Неслучайные попутчики (гет)

Эркюль Пуаро устроился поудобнее в своём кресле элегантного поезда, мчавшегося через альпийские долины Швейцарии по направлению к Церматту — на заслуженный отдых. Его безупречный костюм и знаменитые усы резко контрастировали с заснеженными пейзажами, мелькавшими за окном. Вокруг пассажиры оживлённо беседовали, не думая о том, что под всякой видимой безмятежностью может зреть интрига, что даже увеселительная поездка может скрывать мрачные тайны, которые раскрыть под силу лишь одному человеку. И этот человек пил вот уже третью чашку горячего шоколада, жмурясь от удовольствия совсем по-кошачьи, не переставая, однако, внимательно наблюдать за всем, что происходит вокруг, подмечая жесты, шёпоты и мелкие противоречия. Хотя Пуаро и обещал себе отдых, его ум не мог не выстраивать цепочку умозаключений, каким бы усталым ни было его сердце.

Леди Грант сидела за столиком вагона-ресторана возле окна и почти не сводила глаз с пробегающих мимо заснеженных склонов. Снежные холмы, так не похожие на пейзажи солнечной Аргентины, где она провела последние семь лет, наполняли ее сердце долгожданным покоем. Перед ней стояла нетронутая чашка уже остывшего черного кофе.

Внимание Пуаро задержалось на ней. Он заметил леди еще на платформе, когда она только поднималась в вагон — грациозная, с той особой статью, которая выдает человека, привыкшего к вниманию, но не жаждущего его. Пуаро аккуратно отставил чашку на блюдце, выпрямился, поправил манжеты и, поддавшись внезапному импульсу, который его «маленькие серые клеточки» тут же оправдали необходимостью наблюдения, направился к её столику. Он двигался неспешно, с присущей ему аккуратной важностью, отличающей человека, знающего себе цену.

— Простите мою навязчивость, мадам, — произнес он, остановившись у края её столика. Его голос был мягким, но уверенным, а бельгийский акцент придавал ему особый шарм. — Но я не мог не заметить, что ваш кофе совсем остыл. В таком путешествии, как наше, тепло — это роскошь, которую не стоит терять.

Он едва заметно указал взглядом на заснеженные склоны за окном.

Леди Грант вздрогнула и подняла глаза на прервавшего ее размышления человека. Во взгляде на секунду промелькнуло раздражение, однако тут же ее лицо приняло отстраненно-вежливое выражение.

— Благодарю вас, месье, — произнесла она чуть хрипловато, словно давно уже не говорила вслух. — Этот кофе вполне соответствует моему настроению.

Пуаро не шелохнулся. Он не сделал ни шага назад, не изменил позы, лишь едва заметно приподнял одну бровь, глядя на неё с выражением вежливого любопытства, за которым угадывалась острая работа мысли.

— Настроение, мадам? Это очень интересное слово. Иногда человек ищет покоя, а иногда он просто ищет способ скрыть то, что мешает им насладиться.

Он позволил себе короткую паузу, давая ей возможность оценить свои слова.

— Эркюль Пуаро, — представился бельгиец, слегка склонив голову. — И я не смею настаивать на продолжении беседы, если она вам неприятна.

Леди Грант моментально почувствовала себя виноватой и поспешила сгладить неловкость.

— Прошу прощения, месье Пуаро, поверьте, я вовсе не нахожу нашу беседу неприятной, скорее немного... непривычной.

Она улыбнулась уже более искренне и, чуть помедлив, будто примеряя собственное имя, как старую, но всё ещё знакомую вещь, протянула Пуаро руку:

— Леди Иона Грант.

Пуаро с удовольствием принял её руку, коснувшись лишь кончиками пальцев в безупречном светском жесте. Его взгляд на мгновение задержался на её лице, отмечая в нем перемену — миг, когда натянутая маска вежливости дала трещину, явив нечто более настоящее.

— Леди Грант… — повторил он. — Простите, мадам, но вы произнесли свое имя так, будто оно было забыто на долгое время.

Леди слегка склонила голову, признавая его правоту.

— Вы на редкость проницательны, месье Пуаро. Я действительно не пользовалась титулом более семи лет. Сейчас он кажется мне лишь словом — пустым и ненужным. Сама не понимаю, зачем я его использую, — пожала она плечами и усмехнулась.

— Прошу вас, садитесь, — указала на удобное кресло напротив и немного помолчала.

— Вы говорите, что настроение — это способ что-то скрыть. Но что, если оно и есть то самое, что не удаётся спрятать? Человек — это настроение, как сказал один немецкий философ...

Последнее слово, очевидно, вызвало у нее не самые приятные воспоминания, поэтому она опустила взгляд, убирая со лба выбившийся локон, и мимоходом сделала знак проходившему мимо официанту, чтобы он принёс ей новый, более горячий кофе.

Пуаро плавно опустился в предложенное кресло. Его движения были выверенными, почти театральными в своей аккуратности. Он не упустил ни одного нюанса: ни того, как дрогнул её голос на последнем слове, ни того, как она мгновенно отвернулась, словно пытаясь уйти от призрака, возникшего в её мыслях.

— Ницше, мадам? — произнес он тихо, почти доверительно. — «Человек есть то, что он чувствует». Очень глубокая мысль, но она опасна. Потому что чувства переменчивы, как погода в этих Альпах. А истина — она неизменна.

Пуаро сложил руки на коленях, глядя на леди с мягкой, понимающей улыбкой.

Леди Грант имела ввиду Хайдеггера, но ее цитата была не точной, а той, что бродила в университетских кругах среди коллег Вима, поэтому она не стала поправлять месье. Кроме того, цитата из Ницше, которую он упомянул, так же точно передавала ее мысль. Слова об истине вновь вернули ее к воспоминаниям об Аргентине.

— Истина одна, а правд много, — с лёгкой горечью усмехнулась она. — Проблема в том, что каждый принимает свою правду за истину и считает себя вправе защищать ее чуть ли не любой ценой.

— Ах, мадам, вы попали в самую точку, — произнес маленький бельгиец, и в его голосе прозвучала редкая серьезность. — Именно это и делает преступления такими сложными. Каждый преступник считает себя героем собственной истории, защищающим свою «правду». Он не видит монстра в зеркале, он видит лишь человека, который совершил необходимый поступок.

Пуаро сделал паузу, наблюдая за тем, как официант ставит перед леди Грант новую чашку кофе.

— Преступление? — в ее глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство. А может быть она просто рада была отвлечься от воспоминаний о мире академической философии. — Вы говорите об этом со знанием дела, месье.

Пуаро слегка склонил голову, и кончик его уса едва заметно дернулся. Он не стал отрицать, не стал уходить от ответа. Вместо этого он позволил себе маленькую, почти детскую улыбку — ту самую, которую обычно приберегал для моментов, когда собеседник наконец начинал видеть суть вещей.

— Я занимаюсь этим профессионально, мадам, — произнес он, и в его голосе послышалась легкая гордость. — Мои «маленькие серые клеточки» специализируются на том, чтобы находить разницу между правдой и истиной, о которой вы только что говорили.

Он аккуратно на миллиметр поправил положение сахарницы, выравнивая ее по линии скатерти.

— Вы служите в Сюрте? — спросила леди Грант с очевидным сомнением в голосе.

Сидящий перед ней человек не был похож ни на одного французского полицейского, которого она когда-либо видела. Слишком аккуратен и подчеркнуто вежлив, да и была в нем какая-то человеческая располагающая теплота, которой полицейские обычно не обладали.

Пуаро издал короткий, сухой смешок, который больше походил на легкое фырканье. Он приподнял свои усы указательным пальцем, словно проверяя на месте ли они.

— Сюрте? О, мадам, вы слишком высокого мнения о французской полиции. Во-первых, я бельгиец, — на лице детектива отразилась неподдельная гордость своим происхождением, — во-вторых, я частный детектив: независимая личность, свободная от бюрократии и... — он сделал выразительную паузу, — от отсутствия вкуса в форме.

Пуаро откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал чуть более мягким и менее изучающим. — Я не служу никому, кроме истины. И, возможно, самому себе, когда дело касается порядка в моих вещах. Но к вашим вопросам я прихожу не как инквизитор, а как человек, который ценит хорошую беседу. Он кивнул на её чашку кофе.

Леди Грант подумала, что Пуаро определенно высокого мнения о себе, но против обыкновения это не показалось несправедливым. Она улыбнулась, взяла в руки чашку и слегка прикрыв глаза вдохнула запах свежего кофе. Для того, что подаётся в поезде, он был весьма неплох.

— Значит, вы частный детектив.... Интересно, — она вернула чашку на блюдце и чуть подалась вперёд, снова вглядываясь в его лицо. — Вы тоже едете в Церматт? Расследование или...

Пуаро не стал уходить от прямого вопроса, понимая, что в этой игре честность — самый быстрый путь к доверию.

— В Церматт, — ответил он, и в его глазах блеснул огонек. — Но не ради расследования. По крайней мере, пока что. Я еду отдыхать, мадам. Отдыхать, наслаждаться чистым горным воздухом и.… — он сделал театральную паузу, приподняв усы, — не думать о преступлениях. Хотя, признаться, это звучит как самая трудная задача из всех возможных. Мой ум не знает отпуска, даже если тело находится в швейцарских Альпах.

Леди Грант незаметно усмехнулась лёгкой театральности его манеры. Она была все более рада, что этот человек подошёл к ней сегодня вечером.

— Ну что же... надеюсь, вас ждёт приятный отдых, месье Пуаро, чистый воздух, безмятежный покой, красота и честность холодных гор. Было бы жаль, если бы такое красивое место, а вместе с ним и ваш отпуск, омрачились преступлением.

Она обвела взглядом зал, не сосредотачиваясь на ком-то конкретном и заметила задумчиво:

— Люди выглядят так вежливо и благопристойно... никогда не знаешь, в чьем разуме в этот момент зреет пугающая идея, запретные страсти, на что они способны, когда их никто не видит.

Пуаро замер, не меняя позы, но медленно обвел взглядом вагон-ресторан вслед за её движением, словно вместе с ней сканируя лица пассажиров, их жесты, то, как они держат бокалы, как сидят в креслах.

— Вы очень точно подметили, мадам, — произнёс он вполголоса, и в его тоне не было ни капли шутливости. — Вежливость — это часто всего лишь тонкий слой лака на грубом дереве. Она скрывает трещины, но не устраняет их. — Он слегка наклонился к ней, понизив голос до едва слышного шёпота, который прозвучал удивительно интимно в тишине вагона. — И знаете, что самое интересное?

Заинтригованная, она едва заметно качнула головой.

— Самое интересное, мадам, — Пуаро выпрямился, снова принимая свой обычный, безупречно спокойный вид, — это то, что люди, говорящие о запретных страстях и пугающих идеях, сами часто являются самыми невинными душами.

Он сделал глоток своего шоколада, не сводя с неё взгляда. Леди Грант слегка смущённо опустила глаза и, покрутив в тонких пальцах фарфоровую чашку, сделала небольшой глоток. Да, этот кофе неплох. Как и этот вечер. Она отвыкла от подобных располагающих бесед.

Продолжая говорить, Пуаро внимательно наблюдал за тем, как она крутит чашку в руках — за этим мелким, нервным движением, которое выдавало гораздо больше, чем её спокойный голос.

— Мы видим внешнее, — сказал он. — Мы видим манеры, одежду, то, как человек держит вилку. Но мы почти никогда не видим того, что происходит за закрытыми дверями его сознания. А преступление — это всегда результат того, что долгое время оставалось в тени.

Он поставил чашку на блюдце с едва слышным стуком.

— Скажите мне, леди Грант... вы чувствуете, что за вами кто-то наблюдает?

Вопрос месье Пуаро заставил ее ощутить лёгкий укол тревоги.

— Наблюдает? Не знаю... Возможно. Всем нам иногда кажется... будто мы живём под воображаемым взглядом.

Леди Грант слегка поежилась, будто по вагону пробежал легкий порыв ветра.

— Очень часто мы сами создаём этих призраков, мадам. Наша совесть, наши тайны, наше прошлое — всё создаёт ощущение присутствия, даже когда мы совершенно одни. Он откинулся на спинку кресла и на мгновение замолчал, прислушиваясь к мерному стуку колёс поезда. — Но есть разница между воображаемым взглядом и настоящим. Настоящий взгляд всегда оставляет след.

Иона нахмурилась и ещё немного выпрямилась, выдавая напряжение.

— Хотите сказать, кто-то наблюдает за мной на самом деле?

Пуаро мгновенно понял, что перегнул палку. Он увидел, как напряглась её спина, как изменился наклон головы. Это была реакция человека, который привык защищаться, а не просто рассуждать о философии. Он мягко поднял ладони — открытые, спокойные — в жесте, который должен был успокоить.

— Non, non, mon amie , — произнес он с глубоким, искренним сочувствием в голосе. — Ни в коем случае. Простите мне мою неловкость. Я всего лишь человек, который привык искать скрытые смыслы даже там, где их нет. Мои «маленькие серые клеточки» иногда работают слишком усердно, превращая обычную беседу в допрос.

Иона позволила себе вздох облегчения и немного расслабившись оперлась о спинку кресла.

— Возможно, в этом есть доля моей вины... я тоже совсем отвыкла от обычной беседы.

Она бросила взгляд в окно. За время разговора небо стало совсем темным. Теперь стекло напоминало тусклое зеркало, в котором отражались мерцающие свечи и ее собственное лицо — как бледный призрак.

Пуаро проследил за её взглядом, и его глаза на мгновение смягчились. Он увидел то же самое — её отражение, бледное и почти призрачное в темном стекле, словно она сама не вполне принадлежала этому яркому, наполненному жизнью вагону.

— Вина — это слишком тяжелое слово для такой приятной беседы, мадам, — произнес он тихо. — Мы просто два путника, которые решили разделить вечер.

Он не стал навязывать ей продолжение глубоких тем. Вместо этого он кивнул на окно, где за темным стеклом мелькали огни далеких деревень.

— Посмотрите, — он указал в сторону пейзажа. — Ночь в горах удивительна. Она делает всё вокруг таинственным, но при этом очень спокойным.

Пробегающий за окном пейзаж был не просто красив, в нем была какая-то странная одухотворенность, будто холмы, деревья и леса были живыми и чувствующими не менее, а может быть, и более, чем смотрящие на них люди.

— Пожалуй, вы правы, месье Пуаро... — отозвалась Иона. — Как будто это Божья тайна, которую нам пока не дано разгадать... В отличие от человеческих тайн она проста и величественна одновременно. А мы, люди, всё время всё усложняем, чего-то боимся, думаем, что нас в чём-то обманули.

Пуаро слушал её молча, не перебивая. Он смотрел в окно, на мелькающие тени гор, и его лицо оставалось непроницаемым, но, когда она закончила, он медленно кивнул.

— Простая и величественная тайна, — повторил он негромко. — Да, мадам. Божья тайна не требует доказательств. Она просто есть. Она не скрывается за ложью или страхом. — Он повернул голову к ней, и свет свечи выделил глубокие морщины у уголков его глаз. — Человеческие же тайны... Они всегда требуют усилий. Их нужно вырывать из рук лжецов, из-под масок приличия. Мы усложняем всё потому, что боимся правды. Мы строим лабиринты из слов и поступков, чтобы запутать самих себя.

Начинавшийся как светская беседа разговор вдруг приобрел такой глубокий и интимный оттенок, что леди Грант ощутила смущение. При этом она не хотела бы, чтобы он закончился. Беседовать с месье Пуаро было очень интересно и, откровенно говоря, приятно.

— Знаете, что меня всегда смущало в профессии детектива, месье Пуаро? — спросила она. — То, что ему приходится восстанавливать справедливость, когда зло уже свершилось. Этого никогда нельзя сделать полностью... Я имею в виду, жертва уже принесена, и этого не исправить, можно лишь наказать виновных...

Сказав это вслух, Леди Грант вдруг ощутила, что не стоило высказывать эту мысль, так как она могла задеть частного детектива, но было уже поздно. Она лишь посмотрела на него со слегка извиняющейся улыбкой.

В глазах Пуаро читалось что-то глубокое, напоминающее старую, тщательно скрытую печаль. Он медленно взял чашку с шоколадом, поднес её к губам, сделал крошечный глоток и поставил обратно на блюдце — точно в то же место, где она стояла до этого.

— Вы правы, мадам, — произнес он негромко. — Справедливость — это не возвращение жизни. Это лишь попытка вернуть порядок в мир, который был нарушен. Мы не можем воскресить мертвых. Мы можем лишь сказать миру: «Это было неправильно». И это — единственное, что у нас есть.

— «Это было неправильно», — повторила она эхом и вдруг ощутила, как к горлу подкатывает ком.

Леди Грант снова посмотрела в окно на острые пики гор в надежде, что красота пейзажа поможет справиться с внезапным чувством... И только когда ей удалось взять его под контроль, она снова перевела взгляд на сидящего напротив джентльмена.

— Ох, месье Пуаро, надеюсь, я когда-нибудь обрету хоть толику вашей мудрости.

Пуаро заметил ее мимолетное смятение, но тактично проигнорировал его. Он лишь слегка наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло нечто теплое, почти отеческое.

— Мудрость, мадам, — произнес он мягко, — это не то, что можно накопить, как монеты в кошельке. Это скорее то, что остается, когда все лишние слова и маски уже отброшены. И, судя по нашему разговору, вы уже гораздо ближе к этому, чем можете себе представить.

Он поднял свою чашку в легком, почти незаметном жесте, словно произнося тост.

— Давайте просто наслаждаться этим вечером. Только кофе, горы и хорошая компания. Согласны?

— Абсолютно, — широко улыбнулась леди Грант и отзеркалила его жест своей чашкой.

Пуаро улыбнулся в ответ — на этот раз широко и искренне, без капли обычной театральности. В этот момент он не ощущал себя ни детективом, ни философом, а лишь человеком, который нашел достойного собеседника в бесконечном движении поезда сквозь ночные Альпы. И это ему нравилось.

— Тогда — за этот вечер, — произнес он, и его голос звучал мягко и уверенно.

Пуаро отпил еще немного шоколада, прикрыв глаза на мгновение, словно смакуя не только вкус напитка, но и атмосферу момента. За окном поезд нырнул в тоннель, и на мгновение вагон погрузился в полумрак, освещаемый лишь тусклым мерцанием свечей. В этот краткий миг границы между ними окончательно стерлись.

Когда поезд выскочил из тоннеля, свет свечей снова залил вагон, и Пуаро не спеша вытер губы белоснежной салфеткой, аккуратно сложив её в идеальный прямоугольник.

— Знаете, мадам, — сказал он, вновь обретая свою привычную бодрость, — я редко встречаю людей, которые умеют слушать тишину. Большинство людей боятся её. Они заполняют пустоту словами, радио, шумом, лишь бы не слышать того, что говорит им собственная голова. — Он посмотрел на её чашку, в которой почти не осталось кофе. — Вы не из тех, кто боится тишины. Это редкое качество. Оно делает человека опасным для лжецов — потому что лжец всегда выдаёт себя в паузах.

Иона чуть склонила голову, принимая его слова за комплимент.

— Пожалуй, я тоже это замечала, месье, — она сделала последний глоток кофе и поставила пустую чашку на блюдце. — Причём и за другими, и за самой собой. Если дать человеку немного пространства, он непременно выдаст самое главное в себе — если можно так сказать, свою суть, то, что горит внутри ярче всего... Как бы сильно он ни пытался её скрыть. Выдаст хотя бы тем, чем именно попытается отвлечь от её обнаружения

Глаза Пуаро сузились — не от подозрения, а от глубокого, почти профессионального удовлетворения. Он смотрел на неё так, словно увидел перед собой не просто собеседницу, а редкую жемчужину, случайно обретённую в пыльной дорожной сумке.

— Вы говорите как человек, который уже провёл свои собственные расследования, — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — И не только в отношении других. — Он медленно отложил салфетку и сложил руки на столе. — Человек, пытающийся скрыть свою суть, всегда создаёт вокруг неё слишком громкий шум. Он начинает говорить слишком много о вещах, которые не имеют значения, или слишком активно подчёркивать свои добродетели. Это как... Как человек, который пытается скрыть пятно на рубашке, начиная слишком усердно рассказывать о чистоте своего гардероба, — Пуаро щёлкнул языком и слегка приподнял усы. — Понимаете? Избыток объяснений — это всегда признак того, что что-то не так. — Он на мгновение замолчал, и его взгляд стал более серьёзным. — Вы только что сделали именно это, мадам. Вы сказали мне правду о себе, не сказав ничего прямо. Вы показали мне свой ум, свою проницательность, свою... Осторожность. И вы сделали это так изящно, что я почти забыл о своём желании отдыхать. — Он тихо рассмеялся — коротко, почти беззвучно.

А вот это было неожиданно. Леди Грант уже до того расслабилась и доверилась этому человеку, что его замечание даже немного задело ее, хотя в целом оно и выглядело вполне комплиментарно. Она была искренна с ним настолько, насколько это было возможно для нее в данный момент. Может быть даже слишком. Правила света предписывают леди быть намного более эмоционально закрытой. Но при этом леди Грант ничуть не изменилась в лице, ее голос был все таким же ровным.

— Вы сделали то же самое, месье Пуаро, в самом начале, когда заговорили о преступлениях. Ваша работа детектива — то, что вы несете перед собой, что демонстрируете с гордостью. Именно по ней люди о вас судят, как обо мне судят по моему титулу. Но в то же время, говоря о тайнах других, вы отвлекаете собеседника от своих собственных… — Она продолжала улыбаться, моментально вернув себе отработанную годами вежливую закрытость.

Пуаро чуть изменился в лице, и она ощутила, что ей тоже удалось задеть его. Ей это не понравилось, поэтому она повела плечами, будто сбрасывая с себя желание защищаться, как морок. Открытость лучше пикировки. Если он пожелает ее уколоть — так тому и быть. Она вздохнула и посмотрела на него уже по-другому.

— Среди моих тайн, месье Пуаро, лишь разбитое сердце и испорченная репутация... Немного интересного для детектива.

Пуаро внимательно изучал её лицо, словно читал строки, написанные невидимыми чернилами. Его пальцы, лежащие на скатерти, едва заметно шевельнулись — жест человека, который уже начал раскладывать услышанное по полочкам.

— Разбитое сердце, мадам? Это самая древняя и самая понятная тайна в мире. Она не требует дедукции. — Он сделал небольшую паузу, и его голос стал чуть ниже. — А вот испорченная репутация... Это уже совсем другое дело. Репутация — это фасад здания. И если фасад поврежден, значит, внутри либо что-то рушится, либо что-то очень тщательно скрывают за обвалившейся штукатуркой.

Леди Грант ощутила досаду, поскольку не готова была и не считала для себя нужным объясняться пусть с очень умным и обходительным, но всё-таки с незнакомцем.

— Репутация — это пересуды в лондонских гостиных, наслаивающиеся друг на друга слухи, разрастающиеся как снежный ком, пока не превратятся в лавину. Причём не важно, хорошая она или плохая... Она почти никогда не бывает правдивой... И всегда выглядит как клетка. Зачастую она вообще не имеет ничего общего с тем, за кем она следует, — она сдвинула брови и смяла накрахмаленную салфетку, отбросив её в сторону.

Пуаро проследил взглядом за салфеткой, и на мгновение его брови приподнялись — он не любил беспорядка, но в этот раз это было оправдано. Он выпрямился в кресле и слегка наклонился вперед, сокращая расстояние между ними. Свет свечи дрожал в его глазах.

— Пуаро лишь хотел вас предостеречь, мадам. Репутация — это опасное оружие. Человек может использовать её, чтобы защититься, а может — чтобы напасть.

«И что же делаете вы: защищаетесь или нападаете?» — подумала леди Грант, ощутив внезапно, как усталость и чувство беспомощности последних недель вернулись. И в этот момент она просто сдалась.

— Что же, я, видимо, не готова ни к тому, ни к другому... И просто бегу.

Пуаро замолчал. Его взгляд стал тёплым, лишенным всякой аналитической остроты. Он не пытался разгадать её, не пытался найти скрытый смысл в этой фразе.

— Бежать — это тоже путь, мадам, — произнёс он негромко, но уже более доверительно. — Иногда самый верный способ найти себя — это уйти от всего, что вы знаете. — Он откинулся назад и жестом указал на окно, где за стеклом по-прежнему стремительно проносились ночные пейзажи. — Поезд ведь тоже постоянно движется. Он не стоит на месте, не оглядывается назад. Он просто едет к новой станции. Возможно, Церматт станет для вас именно такой станцией. — Он сделал паузу и добавил с примирительной улыбкой: — В конце концов, если вы будете смотреть только назад, вы рискуете пропустить то интересное, что ждёт вас впереди.

Он снова взял свою чашку, но на этот раз не стал пить. Просто держал её в руках, согревая пальцы.

— Знаете, — вдруг добавил он, — я тоже когда-то бежал. От всего, что оставил позади. И знаете что? Это был лучший выбор в моей жизни. Мы приедем в Церматт через несколько часов. Там будет чистый воздух, снег и тишина. Настоящая тишина, мадам. Не та, которую мы заполняем словами, а та, которая позволяет услышать себя.

Леди Грант немного успокоилась, тронутая его речью, но всё-таки внутри осталось неприятное чувство. Этот человек умел говорить так, что собеседник поневоле открывал ему душу и выкладывал всю свою жизнь... А нужно ли это? «Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас», — так, кажется, говорят в залах суда? Леди Грант немного помолчала.

— И вы никогда не жалели об оставленном позади?

Пуаро медленно кивнул, словно этот вопрос был самым важным из всех, что ему задавали за долгие годы.

— Никогда, — произнес он наконец, и его голос звучал твердо, без тени сомнения. — Жалость — это роскошь для тех, кто не знает цены своего выбора. Он чуть сжал пальцы на чашке. — Когда я уходил из Бельгии, у меня не было ничего, кроме чемодана и уверенности в своих силах. Я оставил позади всё, что считал домом. И если бы я оглянулся назад с сожалением, я бы никогда не нашел дорогу сюда. Его взгляд стал пронзительным, но мягким. — Вы боитесь, что я использую ваши слова против вас?

Леди Грант отвела глаза в сторону. Всё же он ужасно проницателен, это и восхищает, и пугает одновременно. Даже когда тебе, в сущности, нечего скрывать, ты всё же не всегда готов предстать абсолютно беззащитным перед другим. Она уже испытывала это чувство и не готова была повторять. Но Пуаро всё же не Вим, — напомнила она себе. И пострадал как раз из-за того, что причинило ей самой наибольшую боль в отношениях с последним. Вместо ответа на вопрос Иона заговорила о Бельгии.

— Мне так жаль, месье Пуаро... Ваша страна так пострадала в Первую мировую...

Это было сказано так, как будто она несла личную ответственность за действия Германии. Пуаро медленно опустил чашку на блюдце, и этот звук — тихий стук фарфора о фарфор — прозвучал в тишине вагона удивительно отчетливо.

— Бельгия, мадам, — произнес он, и в его голосе не было ни горечи, ни обиды, только спокойная констатация факта, — она выстояла, как и всё, что по-настоящему важно.

Пуаро на мгновение замолчал, глядя в окно, за которым сгущалась альпийская тьма.

— Да, конечно... Но цена была слишком высока... Тысячи жизней.

Иона невольно содрогнулась, вспоминая газетные заголовки времен войны. Сколько пришлось увидеть и пережить этому аккуратному, вежливому джентльмену того, о чем она только читала? Леди Грант вспомнила кружок интеллектуалов, в который входил и Вим. Философы, культурологи, искусствоведы. Они много курили и бесконечно говорили о высоком. Конечно, они не были политиками, даже не поддерживали каких-либо конкретных партий, но, как и многие, были очарованы немецкой культурой, верили в пангерманизм, писали статьи. Была часть и их вины в том, что Германия решилась на жестокий, отчаянный шаг и развязала войну.

Пуаро слегка поправил манжет своей рубашки, и этот жест — такой обыденный и аккуратный — на мгновение показался ей самым красноречивым в мире.

— Цена всегда высока, мадам, — произнёс он наконец, и его голос был сух, как старая бумага. — Но цена, которую человек платит за свои убеждения, — это одна вещь, а цена, которую он платит за чужие, — совсем другая.

Детектив повернул голову к ней, и в полумраке вагона его глаза на мгновение показались темными омутами.

— Вы говорите о тысячах жизней так, будто это цифры в отчете. Но для каждого из нас это была целая вселенная.

— Месье Пуаро... — в уютном, освещённом мягким пламенем свечей вагоне леди Грант вдруг стало не хватать воздуха, — поверьте, это не так... Я тоже многое потеряла в этой войне.

Впервые с начала этого разговора она снова подумала о Грегори. Когда она думала о Виме, она испытывала горечь, злость и разочарование, но мысли о Грегори наталкивались на такую стену боли, что её разум отступал перед бездной. Леди Грант тяжело замолчала и лишь спустя минуту подняла взгляд на Пуаро.

— Простите меня, месье... Это слишком тяжёлая тема для такого приятного вечера. Я не должна была... Давайте лучше обсудим Церматт. Говорят, там потрясающие виды на Маттерхорн.

Когда она заговорила о Церматте, Пуаро позволил себе едва заметную улыбку согласия.

— Маттерхорн, — повторил он. — Да, мадам. Он величественен. Говорят, когда солнце встаёт над его вершиной, кажется, будто гора сама излучает свет. — Он потянулся к своей чашке, но остановился на полпути, словно задумавшись. — Но знаете, что я заметил? — Он посмотрел на неё, и в его взгляде снова была та самая мягкая проницательность, от которой невозможно было спрятаться.

— Люди часто едут в горы, чтобы найти покой, — произнес Пуаро, и его голос звучал почти задумчиво. — Но горы не дают покоя. Они лишь возвращают вам то, что вы привезли с собой. Если внутри буря — горы сделают её громче. Если внутри тишина — они сделают её глубже. Он слегка наклонил голову, и свет свечи скользнул по его идеально ухоженным усам. — Так что Церматт может быть для нас чем угодно: и исцелением, и испытанием. Всё зависит от того, готовы ли мы встретиться с тем, что увидим в отражении горного озера.

Он сделал глоток уже остывшего шоколада и добавил с легким, почти неуловимым весельем:

— Но, разумеется, я всего лишь старый бельгиец с лишними словами.

В ответ на его последние слова на лице леди Грант расцвела улыбка, в которой читалась благодарность за понимание и нежность к попутчику, разделившему с ней, казалось, не только этот вечер, но и ее сомнения, боль и одиночество. Он определенно прав: можно убежать от общества, но не от самой себя. Поезд издал пронзительный гудок, и Иона невольно бросила быстрый взгляд на часы. Они приближались к Церматту.

— Простите меня, месье Пуаро, мне нужно сделать пару распоряжений насчёт багажа. — Она встала и протянула руку. — Была счастлива познакомиться с вами. Искренне надеюсь, что вы пожелаете разделить со мной прогулку на Маттерхорн как-нибудь по прибытии. Это доставило бы мне огромную радость.

Пуаро поднялся с такой же легкостью и грацией, как и она, и мягко коснулся губами кончиков её пальцев — жест галантный, почти старомодный, но совершенно естественный для него.

— Для меня это будет не просто радость, мадам, это будет честью, — произнес он, и в его глазах на мгновение промелькнул тот самый озорной блеск, который он позволял себе лишь в исключительных случаях.

Он чуть склонил голову, провожая её взглядом.

— И я буду ждать вашего приглашения. С нетерпением, — добавил он уже тише, когда она скрылась в полумраке коридора.