Так и сыпятся с неба! (джен)

Нью-Йорк, Бруклин. 1994 год.

Джеймс Эдвардс-третий стоял на крыше пятиэтажки в Бед-Сити и выжимал свою промокшую от пота футболку. Внизу гудел вечерний Бруклин: сирены, вопли сирен, звук разбитых бутылок и глухие басы рэпа из проезжавших кадиллаков.

На паркетном полу полицейской академии инструкторы говорили, что главная добродетель офицера НЮПУ — это процедура и субординация. Джеймс слушал их с вежливой ухмылкой, а потом выходил на улицу и делал всё по-своему.

Потому что на улицах Бруклина процедура отставала от реальной жизни минут на пятнадцать.

— Эдвардс! Твою мать, Эдвардс! — На крышу, тяжело дыша и держась за сердце, выскочил его напарник, толстый сержант Маундли. Лицо сержанта было красным, как спелый помидор. — Ты... ты сдурел?! Ты зачем перемахнул через четырехметровый забор? Он просто украл две пачки сигарет!

Джеймс надел сухую майку и повернулся к напарнику, ухмыльнувшись во все тридцать два зуба.

— Во-первых, Маундли, не две пачки, а четыре. А во-вторых, он бежал со скоростью двадцать миль в час. По мокрому гравию. В рваных кроссовках Рибок. Мне просто стало интересно, смогу я его догнать или мне пора на пенсию, как тебе.

— Я тебя уволю, Эдвардс, — прохрипел Маундли, упираясь руками в колени. — Честно, уволю. Ты бегаешь как чёрт! Люди так не бегают! Ты нормальных преступников ловить не умеешь, тебе только за олимпийцами гоняться!

Джеймс посмотрел на свои руки. Он действительно чувствовал это с самого детства: физический предел обычного человека казался ему слишком низким порогом. Когда другие патрульные уставали после двух кварталов погони, у Джеймса только-только начинал выделяться адреналин. Он видел траектории, видел зазоры между машинами, чувствовал инерцию тела.

Ему всегда казалось, что Нью-Йорк для него мал. Как детская распашонка, из которой он давно вырос.

— Ладно, папаша, не кипятись, — Джеймс хлопнул сержанта по плечу. — Парень внизу, привязан своим же ремнем к пожарному гидранту. Пошли оформлять, пока он себе штаны не потерял.

1996 год. Участок № 28, Манхэттен.

За три года в отделе уголовных расследований Джеймс заслужил репутацию самого эффективного и одновременно самого невыносимого копа в районе. Он раскрывал грабежи за считанные часы, но его рапорты читали как фантастические романы.

Лейтенант бросил на стол перед Джеймсом пухлую папку.

— Объясни мне вот это, Эдвардс, — сурово сказал начальник. — Вчера ночью ты задерживал подозреваемого в переулке на 142-й улице. В рапорте написано: «Субъект совершил прыжок на высоту второго этажа, зацепился веками за водосток и пытался съесть свинцовую трубу». Ты курнул на дежурстве, Джеймс?

Джеймс откинулся на спину на стуле и закинул ноги на край стола:

— Лейтенант, я клянусь своей любимой оранжевой курткой! Этот парень был не из наших. Когда я наставил на него глок, он издал звук, похожий на слив в туалете, и выплюнул в меня какую-то зеленую дрянь, которая прожгла мне капот!

— Капот проржавел от соли, Эдвардс! — гаркнул лейтенант. — А парень просто был под кайфом! Запомни: в Гарлеме нет инопланетян. Здесь есть наркоманы, психи и дебилы. И ты, кажется, возглавляешь этот список. Еще один такой рапорт — и я отправлю тебя переводить бабушек через дорогу!

Джеймс молча забрал рапорт. Он не стал спорить.

Но той ночью, сидя в своей патрульной машине и доедая холодный пончик, он смотрел на темные окна нью-йоркских высоток. Подозрение, возникшее у него еще в юности, перерастало в твердую уверенность.

Среди миллионов обычных людей, спешащих на работу, страдающих от пробок и платящих налоги, ходили другие. Они иначе двигались, иначе пахли, и их глаза иногда отражали свет уличных фонарей совсем не так, как человеческие. И никто — ни лейтенант, ни Маундли, ни мэрия — этого не замечал. Или просто боялся заметить.

— Ты не сумасшедший, Джеймс, — тихо сказал он сам себе, разглядывая свое отражение в зеркале заднего вида. — Ты просто единственный, кто смотрит по сторонам.

Нью-Йорк, 1997 год.

За день до того, как в переулке Сохо он побежит за сбежавшим спустившимся на Землю цефалоподом, офицер Джеймс Эдвардс сидел на крыше своего дома в Бруклине.

Ему исполнилось тридцать три. У него не было семьи, не было нормальной личной жизни, а его карьера в полиции уперлась в стеклянный потолок. Коллеги считали его выскочкой с завышенной самооценкой, а начальство ждало любого повода, чтобы вышвырнуть его со службы за нарушением инструкций.

Он вытащил из кармана старые серебряные карманные часы — единственный предмет, который остался у него от отца, исчезнувшего, когда Джеймс был совсем крохой. Единственное что он помнил о своем отце это то, что он герой. Он не знал откуда эта мысль, не понимал почему именно эта абстрактная формулировка сидела в его голове. "Запомни, Джеймс, твой отец — герой."

Джеймс щелкнул часами. Стрелки тихо отсчитывали секунды.

Ему всегда казалось, что эти часы хранят какую-то тайну. В самой фактуре этих часов, в их тяжести и странном гравированном узоре проглядывало что-то чужое, нездешнее.

— Ну и что дальше, папа? — тихо спросил Джеймс в темноту ночи. — Я ловлю мелкую шалупонь. Я бегаю быстрее всех в этом чертовом городе, но бегу в никуда.

Внизу, на улицах Манхэттена, зажглась очередная цепочка огней. Где-то вдалеке прорезал ночь сиплый звук клаксона.

Джеймс не знал, что ровно через двадцать четыре часа в ломбард в даунтауне зайдет странный тип с незапоминающимся лицом и купит у Джека Дживса рассеивающий спекатель с режимом обугливания.

Джеймс не знал, что его карьера в полиции закончится завтра вечером на крыше музея.

Убрав отцовские часы в карман, Джеймс поднялся, хрустнул пальцами и усмехнулся:

— Ладно. Завтра будет новый день. Посмотрим, кто кого перегонит.