый месяц.

— Тогда зачем пришёл?

Кэйа посмотрел на свои перчатки. На тёмную кожу, на тонкие швы, на пальцы, которые за последние годы научились делать слишком много полезного и не задавать вопросов.

— Посмотреть, отшутишься ли до конца.

— И?

— Пока разочаровываешь.

— Как грубо.

— Привыкай. Тебе полезно общаться с гражданами без благоговения.

Венти склонил голову.

— Ты не собираешься кланяться?

— Нет.

— Даже чуть-чуть?

— Могу толкнуть локтем, если тебе нужна физическая форма признания.

— Очень мондштадтское благочестие.

— Ты сам виноват. Бог свободы, бард без денег, вор яблок. Странная рекламная стратегия.

На этот раз Венти рассмеялся живо, но недолго. Смех ушёл, и под ним остался тот самый холод, не зимний и не злой: пространство высоко над городом, где ветер идёт первым и уносит всё, что люди успели назвать своим.

— Ты зол, — сказал Венти.

— Разве?

— Ты выбрал крышу собора и старую строку. Обычно это не делают ради дружеской прогулки.

Кэйа посмотрел вниз. У площади торговец уже ругался с мальчишкой. Две монахини несли корзину белья. Стражник у ворот зевнул так широко, что сосед ткнул его копьём в бок.

— Бог свободы ходит по городу, пьёт в долг, крадёт яблоки, слушает, как люди молятся, чтобы кто-нибудь решил за них их жизнь. Удобное место для песни.

Венти не ответил сразу.

— Ты хотел бы, чтобы я вмешивался?

— Я хотел бы, чтобы ты не делал вид, что вопрос звучит так просто.

— Он никогда не звучит просто.

— Для богов, наверное, все вопросы сложны ровно до того места, где надо испачкать руки.

Венти взял лиру, положил её на колени. Пальцы легли на струны, но не сыграли.

— Свобода, которую дают вместо выбора, быстро учится носить ошейник с красивым именем.

— Прекрасная фраза. Можно вышить на церковной занавеске и продолжать стоять рядом.

— Иногда рядом — единственное место, где не ломаешь чужую дверь.

Кэйа повернулся к нему резко.

Венти не отступил. Не улыбнулся. Лицо у него оставалось открытым, тихим, и от этого хотелось сказать что-нибудь по-настоящему гадкое.

— Ты много знаешь о дверях? — спросил Кэйа.

— Я знаю, что люди часто зовут свободой тот миг, когда кто-то сильный наконец выбирает за них добро.

— А если они сами уже не могут выбрать?

— Тогда каждый, кто подходит к ним с готовым ответом, должен сперва посмотреть на свои руки.

Кэйа сжал пальцы на краю крыши.

— Удобная позиция для того, кто приходит и уходит, когда хочет.

— Да.

Ответ был слишком прямым.

Кэйа посмотрел на него.

— Даже не будешь оправдываться?

— Буду, если хочешь. Красиво, долго, с историческими примерами и парой песен. Ты уйдёшь ещё злее.

— Ты уверен в себе.

— Нет. В тебе.

Это уже было лишним.

Кэйа встал.

— Не надо.

Венти поднял голову.

— Чего?

— Играть в того, кто всё видит и милостиво не трогает. Я видел таких. Обычно у них в руках печать, приказ или ключ.

— У меня лира.

— Ею тоже можно лезть в голову.

Венти положил ладонь на струны, заглушив случайный звук.

— Хорошо.

Кэйа не ушёл. Стоял на крыше, ветер шевелил плащ, под ногами нагревалась от солнца черепица. Внизу город жил своей обычной наглой жизнью, и от этого разговор наверху становился ещё нелепее.

— Условия, — сказал Кэйа.

Венти моргнул.

— Мы уже заключаем договор?

— Я капитан Ордо. Мне положено портить людям настроение формальностями.

— Я слушаю, о беспощадный закон.

— На людях ты бард.

— Я и так бард.

— Не умничай. На людях ты только бард. Пьяный, голодный, раздражающе талантливый. Я не сдаю твоё инкогнито, пока ты сам не устроишь что-нибудь непоправимое.

— Я постараюсь ограничиться поправимым.

— Ты не ждёшь от меня молитв, поклонов, внезапной чистоты помыслов и других религиозных уродств.

— Жаль. Я уже приготовил торжественную позу.

— И не лезешь ко мне в голову песнями.

Венти задумался.

— Последний пункт спорный. Я всё-таки бард.

— Я всё-таки капитан. Могу арестовать за музыкальное насилие.

— В Мондштадте это было бы очень опасным прецедентом. Половина города окажется за решёткой.

— Начну с самого наглого.

— С меня?

— С тебя.

Венти улыбнулся. Теперь уже снова почти своим таверным лицом, только Кэйа видел, как плохо эта маска сидит после снятия.

— А если ты однажды сам придёшь слушать?

— Не обольщайся.

— Я терпелив.

— Я заметил. У тебя был большой срок для тренировки.

Венти принял удар без обиды. Просто посмотрел на город, и ветер вернулся — не порывом, не знаком, а обычным движением воздуха над крышами. Голуби на соседнем карнизе зашевелились, один смешно затопал по камню.

— Ты ведь не только из-за меня зол, — сказал Венти.

Кэйа улыбнулся.

— Осторожно. Ещё шаг — и я сброшу тебя с крыши. Проверим, насколько хорошо бог дружит с ветром.

— Неплохой научный метод.

— Я практик.

— И очень колючий.

— Это тоже практика.

Кэйа развернулся к лестнице.

— Спускаемся. Если мы проведём здесь ещё минуту, кто-нибудь решит, что у капитана Ордо тайное свидание с нищим бардом, и твоя репутация взлетит выше соборного шпиля.

— А твоя?

— Моя пережила худшее.

— Я бы не был так уверен.

Кэйа остановился на первой ступени.

— Венти.

— Да?

— Сейчас ты сказал это как бог. Больше так при мне не делай без приглашения.

Венти смотрел на него пару секунд. Потом снял берет и низко, театрально поклонился.

— Как прикажете, капитан.

— Вот. Так ты хотя бы полезен.

Они спустились по узкой лестнице, где камень хранил дневное тепло, а снизу тянуло запахом воска, пыли и цветов у церковных дверей. У выхода Венти снова превратился в бедствие с лирой: подпрыгнул через две ступени, едва не врезался в монахиню, извинился так сладко, что она только покачала головой, и уже через минуту на площади просил у торговца яблоко “в долг великому искусству”.

Торговец замахнулся полотенцем.

— Вон!

— Но я могу заплатить песней!

— В прошлый раз ты уже платил песней!

— Значит, у нас крепкие деловые отношения.

Кэйа прошёл мимо, не вмешиваясь. Венти поймал его взгляд поверх корзины яблок. На лице — дурацкая мольба, в глазах — тонкая, сухая усмешка. Кэйа остановился, достал монету и бросил торговцу.

— Одно яблоко. И если он начнёт петь, бейте полотенцем.

— Капитан! — Венти прижал яблоко к груди. — Мой спаситель.

— Должен же кто-то следить, чтобы ты не умер от голода до следующего допроса.

— У нас будет следующий допрос?

— У меня — папка. У тебя — подозрительная биография. Не надейся на лёгкую смерть.

— Как страшно.

— Ты плохо играешь испуг.

— Я много чего плохо играю, как ты недавно любезно сообщил.

— Учись.

Кэйа пошёл дальше.

За спиной Венти запел. Весёлую, дрянную песню про рыцаря, который так долго искал честь, что нашёл только похмелье. Дети тут же подхватили припев. Торговец ругался, но яблоко не забрал.

С тех пор они держали договор.

На людях — ничего не изменилось. Венти пил в долг, врал трактирщикам, клянчил яблоки, засыпал на бочках, спорил с голубями и пел так, что город на несколько минут становился добрее к собственным трещинам. Кэйа проходил мимо, иногда бросал монету, иногда угрозу, иногда яблоко, отнятое у него же как вещественное доказательство. Если рядом были рыцари, он говорил с ним как с обычным нарушителем порядка. Если рядом были дети, Венти делал вид, что боится капитана, а Кэйа делал вид, что верит.

Без свидетелей они говорили иначе.

Иногда — на стене, где ночной ветер с равнин приносил запах травы, камня и дальних костров. Иногда — на боковой галерее собора, где Венти сидел на перилах и болтал ногами над высотой так спокойно, что Кэйе хотелось проверить, можно ли штрафовать богов за дурной пример несовершеннолетним. Иногда — в пустой «Доле ангелов» после закрытия, когда Чарльз уже ушёл, Дилюка не было, а столы пахли вином и чужими историями.

Венти не задавал прямых вопросов.

Это бесило меньше, чем должно было.

Он мог сказать:

— Сегодня ветер у южных ворот был злой.

Кэйа, снимая перчатки, отвечал:

— Подай жалобу самому себе.

— Я в творческом отпуске от божественной канцелярии.

— Очень удобно. Ставишь печать “свобода” и исчезаешь от бумаг.

— Бумаги меня не любят.

— Бумаги честнее людей. На них хотя бы видно, где грязь.

Венти смотрел в кружку.

— Не всегда.

Кэйа усмехался.

— Вот теперь узнаю древнюю мудрость. Бессмысленно, но звучит дорого.

— Я могу дешевле.

— Не надо. Дешевле ты уже пел у фонтана.

Потом они молчали. Не торжественно, без святости и чужой руки на плече. Просто сидели рядом в пустой таверне, где за окнами шёл дождь, а на стойке между ними стояли две кружки: одна оплаченная, одна нет.

Кэйа не доверял ему.

Доверие было словом для людей, которые плохо прятали ножи. Но он привык к присутствию Венти в городе: к зелёному плащу на площади, к песне из-за угла, к внезапной точной фразе, к тому, что рядом с ним можно было не объяснять, почему смешно не значит легко, а молчание не просит перевязки.

Однажды ночью, выходя из Ордо после долгого разговора с Хельмутом и двумя делами, которые следовало закопать вместе с отчётами, Кэйа увидел Венти на нижней стене. Тот сидел в тёмном проёме, лира лежала рядом, лицо было повёрнуто к небу. Песни не было. Яблок тоже. Даже берета не было; ветер трепал тёмные пряди у висков.

Кэйа остановился внизу.

— Ты преследуешь капитана Ордо?

Венти посмотрел вниз.

— Я романтически любуюсь городом.

— С этой стороны вид на склад.

— Я не сказал, что у меня хороший вкус.

Кэйа поднялся к нему. Венти подвинулся, освобождая место. Камень был холодным. Ночь — ясной, звёзды резали небо мелкими белыми точками, соборный шпиль стоял чёрный, улицы спали без доверия.

— Петь будешь? — спросил Кэйа.

— Хочешь?

— Нет.

— Тогда не буду.

Кэйа сел рядом.

Слова не понадобились. Венти не повернулся к нему с лицом древнего утешителя. Не спросил, чья кровь на сапоге, почему руки пахнут дымом, зачем капитан Ордо идёт домой так, как люди уходят с места, где пришлось оставить часть имени. Просто сидел, свесив ноги, и смотрел на город.

Через несколько минут он достал из кармана яблоко и протянул Кэйе.

— Украденное? — спросил Кэйа.

— Оскорбляешь. Подаренное под давлением таланта.

Кэйа взял яблоко.

— Значит, украденное с песней.

— Юридически тонкий вопрос.

Кэйа не стал есть. Держал яблоко в ладони, холодное, гладкое, живое.

На площади внизу ветер поднял пыль и погнал её вдоль камней. Где-то у собора хлопнула дверь. В комнате Ордо, куда Кэйа ещё час назад не хотел возвращаться, наверняка горела лампа. На «Рассвет» ехать было нельзя. В казармы — тоже. К себе — особенно.

Он посмотрел на Венти.

Тот не смотрел в ответ. И это было редкостью.

Кэйа откусил яблоко.

— Кислое.

— Зато бесплатное.

— Твоя жизненная философия всё хуже.

— Она развивается под твоим пагубным влиянием.

Кэйа усмехнулся.

Над городом прошёл ветер. Не тёплый, не мягкий, без красивого обещания. Просто ветер — с равнин, с крыш, с древних камней, с песен, которые пережили тех, кто думал, что владеет городом.

Кэйа доел яблоко до сердцевины и бросил огрызок вниз, в темноту.

— Если кто-нибудь спросит, — сказал он, — ты меня здесь не видел.

Венти склонил голову.

— Разумеется. Я вообще плохо вижу в темноте.

— Врёшь паршиво.

— Но с чувством.

Кэйа встал.

Венти поднял лиру, провёл пальцами по струнам, но звука не дал.

— Капитан.

Кэйа остановился.

— Что?

— Крыша собора крепкая.

— Это угроза, приглашение или строительная экспертиза?

— На выбор.

Кэйа посмотрел на него. Венти сидел на стене, зелёный плащ лежал вокруг него складками, за спиной темнел город, над головой двигался невидимый воздух. Бард. Вор яблок. Бог, который плохо притворялся человеком и всё-таки умел промолчать там, где другие немедленно ставили бы печать на чужую боль.

— Запишу в папку, — сказал Кэйа.

— Там уже есть раздел “крыши”?

— После знакомства с тобой появится.

Он спустился со стены и пошёл к Ордо.

За спиной Венти запел не сразу. Потом всё же запел — тихо, без слов, так, что мелодия не догоняла и не удерживала, а просто оставалась над городом, пока Кэйа шёл по пустой улице с кислым яблочным вкусом на языке и ключами от казарм в кармане.