Так и сыпятся с неба! (джен)

Нью-Йорк, Бруклин. 1994 год.

Джеймс Эдвардс-третий стоял на крыше пятиэтажки в Бед-Сити и выжимал свою промокшую от пота футболку. Внизу гудел вечерний Бруклин: сирены, вопли сирен, звук разбитых бутылок и глухие басы рэпа из проезжавших кадиллаков.

На паркетном полу полицейской академии инструкторы говорили, что главная добродетель офицера НЮПУ — это процедура и субординация. Джеймс слушал их с вежливой ухмылкой, а потом выходил на улицу и делал всё по-своему.

Потому что на улицах Бруклина процедура отставала от реальной жизни минут на пятнадцать.

— Эдвардс! Твою мать, Эдвардс! — На крышу, тяжело дыша и держась за сердце, выскочил его напарник, толстый сержант Маундли. Лицо сержанта было красным, как спелый помидор. — Ты... ты сдурел?! Ты зачем перемахнул через четырехметровый забор? Он просто украл две пачки сигарет!

Джеймс надел сухую майку и повернулся к напарнику, ухмыльнувшись во все тридцать два зуба.

— Во-первых, Маундли, не две пачки, а четыре. А во-вторых, он бежал со скоростью двадцать миль в час. По мокрому гравию. В рваных кроссовках Рибок. Мне просто стало интересно, смогу я его догнать или мне пора на пенсию, как тебе.

— Я тебя уволю, Эдвардс, — прохрипел Маундли, упираясь руками в колени. — Честно, уволю. Ты бегаешь как чёрт! Люди так не бегают! Ты нормальных преступников ловить не умеешь, тебе только за олимпийцами гоняться!

Джеймс посмотрел на свои руки. Он действительно чувствовал это с самого детства: физический предел обычного человека казался ему слишком низким порогом. Когда другие патрульные уставали после двух кварталов погони, у Джеймса только-только начинал выделяться адреналин. Он видел траектории, видел зазоры между машинами, чувствовал инерцию тела.

Ему всегда казалось, что Нью-Йорк для него мал. Как детская распашонка, из которой он давно вырос.

— Ладно, папаша, не кипятись, — Джеймс хлопнул сержанта по плечу. — Парень внизу, привязан своим же ремнем к пожарному гидранту. Пошли оформлять, пока он себе штаны не потерял.