Неслучайные попутчики (гет)

Эркюль Пуаро устроился поудобнее в своём кресле элегантного поезда, мчавшегося через альпийские долины Швейцарии по направлению к Церматту — на заслуженный отдых. Его безупречный костюм и знаменитые усы резко контрастировали с заснеженными пейзажами, мелькавшими за окном. Вокруг пассажиры оживлённо беседовали, не думая о том, что под всякой видимой безмятежностью может зреть интрига, что даже увеселительная поездка может скрывать мрачные тайны, которые раскрыть под силу лишь одному человеку. И этот человек пил вот уже третью чашку горячего шоколада, жмурясь от удовольствия совсем по-кошачьи, не переставая, однако, внимательно наблюдать за всем, что происходит вокруг, подмечая жесты, шёпоты и мелкие противоречия. Хотя Пуаро и обещал себе отдых, его ум не мог не выстраивать цепочку умозаключений, каким бы усталым ни было его сердце.

Леди Грант сидела за столиком вагона-ресторана возле окна и почти не сводила глаз с пробегающих мимо заснеженных склонов. Снежные холмы, так не похожие на пейзажи солнечной Аргентины, где она провела последние семь лет, наполняли ее сердце долгожданным покоем. Перед ней стояла нетронутая чашка уже остывшего черного кофе.

Внимание Пуаро задержалось на ней. Он заметил леди еще на платформе, когда она только поднималась в вагон — грациозная, с той особой статью, которая выдает человека, привыкшего к вниманию, но не жаждущего его. Пуаро аккуратно отставил чашку на блюдце, выпрямился, поправил манжеты и, поддавшись внезапному импульсу, который его «маленькие серые клеточки» тут же оправдали необходимостью наблюдения, направился к её столику. Он двигался неспешно, с присущей ему аккуратной важностью, отличающей человека, знающего себе цену.

— Простите мою навязчивость, мадам, — произнес он, остановившись у края её столика. Его голос был мягким, но уверенным, а бельгийский акцент придавал ему особый шарм. — Но я не мог не заметить, что ваш кофе совсем остыл. В таком путешествии, как наше, тепло — это роскошь, которую не стоит терять.

Он едва заметно указал взглядом на заснеженные склоны за окном.

Леди Грант вздрогнула и подняла глаза на прервавшего ее размышления человека. Во взгляде на секунду промелькнуло раздражение, однако тут же ее лицо приняло отстраненно-вежливое выражение.

— Благодарю вас, месье, — произнесла она чуть хрипловато, словно давно уже не говорила вслух. — Этот кофе вполне соответствует моему настроению.

Пуаро не шелохнулся. Он не сделал ни шага назад, не изменил позы, лишь едва заметно приподнял одну бровь, глядя на неё с выражением вежливого любопытства, за которым угадывалась острая работа мысли.

— Настроение, мадам? Это очень интересное слово. Иногда человек ищет покоя, а иногда он просто ищет способ скрыть то, что мешает им насладиться.

Он позволил себе короткую паузу, давая ей возможность оценить свои слова.

— Эркюль Пуаро, — представился бельгиец, слегка склонив голову. — И я не смею настаивать на продолжении беседы, если она вам неприятна.

Леди Грант моментально почувствовала себя виноватой и поспешила сгладить неловкость.

— Прошу прощения, месье Пуаро, поверьте, я вовсе не нахожу нашу беседу неприятной, скорее немного... непривычной.

Она улыбнулась уже более искренне и, чуть помедлив, будто примеряя собственное имя, как старую, но всё ещё знакомую вещь, протянула Пуаро руку:

— Леди Иона Грант.

Пуаро с удовольствием принял её руку, коснувшись лишь кончиками пальцев в безупречном светском жесте. Его взгляд на мгновение задержался на её лице, отмечая в нем перемену — миг, когда натянутая маска вежливости дала трещину, явив нечто более настоящее.

— Леди Грант… — повторил он. — Простите, мадам, но вы произнесли свое имя так, будто оно было забыто на долгое время.

Леди слегка склонила голову, признавая его правоту.

— Вы на редкость проницательны, месье Пуаро. Я действительно не пользовалась титулом более семи лет. Сейчас он кажется мне лишь словом — пустым и ненужным. Сама не понимаю, зачем я его использую, — пожала она плечами и усмехнулась.

— Прошу вас, садитесь, — указала на удобное кресло напротив и немного помолчала.

— Вы говорите, что настроение — это способ что-то скрыть. Но что, если оно и есть то самое, что не удаётся спрятать? Человек — это настроение, как сказал один немецкий философ...

Последнее слово, очевидно, вызвало у нее не самые приятные воспоминания, поэтому она опустила взгляд, убирая со лба выбившийся локон, и мимоходом сделала знак проходившему мимо официанту, чтобы он принёс ей новый, более горячий кофе.

Пуаро плавно опустился в предложенное кресло. Его движения были выверенными, почти театральными в своей аккуратности. Он не упустил ни одного нюанса: ни того, как дрогнул её голос на последнем слове, ни того, как она мгновенно отвернулась, словно пытаясь уйти от призрака, возникшего в её мыслях.

— Ницше, мадам? — произнес он тихо, почти доверительно. — «Человек есть то, что он чувствует». Очень глубокая мысль, но она опасна. Потому что чувства переменчивы, как погода в этих Альпах. А истина — она неизменна.

Пуаро сложил руки на коленях, глядя на леди с мягкой, понимающей улыбкой.

Леди Грант имела ввиду Хайдеггера, но ее цитата была не точной, а той, что бродила в университетских кругах среди коллег Вима, поэтому она не стала поправлять месье. Кроме того, цитата из Ницше, которую он упомянул, так же точно передавала ее мысль. Слова об истине вновь вернули ее к воспоминаниям об Аргентине.

— Истина одна, а правд много, — с лёгкой горечью усмехнулась она. — Проблема в том, что каждый принимает свою правду за истину и считает себя вправе защищать ее чуть ли не любой ценой.

— Ах, мадам, вы попали в самую точку, — произнес маленький бельгиец, и в его голосе прозвучала редкая серьезность. — Именно это и делает преступления такими сложными. Каждый преступник считает себя героем собственной истории, защищающим свою «правду». Он не видит монстра в зеркале, он видит лишь человека, который совершил необходимый поступок.

Пуаро сделал паузу, наблюдая за тем, как официант ставит перед леди Грант новую чашку кофе.

— Преступление? — в ее глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство. А может быть она просто рада была отвлечься от воспоминаний о мире академической философии. — Вы говорите об этом со знанием дела, месье.

Пуаро слегка склонил голову, и кончик его уса едва заметно дернулся. Он не стал отрицать, не стал уходить от ответа. Вместо этого он позволил себе маленькую, почти детскую улыбку — ту самую, которую обычно приберегал для моментов, когда собеседник наконец начинал видеть суть вещей.

— Я занимаюсь этим профессионально, мадам, — произнес он, и в его голосе послышалась легкая гордость. — Мои «маленькие серые клеточки» специализируются на том, чтобы находить разницу между правдой и истиной, о которой вы только что говорили.

Он аккуратно на миллиметр поправил положение сахарницы, выравнивая ее по линии скатерти.

— Вы служите в Сюрте? — спросила леди Грант с очевидным сомнением в голосе.

Сидящий перед ней человек не был похож ни на одного французского полицейского, которого она когда-либо видела. Слишком аккуратен и подчеркнуто вежлив, да и была в нем какая-то человеческая располагающая теплота, которой полицейские обычно не обладали.

Пуаро издал короткий, сухой смешок, который больше походил на легкое фырканье. Он приподнял свои усы указательным пальцем, словно проверяя на месте ли они.

— Сюрте? О, мадам, вы слишком высокого мнения о французской полиции. Во-первых, я бельгиец, — на лице детектива отразилась неподдельная гордость своим происхождением, — во-вторых, я частный детектив: независимая личность, свободная от бюрократии и... — он сделал выразительную паузу, — от отсутствия вкуса в форме.

Пуаро откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал чуть более мягким и менее изучающим. — Я не служу никому, кроме истины. И, возможно, самому себе, когда дело касается порядка в моих вещах. Но к вашим вопросам я прихожу не как инквизитор, а как человек, который ценит хорошую беседу. Он кивнул на её чашку кофе.

Леди Грант подумала, что Пуаро определенно высокого мнения о себе, но против обыкновения это не показалось несправедливым. Она улыбнулась, взяла в руки чашку и слегка прикрыв глаза вдохнула запах свежего кофе. Для того, что подаётся в поезде, он был весьма неплох.

— Значит, вы частный детектив.... Интересно, — она вернула чашку на блюдце и чуть подалась вперёд, снова вглядываясь в его лицо. — Вы тоже едете в Церматт? Расследование или...

Пуаро не стал уходить от прямого вопроса, понимая, что в этой игре честность — самый быстрый путь к доверию.

— В Церматт, — ответил он, и в его глазах блеснул огонек. — Но не ради расследования. По крайней мере, пока что. Я еду отдыхать, мадам. Отдыхать, наслаждаться чистым горным воздухом и.… — он сделал театральную паузу, приподняв усы, — не думать о преступлениях. Хотя, признаться, это звучит как самая трудная задача из всех возможных. Мой ум не знает отпуска, даже если тело находится в швейцарских Альпах.

Леди Грант незаметно усмехнулась лёгкой театральности его манеры. Она была все более рада, что этот человек подошёл к ней сегодня вечером.

— Ну что же... надеюсь, вас ждёт приятный отдых, месье Пуаро, чистый воздух, безмятежный покой, красота и честность холодных гор. Было бы жаль, если бы такое красивое место, а вместе с ним и ваш отпуск, омрачились преступлением.

Она обвела взглядом зал, не сосредотачиваясь на ком-то конкретном и заметила задумчиво:

— Люди выглядят так вежливо и благопристойно... никогда не знаешь, в чьем разуме в этот момент зреет пугающая идея, запретные страсти, на что они способны, когда их никто не видит.

Пуаро замер, не меняя позы, но медленно обвел взглядом вагон-ресторан вслед за её движением, словно вместе с ней сканируя лица пассажиров, их жесты, то, как они держат бокалы, как сидят в креслах.

— Вы очень точно подметили, мадам, — произнёс он вполголоса, и в его тоне не было ни капли шутливости. — Вежливость — это часто всего лишь тонкий слой лака на грубом дереве. Она скрывает трещины, но не устраняет их. — Он слегка наклонился к ней, понизив голос до едва слышного шёпота, который прозвучал удивительно интимно в тишине вагона. — И знаете, что самое интересное?

Заинтригованная, она едва заметно качнула головой.

— Самое интересное, мадам, — Пуаро выпрямился, снова принимая свой обычный, безупречно спокойный вид, — это то, что люди, говорящие о запретных страстях и пугающих идеях, сами часто являются самыми невинными душами.

Он сделал глоток своего шоколада, не сводя с неё взгляда. Леди Грант слегка смущённо опустила глаза и, покрутив в тонких пальцах фарфоровую чашку, сделала небольшой глоток. Да, этот кофе неплох. Как и этот вечер. Она отвыкла от подобных располагающих бесед.

Продолжая говорить, Пуаро внимательно наблюдал за тем, как она крутит чашку в руках — за этим мелким, нервным движением, которое выдавало гораздо больше, чем её спокойный голос.

— Мы видим внешнее, — сказал он. — Мы видим манеры, одежду, то, как человек держит вилку. Но мы почти никогда не видим того, что происходит за закрытыми дверями его сознания. А преступление — это всегда результат того, что долгое время оставалось в тени.

Он поставил чашку на блюдце с едва слышным стуком.

— Скажите мне, леди Грант... вы чувствуете, что за вами кто-то наблюдает?

Вопрос месье Пуаро заставил ее ощутить лёгкий укол тревоги.

— Наблюдает? Не знаю... Возможно. Всем нам иногда кажется... будто мы живём под воображаемым взглядом.

Леди Грант слегка поежилась, будто по вагону пробежал легкий порыв ветра.

— Очень часто мы сами создаём этих призраков, мадам. Наша совесть, наши тайны, наше прошлое — всё создаёт ощущение присутствия, даже когда мы совершенно одни. Он откинулся на спинку кресла и на мгновение замолчал, прислушиваясь к мерному стуку колёс поезда. — Но есть разница между воображаемым взглядом и настоящим. Настоящий взгляд всегда оставляет след.

Иона нахмурилась и ещё немного выпрямилась, выдавая напряжение.

— Хотите сказать, кто-то наблюдает за мной на самом деле?

Пуаро мгновенно понял, что перегнул палку. Он увидел, как напряглась её спина, как изменился наклон головы. Это была реакция человека, который привык защищаться, а не просто рассуждать о философии. Он мягко поднял ладони — открытые, спокойные — в жесте, который должен был успокоить.

— Non, non, mon amie , — произнес он с глубоким, искренним сочувствием в голосе. — Ни в коем случае. Простите мне мою неловкость. Я всего лишь человек, который привык искать скрытые смыслы даже там, где их нет. Мои «маленькие серые клеточки» иногда работают слишком усердно, превращая обычную беседу в допрос.

Иона позволила себе вздох облегчения и немного расслабившись оперлась о спинку кресла.

— Возможно, в этом есть доля моей вины... я тоже совсем отвыкла от обычной беседы.

Она бросила взгляд в окно. За время разговора небо стало совсем темным. Теперь стекло напоминало тусклое зеркало, в котором отражались мерцающие свечи и ее собственное лицо — как бледный призрак.

Пуаро проследил за её взглядом, и его глаза на мгновение смягчились. Он увидел то же самое — её отражение, бледное и почти призрачное в темном стекле, словно она сама не вполне принадлежала этому яркому, наполненному жизнью вагону.

— Вина — это слишком тяжелое слово для такой приятной беседы, мадам, — произнес он тихо. — Мы просто два путника, которые решили разделить вечер.

Он не стал навязывать ей продолжение глубоких тем. Вместо этого он кивнул на окно, где за темным стеклом мелькали огни далеких деревень.

— Посмотрите, — он указал в сторону пейзажа. — Ночь в горах удивительна. Она делает всё вокруг таинственным, но при этом очень спокойным.

Пробегающий за окном пейзаж был не просто красив, в нем была какая-то странная одухотворенность, будто холмы, деревья и леса были живыми и чувствующими не менее, а может быть, и более, чем смотрящие на них люди.

— Пожалуй, вы правы, месье Пуаро... — отозвалась Иона. — Как будто это Божья тайна, которую нам пока не дано разгадать... В отличие от человеческих тайн она проста и величественна одновременно. А мы, люди, всё время всё усложняем, чего-то боимся, думаем, что нас в чём-то обманули.

Пуаро слушал её молча, не перебивая. Он смотрел в окно, на мелькающие тени гор, и его лицо оставалось непроницаемым, но, когда она закончила, он медленно кивнул.

— Простая и величественная тайна, — повторил он негромко. — Да, мадам. Божья тайна не требует доказательств. Она просто есть. Она не скрывается за ложью или страхом. — Он повернул голову к ней, и свет свечи выделил глубокие морщины у уголков его глаз. — Человеческие же тайны... Они всегда требуют усилий. Их нужно вырывать из рук лжецов, из-под масок приличия. Мы усложняем всё потому, что боимся правды. Мы строим лабиринты из слов и поступков, чтобы запутать самих себя.

Начинавшийся как светская беседа разговор вдруг приобрел такой глубокий и интимный оттенок, что леди Грант ощутила смущение. При этом она не хотела бы, чтобы он закончился. Беседовать с месье Пуаро было очень интересно и, откровенно говоря, приятно.

— Знаете, что меня всегда смущало в профессии детектива, месье Пуаро? — спросила она. — То, что ему приходится восстанавливать справедливость, когда зло уже свершилось. Этого никогда нельзя сделать полностью... Я имею в виду, жертва уже принесена, и этого не исправить, можно лишь наказать виновных...

Сказав это вслух, Леди Грант вдруг ощутила, что не стоило высказывать эту мысль, так как она могла задеть частного детектива, но было уже поздно. Она лишь посмотрела на него со слегка извиняющейся улыбкой.

В глазах Пуаро читалось что-то глубокое, напоминающее старую, тщательно скрытую печаль. Он медленно взял чашку с шоколадом, поднес её к губам, сделал крошечный глоток и поставил обратно на блюдце — точно в то же место, где она стояла до этого.

— Вы правы, мадам, — произнес он негромко. — Справедливость — это не возвращение жизни. Это лишь попытка вернуть порядок в мир, который был нарушен. Мы не можем воскресить мертвых. Мы можем лишь сказать миру: «Это было неправильно». И это — единственное, что у нас есть.

— «Это было неправильно», — повторила она эхом и вдруг ощутила, как к горлу подкатывает ком.

Леди Грант снова посмотрела в окно на острые пики гор в надежде, что красота пейзажа поможет справиться с внезапным чувством... И только когда ей удалось взять его под контроль, она снова перевела взгляд на сидящего напротив джентльмена.

— Ох, месье Пуаро, надеюсь, я когда-нибудь обрету хоть толику вашей мудрости.

Пуаро заметил ее мимолетное смятение, но тактично проигнорировал его. Он лишь слегка наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло нечто теплое, почти отеческое.

— Мудрость, мадам, — произнес он мягко, — это не то, что можно накопить, как монеты в кошельке. Это скорее то, что остается, когда все лишние слова и маски уже отброшены. И, судя по нашему разговору, вы уже гораздо ближе к этому, чем можете себе представить.

Он поднял свою чашку в легком, почти незаметном жесте, словно произнося тост.

— Давайте просто наслаждаться этим вечером. Только кофе, горы и хорошая компания. Согласны?

— Абсолютно, — широко улыбнулась леди Грант и отзеркалила его жест своей чашкой.

Пуаро улыбнулся в ответ — на этот раз широко и искренне, без капли обычной театральности. В этот момент он не ощущал себя ни детективом, ни философом, а лишь человеком, который нашел достойного собеседника в бесконечном движении поезда сквозь ночные Альпы. И это ему нравилось.

— Тогда — за этот вечер, — произнес он, и его голос звучал мягко и уверенно.

Пуаро отпил еще немного шоколада, прикрыв глаза на мгновение, словно смакуя не только вкус напитка, но и атмосферу момента. За окном поезд нырнул в тоннель, и на мгновение вагон погрузился в полумрак, освещаемый лишь тусклым мерцанием свечей. В этот краткий миг границы между ними окончательно стерлись.

Когда поезд выскочил из тоннеля, свет свечей снова залил вагон, и Пуаро не спеша вытер губы белоснежной салфеткой, аккуратно сложив её в идеальный прямоугольник.

— Знаете, мадам, — сказал он, вновь обретая свою привычную бодрость, — я редко встречаю людей, которые умеют слушать тишину. Большинство людей боятся её. Они заполняют пустоту словами, радио, шумом, лишь бы не слышать того, что говорит им собственная голова. — Он посмотрел на её чашку, в которой почти не осталось кофе. — Вы не из тех, кто боится тишины. Это редкое качество. Оно делает человека опасным для лжецов — потому что лжец всегда выдаёт себя в паузах.

Иона чуть склонила голову, принимая его слова за комплимент.

— Пожалуй, я тоже это замечала, месье, — она сделала последний глоток кофе и поставила пустую чашку на блюдце. — Причём и за другими, и за самой собой. Если дать человеку немного пространства, он непременно выдаст самое главное в себе — если можно так сказать, свою суть, то, что горит внутри ярче всего... Как бы сильно он ни пытался её скрыть. Выдаст хотя бы тем, чем именно попытается отвлечь от её обнаружения

Глаза Пуаро сузились — не от подозрения, а от глубокого, почти профессионального удовлетворения. Он смотрел на неё так, словно увидел перед собой не просто собеседницу, а редкую жемчужину, случайно обретённую в пыльной дорожной сумке.

— Вы говорите как человек, который уже провёл свои собственные расследования, — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — И не только в отношении других. — Он медленно отложил салфетку и сложил руки на столе. — Человек, пытающийся скрыть свою суть, всегда создаёт вокруг неё слишком громкий шум. Он начинает говорить слишком много о вещах, которые не имеют значения, или слишком активно подчёркивать свои добродетели. Это как... Как человек, который пытается скрыть пятно на рубашке, начиная слишком усердно рассказывать о чистоте своего гардероба, — Пуаро щёлкнул языком и слегка приподнял усы. — Понимаете? Избыток объяснений — это всегда признак того, что что-то не так. — Он на мгновение замолчал, и его взгляд стал более серьёзным. — Вы только что сделали именно это, мадам. Вы сказали мне правду о себе, не сказав ничего прямо. Вы показали мне свой ум, свою проницательность, свою... Осторожность. И вы сделали это так изящно, что я почти забыл о своём желании отдыхать. — Он тихо рассмеялся — коротко, почти беззвучно.

А вот это было неожиданно. Леди Грант уже до того расслабилась и доверилась этому человеку, что его замечание даже немного задело ее, хотя в целом оно и выглядело вполне комплиментарно. Она была искренна с ним настолько, насколько это было возможно для нее в данный момент. Может быть даже слишком. Правила света предписывают леди быть намного более эмоционально закрытой. Но при этом леди Грант ничуть не изменилась в лице, ее голос был все таким же ровным.

— Вы сделали то же самое, месье Пуаро, в самом начале, когда заговорили о преступлениях. Ваша работа детектива — то, что вы несете перед собой, что демонстрируете с гордостью. Именно по ней люди о вас судят, как обо мне судят по моему титулу. Но в то же время, говоря о тайнах других, вы отвлекаете собеседника от своих собственных… — Она продолжала улыбаться, моментально вернув себе отработанную годами вежливую закрытость.

Пуаро чуть изменился в лице, и она ощутила, что ей тоже удалось задеть его. Ей это не понравилось, поэтому она повела плечами, будто сбрасывая с себя желание защищаться, как морок. Открытость лучше пикировки. Если он пожелает ее уколоть — так тому и быть. Она вздохнула и посмотрела на него уже по-другому.

— Среди моих тайн, месье Пуаро, лишь разбитое сердце и испорченная репутация... Немного интересного для детектива.

Пуаро внимательно изучал её лицо, словно читал строки, написанные невидимыми чернилами. Его пальцы, лежащие на скатерти, едва заметно шевельнулись — жест человека, который уже начал раскладывать услышанное по полочкам.

— Разбитое сердце, мадам? Это самая древняя и самая понятная тайна в мире. Она не требует дедукции. — Он сделал небольшую паузу, и его голос стал чуть ниже. — А вот испорченная репутация... Это уже совсем другое дело. Репутация — это фасад здания. И если фасад поврежден, значит, внутри либо что-то рушится, либо что-то очень тщательно скрывают за обвалившейся штукатуркой.

Леди Грант ощутила досаду, поскольку не готова была и не считала для себя нужным объясняться пусть с очень умным и обходительным, но всё-таки с незнакомцем.

— Репутация — это пересуды в лондонских гостиных, наслаивающиеся друг на друга слухи, разрастающиеся как снежный ком, пока не превратятся в лавину. Причём не важно, хорошая она или плохая... Она почти никогда не бывает правдивой... И всегда выглядит как клетка. Зачастую она вообще не имеет ничего общего с тем, за кем она следует, — она сдвинула брови и смяла накрахмаленную салфетку, отбросив её в сторону.

Пуаро проследил взглядом за салфеткой, и на мгновение его брови приподнялись — он не любил беспорядка, но в этот раз это было оправдано. Он выпрямился в кресле и слегка наклонился вперед, сокращая расстояние между ними. Свет свечи дрожал в его глазах.

— Пуаро лишь хотел вас предостеречь, мадам. Репутация — это опасное оружие. Человек может использовать её, чтобы защититься, а может — чтобы напасть.

«И что же делаете вы: защищаетесь или нападаете?» — подумала леди Грант, ощутив внезапно, как усталость и чувство беспомощности последних недель вернулись. И в этот момент она просто сдалась.

— Что же, я, видимо, не готова ни к тому, ни к другому... И просто бегу.

Пуаро замолчал. Его взгляд стал тёплым, лишенным всякой аналитической остроты. Он не пытался разгадать её, не пытался найти скрытый смысл в этой фразе.

— Бежать — это тоже путь, мадам, — произнёс он негромко, но уже более доверительно. — Иногда самый верный способ найти себя — это уйти от всего, что вы знаете. — Он откинулся назад и жестом указал на окно, где за стеклом по-прежнему стремительно проносились ночные пейзажи. — Поезд ведь тоже постоянно движется. Он не стоит на месте, не оглядывается назад. Он просто едет к новой станции. Возможно, Церматт станет для вас именно такой станцией. — Он сделал паузу и добавил с примирительной улыбкой: — В конце концов, если вы будете смотреть только назад, вы рискуете пропустить то интересное, что ждёт вас впереди.

Он снова взял свою чашку, но на этот раз не стал пить. Просто держал её в руках, согревая пальцы.

— Знаете, — вдруг добавил он, — я тоже когда-то бежал. От всего, что оставил позади. И знаете что? Это был лучший выбор в моей жизни. Мы приедем в Церматт через несколько часов. Там будет чистый воздух, снег и тишина. Настоящая тишина, мадам. Не та, которую мы заполняем словами, а та, которая позволяет услышать себя.

Леди Грант немного успокоилась, тронутая его речью, но всё-таки внутри осталось неприятное чувство. Этот человек умел говорить так, что собеседник поневоле открывал ему душу и выкладывал всю свою жизнь... А нужно ли это? «Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас», — так, кажется, говорят в залах суда? Леди Грант немного помолчала.

— И вы никогда не жалели об оставленном позади?

Пуаро медленно кивнул, словно этот вопрос был самым важным из всех, что ему задавали за долгие годы.

— Никогда, — произнес он наконец, и его голос звучал твердо, без тени сомнения. — Жалость — это роскошь для тех, кто не знает цены своего выбора. Он чуть сжал пальцы на чашке. — Когда я уходил из Бельгии, у меня не было ничего, кроме чемодана и уверенности в своих силах. Я оставил позади всё, что считал домом. И если бы я оглянулся назад с сожалением, я бы никогда не нашел дорогу сюда. Его взгляд стал пронзительным, но мягким. — Вы боитесь, что я использую ваши слова против вас?

Леди Грант отвела глаза в сторону. Всё же он ужасно проницателен, это и восхищает, и пугает одновременно. Даже когда тебе, в сущности, нечего скрывать, ты всё же не всегда готов предстать абсолютно беззащитным перед другим. Она уже испытывала это чувство и не готова была повторять. Но Пуаро всё же не Вим, — напомнила она себе. И пострадал как раз из-за того, что причинило ей самой наибольшую боль в отношениях с последним. Вместо ответа на вопрос Иона заговорила о Бельгии.

— Мне так жаль, месье Пуаро... Ваша страна так пострадала в Первую мировую...

Это было сказано так, как будто она несла личную ответственность за действия Германии. Пуаро медленно опустил чашку на блюдце, и этот звук — тихий стук фарфора о фарфор — прозвучал в тишине вагона удивительно отчетливо.

— Бельгия, мадам, — произнес он, и в его голосе не было ни горечи, ни обиды, только спокойная констатация факта, — она выстояла, как и всё, что по-настоящему важно.

Пуаро на мгновение замолчал, глядя в окно, за которым сгущалась альпийская тьма.

— Да, конечно... Но цена была слишком высока... Тысячи жизней.

Иона невольно содрогнулась, вспоминая газетные заголовки времен войны. Сколько пришлось увидеть и пережить этому аккуратному, вежливому джентльмену того, о чем она только читала? Леди Грант вспомнила кружок интеллектуалов, в который входил и Вим. Философы, культурологи, искусствоведы. Они много курили и бесконечно говорили о высоком. Конечно, они не были политиками, даже не поддерживали каких-либо конкретных партий, но, как и многие, были очарованы немецкой культурой, верили в пангерманизм, писали статьи. Была часть и их вины в том, что Германия решилась на жестокий, отчаянный шаг и развязала войну.

Пуаро слегка поправил манжет своей рубашки, и этот жест — такой обыденный и аккуратный — на мгновение показался ей самым красноречивым в мире.

— Цена всегда высока, мадам, — произнёс он наконец, и его голос был сух, как старая бумага. — Но цена, которую человек платит за свои убеждения, — это одна вещь, а цена, которую он платит за чужие, — совсем другая.

Детектив повернул голову к ней, и в полумраке вагона его глаза на мгновение показались темными омутами.

— Вы говорите о тысячах жизней так, будто это цифры в отчете. Но для каждого из нас это была целая вселенная.

— Месье Пуаро... — в уютном, освещённом мягким пламенем свечей вагоне леди Грант вдруг стало не хватать воздуха, — поверьте, это не так... Я тоже многое потеряла в этой войне.

Впервые с начала этого разговора она снова подумала о Грегори. Когда она думала о Виме, она испытывала горечь, злость и разочарование, но мысли о Грегори наталкивались на такую стену боли, что её разум отступал перед бездной. Леди Грант тяжело замолчала и лишь спустя минуту подняла взгляд на Пуаро.

— Простите меня, месье... Это слишком тяжёлая тема для такого приятного вечера. Я не должна была... Давайте лучше обсудим Церматт. Говорят, там потрясающие виды на Маттерхорн.

Когда она заговорила о Церматте, Пуаро позволил себе едва заметную улыбку согласия.

— Маттерхорн, — повторил он. — Да, мадам. Он величественен. Говорят, когда солнце встаёт над его вершиной, кажется, будто гора сама излучает свет. — Он потянулся к своей чашке, но остановился на полпути, словно задумавшись. — Но знаете, что я заметил? — Он посмотрел на неё, и в его взгляде снова была та самая мягкая проницательность, от которой невозможно было спрятаться.

— Люди часто едут в горы, чтобы найти покой, — произнес Пуаро, и его голос звучал почти задумчиво. — Но горы не дают покоя. Они лишь возвращают вам то, что вы привезли с собой. Если внутри буря — горы сделают её громче. Если внутри тишина — они сделают её глубже. Он слегка наклонил голову, и свет свечи скользнул по его идеально ухоженным усам. — Так что Церматт может быть для нас чем угодно: и исцелением, и испытанием. Всё зависит от того, готовы ли мы встретиться с тем, что увидим в отражении горного озера.

Он сделал глоток уже остывшего шоколада и добавил с легким, почти неуловимым весельем:

— Но, разумеется, я всего лишь старый бельгиец с лишними словами.

В ответ на его последние слова на лице леди Грант расцвела улыбка, в которой читалась благодарность за понимание и нежность к попутчику, разделившему с ней, казалось, не только этот вечер, но и ее сомнения, боль и одиночество. Он определенно прав: можно убежать от общества, но не от самой себя. Поезд издал пронзительный гудок, и Иона невольно бросила быстрый взгляд на часы. Они приближались к Церматту.

— Простите меня, месье Пуаро, мне нужно сделать пару распоряжений насчёт багажа. — Она встала и протянула руку. — Была счастлива познакомиться с вами. Искренне надеюсь, что вы пожелаете разделить со мной прогулку на Маттерхорн как-нибудь по прибытии. Это доставило бы мне огромную радость.

Пуаро поднялся с такой же легкостью и грацией, как и она, и мягко коснулся губами кончиков её пальцев — жест галантный, почти старомодный, но совершенно естественный для него.

— Для меня это будет не просто радость, мадам, это будет честью, — произнес он, и в его глазах на мгновение промелькнул тот самый озорной блеск, который он позволял себе лишь в исключительных случаях.

Он чуть склонил голову, провожая её взглядом.

— И я буду ждать вашего приглашения. С нетерпением, — добавил он уже тише, когда она скрылась в полумраке коридора.

Всего через час поезд подошёл к Виспу — последней станции, после которой требовалось пересесть в экипаж, чтобы добраться наконец до высокогорного Церматта. Леди Грант отдала несколько дежурных распоряжений и сменила одежду на дорожную. Следующие несколько часов она провела в быстроходном экипаже. По привычке взгляд её был устремлён в окно. Сквозь утреннюю дымку проступали очертания скал — серых, безжизненных, словно зубы огромного зверя, но темное небо постепенно светлело, делая их образы менее грозными, скорее задумчивыми. Ночь уступала свои права дню.

Экипаж трясся на ухабах, и Иона невольно схватилась за край сиденья. В этот момент на повороте она заметила кое-что странное — незначительную деталь, которой при иных обстоятельствах она бы не придала значения, но разговор с месье детективом заставил её смотреть чуть иначе не только на собственную жизнь, но и на мелочи в поведении окружающих. Высокий стройный мужчина стоял на перекрёстке и смотрел в сторону экипажа. На нём был чёрный сюртук, похожий на лакейский или на костюм гробовщика. Он не махал, не просил о помощи, не выглядел ни пьяным, ни больным. Он просто стоял, глядя куда-то сквозь пространство, будто не видел ни дороги, ни экипажа. Кучер промчался мимо на всех парах, не сбавив ходу.

Экипаж обдал перекресток облаком морозной взвеси, но мужчина даже не вздрогнул. Его фигура осталась неподвижной, словно вырезанной из темного дерева на фоне светлеющего неба. Иона хотела было сказать: «Остановитесь, вдруг ему нужна помощь», но слова застряли в горле. Она не готова была вмешиваться в очередную странную историю и не хотела становиться частью вероятного скандала. Не в ее положении. Но этот человек на перекрёстке почему-то не выходил у неё из головы.

Спустя несколько минут кучер, налегая на вожжи, придержал лошадей, заметив, что дорога впереди сужается, а склон становится круче.

— Долбаный подъём! — проворчал он, поправляя кепку. — Мадам, вы там как? Не слишком трясёт? — Он обернулся, и в его взгляде промелькнуло странное беспокойство. — Знаете, я ведь тоже его заметил. На том повороте. Стоял там как столб. Ни коня, ни сумки. Странный тип. Говорят, здесь это... Того... Призраки водятся, — закончил он уже менее уверенно.

Почему-то упоминание призраков развеселило леди Грант, и ей стало немного легче. Она постаралась выбросить странного мужчину из головы. Просто усталость, только и всего. Мало ли причин может быть у человека, чтобы стоять на обочине дороги темным утром в горах? Чужая душа — потёмки, кажется, так говорят в Восточной Европе?

Спустя ещё десять минут экипаж въехал в Церматт. Деревня встретила их прохладой, запахом хвойного дыма и свежего снега. Извозчик остановился у небольшого отеля с деревянными террасами.

— Приехали, мадам. Вы не смотрите, что он небольшой-то... Как солнышко встанет, такой вид на гору откроется... Помяните мое слово.

— Благодарю вас, — с вежливой улыбкой ответила леди Грант, подавая кучеру чаевые.

Пара рабочих сразу занялась переноской её багажа, и леди Грант предпочла оставить всё их заботам и вошла внутрь. Отель оказался теплым и довольно уютным, хотя и не роскошным. В номере пахло деревом и лавандой — запах простой жизни, которой ей сейчас как раз не хватало. Иона бросила сумку на кровать и присела на край, глядя на свои руки. Пальцы всё еще подрагивали от долгой поездки. Тишина отеля была так не похожа на ту тревожную пустоту, к которой она привыкла в Лондоне за последние несколько недель. На яркую, кричащую Аргентину она также похожа не была. Тишина была теплой, уютной, заполненной скрипом половиц и далеким звоном посуды из столовой. Иона улыбнулась и принялась готовиться ко сну. Уже почти светало, но все же следовало несколько часов отдохнуть после дороги. Сон всегда помогал уложить в сознании впечатления долгого дня и переключиться. Она вдруг в самом деле почувствовала, что этот небольшой отпуск может стать для нее новым этапом.

* * *

Утро выдалось поздним, но зато солнечным и безмятежным. Поскольку леди проснулась незадолго до полудня, позавтракать в отеле ей не удалось, и она решила предпринять небольшую прогулку по центральной улице Церматта, надеясь осмотреть окрестности и выпить кофе в каком-нибудь небольшом кафе. Но ее выход из отеля еще немного задержал телефонный разговор. Портье сообщил, что Лонг-Дистанс — международная телефонная линия — наконец соединила её с экономкой в поместье, разговор с которой Иона заказала сразу после пробуждения. Экономка стремилась отчитаться о делах в поместье, которое леди с недавних пор сдавала на сезон, чтобы хоть как-то восстановить утраченные средства. Отношения у них были довольно доверительными, хотя и не слишком теплыми, поэтому леди Грант позволила себе упомянуть о знакомстве с господином детективом в поезде. Реакция экономки была так восторженна, что леди Грант в каком-то смысле испытала вину за то, что не узнала его. Похоже, месье Пуаро не просто был знаменитостью, но действительно был хорош в своем деле, раз его боготворили и экономки, и сильные мира сего.

Спустя двадцать минут леди Грант вышла на центральную улицу поселка. На ней было легкое пальто из кашемира, перчатки тонкой кожи и аккуратная шляпка с узкой лентой — простые, качественные вещи, без излишней пышности. Так что она вполне гармонировала с этим местом, хотя и не казалась его частью. Все в Церматте дышало покоем и порядком. Чистые улицы, аккуратные домики с резными балконами и цветами в ящиках, которые благоухали, несмотря на высоту и прохладу, аккуратные кучки снега вдоль старательно вымощенной дороги. Воздух был таким прозрачным, что, казалось, можно разглядеть каждую снежинку, кружащуюся где-то высоко над Маттерхорном. Леди Грант чувствовала, как он холодит лёгкие и одновременно проясняет мысли — словно смывает с души слой дорожной пыли и старых тревог.

Прогуливаясь по центральной улице, Иона заметила, что Церматт — это не просто деревня, а живой организм, пульсирующий своей неспешной ритмикой. Местные жители, одетые в практичную шерстяную одежду, обменивались короткими приветствиями, а запах свежего хлеба из пекарни на углу заставил её желудок жалобно сжаться. Она свернула в сторону небольшого кафе с вывеской «Le Glacier» , где на террасе уже сидели несколько человек. За одним из столиков, расположенных чуть поодаль от входа, она увидела знакомую фигуру. Эркюль Пуаро сидел у самого края террасы. Иона легко его заметила и без труда узнала. Безупречная осанка и какая-то внутренняя собранность сразу выделяли месье среди большинства скучающих и расслабленных гостей курорта. Бельгиец даже утреннюю газету читал как-то иначе, будто искал в ней улики, а не просто убивал время. Леди Грант была рада его видеть.

— Доброе утро, месье Пуаро, — она подошла ближе и с улыбкой остановилась рядом. Их разделял только резной деревянный заборчик, обрамляющий террасу.

Пуаро поднял глаза от газеты. Его лицо осветилось вежливой, но искренней улыбкой, и он аккуратно сложил издание, положив его на стол с такой точностью, словно укладывал пазл.

— Доброе утро, леди Грант! — произнёс он, поднимаясь с кресла. — Какое приятное и неожиданное появление. Я полагал, что вы будете отдыхать и предаваться сну до полудня, как и полагается даме в горах. — Он жестом пригласил её сесть напротив.

— Вы, как всегда, правы, месье, — с улыбкой подтвердила она, — почти так и было! Я прекрасно выспалась и теперь просто умираю с голоду.

Настроение у Ионы было неожиданно приподнятым, а вчерашний разговор всё-таки заставил думать о том, что месье — её друг. Поэтому она решила вести себя без лишних церемоний, обошла террасу и заняла предложенное место напротив, изящно скрестив перед собой руки. Официант тут же принес ей приборы и свежее меню.

— Вы выглядите прекрасно. Свежий воздух — это лучшее лекарство, не правда ли? — Пуаро чуть наклонил голову, и его взгляд скользнул по её лицу, словно оценивая её душевное состояние.

— Благодарю вас, месье Пуаро. Вы очень любезны. Признаться, я и сама не ожидала, что горный воздух подействует на меня так быстро.

В её голосе прозвучала едва уловимая теплота — как знак того, что ей особенно ценно услышать доброе слово именно сейчас.

— Признаюсь, я тоже решил сменить обстановку, — произнес месье Пуаро.

Пробегая меню глазами, Иона заметила:

— Не просто сменить, но и изучить? — Она посмотрела на него с улыбкой и кивнула в сторону местной газеты.

Пуаро усмехнулся, и его усы едва заметно дрогнули. Он не стал отрицать очевидное, лишь приподнял газету двумя пальцами.

— Изучить, да, — подтвердил он, — но не в том смысле, в котором вы, вероятно, себе представляете. Мои «маленькие серые клеточки» просто не умеют работать в режиме покоя. Если я не даю им работу, они начинают искать её сами. Конечно, газеты в таких местах, как Церматт, часто пишут о погоде или о том, что в местном отеле подали слишком холодную рыбу. Но иногда между строк проскальзывает нечто более... Существенное.

Он сделал знак официанту, и тот тут же поднёс ему кофе.

— Итак, что же посоветовать этому голодному путнику? — Пуаро указал взглядом на меню перед Ионой. — Здесь подают великолепные швейцарские сыры и свежий хлеб.

Леди Грант просто кивнула официанту, давая понять, что озвученные кофе, сыр и свежий хлеб ей вполне подходят, и снова не без любопытства посмотрела на Пуаро.

— И что подметили ваши маленькие серые клеточки? — спросила она.

Пуаро поднес чашку к губам, сделал глоток и поставил её обратно на блюдце.

— В местной прессе ничего криминального. Но вот что забавно: в этом городке все знают друг друга, и все знают, что знать друг друга — это тоже своего рода обязанность.

Он на мгновение замолчал, постукивая пальцами по краю стола в такт какому-то внутреннему ритму.

«Интересно сказано», — подумала Иона. Она как-то никогда не смотрела на жителей маленьких городков в таком ключе. Знал ли кто-то того мужчину на перекрестке? Мысль отозвалась внутренней тревогой, но леди Грант предпочла это скрыть и продолжила разговор в шутливом тоне. Говоря о тревожном случае как о безделице, она будто самой себе не хотела признаться, что совершила ошибку. Снова.

— А вот я видела утром по дороге к курорту кое-что странное, — произнесла она будничным тоном, чтобы у бельгийца не закралось ни малейшего подозрения в её желании с ним посоревноваться.

Леди Грант надломила хрустящую булочку — ах, запах божественный! — и выдержала паузу, которая получилась чуть театральной, как будто копировала Пуаро.

— На перекрестке стоял мужчина... — Она отвела взгляд в сторону, воспроизводя в памяти его образ. — Знаете, он был такой неподвижный, будто окаменевший. Просто смотрел перед собой. Мне показалось, что он провел там уже не один час.

По мере того как она восстанавливала в памяти детали, ей становилось все сложнее сохранять легкомысленный тон.

— До деревни было ещё довольно далеко, а у него ни коня, ни сумки, ни намека на то, что он собирается куда-то идти. Разве не странно? Кучер, который вез меня, сказал, что здесь водятся призраки...

Она внезапно замолчала и, наконец, абсолютно серьезно спросила:

— Думаете, ему нужна была помощь, а я просто проехала мимо? И ничего не сделала...

Пуаро слушал внимательно, не перебивая. Когда леди Грант завершила рассказ, он поставил чашку на блюдце, выравнивая её по идеальному центру.

— Иногда, леди Грант, мы не помогаем не потому, что равнодушны, а потому, что боимся сделать хуже. И зачастую мы правы.

Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. В его голосе проскользнула едва уловимая нотка интереса.

— Неподвижный мужчина на перекрестке. Без лошади, без багажа, без цели.

Ободрённая и немного смущённая тем, что Пуаро не осудил её, леди прибегла к шутливому тону снова — в основном чтобы сгладить возникшую неловкость:

— Да, кто он и что ему нужно? Одинокий скиталец, отвергнутый любовник, случайный путник, как и мы с вами? Местный житель или постоялец отеля? О чем он думал, стоя там неподвижно, как скала? — Она говорила с легкой экзальтацией, будто сочиняла газетные заголовки, пока, наконец, не рассмеялась.

— Простите меня, месье Пуаро. Это неизбежно... Когда люди видят доктора, они не могут удержаться, чтобы не спросить у него о своих недугах. Очевидно, что детективы производят такое же впечатление, возбуждая наше воображение и заставляя задавать бессмысленные вопросы. Вы на отдыхе, вам не обязательно разгадывать загадки...

Пуаро негромко рассмеялся, и этот смех был совершенно искренним, лишенным всякой напускной манерности. Он прикрыл глаза на мгновение, словно наслаждаясь моментом.

— О, mon amie, вы правы. Вы абсолютно правы! — Он поднял ладони, как бы сдаваясь перед её аргументами. — Я здесь ради отдыха. Ради покоя, ради наслаждения швейцарским воздухом и отсутствия... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...неприятных сюрпризов. — Он взял кусочек хлеба и внимательно осмотрел его, прежде чем откусить. — Но вы сами сказали: «неизбежно». Вы не можете просто выбросить это из головы, а я...

— А вы тем более, — мягко завершила она, сделала глоток кофе и снова на него посмотрела. — Но этому обстоятельству не обязательно лишать нас радости прогулки, не так ли? Воздух здесь такой чистый, и я слышала, есть тропинка, ведущая к небольшому озеру, где вода отражает Маттерхорн, словно зеркало. Говорят, оттуда открывается лучший вид.

Пуаро с удовольствием кивнул, и в его глазах заплясали озорные искорки.

— Озеро, которое отражает гору! Разве не прекрасная метафора природы, мадам? И какая великолепная цель для прогулки. К черту загадки, к черту неподвижных мужчин и призраков! — Он поднялся, отряхивая невидимую пылинку с колена. — Сегодня я буду просто Эркюлем Пуаро, который наслаждается швейцарской природой.

Детектив галантно предложил ей руку, и они вместе направились к выходу с террасы.

Тропа вилась вдоль склона, то ныряя в тень, то выныривая на залитые солнцем поляны. Они шли рядом, Иона все также держала месье под руку. Время от времени они останавливались, чтобы перевести дух и полюбоваться видом. И вид определенно стоил того, чтобы им любовались. Внизу лежала долина, в центре которой сияло правильной формы почти круглое озеро, похожее на гигантский глаз, распахнутый в небо, а впереди, словно застывшая ледяная стрела, высился Маттерхорн.

Пуаро остановился, и его рука, до этого уверенно поддерживавшая Иону, слегка ослабла, когда он замер перед открывшимся видом. Его взгляд медленно скользил по острым пикам, по синеватым теням на склонах, по тому самому зеркальному озеру, что блестело впереди.

— Mon Dieu , — тихо произнес он, и в этом коротком восклицании не было ни капли его привычного пафоса. — Это действительно... — он подбирал слово, — ...совершенно.

Он повернул голову к Ионе, и на его лице отразилось нечто похожее на подлинное умиротворение. Иона тоже остановилась, позволив себе впитывать красоту каждым движением души и каждой клеткой тела. Глядя на строгие очертания каменной громады, возвышавшейся над долиной, на то, как едва заметные снежинки срываются с ветвей разлапистых северных елей и парят в воздухе, кружась, опускаются вниз, отражая полуденное солнце как маленькие светлячки, просто нельзя было думать о том, как должна выглядеть «настоящая леди», об усталости, предательстве Вима, уколах общества... Здесь, среди гор, все это казалось почти чужим, далёким. Иона ощутила на себе взгляд Пуаро и ответила ему таким же наполненным, тихим взглядом.

Глаза Пуаро, обычно сканирующие пространство на предмет деталей, сейчас смотрели иначе — спокойно, почти задумчиво. Он слегка склонил голову набок, и на мгновение показалось, что он видит не только пейзаж перед ними, но и то, что происходит в душе женщины, стоящей рядом.

— Знаете, леди Грант, — произнес он негромко, — иногда природа делает то же, к чему так стремятся некоторые люди. Превращает хаос в порядок. Просто вода, просто камни... Но вместе...

— Истина, месье Пуаро.

Он прав: пройдёт время, и она поймёт, почему всё это случилось в её жизни. Лишь с правильного места можно увидеть отражение горы в озере. Так и суть, и тайное значение событий откроются со временем.

— Истина, — повторил он, будто вспомнил их разговор накануне в поезде. — Да. Как часто она оказывается в том, что иногда нужно замолчать, чтобы её услышать. — Он на мгновение опустил руку, которую она держала, и поправил манжет своего безупречного пиджака. — Мы ищем её в уликах, в показаниях, в очертаниях теней. Но она всегда здесь, mon amiе. В чистоте воздуха, в неподвижности воды, в тишине между словами.

Леди Грант коротко кивнула. Когда она читала подобные мысли в философских журналах, они всегда казались ей какой-то искусственной конструкцией, но здесь, в устах этого человека, они почему-то обрели жизнь и глубоко тронули её. Говорить ещё что-то казалось неправильным. Она просто возблагодарила Бога за то, что в темную минуту ей пришла в голову мысль ехать в Церматт, что она встретила в поезде месье Пуаро, без тонкого участия которого она бы жалела себя и даже не вышла бы сегодня утром из своей комнаты в отеле. И не увидела бы этой красоты, не ощутила бы этого странного освобождения, биения жизни внутри.

Пуаро дал ей ещё несколько минут насладиться моментом, затем чуть крепче сжал её руку, прежде чем отпустить, и кивнул в сторону тропы, ведущей дальше к озеру.

— Пойдемте же, — сказал он уже обычным тоном, возвращая себе привычную бодрость. — Нам еще нужно проверить, насколько хорошо это зеркало отражает гору, и я не намерен упускать шанс обвинить швейцарцев в плохой полировке воды.

Они двинулись дальше по тропе. Солнце припекало всё сильнее, и Пуаро, заметив, как Иона слегка прищурилась, достал из кармана белоснежный платок и протянул ей.

— Держите, mon amie.

Иона приняла платок благодарностью. Его ненавязчивое внимание и забота, обернутые в безупречную галантность, почему-то заставляли ее думать, что она рядом с ним в абсолютной безопасности. Приятное и давно забытое чувство.

— Спасибо вам, месье Пуаро. Вы так внимательны.

Он слегка приподнял бровь, будто хотел возразить, что это пустяк.

— Я не могу допустить, чтобы леди Грант вернулась в отель с покрасневшим носом. Это было бы ударом по моей репутации как спутника.

Иона рассмеялась — легко, искренне, без оглядки на светские правила, и ее чистый, звонкий смех был подхвачен ветром и растворился в горном воздухе.

Тропа становилась всё ровнее, спускаясь к берегу озера. Вода и правда была как зеркало: Маттерхорн отражался в ней почти идеально, только у самого берега отражение дрожало от лёгкого волнения, будто озеро едва заметно вздыхало.

Пуаро остановился у самой кромки, наклонился и осторожно коснулся воды кончиком трости.

— Смотрите, леди Грант, — протянул он с напускной серьёзностью. — Видите эти мелкие волны? Это не ветер. Это гора пытается шевельнуться в отражении. Швейцарцы явно не доглядели: надо было закрепить отражение получше.

Пуаро подмигнул ей, и в этом подмигивании было столько озорства, что Иона снова рассмеялась.

Они прошли вдоль берега, пока не нашли небольшую каменную скамью, наполовину скрытую в тени раскидистого дерева. Иона села, вытянув уставшие ноги, и глубоко вздохнула.

— Знаете, я вдруг поняла, что почти никогда не позволяла себе просто остановиться. Всё время куда-то спешила, кому-то что-то доказывала, винила себя, боялась сделать неверный шаг. А здесь… Здесь можно просто сидеть и смотреть, как гора отражается в озере.

— Да, — негромко произнес Пуаро. — Идеальное равновесие.

Он достал из кармана часы, взглянул на них и убрал обратно.

— Знаете, мадам, в моём деле часто говорят о том, что преступник оставляет след. Но здесь... Здесь нет следов. Только чистота. Можно позавидовать этому озеру. Оно не знает тайн.

Пуаро произнёс это спокойно, но во всей его фигуре в этот момент было что-то глубоко уязвимое. Он молчал, и воцарившаяся тишина была бы неловкой, если бы окружающая природа не заполнила её звуками — далёким криком птицы, шелестом листвы, едва слышным плеском воды о камни. Пуаро перевел взгляд на озеро, и его пальцы машинально коснулись усов, но он тут же остановил это движение, словно осознав, что сейчас не время для привычных жестов.

Иона вспомнила, как вчера вечером, в вагоне поезда он говорил о порядке в мире, расставляя предметы на столе симметрично, будто стремясь таким образом привести все в равновесие. Люди ждут от детектива его уровня решения всех проблем, не просто восстановления справедливости, но почти чуда... Как, должно быть, невыносимо тяжело выдерживать это давление, ведь чудеса не в человеческих силах, а цена ошибки зачастую — это жизнь. И все же он это делает, каждый день строит заново распадающийся замок справедливости. У Геркулеса было двенадцать подвигов, а у Эркюля Пуаро — один, но длиною в жизнь.

Она смотрела на него с тем смешанным чувством восхищения и жалости, которое у некоторых женщин предшествует зарождающейся любви.

— Знаете, я так часто ошибалась в своей жизни, что мне долго казалось — нет ничего лучше, чем видеть всё как есть, всё, что люди скрывают от тебя, все их тайны... — грустно улыбнулась она. — Но когда вы так говорите...

Пуаро медленно повернулся к ней и... опустил глаза.

— Всё немного сложнее, мадам. Когда я закрываю глаза и представляю себе мир, в котором нет ни одной тайны, где всё ясно, как этот горный воздух... Мне становится скучно. Потому что в мире без тайн нет места для... — он сделал короткую паузу, подбирая слово, — ...человечности.

Пуаро по-прежнему смотрел на свои руки, сложенные на коленях.

— Видеть пороки — это дар и проклятье. Очень важно, чтобы кто-нибудь иногда напоминал о том, что, если смотреть только на трещины, можно забыть, что стекло всё ещё прозрачно. Что оно пропускает свет.

Он наконец поднял голову и посмотрел на Иону, и в его глазах отразилась серебристая гладь озера. Иона не знала, что на это ответить, и боролась со слишком громко бьющимся в груди сердцем. На счастье, небольшой порыв ветра вырвал платочек Пуаро из ее рук и понес его куда-то к середине озера.

— Ох... — леди Грант не сумела его удержать.

Пуаро выпрямился и снова принял свою привычную, чуть театральную позу.

— Знаете, я думаю, нам пора возвращаться. Становится прохладно, да и мои маленькие серые клеточки начинают требовать чая и, возможно, кусочка шоколада.

Иона открыто улыбнулась. Месье Пуаро не откажешь ни в чувстве юмора, ни в умении чувствовать момент. Она поднялась с вросшей в склон, потемневшей от времени скамейки, поправляя подол платья и вновь застёгивая пальто, и вдруг остановилась. У самого основания скамьи, полускрытый в пожухлой траве, лежал небольшой кожаный блокнот.

Пуаро, уже сделавший шаг в сторону тропы, замер. Его взгляд мгновенно сфокусировался на предмете, лежащем в траве.

— Что это, mon ami? — спросил он, но в его голосе уже не было прежней мягкости. Теперь это был строгий и методичный голос детектива.

Детектив сделал два шага по кругу, оценивая положение блокнота относительно скамьи и тропы.

— Вы его заметили только сейчас? — спросил он, прищурившись. — Он лежал здесь всё это время, пока мы...

Пуаро не закончил фразу, медленно подошел ближе и присел на корточки с той почти кошачьей грацией, которая всегда его отличала. Пальцы зависли над блокнотом, но он не спешил брать его в руки.

— Брошенный предмет в таком месте — это либо случайность, либо приглашение. А вы знаете, леди Грант, я очень не люблю приглашения, которые не были отправлены мне лично.

Он поднял взгляд на Иону.

— Ах, полно вам, месье Пуаро, это просто блокнот! — Она быстро нагнулась и подняла его, повертев в руках. — Должно быть, кто-то из деревни случайно выронил его здесь, только и всего.

Пуаро медленно поднялся с корточек, отряхивая колени ладонями. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз уже зажегся тот самый мрачный огонек детективного любопытства, который появлялся у него перед началом очередного расследования.

— Случайности, mon amiе, — произнес он, выпрямляясь, — это лишь те детали, которые мы еще не научились связывать в единую картину.

Он подошел ближе и слегка наклонился, заглядывая через плечо Ионы.

— Позвольте взглянуть.

Иона передала ему блокнот, наблюдая за тем, как взгляд Пуаро скользит по корешку, оценивая, как потерта кожа на углах, разболтана застёжка, загнуты страницы.

— Если это действительно случайный прохожий из деревни, то он весьма небрежен. На таком склоне люди обычно держат свои вещи крепче, — заметил он.

— Мы ведь не станем его читать, месье Пуаро? Это может быть дневник... Что-то личное...

— Вы правы, mon amie. Частная жизнь — вещь неприкосновенная, и я не собираюсь её нарушать. Тем более что в данном случае в этом нет особой необходимости. Идёмте, нам пора к ужину. — Он вернул леди Грант блокнот и начал подниматься к тропе.

Иона открыла книжицу на форзаце и с раздражением ее захлопнула. Имени не было. Она вдруг почувствовала, что такой красивый день был испорчен ее внезапной, прямо скажем, не свойственной ей обычно наблюдательностью. В самом деле, не могла она, что ли, не смотреть под ноги хоть пять минут?

Леди Грант снова ощутила себя неуверенно — как в те моменты, когда Грегори уходил на скачки и она не знала, когда и в каком состоянии её брат вернётся домой, и не принесут ли его товарищи совершенно пьяным и с пустыми карманами к ней на порог. Или когда Вим смотрел на неё, скрещивая руки как разочарованный учитель, и спрашивал, что она думает о Великой Германии. Хотелось оторваться от действительности, но действительность, похоже, не прощает легкомыслия. Хуже всего было то, что и месье Пуаро, очевидно, принял эту находку за какой-то знак. Как он сказал? «Я не люблю приглашения, которые не были отправлены мне лично». Но важно даже не то, что он сказал, а как… Как будто она не просто нашла в траве блокнот, а совершила что-то ужасное, почти предала его. Теперь кто-то в деревне, возможно, обретёт потерянную вещь, а она, наверняка, потеряет друга. Несправедливо.

Остаток пути до деревни они проделали молча, и так же молча спустились к ужину. Блокнот лежал между ними на краю стола, и от его тёплой потёртой кожи как будто веяло холодком.

Официанты сновали вокруг с подносами, музыканты уже готовили выступление и настраивали свои инструменты, некоторые постояльцы оживлённо беседовали за своими столиками. Вот пожилая графиня отчитывает свою молодую подопечную за какую-то микроскопическую провинность, а там франтоватого вида молодой человек пытается завести знакомство с дамами, рассыпаясь в комплиментах и рассказывая о своих «владениях» в Италии, а рядом грузный полковник допивает уже третью порцию виски, пока его жена неодобрительно косится по сторонам. Вокруг происходит жизнь, а они будто замерли. Каждый был погружен в свои мысли.

Пуаро не говорил этого прямо, но он приехал в Церматт, чтобы проверить, осталось ли у него желание разгадывать загадки. В последнее время он устал от необходимости всегда быть на высоте, находиться под прицелом журналистов и светской хроники, и хуже того — он начал сомневаться в себе. Это чувство было ему неприятно. Что, если как детектив он выдохся, полностью исчерпал себя? Кто он без способности разгадывать чужие мрачные загадки? На этот вопрос у него пока не было ответа.

Очаровательная и очевидно несчастная, но не сломленная леди Грант дала ему возможность почувствовать себя обычным человеком. Прогулки и разговоры с ней заставили его забыть о сомнениях; Пуаро почти поверил, что может быть не только детективом... И что же? Вселенная осыпает его стоящими на перекрёстке странными чёрными мужчинами и потерянными на высоте тысячи шестисот метров блокнотами... Разве не иронично?

Официант разлил по бокалам воду и удалился. В зале приглушили свет, зазвучала лёгкая джазовая мелодия, когда леди Грант, наконец, решилась прервать молчание.

— Я вам говорила, месье Пуаро, почему я приехала в Церматт? Я устала не столько от слухов и пересудов, сколько от необходимости держать лицо, как полагается обладательнице титула. Мой брат проиграл половину наследства на скачках, а потом и свою жизнь, отправившись добровольцем на войну, о которой не знал ровным счётом ничего. И все только из-за гордости. А я не смогла этого увидеть, не смогла его отговорить.

Голос стал хриплым, говорить об этом было трудно.

— Мой жених увлёкся идеями превосходства германской нации и предал мою любовь. Я за это лишила его мечты. Вим хотел преобразовать основанную им шотландскую школу философии в университет Сент-Эндрюс, но я не дала ему денег. Просто не могла. Я не горжусь этим… Правда, я получила по заслугам. Не представляете, каким сильным может быть влияние философа на умы, если он действительно захочет, — невесело улыбнулась она.

Пуаро слушал её, не перебивая. Его пальцы замерли на салфетке, которую он только что аккуратно сложил в идеальный прямоугольник. Весь его вид — от кончика носа до кончиков туфель — выражал глубокое, почтительное внимание. Когда она закончила, он лишь сказал:

— Мне очень жаль, мадам. Вы сильная женщина, вам многое пришлось пережить. Не вините себя за выбор, который вы сделали, — в тот момент вы не могли иначе.

Леди Грант вздохнула. Он не совсем ее понял или сделал вид, что понял не все.

— Спасибо, месье Пуаро, но я хотела сказать... Не только об этом. Понимаете, я устала соответствовать титулу и всё принимать стоически. Вот почему я бежала в Церматт. Но здесь, рядом с вами, я, кажется, впервые за долгое время ощутила себя просто человеком, женщиной... И знаю, что вы из-за этого не станете думать обо мне хуже...

Она подняла глаза и пристально посмотрела на Пуаро.

— И я не стану думать хуже о вас, если завтра мы просто возьмём этот блокнот, отнесем его в бюро находок и забудем о нем.

Пуаро поднял на нее быстрый взгляд, но тут же перевел его на лежащий на краю стола блокнот и, к собственному удивлению, вдруг признался:

— Иногда я действительно боюсь, что меня ценят не за то, кто я есть, а за то, что я умею.

Леди Грант ощутила, что внезапный лёд между ними треснул. Она почти коснулась кончиками пальцев руки Пуаро — мимолётное, незавершённое движение, выразившее, однако, всю степень её понимания и участия.

— Люди не всегда могут отделить наш профессионализм от нашей личности, а иногда это оказывается не под силу даже нам самим. Но прямо сейчас я смотрю на вас, месье Пуаро, и вижу не только прославленного детектива, но и человека, с которым мне по-настоящему нравилось делить общее время. Я не хочу это потерять, — закончила она, особенно подчеркнув интонацией слово «это».

Глаза Пуаро вдруг стали очень глубокими и блестящими. Он склонил голову и негромко, но уверенно, разделяя каждое слово, произнес:

— Вы этого не потеряете, мадам, — его бельгийский акцент стал еще заметнее. — Пуаро вам обещает.

Леди Грант облегчённо вздохнула и больше ничего не сказала. Незачем делать ситуацию ещё более неловкой слишком ярким проявлением нахлынувших чувств. В то же время она ощутила, что мир снова стал ярче и дружелюбнее — пряный запах гвоздик на столе, далёкая музыка, приятная прохлада вечера... Все снова наполнилось целительной силой и смыслом.

— Значит, завтра мы отнесем его в бюро находок и забудем о нем?

— Обязательно, мадам, только не в бюро находок, а в церковь, — сказал Пуаро и улыбнулся.

— В церковь? — переспросила Иона. — Это потому, что у потерянных вещей есть душа, или... Вы как-то поняли по блокноту, кому он всё-таки принадлежит, даже не читая его?

Пуаро сделал небольшой глоток воды, не сводя карих глаз с леди Грант.

— Пока нет, но я вспомнил, что уже видел такие же блокноты в нашей гостинице. Пока вы переодевались к ужину, я спросил о них любезную мисс Астрид, и она рассказала, что блокноты — из гуманитарной помощи. А где раздают гуманитарную помощь?

— В церкви! — догадалась Иона. — Значит, завтра мы знакомимся с главной культурной достопримечательностью поселка?

— С тремя, если быть точным, — Пуаро поднял вверх указательный палец.

К нему, наконец, вернулась его игривая манера, поскольку он был доволен как тем, что настроение леди снова стало приподнятым и воодушевлённым, так и тем, что на завтра уже не нужно выдумывать повод для совместной прогулки.

— В Церматте три церкви, — сообщил он, — католическая, англиканская и пресвитерианская. Придется посетить их все.

Бельгиец едва заметно улыбнулся, отставив бокал с водой. Его пальцы снова коснулись усов — привычка, которую он так и не смог до конца победить.

Утром следующего дня леди Грант и Пуаро встретились в холле отеля, готовые к прогулке. Каждый предпочел позавтракать в номере, причем оба сделали это довольно рано.

Католическая церковь Святого Маврикия стояла в самом центре Церматта, и её силуэт был хорошо знаком каждому жителю. Каменное здание с массивной колокольней — не слишком высокое, но очень устойчивое, будто специально созданное, чтобы выдерживать альпийские ветра и долгие снежные зимы. Стены из местного серого камня выглядели почти суровыми, но в лучах утреннего солнца становились тёплыми, золотисто серыми.

Пуаро шел рядом с Ионой, держа руки за спиной. Его взгляд скользил по фасаду церкви, отмечая трещины в камне, вытянутые проемы окон, розетку над входом, но сильнее всего детектив ощущал производимое зданием впечатление основательности и крепости устоев.

Иона остановилась и, закрываясь рукой от солнца, посмотрела на колокольню.

— Церковь совсем новая, — бесстрастно заключила она.

— Вовсе нет, мадам, — с улыбкой заметил Пуаро. — У неё богатая история. Первое упоминание о приходе относится еще к 1285 году.

— В самом деле?

— Да, мадам. Современное здание построили уже во время войны, в 1916-м, на месте более старой церкви, а колокольню довели до ума совсем недавно, в 1925-м. Но всё-таки это тот же приход, история которого тянется с тринадцатого века.

— Откуда вы все знаете, месье Пуаро? — с улыбкой спросила Иона. — Мы точно приехали одним поездом или вы провели тут уже не одну неделю?

Пуаро усмехнулся.

— В отеле был путеводитель, только и всего.

— Да, но когда вы успели его прочитать? Я вот не успела.

Пуаро слегка приподнял брови, и в его глазах заплясали озорные искорки.

— О, mon amiе, вы недооцениваете силу привычки! — Он поправил шляпу. — Когда у человека много свободного времени и мало дел, путеводитель становится захватывающим романом. Я прочитал его, пока ждал вашего сообщения о завтраке.

— Вы деятельный человек, месье Пуаро.

Леди Грант потрогала крепкие темные листочки растущего у дороги кустарника и снова посмотрела на церковь. Фасад был сдержанным: никаких излишеств, только строгие линии, небольшое окно-роза над входом, простые каменные рельефы. Спокойствие и уверенность ощущались в нем.

Пуаро уже сделал шаг к массивным дверям церкви, но внезапно замер. Его взгляд упал на порог — там, у самого входа, лежала свежая ветка ели, перевязанная тонкой красной лентой.

— Посмотрите-ка, — Пуаро указал кончиком трости на ветку.

Иона подошла ближе. Ветка не слишком ее заинтересовала. Не так уж сильно она выбивалась из окружающего пейзажа.

— Наверное, какая-нибудь приходская традиция?

— Возможно, мадам. Но она совсем свежая, ее принесли сюда недавно, максимум пару часов назад.

— Сейчас ещё слишком рано, значит, ее принесли ночью, — начала кое-что понимать Иона. — Действительно, если это и традиция, то довольно необычная.

Тяжёлая дубовая входная дверь с коваными петлями и кольцом вместо ручки медленно поддалась напору Пуаро и открыла интерьер церкви — одновременно строгий и уютный. Пространство делилось на неф и алтарную часть, в центре зала и вдоль стен стояли аккуратные деревянные скамьи. Над алтарём висело распятие, а чуть выше — образ Святого Маврикия с копьём и в доспехах.

Пуаро преклонил колено перед распятием, и леди Грант отметила для себя, что он католик. Затем она последовала его примеру.

В будний день церковь была пуста, но в боковых капеллах перед статуями Девы Марии и других святых горели свечи. Дверь скромной деревянной исповедальни была открыта. Неяркий, приглушённый свет проникал через узкие витражные окна, создавая ощущение тишины не только внешней, но и внутренней.

Пуаро поднялся с колен, его движения были неспешными и полными достоинства. Он медленно обвел взглядом интерьер, позволив себе изучить его только теперь, когда уже не был погружен в молитву.

— Знаете, мадам, — негромко произнес он, и его голос, казалось, растворился в тишине храма, — в таких местах тишина никогда не бывает абсолютной. Она всегда наполнена чем-то.

Он подошел к одной из скамей и слегка коснулся рукой деревянной спинки, проверяя её на ощупь. Леди Грант оторвалась от созерцания изящной деревянной скульптуры и посмотрела на Пуаро.

— Да, пожалуй... Люди редко приходят в церковь просто так, чтобы побыть наедине с Богом. У каждого свои проблемы и заботы, непрерывный внутренний диалог.

Пуаро кивнул, его взгляд на мгновение задержался на открытой двери исповедальни. Он медленно пошел вдоль скамей, его трость издавала едва слышный стук по каменному полу. Остановившись у одной из капелл, где мерцали свечи, он слегка наклонил голову, рассматривая пламя. Иона смотрела на него, пытаясь угадать, о чем он думает.

И в этот момент появился священник. Ещё довольно молодой, статный и атлетичный, он был бы красив, если бы не очки с толстыми стеклами, делающие его глаза совсем маленькими, как у выползшего из норы на солнце крота. Он выглядел деятельным и уверенным, но совершенно не подавляющим; умным, но без лишнего занудства. Ионе подумалось, что местные жители наверняка уважают его и часто обращаются к нему за советом.

Священник остановился в нескольких шагах от них, держа в руках связку ключей.

— Доброе утро, — произнес он ровным приветливым голосом. — Вы не местные прихожане, я полагаю?

Пуаро выпрямился, его лицо приняло выражение безупречной учтивости.

— Доброе утро, отец. Мы лишь гости в вашем прекрасном приходе. Я Эркюль Пуаро, а это леди Грант.

Священник слегка кивнул, поправив очки.

— Я отец Маркус. Прошу прощения, если мое появление нарушило вашу молитву. В это время у нас обычно тихо, если только не приходит кто-то из местных жителей.

— Всё в порядке, отец, мы просто совершали утреннюю прогулку и осматривали достопримечательности, — отозвалась Иона. — Месье Пуаро и я здесь на отдыхе, остановились в отеле у въезда в деревню. Красивые здесь места!

Отец Маркус широко улыбнулся, будто комплимент был адресован ему лично, затем убрал ключи в карман рясы, сделал шаг вперед, и его улыбка стала еще шире.

— Церматт прекрасен в любое время года. Рад, что вы оценили. Если вам интересно, завтра вечером у нас состоится небольшой органный концерт. Мы будем очень рады вам! Орган у нас небольшой, но звучный... — Священник махнул рукой куда-то в темноту свода. — Мы добились впечатляющего звучания низких нот, уверен, вас порадует глубина звука...

Судя по всему, отец Маркус считал, что его приход должен быть лучшим на свете, и вложил немало труда в то, чтобы так оно и было. Священник на мгновение замолчал, переводя взгляд на Пуаро, а затем на Иону. Пуаро и леди Грант в один голос заверили его в том, что ни за что не позволят себе упустить такую редкую возможность и непременно придут на концерт. Это определенно было тем, что священник хотел услышать.

— Скажите, отец Маркус, у вас в приходе есть что-то вроде бюро находок? Мы с месье Пуаро вчера совершали прогулку в долине и случайно нашли этот блокнот, — леди Грант передала ему потёртый дневник. — Мы подумали, что он может быть важен для его владельца.

Отец Маркус взял блокнот и повертел его в руках, не открывая. Очевидно, он не знал, что с ним делать и был немного озадачен.

— Да, конечно, очень благородно с вашей стороны было принести его сюда... Хотя мы обычно принимаем вещи через миссис Берни. Она заведует приходом.

— Это ведь блокнот из гуманитарной помощи, верно? — вмешался в разговор Пуаро, пытаясь подтолкнуть мысли священника в нужном направлении. — Вы случайно не помните, кто из ваших прихожан воспользовался ею?

— Да, они действительно из гуманитарной помощи, — подтвердил отец Маркус, не переставая ощупывать обложку, будто надеясь на свои руки больше, чем на глаза. — В остальном... — Он сделал паузу, и взгляд его остановился на открытой исповедальне. — Я даже не знаю, что сказать, месье Пуаро. — Священник выглядел озадаченным. — Почти сразу, как получили их, мы отдали небольшую партию этих блокнотов в гостиницу для туристов, чтобы мисс Астрид снабдила ими номера. Может быть, он принадлежит кому-то из постояльцев?

— Нет-нет, уважаемый отец Маркус, это не блокнот для списков дел или записей, пока говоришь по телефону! Пуаро уверен, что им дорожили, его не выпускали из рук... Скорее всего, молодая мисс.

— Тогда вам следует обратиться в англиканскую церковь, — священник махнул рукой куда-то в сторону невидимых гор. — Пару месяцев назад мы обменяли оставшуюся партию блокнотов на услуги органного мастера.

Пуаро на мгновение задумался, его пальцы непроизвольно коснулись усов.

— Мы непременно так и поступим, — с улыбкой заверил он.

Священник не ощутил в его словах ни малейшей для себя угрозы.

— Многие члены нашей общины работают там на кухне или по хозяйству. Мы здесь все одна большая дружная семья, — отец Маркус потер руки с удовольствием, очевидно и это тоже приписывая в свои заслуги. — Как знать, может быть какой-то из наших прихожан взял блокнот там.

Пуаро кивнул, и все трое направились к двери, чуть задержавшись на пороге, где Пуаро ещё раз взглянул на оставленную кем-то ветку ели, перевязанную красной лентой.

— Наверное, это какая-то местная традиция? — перехватив его взгляд спросила у священника Иона.

Отец Маркус несколько секунд смотрел на ветку, будто пытаясь сфокусировать на ней свое не очень хорошее зрение, потом, широко улыбнувшись, ответил:

— Да... Традиция. В сущности, языческая, но я не запрещаю людям проявлять себя таким образом, полагая, что Господь как-нибудь все управит. Местные жители оставляют их после исповеди... Как просьбу о помощи и заверение Высших сил в своей готовности к искуплению...

— Как интересно...

— Да... У меня была исповедь поздно ночью... — Священник выглядел смущенным, но скорее оттого, что не считал для себя возможным обсуждать таинства, чем от чего-то ещё.

Он снова махнул рукой в сторону гор, где вдалеке виднелось небольшое, очень аккуратное белое здание с башенкой и высокой медной крышей.

— Скорее всего блокнот из англиканской церкви, — повторил он, — отец Томас мой друг, он вам поможет. И непременно приходите завтра вечером на концерт.

Пуаро ответил священнику вежливым поклоном, и они с леди Ионой покинули большой, усаженный кустарниками остролиста двор прихода Святого Маврикия. Какое-то время они шли по дороге молча, глядя на силуэт англиканской церкви. Она очень органично вписывалась в горный ландшафт — не доминировала над ним, не терялась среди гор и деревьев, а словно бы дополняла суровую красоту Альп. Располагалось здание чуть в стороне от главной улицы, и посещение храма, очевидно, требовало некоторого усилия — приходилось подниматься в гору. Хотя, конечно, для местных жителей и альпинистов это давно уже стало чем-то привычным.

— Просьба о помощи и искупление. Весьма... Специфическая традиция для католического прихода, — пробормотал Пуаро.

— Да, пожалуй, — легко согласилась Иона и посмотрела на него внимательнее.

— Признайтесь, месье Пуаро, что бы вы ни говорили о том, что приехали сюда лишь отдыхать, вам любопытно узнать, кому принадлежал этот блокнот. Вы бы ни за что не оставили его просто в бюро находок, ведь правда?

В уголках губ Пуаро затаилась улыбка.

— Mon amie, отдых — это прекрасная концепция, но отдых для ума — это не отсутствие мыслей, а смена их направления. — Он поправил шляпу и снова двинулся вперёд, в сторону белой башенки англиканской церкви.

— Стоящий на перекрестке мужчина, повязанная лентой веточка ели, потерянный дневник и поздняя ночная исповедь — все это части узора, который Пуаро не должен игнорировать.

Леди Грант отметила, что он сказал «не должен», а не «не может», и ей отчаянно захотелось, чтобы узор, который он видит, оказался узором любви, а не смерти.

Пуаро остановился у подножия склона, на котором возвышалось белое здание с медной крышей. Солнце уже вовсю золотило его верхушку.

— Вот и наша цель. Отец Томас, если верить отцу Маркусу, человек столь же гостеприимный, как и его коллега. Но давайте будем осторожны.

Они поднялись по вырезанным в скале ступеням и вступили в церковный двор сзади, со стороны кладбища, на котором хоронили альпинистов, погибших в горах. Леди Иона остановилась около одной из могил. Покоящемуся в ней молодому человеку было всего двадцать три года.

Будто прочитав мысли леди Грант, Пуаро с оттенком философской грусти произнес:

— Возраст, когда жизнь кажется бесконечной дорогой, а горы — лишь временным препятствием.

Он медленно обернулся, окинув взглядом все кладбище. Ухоженные могилы, редкие цветы у подножий, тишина, которую нарушал лишь ветер, гуляющий между камнями.

— Здесь так сильно ощущается контраст, — заметила леди Грант, будто прислушиваясь к прошлому. — Суровые, величественные горы вокруг и маленькая уютная церковь, в которой люди могли найти опору и сообщество. Представляете, альпинисты приходили сюда, чтобы помолиться перед восхождением, зная, что некоторым из них не суждено будет вернуться.

Повинуясь внезапному импульсу, Иона сняла перчатку и провела рукой по тёплому, покрытому зелёным мхом могильному камню.

— Что заставляет людей рисковать собственной жизнью лишь для того, чтобы покорить очередную вершину?

Пуаро не ответил сразу. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на далекие заснеженные пики, которые казались незыблемыми и равнодушными к человеческой судьбе.

— Человеческая природа, мадам, — наконец произнес он. — Мы — существа, не способные на полное удовлетворение. Нам всегда мало горизонта, воздуха. Кто-то ищет на вершине Бога, кто-то — самого себя.

Не успела Иона вслух восхититься тем, насколько хорошо это было сказано, как философский тон их беседы был совершенно бессовестно прерван. Из кустов, дико размахивая крыльями и шумно кудахча, вылетела беглая курица-несушка, а следом за ней, смешно расставив руки и присев, выкатился маленький всклокоченный человечек в темной сутане. Судя по всему, это и был пастор Томас.

— Держи ее! — пискнул он и с азартом заядлого охотника метнулся следом за курицей.

Пуаро вздрогнул и непроизвольно отступил на шаг, едва не задев тростью могильный камень. Его безупречно уложенные усы на мгновение дернулись от неожиданности.

— Mon Dieu! — негромко выдохнул он, глядя, как священник с неожиданной ловкостью преследует птицу между могил. Иона не смогла сдержать улыбки, наблюдая за этой сценой. Пуаро же, быстро вернув себе самообладание, поправил шляпу и повернулся к спутнице.

— Кажется, отец Томас — человек весьма... Энергичный, — заметил он с очевидной иронией в голосе. — И, судя по всему, его паства — не только прихожане, но и домашняя птица.

— Я бы даже сказала, эксцентричный, — в тон ему отозвалась леди Грант, прикрывая непрошеную улыбку рукой.

Пуаро улыбнулся в ответ, и эта улыбка была полна понимания.

— «Эксцентричный» — весьма деликатный термин, мадам. Я бы сказал, что у отца Томаса есть... Определенный талант к драматическим жестам.

В этот момент курица, издав победный клёкот, совершила невероятный прыжок через невысокую каменную ограду и скрылась в густых зарослях. Пастор Томас, тяжело дыша и размахивая руками, замер на месте, глядя в ту сторону, куда исчезла его добыча. Его сутана была припорошена пылью, а волосы стояли дыбом ещё сильнее, чем прежде.

— Она... Она ушла в сад, — пробормотал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Простите, пастор, мы ничего не могли сделать, она была слишком проворна, — не удержалась от шутливого комментария леди Грант.

Пастор обернулся и, ничуть не смущаясь, заметил:

— И я не стану ее винить за то, что она не торопится попасть ко мне в суп. Что же, на все воля Божья, — все ещё тяжело дыша, подытожил он.

Священник сделал безуспешную попытку пригладить стоящие торчком волосы и, подойдя ближе к неожиданным свидетелям погони, протянул Пуаро руку.

— Пастор Томас, — дружелюбно представился он.

Пуаро ответил на рукопожатие пастора с безупречной вежливостью, хотя леди Грант была более чем уверена, что, пожимая ему руку, он думал о том, что эта самая рука совсем недавно держала за хвост курицу.

— Эркюль Пуаро. А это леди Грант. Примите наши извинения за столь внезапное вторжение в ваши... Охотничьи угодья.

Пастор Томас добродушно рассмеялся.

— Что привело вас в наши края, месье Пуаро? Леди Грант?

Взгляд Пуаро невольно задержался на пострадавшей от погони сутане священника, но его внимание тут же было возвращено к собеседнику.

— Отец Маркус упомянул, что вы могли бы помочь нам с одной небольшой вещью. Мы нашли блокнот, который, как нам кажется, мог бы принадлежать кому-то из ваших прихожан.

Пастор Томас театрально возвел руки к небу:

— О, Всевышний, благодарю Тебя! Ты так ловко всё подстроил руками этих добрых людей — прямо как режиссёр в театре! Слава Тебе, что у меня крепкие нервы и хороший запас мятных леденцов!

Пуаро слегка приподнял бровь, глядя на пастора с выражением, которое он обычно приберегал для людей, чей энтузиазм слегка превышал норму. Леди Грант изо всех сил просто старалась не засмеяться.

— Вы знаете, кому принадлежит блокнот? — спросила она.

— О, да, почти наверняка.

Пастор Томас, не теряя ни секунды, выудил из кармана сутаны леденец.

— Хотите?

И когда оба путника отказались, ловко развернул его зубами.

— Это Марта. Она неделю рыдала, что потеряла дневник. Мол, как мне жить, если кто-нибудь его прочитает. А что там нового-то? Вся деревня знает, что она без ума от пекаря, а мальчишка молчит, точно в рот воды набрал.

— Вас не затруднит передать мадемуазель Марте нашу находку? — Вежливо попросил Пуаро.

— О нет, — запротестовал пастор Томас, — вы сделаете это сами, а то она ещё, чего доброго, решит, что кто-то из девочек над ней пошутил. А я не хочу в этом разбираться! Кроме того, я всё равно ни за что не отпущу вас без ужина. Отговорки не принимаются. — Пастор улыбался во все зубы.

Пуаро обменялся с леди Грант коротким взглядом. В его глазах читалось явное согласие. Иона тоже не собиралась отказываться от столь энергичного приглашения.

— Что ж, отец Томас, ваша настойчивость делает вам честь. Мы с радостью примем ваше приглашение. Надеюсь, в вашем меню нет курицы? — Пуаро сделал паузу и добавил с лёгкой улыбкой: — Для меня она сегодня слишком много бегала...

Пастор Томас расхохотался, хлопая себя по коленям.

— Нет-нет! Только домашний хлеб, сыр и, возможно, немного тушеного ягненка. И Марта как раз сегодня пекла отличный пирог!

Он зашагал к дому, жестом приглашая гостей следовать за собой.

Домик пастора оказался небольшим, чисто выбеленным зданием с аккуратными ставнями и цветами в массивных дубовых кадках у входа. Внутри царила совершенно особенная атмосфера. Шкафы, заполненные книгами, вышитые явно умелой женской рукой изящные салфеточки, фисгармония возле окна. Пахло едой и уютом. Пастор с удовольствием рассказывал о своих пяти дочерях:

— Сара помогает вести хозяйство, Эби тайком читает детективы, Хоуп — музыкальная душа дома, Эмма вечно спорит с отцом о морали, а Шарлотта всё роняет и задаёт неудобные вопросы.

Пуаро с интересом рассматривал интерьер, детали которого, конечно, много открыли ему о жителях этого дома и их отношении друг к другу.

— Весьма... Насыщенная среда для воспитания, пастор Томас, — учтиво заметил он, присаживаясь на край стула и аккуратно расправляя полы пиджака. Пастор Томас гордо выпятил грудь. Было видно, что он души не чаял в своих девочках.

— Марта, дорогая, у нас два гостя к ужину! — крикнул он куда-то в глубину дома.

Марта оказалась очень молодой и миловидной девушкой с крупными зубами и красными от слез глазами. Она работала тихо и умело, хотя чувствовалось, что мысли ее были совсем не в этой гостиной. Пока она расставляла на столе приборы, пастор расхаживал по комнате и весело разглагольствовал:

— Я ведь говорил тебе, Марта, что неисповедимы пути Господни и каждому будет по вере его?! Конечно, прошло уже три дня, я даже начал сочинять проповедь о смирении перед утратами, но тут — на тебе — ангел послал нам этих добрых людей!

Пуаро внимательно наблюдал за Мартой. Погружённая в свою беду, она избегала прямого взгляда, а пальцы её чуть дрожали, пока она расставляла тарелки. Но в какой-то момент до неё всё же стал доходить смысл слов пастора, и её лицо неожиданно осветилось кратким, почти болезненным облегчением. Поспешно закончив с посудой, она схватила блокнот обеими руками и, бормоча благодарности, скрылась в кухне. Пуаро и леди Грант обменялись красноречивыми взглядами. Тем временем пастор Томас уже усаживался во главе стола, похлопывая себя по бедрам.

— Садитесь, садитесь! Марта, принеси хлеб и сыр, пока ягнятина доходит.

Как только отец Томас узнал, что месье Пуаро и леди Грант находятся в Церматте на отдыхе, причем впервые, он посчитал своим долгом выдать небольшую историческую справку о церкви, в которой служил прямо за ужином.

— Нашу церковь построили в конце 1860-х годов по инициативе пионера туризма Александра Зайлера, — с удовольствием вещал он. — Толчком послужил наплыв британских альпинистов после первого восхождения на Маттерхорн в 1865 году — к сожалению, трагичного, так как четверо из семи участников погибли. Но интерес к региону почему-то только вырос. Загадочная тварь человек, — отец Томас немного помолчал, качая головой, но почти сразу же продолжил рассказ. — Для многих англичан, приехавших покорять вершины или просто насладиться природой, до сих пор важно иметь место, где можно спокойно помолиться на родном языке, и наша церковь стала для них такой связью с домом. Под алтарём, между прочим, покоятся останки преподобного Чарльза Хадсона, который погиб при первом восхождении на Маттерхорн, — совершенно не к месту закончил свою речь пастор.

Леди Грант с едва заметной улыбкой посмотрела на Пуаро, который наверняка читал все это утром в своем путеводителе. Но лицо бельгийца ничем не выдавало осведомленности — напротив, выражало живой интерес

— Трагическая и одновременно величественная история, пастор, — произнес Пуаро. — Четыре жизни за одно восхождение... Вот цена, которую люди платят за свою страсть. Он сделал глоток вина и на мгновение прикрыл глаза, словно обдумывая сказанное. — Значит, преподобный Чарльз Хадсон — один из тех несчастных? Интересно, что заставило его последовать примеру альпинистов?

— А как же он мог иначе, дорогой месье Пуаро? — искренне удивился пастор. — Как бы он читал им проповедь и воодушевлял их на восхождение, если бы сам не осмелился его совершить?

Слушая его, леди Грант невольно подумала, что этот смешной маленький человечек намного сильнее духом, чем могло показаться на первый взгляд.

Пуаро едва заметно кивнул. Ответ пастора абсолютно его удовлетворил.

— Истинный пример для паствы, — тихо произнёс он. — Слово, подкреплённое делом. Это редкость в наши дни. — Он аккуратно отрезал кусочек ягнёнка, соблюдая идеальную симметрию на тарелке.

Остаток ужина прошел все в той же теплой, почти семейной атмосфере за вкусной и сытной едой, приятными бытовыми разговорами, воспоминаниями о жизни, которые сменялись то взрывами искреннего смеха, то философскими отступлениями. Ближе к вечеру вся компания переместилась в угол комнаты, поближе к фисгармонии. В камине затрещали веселые огоньки пламени, а Марта подала чай и сладости.

Средняя дочь пастора, узнав о том, что месье Пуаро и есть тот самый прославленный детектив из Лондона, с увлечением пересказывала леди Грант некоторые из его громких дел, пока другие девочки развлекались поеданием пирога с патокой и ворошением поленьев в камине.

Между страниц одной из нотных тетрадей, сгрудившихся на крышке фисгармонии, Пуаро заметил засушенный цветок — память о каком-то давнем концерте. Пастор Томас, проследив за его взглядом, вполголоса ответил на незаданный вопрос:

— Удивительно, однако, как много могут хранить в себе незначительные, казалось бы, мелочи.

Всегда широкая его улыбка стала какой-то мечтательной и едва уловимой.

— Миссис Томас, — догадался Пуаро.

Пастор кивнул.

— Мать девочек. Уже девять лет как... Но что такое время для любви, верно, месье Пуаро? Чувствую, вы меня понимаете.

Взгляд пастора был мягким и проницательным и лучился глубокой любовью и сочувствием не только к месье Пуаро, но и к человеку вообще.

Пуаро опустил чашку с чаем на блюдце с почти неразличимым в уютном гуле комнаты звуком и сказал:

— Время может стереть память и чувства в пыль, а может превратить крошечную деталь в драгоценность, которую вы станете носить в сердце каждый день. Первое, конечно, печальнее.

Пастор провел рукой по непокорным волосам, рассеянно улыбаясь, и вдруг встрепенулся:

— Эби, солнышко, оставь в покое леди Грант, а то она к нам больше никогда не придет.

— Ну паааапа, — с наигранным недовольством отозвалась девочка.

— Никаких «ну паааапа», давайте все сюда.

Откинув полы сутаны, пастор сел за фисгармонию и торжественно объявил:

— Сейчас мы будем петь гимн!

Как цветные райские птички, все девочки слетелись к отцу и фисгармонии. Немного смущаясь, пастор потянул за педаль — инструмент отозвался мягким, чуть дребезжащим звуком, будто вздыхал от удовольствия, что о нем наконец вспомнили.

— Простите, она немного ворчлива без разогрева, — усмехнулся отец Томас и начал неспешно наигрывать простой гимн. Дочери запели тихо, почти шёпотом, чтобы не спугнуть уют и простоту вечера, и каждое слово проникало гостям прямо в сердце.

Пуаро уютно устроился на мягком диване. Его взгляд, обычно такой острый и сосредоточенный, сейчас был расслаблен. Он просто позволял музыке и этим чистым, детским голосам заполнить собой пространство. В какой-то момент он поймал себя на том, что его пальцы непроизвольно постукивают по подлокотнику в такт мелодии. Леди Грант сидела рядом, обернув ноги пледом, и в этом было что-то успокаивающее и особенно приятное. Свет камина мягко ложился на её лицо, делая ее черты ещё более утонченными и нежными.

Голоса девочек слились в единый, чистый поток, и даже старая фисгармония, казалось, больше не ворчала, а пела вместе с ними — дребезжаще, но удивительно искренне. Иона и Пуаро переглянулись, словно подтверждая какую-то общую, невысказанную мысль. В этот вечер, в гостях у пастора Томаса, каждый из них неожиданно почувствовал себя дома.

Наконец пришло время прощаться, о чем все искренне сожалели. Вечер был действительно замечательным! Пуаро испросил у пастора разрешения спуститься на кухню и лично поблагодарить мадемуазель Марту за прекрасно приготовленный ужин, пока леди Грант в третий раз по кругу прощалась со всеми девочками. Когда, наконец, обласканные гости вышли на улицу, Пуаро тихонько шепнул ей, что завтра они завтракают с Мартой в кафе, ибо мадемуазель есть о чем рассказать.

Так закончился этот дивный, насыщенный событиями и встречами день.

Третье утро в Церматте выдалось таким же ясным и бодрящим, что и предыдущие. Горный воздух, пропитанный запахом хвои и талого снега, освежал и прояснял мысли. Пуаро, уже полностью готовый к новому дню — безупречно выбритый, с идеально уложенными усами и в свежеотглаженном костюме — ждал леди Грант у входа в отель.

— Доброе утро, леди Грант, — с радостной улыбкой поздоровался бельгиец.

— Доброе утро, месье Пуаро, — в тон ему ответила леди Грант.

После всех этих дней, особенно после вчерашнего теплого ужина, совершенно естественным было бы, наконец, сказать «зовите меня Иона» и ей очень хотелось это сделать, но почему-то она все робела, как будто это могло пошатнуть хрупкий баланс их доверительных отношений. А всегда безупречно вежливый и предупредительный Пуаро, конечно, не позволит себе первым нарушить дистанцию. Но может быть это и не так важно и даже совершенно лишнее. Обращение — всего лишь формальность. Главное происходит между словами. Разве плохо как есть?

Рассудив так, леди Грант вслед за Пуаро направилась в сторону небольшого кафе, о котором говорил пастор Томас. Туристы до него доходили редко, поскольку маленькое заведение не считалось очень изысканным и располагалось на окраине деревни. Но по утверждению пастора, лучшего цопфа, чем в нем нельзя было найти во всей Швейцарии.

Пуаро шел чуть впереди, придерживая полы пальто и время от времени поправляя воротник. Его шаги были размеренными, почти торжественными, несмотря на простую дорожку, ведущую к кафе. Он казался совершенно довольным и собой, и погодой, и компанией.

— Вы заметили, mon ami, — произнес он, не оборачиваясь, но явно обращаясь к спутнице, — как меняется восприятие человека в зависимости от обстановки? Вчерашний вечер у пастора Томаса... это было почти как маленькое произведение искусства. Искренность, тепло, отсутствие фальши — редкость в наши дни.

Леди Грант заметила. Ей казалось, что, если бы она пожила так всего пару месяцев, ей было бы уже почти невозможно вернуться к церемониальному холоду лондонских гостиных. А возвращаться придется. Стоило ли привыкать?

Вскоре они подошли к кафе. Это было приземистое здание из серого камня с деревянными ставнями, над дверью которого висела простая деревянная табличка с названием, вырезанным небрежными буквами.

— «Für Einheimische»⁽¹⁾... для местных? — перевела она и посмотрела на Пуаро, чуть приподняв брови. — Немного иронично, по-моему.

Пуаро улыбнулся, поправив усы.

— Ну мы уже почти местные, леди Грант, не так ли?

Мужчина толкнул дверь, и они шагнули в теплый полумрак кафе. Внутри было тесно, но удивительно уютно. Воздух был густым от аромата молотого кофе и свежевыпеченного хлеба. Небольшие деревянные столы стояли так близко друг к другу, что казалось, будто каждый гость — часть одной большой семьи. За одним из столов, у окна, сидела Марта. Она выглядела немного испуганной и все еще очень несчастной, но увидев вошедших, вскочила с места и поспешила к ним.

— Доброе утро, месье Пуаро, леди Грант! — воскликнула она. В голосе звучала надежда и неприкрытое обожание.

Когда все трое устроились на своих местах, девушка на секунду замерла, а потом вдруг расплакалась как ребенок.

— Я ждала, что кто-то придёт и поможет выбраться из ловушки, в которую я попала и вот пришли вы! Когда я узнала, что месье прославленный детектив, я поняла, что Бог услышал мои молитвы и не даст случиться несправедливости.

Пуаро мягко, по-отечески посмотрел на кухарку и протянул ей свой безупречно белый накрахмаленный платок...

— Пожалуйста, мадемуазель Марта, успокойтесь и расскажите нам с леди Грант все по порядку.

— Это мой дневник, — шёпотом призналась несчастная девушка. — Я… я не хотела, чтобы кто-то его читал, но мне было так страшно!

Леди Грант ободряюще улыбнулась и Марта, непрестанно всхлипывая и вытирая лицо платком Пуаро, который она сжимала в кулаке так крепко, что костяшки побелели, наконец заговорила. Слова лились потоком — сначала путано, потом всё четче, по мере того как она понимала, что ее слушают.

— Я не знаю, что делать. Сердце говорит одно, долг — совсем другое. Один смотрит на меня так, будто я для него — целый мир, но никогда не скажет ни слова. А другой говорил всё, что я хочу слышать, и обещал жизнь, о которой я и мечтать не смела. Но в его словах было что-то скользкое, и взгляд... Как у змеи, как будто гипнотизировал.

Всем троим подали плетеные кунжутные кренделя и крепкий кофе с густыми деревенскими сливками и корицей.

— Два мужчины, — тихо резюмировал Пуаро словно расставляя точки над «i». — Один любит, но молчит об этом, а другой — красивый, обходительный, но, судя по всему, неискренний. История стара как мир, мадемуазель Марта.

Он сделал глоток кофе и поставил чашку на стол.

— Скажите мне — этот второй человек, тот, чьи слова кажутся вам «скользкими» ... Он живёт в деревне? Или он гость? Как давно он появился в вашей жизни?

Марта шмыгнула носом и отрицательно покачала головой.

— Нет, он не отсюда... всё началось три месяца назад, когда пастор Томас нашел в подвале церкви старые бумаги. Он сказал, что это архивы о первом восхождении альпинистов, ну, том самом…

— О котором пастор рассказывал нам за ужином, — подсказала леди Грант.

Марта кивнула.

— В нем погибло пять человек. Это важная история для наших мест и пастор провел ещё некоторые исследования и в итоге отправил архивы в город.

Пуаро слегка наклонил голову набок, его взгляд стал сосредоточенным, почти неподвижным.

— Архивы, которые пастор Томас нашел в подвале церкви... они содержали что-то большее, чем просто имена и даты, не так ли, мадемуазель Марта?

Марта испуганно посмотрела сначала на него, а потом на леди Грант, как бы ища у обоих поддержки.

— Там были не только бумаги, месье, но и несколько ценных предметов. Пастор составил опись и приложил к архиву письмо со своими изысканиями. Он выяснил, что один из альпинистов был барристером ⁽²⁾и ему принадлежала серебряная шкатулка и какое-то кольцо. Пастор Томас написал, что эти вещи хранятся у него и спрятаны в надёжном месте и что он готов доставить их в институт лично для поиска наследников.

Марта умоляюще посмотрела на леди Грант.

— Он был таким красивым, таким обходительным... сказал, что приехал из института и очень огорчился, когда узнал, что архивы уже отправили. Пастор пригласил его на ужин, но почему-то не отдал ему оставшиеся вещи. Я слышала, как они повздорили и Саймон уехал.

— Но он вернулся, — проницательно заметил Пуаро

Марта вздрогнула и опустила глаза в свою чашку, как пристыженный ребенок. Её пальцы, сжимавшие платок Пуаро, дрожали.

— Он говорил, что я достойна большего, чем жизнь служанки, что меня ждёт другая судьба, что он любит меня... И однажды он попросил об одной «маленькой услуге». Он хотел, чтобы я взяла из дома пастора шкатулку и кольцо. Я испугалась, но он сказал, что он сын погибшего альпиниста, которому она принадлежала, и имеет на нее все права, а... — она нахмурилась, вспоминая сложное слово, — рет-ро-град, вроде пастора Томаса, не способен этого понять. Саймон обещал, что это будет наш первый шаг к новой жизни, полной роскоши и свободы.

— И что ты сделала, Марта, — мягко, без осуждения в голосе спросила леди Грант.

— Он сказал, чтобы я пришла с вещами к церкви, когда увижу условный знак.

— Еловую веточку с красной лентой, — сказал Пуаро.

Даже сквозь слезы Марта посмотрела на него с неподдельным восхищением.

— Точно так, месье, — она облизала соленые губы. — И я это сделала, леди, я взяла шкатулку и кольцо и принесла их ночью в церковь святого Маврикия!

На этот раз Марта залилась такими горькими слезами, что пришлось ждать несколько минут, прежде чем она опять сможет говорить.

— Я очень плохой человек, леди Грант, ужасный человек....

Иона взяла ее за руку.

— Ну что ты, Марта, вовсе ты не плохой человек. Просто каждой девушке хочется верить, что кто-то её полюбит такой, какая она есть...

— Даже вам, мадам? — в раскрасневшемся и распухшем от слез лице Марты было столько обожания, что леди Грант невольно подумала, что иногда наличие титула в самом деле помогает

— Ну, конечно, милая, мне тоже.

Марта вытерла слезы и робко улыбнулась. Если уж леди способна на время потерять от любви голову, то какой спрос с кухарки?

Пуаро молчал, внимательно наблюдая за этой сценой. Его взгляд перемещался с Марты на леди Грант, и в нем читалось нечто среднее между одобрением и легкой грустью.

— Мадемуазель Марта, — произнес он, когда в рыданиях кухарки наконец возникла естественная пауза, — вы совершили ошибку, но ошибка — это не приговор, это всего лишь урок. И, если позволите, самый важный урок в том, что вы теперь знаете правду: этот человек... Саймон, не сын барристера. Если бы он им был, он бы не просил кухарку украсть вещи своего так называемого отца, а просто дождался бы, когда их ему пришлют из института.

— Я знаю, месье... Если бы Нильс меня не игнорировал я бы вообще с Саймоном не заговорила, клянусь!

Пуаро мягко кивнул, хотя, возможно, и не был уверен в том, что это правда.

— Пусть вы и отдали ценные вещи мошеннику, — сказал он, — у вас ещё есть шанс всё исправить.

— Но я не отдала, сэр!

Брови Пуаро удивлённо взметнулись вверх.

— О... Марта... — лицо леди Грант осветилось радостной улыбкой, — что же случилось?

Марта замялась, её щеки снова залил румянец, но на этот раз не от стыда, а от какого-то странного, почти торжествующего волнения.

— Когда я пришла, Саймона ещё не было... я очень волновалась и зашла в церковь. Там был отец Маркус, он спал в исповедальне. Я зашла туда, он проснулся, и я все ему рассказала, конечно, без имен. Он убедил меня, что я должна вернуть вещи назад... В самом деле, месье, о чем я только думала? Пастор Томас все-гда был так добр ко мне!

Потом пришел Саймон, и я сказала, что не отдам ему вещи. Сначала он сказал, что все понимает, но очень расстроен и должен уехать. Я проводила его до машины, которую он оставил у въезда в деревню. Потом он стал злиться и сказал, что я передала его. Он пытался забрать вещи силой...

Пуаро пробормотал что-то неразборчивое по-французски, а леди Грант непроизвольно подалась вперед — её рука коснулась плеча Марты.

— Он причинил тебе вред, Марта? — спросила она, и в её голосе прозвучала искренняя тревога.

— О, нет, леди, он не успел... — глаза кухарки вдруг стали совсем круглыми. — Откуда ни возьмись на него налетела большая собака! Он страшно ругался, а я испугалась и убежала.

Пуаро улыбнулся, и эта улыбка была полна искреннего, почти детского восторга.

— Подумать только, — он прижал ладонь к груди, — даже к самой мрачной драме природа иногда решает добавить немного комедии. Собака!

Он откинулся на спинку стула и скрестил пальцы в замок. Его глаза блестели.

— Что же стало со шкатулкой, мадемуазель?

— Боюсь, я не знаю, месье Пуаро. Я думала, что она осталась у Саймона, но позавчера вечером...

— О... Пуаро, кажется, знает... Вы увидели новый условный знак возле церкви, верно?

Марта энергично закивала головой.

— Да, месье. Но я не могла прийти, ведь в доме пастора был ужин, вы были у нас в гостях. Я подумала это Божий промысел...

Пуаро удовлетворенно кивнул, его пальцы постукивали по столу в ритме, который всегда предвещал развязку. Обычно он не раскрывал ход своих рассуждений, но две пары женских глаз смотрели на него с таким напряженным вниманием, что детектив сдался.

— Если Саймон снова воспользовался вашим условным знаком, значит он думает, что шкатулка все ещё может быть у вас. То есть он ее потерял, возможно в пылу сражения с собакой, — бельгиец позволил себе чуть улыбнуться. — И это играет нам на руку. Нам нужно только сделать вид, что вам известно местополо-жение нужных ему предметов. Мы устроим мошеннику засаду. Все, что останется сделать потом — найти шкатулку.

Пуаро отпил ещё немного кофе, оценивая предложенный план.

— Итак, мадемуазель Марта, — сказал он, повернувшись к девушке, — от вас мне потребуется три вещи: первое — точное описание внешности Саймона, второе — указание места, в котором он оставил машину, и, наконец, третье — и это потребует от вас особенного мужества, мадемуазель — вы должны прийти сегодня ночью в условленное место возле церкви на встречу с Саймоном... Конечно же после того, как мы с леди Грант съездим в город и все подготовим для того, чтобы наша засада была эффективной.

Марта выразила полнейшее согласие с месье Пуаро по всем пунктам и дала исчерпывающие описания внешности Саймона. После завтрака, воодушевленная помощью леди и джентльмена, кухарка отправилась на работу в Англиканскую церковь. Ее лицо, всего час назад такое потерянное и испуганное, теперь светилось решимостью.

Пуаро собирался ещё уладить несколько дел.

— Леди Грант, mon ami, не совершите ли вы со мной небольшое путешествие на машине? — с улыбкой предложил он.

— Куда угодно, месье Пуаро.

И ее ответ принес бельгийцу немалое удовольствие.

Они вернулись к отелю и заказали машину до Бриге. Именно там находилось отделение кантональной полиции Вале, в которое Пуаро хотел обратиться, не довольствуясь возможностью получить помощь лишь местного жандарма. Кроме того, в Бриге также можно было найти отделение Swiss Post с регулярным расписанием приёма и отправки корреспонденции. Пуаро счёл не лишним навести справки о возможной отправке шкатулки на тот случай, если его выводы о том, что задумал Саймон, оказались не верны.

Дорога до Бриге пролегала через живописные перевалы, и Эркюль Пуаро, сидя на пассажирском сиденье, с нескрываемым удовольствием разглядывал сменяющиеся пейзажи. Однако его пальцы методично постукивали по колену — верный признак того, что его ум занят «делом».

Леди Грант поймала себя на мысли, что ей интересно наблюдать за профессиональной стороной личности месье Пуаро. Необходимость разгадывать загадки, безусловно доставляла бельгийцу удовольствие, он чувствовал себя в своей стихии и, казалось, даже внешне как-то переменился, став немного жёстче, увереннее, ярче, словно бы выше ростом. Но в то же время что-то очень важное в нем, что она успела узнать и полюбить, как будто стёрлось, отступило на второй план, было спрятано, отложено до времени, чтобы не мешать делу. И леди Грант ощутила эту перемену как личную утрату.

Наконец, машина въехала в Бриг. Грод встретил их оживлённой суетой, которая, после нескольких дней пребывания в Церматте, показалась леди Грант странной и противоестественной.

Пуаро первым делом направился к зданию кантональной полиции. Внутри полицейского управления царил строгий порядок, пахло бумагой и крепким табаком. Пуаро, с его безупречной осанкой, выглядел здесь как экзотическая птица в кабинете натуралиста. Он не стал тратить время на пустую вежливость, сразу изложив суть дела — сухо, четко, без лишних эмоций.

Пока леди Грант ждала его в коридоре, ловя на себе любопытные взгляды стажёров, детектив объяснял усталому офицеру в форме, что им не нужен просто жандарм, им нужен человек, который способен понять разницу между мелким воровством и спланированным мошенничеством. Офицер, очевидно, не хотел ударить в грязь лицом перед иностранцем, поэтому сделал вид, что эту разницу понимает, пообещав в конечном итоге прислать к назначенному времени ответ-ственных людей для задержания.

— Офицер был крайне любезен, — выйдя из кабинета сообщил Пуаро с едва уловимой иронией, которая всегда сопровождала его самые неоднозначные успехи. — Однако я не питаю иллюзий. Офицер обещал прислать «ответственных людей», что на языке швейцарской полиции означает «мы сделаем вид, что это важно, пока вы не уедете».

Он повернулся к леди Грант, которая выглядела довольно беззащитно на фоне аскетичной, выкрашенной в невнятный цвет стены полицейского участка, увешанной черно белыми фотороботами подозреваемых. На мгновение его лицо смягчилось. Он подумал, что женщина вроде нее, особенно после всего, что ей пришлось пережить, заслуживает совсем не этого... Но леди Грант не выказывала ни малейшего недовольства происходящим. За что Эркюль Пуаро испытал к ней не только уважение, но и благодарность.

Следующим пунктом маршрута стало почтовое отделение. Внутри Swiss Post было тихо и пахло свежей типографской краской. Пуаро подошел к стойке, за которой сидел пожилой лысоватый клерк в очках с толстыми линзами. Бельгиец предъявил ему свою карточку, затем кратко изложил запрос и подробно описал внешность Саймона. Клерк минут десять тщательно изучал почтовые книги и в итоге с уверенностью сообщил, что за последнюю неделю ни один молодой человек описанной наружности ничего не получал и не отправлял через их почтовое отделение.

В районе четырех все дела были сделаны и пришло время возвращаться в Церматт. Леди Грант чувствовала себя очень усталой и молчала всю дорогу, пока Пуаро вслух припоминал, что в отеле был один молодой человек, внешность которого можно было бы сопоставить с описанной Мартой внешностью Саймона. Оказывается, они оба видели его во время совместного ужина после визита к горе Маттерхорн, на террасе среди гостей — франт, пытавшийся завести знакомство с дамами. Он показался Пуаро странным, но в тот момент подозревать молодого человека в чем-то кроме бахвальства было излишне.

Леди Грант думала о Виме, который использовал ее ради получения денег на открытие сначала школы, а потом и университета, точно также, как Саймон использовал несчастную Марту ради необходимой ему серебряной шкатулки. Женщина есть женщина, леди она или кухарка. Из-за желания быть любимой в случае Марты пострадает пастор Томас и вся его чудесная семья. Возможно, он даже лишится прихода и дома, хотя вряд ли лишится веры в людей. В ее случае пострадал ее брат Грегори. Она вспомнила его бледное обескровленное лицо с тонкими губами, как он посмотрел на нее в тот последний день, когда уходил на войну, будто хотел, чтобы она его успокоила, отговорила. А она не нашла слов, не смогла его защитить.

Пуаро вскоре замолчал, ощутив, что леди, погруженная в свои мысли, его не слушает. Он счёл, что прямо сейчас момент для разговора на личные темы не подходящий и просто сообщил, что они подъезжают к деревне.

Внезапно леди Грант встрепенулась. Взгляд ее зацепился за что-то за окном, и она резко крикнула водителю «остановитесь». От неожиданности тот сделал небольшой вираж, поднимая вокруг машины клубы пыли.

— Простите, мадам?

— Я сказала остановитесь. Немедленно! — в ее голосе послышалась та самая аристократическая сталь, которой обычному человеку сложно что-то противопоставить. Водитель дал по тормозам и леди выскочила на улицу.

На перекрестке, в том самом месте, где она видела его в прошлый раз, стоял высокий худой мужчина в черной ливрее. И в этот раз она не проедет мимо.

Пуаро, не ожидавший такой резкости, не сразу понял, что происходит. К тому моменту, как он вылез из машины вслед за леди Грант, она уже успела пробежать несколько метров вверх по склону и теперь стояла возле мужчины в черном, сочувственно касаясь его плеча. Закрываясь рукой от пыли, Пуаро сделал несколько шагов ей вслед и остановился.

Мужчина был ещё более худым и вытянутым, и намного более старым, чем леди Грант показалось из машины. И всё также смотрел прямо перед собой. Она заглянула ему в лицо и поняла, что старик абсолютно слеп.

— Вы в порядке? — осторожно спросила она.

Он повернулся на ее голос с опозданием, будто не сразу осознал, что обращаются к нему.

— Простите, я загораживаю дорогу?… — его голос был полон напряжения и искреннего сожаления о том, что принес кому-то неудобство. Ионе послышалось в нем явное желание раствориться, исчезнуть и больше никому не мешать.

— Вовсе нет, — как можно мягче сказала она и положила ему руку на плечо, как будто стремясь его удержать на земле. — Просто здесь мало света, машины... вы можете пострадать.

Старик вздрогнул. Он очевидно не привык, чтобы к нему прикасались. И ещё более не привык, чтобы кто-то беспокоился о том, пострадает ли он. Он опустил голову и плечи его содрогнулись.

— Тут… тут моя собака была. Её сбила машина. Мы всегда здесь ходили. Она вела меня. А теперь я стою и думаю: куда и зачем мне идти, если она тут лежит...

Он беспомощно махнул рукой. Голос его дрожал, и в нём было столько одиночества, что у Ионы сжалось сердце. Она проследила за его жестом и в высокой траве увидела неприметный холмик, придавленный сверху небольшим камнем. Судя по всему, старик похоронил здесь свою собаку и приходил на это место ежедневно уже минимум неделю. Конечно, ему нужен был поводырь, но еще больше ему нужно было просто поговорить со своим единственным другом.

Иона сочувственно погладила его по рукаву пальто и когда он не выдержал и заплакал — просто обняла его.

Пуаро стоял в нескольких шагах, наблюдая за этой сценой. Он не подошёл ближе, понимая, что это было бы неуместным. Он смотрел на леди Иону, которая, забыв об осторожности, приличиях и титуле, обнимала незнакомого плачущего старика в пыли на обочине дороги. В ее порыве было столько человечности, что все это показалось Пуаро таким же прекрасным, как отражение горы Маттерхорн в зеркальной глади лесного озера.

— Mon Dieu, — прошептал он едва слышно, поправляя перчатку.

Для этого старика Иона не была ни леди, ни красивой девушкой, он не видел её лица и ничего не знал о ее прошлом. Для него она была голосом на дороге, внезапной теплой рукой, поддержавшей его, разделившей с ним то, что ему не с кем было разделить. В этом чувстве была странная свобода и как будто... Искуп-ление?

Старика звали мистер Вебер, и он много лет жил в Церматте, служил дворецким в большом доме, и работа занимала все его время и мысли. Ему не удалось создать семьи. Когда он ослеп, хозяин выделил ему землю на окраине деревни. Сначала все шло неплохо. Его поводырём стала собака по имени Луна, он привы-кал к новым, более скромным масштабам и отсутствию ответственности. Но вскоре лорд разорился и заложил поместье, что сильно потрясло мистера Вебера, а когда и его собака погибла под колесами, он буквально потерял все, включая желание жить.

— Сейчас я уйду, не беспокойтесь... — старик неловко топтался на месте, пы-таясь понять в какой стороне находится деревня.

— Вам не обязательно уходить прямо сейчас, — ласково сказала леди Грант, — я посмотрю за машинами... Вы можете побыть здесь ещё немного. Или, если скажете, куда вам нужно, мы с моим другом вас подвезем.

Пуаро медленно подошел ближе, на этот раз намеренно смягчив свои шаги, чтобы не напугать старика.

— Позвольте мне помочь вам, monsieur, — произнес он тихим, размеренным голосом и в нем не было ни капли той громкой уверенности, которую он демонстрировал в полицейском участке. — Моя дорогая подруга — очень добрая женщина, но ей будет трудно вести вас по такой дороге в одиночку.

Он протянул руку, предлагая старику опереться на его локоть.

Мистер Вебер осторожно нащупал руку Пуаро, и его пальцы, сухие и дрожащие, крепко сжали рукав его пиджака.

— Благодарю вас, месье, — тихо ответил он. — Вы очень любезны.

Они медленно повели мистера Вебера к машине. Иона виновато старалась перехватить взгляд Пуаро, чувствуя, что ее поведение вышло за рамки приличий, но на лице бельгийца было написано лишь абсолютное понимание.

Пока они ехали к дому мистера Вебера, леди Грант осознавала, что впервые за долгое время не побоялась быть по-настоящему «неправильной», довериться интуиции и не держать лицо. И по крайней мере один человек, месье Пуаро, ее за это ничуть не осудил. Она вдруг ощутила, что возможно когда-нибудь, пусть через много лет, сможет простить себя за то утро, когда промолчала и отпустила Грегори на войну.

Машина медленно катилась по узкой улочке, ведущей к самому краю деревни. Пуаро, сидевший на переднем сиденье, внимательно следил за мистером Вебером, который устроился сзади, прислонившись к окну. Высокий старик показался ему совсем крошечным, почти прозрачным.

— Мы почти на месте, mon ami, — негромко произнес Пуаро.

Когда машина остановилась у невысокого каменного домика, покрытого сухими ветками дикого винограда, Пуаро вышел первым и помог мистеру Веберу выбраться. Старик стоял на пороге, вдыхая ночной воздух, и его лицо в слабом свете фонаря выглядело удивительно спокойным.

— Как вы думаете, месье Пуаро, когда появится Саймон? — спросила леди Грант, отводя его в сторону.

— Я думаю, что сегодня в приходе святого Маврикия состоится большой органный концерт, на котором будет присутствовать половина деревни и, наверняка, некоторые отдыхающие. Учитывая, что мадемуазель Марта проигнорировала последнее «приглашение» Саймона, я почти уверен, что он станет искать с ней встречи и попытается поговорить о кольце и шкатулке во время концерта.

— А значит вы тоже должны быть там, — со странной смесью грусти и убеждённости сказала Иона.

Пуаро лишь кивнул и посмотрел на часы. До начала концерта оставалось чуть менее двадцати минут. А ему ещё нужно было переговорить с жандармами и мадемуазель Мартой.

— Если все сделаем правильно, преступник непременно выдаст себя и никто не пострадает.

Конечно, он не мог просить ее поехать с ним и в каком-то смысле даже был рад тому, что она хотела остаться в этот вечер здесь с мистером Вебером, но испытывал странную потребность продлить их общее время хотя бы на пару минут.

— Я непременно сообщу вам обо всем утром, mon ami, — наконец сказал Пуаро и направился к воротам.

Голос леди Грант коснулся его плеч как нежное прозрачное покрывало.

— Эркюль... Пожалуйста, будьте осторожны.

Пуаро чуть вздрогнул и как-то вдруг весь подобравшись и вытянувшись, обернулся к ней. Когда впервые за много-много лет в сумерках чужого двора тебя окликает по имени не жеманная пустоголовая кокетка, а красивая, умная... особенная для тебя женщина и в голосе ее слышится неприкрытая нежность и тревога не за дело, не за обстоятельства, а за тебя самого... Можно ли не почувствовать себя хотя бы на мгновение самым счастливым из мужчин?

Он чуть склонил голову и привычным жестом коснулся полей своей шляпы. Затем развернулся и быстро пошел к машине, постепенно растворяясь в синеве наступающей ночи.

1) Нем. буквально "для местных"

Вернуться к тексту

2) Адвокат высшего ранга в Великобритании

Вернуться к тексту

После разговора с жандармами и выдачи мадемуазель Марте соответствующих инструкций, Пуаро ненадолго вернулся в отель и уже оттуда добрался до прихода святого Маврикия в полном одиночестве. Он не стал заходить в церковь сразу, а остановился у массивных дубовых дверей, прислушиваясь к звукам, доносившимся изнутри. Орган уже начал рассказывать свою величественную историю — низкие, рокочущие ноты вибрировали в воздухе, заставляя камни стен едва заметно дрожать.

Детектив бросил короткий взгляд на часы и вошел внутрь. Зал был полон. Свечи задрожали от сквозняка, отбрасывая на стрельчатые своды длинные, пляшущие тени. Статуи святых, казалось, следили за тем, как Пуаро выбирает место у стены, где сможет видеть всё пространство, оставаясь при этом почти незаметным. На мгновение Пуаро захотелось прикрыть глаза и позволить звукам органа увлечь себя, но он удержался. Не время для сентиментальных картинок, у него есть дело. Взгляд детектива скользнул по рядам прихожан: пожилые дамы в строгих платьях, молодые пары, шепчущиеся в полумраке, оба местных священника, стоящие рядом как друзья.

Он искал не Саймона. Он искал Марту и нашел ее в третьем ряду слева. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, совсем бледная, похожая на маленькую мышку, тревожно втягивающую носом воздух.

В дальнем конце зала, у самого выхода, появилась мужская фигура. Пуаро узнал в ней того самого молодого франта из гостиницы. Это был Саймон. Он подошёл к Марте и наклонился, что-то шепча ей на ухо. Марта покачала головой, но Саймон не отступал. Тогда девушка поднялась со своего места и оба вышли на улицу под жёлтый свет фонарей.

Пуаро не колеблясь ни секунды вышел вслед за ними, стараясь держаться на расстоянии, достаточном, чтобы слышать их разговор, не выдавая своего присутствия. Он знал, что в кустах прячутся двое жандармов и ещё один внизу на дороге. Если Саймон побежит ему не скрыться.

Снаружи было прохладно, воздух казался тяжелым и влажным, пахло сломанными ветками и мокрым камнем. Марта и Саймон остановились у каменной ограды, отделяющей церковный двор от крутого склона.

— Ты же понимаешь, что это не просто просьба, Марта, — голос Саймона был тихим, но в нем сквозило раздражение. — Шкатулка принадлежит мне и моей семье. Пастор взял ее не по праву.

— Я же сказала, что у меня ее нет, Саймон, ты не слушаешь! Я думала она у тебя!

Пуаро недовольно закатил глаза. Сколько ни давай кухарке инструкций, увидев важного для нее мужчину она все забудет.

Саймон сделал шаг ближе, его фигура на мгновение перекрыла свет фонаря.

— Ладно, Марта... — сказал он. — Тогда что это был за мужик, натравивший на меня свою псину?

Марта отступила к ограде. Пуаро, стоявший в тени колонны, отметил, что рука Саймона скользнула к внутреннему карману пиджака.

— Я не знаю! — в голосе Марты прорезались нотки паники. — Я никого не натравливала!

— Не ври мне! — Саймон сорвался на шипение, подавшись вперед. — Ты хотела меня напугать, хотела, чтобы я отвалил. Но я не отвалю. А псина твоя пусть гниёт в канаве. Также, как и ты будешь гнить, если не скажешь мне, где шкатулка, тупая ты сука. Он выглядел все более безумным, а в голосе слышались истерические ноты:

— Он сказал она ему нужна! Они должны собрать их все! Черт возьми, я ее не потеряю!

Марта зажала рот ладонью, вся ее фигура выражала ужас.

Пуаро почувствовал, как по спине пробежал холодок. Саймон не был просто мошенником. Он на кого-то работал. Соблазн чуть выждать и узнать на кого именно был огромен, но в руке Саймона блеснул пистолет и Пуаро не мог дожидаться развязки.

— Стой! — его голос прорезал ночь как щелчок кнута.

Умница Марта, наконец, вспомнила хоть какие-то инструкции и бросилась назад, к дверям церкви, причем так быстро, что сбитый с толку внезапным появлением Пуаро Саймон не успел отреагировать. Когда же он понял, что Пуаро безоружен, лицо его исказилось злобой, он дернулся и, кажется, готов уже был выстрелить, но в этот момент из тени, наконец, вынырнули двое жандармов. Один из них успел перехватить руку Саймона, оба упали на землю и покатились по траве.

Из этой короткой схватки Саймон вышел победителем и как загнанный зверь нырнул в темноту. Раздались резкие свистки и жандармы бросились вслед, ломая заросли остролиста. Пуаро остался стоять на дорожке, тяжело дыша. Сердце колотилось о ребра — не от страха, а от адреналина, который он давно не ощущал в такой чистой концентрации. Он поправил пиджак, отряхнул рукава и медленно подошел к Марте.

— Tout va bien, mademoiselle ⁽¹⁾ , — тихо произнес Пуаро, присаживаясь рядом с ней на корточки. — Вы в безопасности.

Через сорок минут, как раз, когда органный концерт подходил к концу, один из жандармов сообщил Пуаро, что беглый Саймон сорвался со скалы и разбился насмерть.

— Его тело поднимут утром, месье, — сказал он. — Спасибо за вашу помощь, но я попрошу вас в ближайшие дни явиться в отделение полиции Бриге для дачи показаний.

Пуаро кивнул. Человек погиб, как же иначе.

Совершенно потрясенный случившимся пастор Томас увез настрадавшуюся Марту домой, в то время как большинство зрителей, включая отца Маркуса, даже не заметили, что во время концерта что-то было не так.

Пуаро стоял у церковных ворот, глядя на пустую дорогу, по которой уехала машина пастора. Саймон мертв. Окончательно. Смерть, которая не оставила возможности для дальнейшего допроса. Но он успел сделать невольное признание. «Они должны собрать их все», — повторил про себя Пуаро. Это не было бредом сумасшедшего. Это была цель. Шкатулка не просто ценность, а часть чего-то большего. И кажется он внезапно понял, где она.

Было уже совсем темно. Пуаро глубоко вдохнул холодный горный воздух и посмотрел на темную громаду колокольни.

— Значит вот Твой ответ? Ну что же…

1) Фр. все в порядке, мадемуазель

Вернуться к тексту

Рано утром на следующий день Пуаро в компании жандарма и могильщика стоял на том самом перекрестке, где они с леди Грант встретили мистера Вебера накануне. Туман еще не успел рассеяться, и влажный утренний воздух щекотал лицо, заставляя детектива щуриться.

— Месье Пуаро, — негромко позвал жандарм, — вы уверены, что нам нужно искать именно здесь? Это же просто обочина.

— Это не просто обочина, как вы изволили выразиться, это могила собаки, которую похоронил мистер Вебер, — пояснил Пуаро. — Мне не нужно объяснять вам почему собака важна, мне нужно аккуратно осмотреть место захоронения.

Жандарм только покачал головой, но могильщик понимающе кивнул, — сделаем, месье! — и начал осторожно разгребать землю. Пуаро спокойно наблюдал за процессом. Когда земля была сдвинута, стало видно, что могила была вырыта неглубоко — очевидно, из-за ограниченных возможностей слепого старика. Могильщик аккуратно расчистил дно.

— Посмотрите сюда, месье Пуаро, — позвал он, указывая на что-то в земле.

Это был кусок потемневшего от сырости бархата. Пуаро сделал шаг вперед, пальцы в перчатках осторожно коснулись ткани.

— Mon Dieu, — выдохнул он.

Внутри, среди гниющих останков и корней, лежала шкатулка.

Пуаро осторожно извлек ее. Ему было важно знать: что в ней особенного? О чем говорил Саймон? Шкатулка оказалась небольшой, почти гладкой на ощупь и довольно тяжелой — гораздо тяжелее, чем должна была быть.

Жандарм подошел ближе, скрестив руки на груди.

— И что? Это просто старая вещица. Саймон сошел с ума, и заставил нас рыскать по могилам собак.

Пуаро проигнорировал его замечание. Он приподнял крышку шкатулки и обнаружил, что внутри она вся покрыта загадочными символами и надписями, будто сделанными на всех наречиях сразу.

— Vois là ⁽¹⁾, — Пуаро прищелкнул языком и закрыл шкатулку. Здесь не обойтись без специалиста. Он отдал улику жандарму и еще немного постоял, раздумывая, что делать дальше.

Чувствуя, как утренний туман обволакивает его фигуру, бельгиец достал из кармана платок и тщательно протер руки, хотя перчатки были чистыми. Слова Саймона не давали ему покоя. Если эта шкатулка — одна из многих, значит, существует система. Кто-то, кто стоит за этим, кто знает цену этим символам и готов ради них на многое. Саймон был лишь звеном, напуганным и загнанным в угол. Пока история казалась почти завершенной, возможные линии раскрытия тайного заказчика мошеннических действий мистера Саймона были не ясны. Придется дождаться сведений о Саймоне из полиции, а также оценки шкатулки и, возможно, какой-то информации о барристере, владевшем ею последним.

Пуаро посмотрел на горы, чьи вершины едва проглядывали сквозь серую пелену и вспомнил их с леди Грант недавнюю прогулку к Маттерхорну и тут же эхом то, как она обратилась вчера к нему в темноте. Он выпрямился и поправил воротник. Детектив, конечно, не собирался оставлять ни одну нить этого дела оборванной, но прямо сейчас, когда он мог только ждать, хотелось снова хотя бы на время почувствовать себя просто человеком, а не собакой, бегущей по следу. Бросив взгляд на развороченную могилку, Пуаро вздохнул, махнул рукой рабочему, — верните все как было, пожалуйста, — и уверенным шагом направился в сторону деревни. Он хотел навестить леди Иону. Не ради того, чтобы похвастаться успехом, а чтобы просто увидеть ее лицо.

Пуаро подошел к дому мистера Вебера с целой корзиной отборного свежего хлеба из «Bäckerei Fuchs» ⁽²⁾. Пиус и Йоланда Фукс оказались приятными людьми, но всем этим богатством снабдил его их молодой подопечный Нильс Андерсон в благодарность за то, что Пуаро попросил его об одной приятной услуге — сообщить в дом пастора Тома информацию о том, что шкатулка была найдена и мадемуазель Марта в данный момент остается чистой перед законом и людьми. Долговязый, молчаливый, с крупными мозолистыми руками пекаря, но совершенно голубыми, чистыми, почти детскими глазами, мальчишка сразу понравился Пуаро. Он искренне надеялся, нет, знал, что они с мадемуазель Мартой будут отличной парой.

Молодой Нильс одарил бельгийца наилучшими экземплярами чуть ли ни всего, что можно было найти в пекарне. Чуть помедлив, Пуаро даже позволил себе взять небольшую коробку шоколадных конфет в форме Маттерхорна.

В холле было тихо, только за приоткрытой дверью гостиной слышался голос леди Грант — она читала мистеру Веберу что-то вслух. Пуаро на мгновение задержался у двери, прислушиваясь к ее спокойной, ровной интонации и чувствуя, как напряжение от недавних событий, до сих пор сковывавшее его, понемногу отпускает.

Почувствовав его присутствие, леди Грант подняла глаза, и тут же, забыв о книге, вся выпрямилась и в волнении коснулась рукой тонкой цепочки на шее — жест, выдавший как сильно она ждала его появления.

Пуаро улыбнулся неожиданно мягкой, чуть смущенной улыбкой, предназначенной только ей одной.

— Доброе утро, леди Грант.

— Доброе утро, месье Пуаро, — в ее вежливом ответе уместилась целая вселенная нежности.

Бельгиец сделал шаг в комнату, неся перед собой корзину так бережно, словно в ней было не хлебное богатство, а хрупкое сокровище его души.

— Нильс из пекарни Фукс был необычайно щедр.

Он поставил хлеб на стол и задержал взгляд на Ионе. Она была красива сегодня как-то иначе.

Мистер Вебер издал тактичное покашливание.

Пуаро мгновенно сориентировался и изящно поклонился старику, несмотря на то что тот не мог его видеть.

— Прошу прощения, дорогой мистер Вебер, — произнес он. — Я пришел не только с дарами от господина и госпожи Фукс, но и с некоторой информацией для вас, которая, возможно покажется вам важной.

Невольно он вновь перевел взгляд на Иону.

— Я поставлю чайник, — сказала леди Грант, — вы наверняка еще не завтракали.

Будучи леди она не очень умела проявлять бытовую заботу и, конечно, была не сильна в приготовлении пищи, но позаботиться сегодня о месье Пуаро ей очень хотелось. Уж с подогревом воды и с извлечением сыра и джема из буфета она вполне в состоянии справиться.

Пуаро улыбнулся, снял шляпу и провёл рукой по остаткам волос — редкий для него жест, выдающий усталость.

Бельгиец опустился в кресло напротив мистера Вебера, чувствуя, как в уютной атмосфере скромного жилища его спина наконец расслабляется. Взгляд на мгновение задержался на леди Ионе, движения которой казались уверенными, пусть и слегка неловкими.

— Вы слишком добры ко мне, мадам, — тихо сказал он, когда она вернулась к столу. — Но завтрак в хорошей компании — роскошь, которую Эркюль Пуаро всегда принимает с благодарностью.

— Вам удалось поймать Саймона, — спросила леди Грант.

— Да, мадам. К сожалению, он не пережил погони.

— О… — леди Грант прикусила губу и посмотрела на мистера Вебера.

Слова Пуаро означали, что засада пошла не по плану и вчера было действительно опасно. Ей хотелось расспросить о каждой минуте вчерашнего вечера, но присутствие мистер Вебера, а также подозрение в том, что Пуаро не хотел бы посвящать ее в особенно неприятные детали сдерживало.

Пуаро заметил напряжение в её лице и понял, что она хочет знать больше, но не в его правилах было уделять слишком много внимания погоням и перестрелкам, как будто он какой-нибудь герой популярного нынче «Маленького Цезаря» ⁽³⁾.

— Главное, что мадемуазель Марта теперь в безопасности и абсолютно чиста перед законом.

Пуаро сделал глоток свежего травяного чая и с улыбкой едва заметно кивнул мисс Грант. Чай был очень ароматным и вкусным. Затем повернулся к сидящему в кресле старику.

— Вам будет приятно узнать, мистер Вебер, что ваша собака Луна сыграла немаловажную роль в этом деле.

Мистер Вебер, казалось, даже не пошевелился, но Пуаро заметил, как его пальцы на подлокотниках кресла едва заметно дрогнули.

— В самом деле, месье Пуаро?

— Именно так, монсеньор. — Пуаро отставил чашку, и его голос стал серьезнее. — Без её преданности и, возможно, её своенравного характера, мадемуазель Марта могла бы серьезно пострадать, а мы бы никогда не нашли шкатулку так быстро.

Он выдержал паузу, давая мистеру Веберу возможность переварить услышанное.

— Вы нашли шкатулку? — леди Грант выглядела приятно удивленной. — Где?

Пуаро склонил голову.

— Там же на обочине дороги, где собака отобрала ее у Саймона.

По понятным причинам Пуаро предпочел не озвучивать тот факт, что им пришлось вскрыть могилу, но леди Грант все поняла по его лицу.

— Видите, мистер Вебер, — сказала она, легко касаясь высохшей как ветка руки, — это не было бессмысленной случайностью.

Пуаро проследил за ее движением с каким-то непонятным самому себе чувством и снова взял в руки теплую чашку с чаем.

— Луна — удивительная собака. У неё было то, чего не хватает многим людям: инстинкт, который не обманешь ложью. За Луну, — как бы произнося тост, Пуаро чуть приподнял свою чашку, — за ее храбрость и безграничную преданность.

— За Луну, — повторила леди Грант.

— За Луну, — выдохнул мистер Вебер.

Туман за окном постепенно рассеивался, небо медленно светлело, и первые лучи утреннего солнца уже касались заснеженных склонов, обещая, что новый день будет чище и спокойнее, чем предыдущий. Атмосфера в комнате была почти домашней. Просто три человека едят булочки и пьют чай, беседуя о том, как прошел день.

— Завтра мне нужно явиться к швейцарским властям, — сказал Пуаро. — Я дам официальные показания обо всем, что произошло и, думаю, дело вскоре будет закрыто.

— Хотите, чтобы я пошла с вами? — спросила леди Грант.

Пуаро на мгновение заколебался, но все же отрицательно покачал головой.

— Думаю, в этом нет необходимости, моих показаний будет достаточно. Вам вовсе не обязательно посещать такое непривлекательное место, как швейцарский полицейский участок.

Леди Грант повторила мягко, но настойчиво:

— И все-таки я бы хотела пойти с вами, месье Пуаро. В крайнем случае я могу подождать вас в парке и после всего мы могли бы просто погулять по городу…

Пуаро посмотрел на неё, и его решительное «нет» смягчилось. Он не смог отказать ей. И не хотел.

— Благодарю вас, леди Грант. Ваша поддержка для меня… много значит.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь лёгкие занавески, мягко ложился на лицо леди Грант. Иона улыбнулась и в этот момент Пуаро подумал о том, что вся эта сложная головоломка с символами и шкатулками — лишь декорация.

1) Фр. вот как

Вернуться к тексту

2) Нем. пекарня Фукс

Вернуться к тексту

3) Первый звуковой гангстерский фильм в истории, поставленный Мервином Лероем по одноимённому роману У. Р. Бёрнетта

Вернуться к тексту

На следующий день уже после полудня Эркюль Пуаро и леди Иона Грант прибыли в Бриг. Они оставили машину и прошлись пару кварталов до участка кантональной полиции пешком, постепенно привыкая к оживленному гулу улиц. Пуаро шел размеренным шагом, его трость мерно постукивала по мостовой. Он выглядел как всегда безупречно.

— Значит договорились? — ещё раз уточнил Пуаро. — Встретимся в парке возле набережной. Я постараюсь не задерживаться.

— Не беспокойтесь, месье Пуаро, я не собираюсь прыгать в бурные воды Зальтине как бедная Ге́ро ⁽¹⁾ ... — с улыбкой сказала леди Грант. — Но и вы будьте осторожны в мутных водах швейцарского правосудия.

— Осторожность — второе имя Пуаро, мадам, — детектив с улыбкой коснулся полей своей шляпы и уверенным шагом направился к зданию полиции.

Иона смотрела как перед массивной дверью участка он на мгновение замер, проверяя, ровно ли сидит его шляпа и не помялся ли воротник, а затем толкнул дверь и шагнул внутрь. Затем она, не торопясь, обошла здание и оказалась на набережной той самой Зальтине — дикой, непредсказуемой горной реки, которую человек пожелал заковать каменными блоками для своего удобства, за что она ему регулярно мстила паводками и наводнениями.

Вплотную к набережной располагался небольшой и слегка дикий городской парк. Иона нашла себе место на границе — деревянная скамья в тени деревьев, но с видом на реку. Вода в Зальтине, казалось, была почти черной и несла в себе ледяную мощь гор, перекатываясь через камни с глухим, утробным рокотом. Воздух здесь был свежее, чем в городе и был пропитан запахом влажного камня и хвои. Леди Грант достала из сумочки одну из привезенных с собой книг. Отправляясь в Церматт, она думала, что будет посвящать много времени чтению, но события последних дней были куда увлекательнее ее планов. Она бросила взгляд на хорошо просматривающийся угол здания полицейского участка. В одном из тех окон месье Пуаро сейчас даёт показания. Иона просто надеялась, что швейцарские служители закона не сделают его в итоге во всем виноватым.

Чтобы отвлечься она погрузилась в чтение Вальтера и тридцать минут пребывала в диалоге с умным и ироничным собеседником, пока не подняла глаза и не увидела что-то, что заставило ее сердце сделать холодный пируэт в груди.

Высокий, худой человек в небрежном, но идеально сидящем черном пальто. Фигура кажется вытянутой, как штрих — длинные плечи, тонкие руки, чуть сгорбленная вперёд осанка учёного, привыкшего работать над архивами и бумагами. Вим шел по набережной не спеша, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, поверх воды Зальтине, но остановился он у парапета точно напротив того места, где сидела Иона. Какое-то время он изучал течение реки и леди Грант на секунду показалось, что он уйдет, так и не увидев ее, но Вим повернулся и без тени удивления сказал:

— Здравствуй, Иона.

— Вим?

Леди Грант почувствовала, как мир на мгновение перевернулся.

— Что ты здесь делаешь, почему ты не в...

— В Аргентине? — тонкие губы изогнулись в горькой ухмылке, — а что мне там делать теперь? Нет денег — нет школы. Разве это не очевидно?

Это было вполне очевидно, но все равно не укладывалось в голове. Она закрыла книгу, встала и подошла к нему, будто хотела убедиться, что он не призрак прошлого, а реальный человек. Он почти не изменился. Внимательные серые глаза, лицо, все такое же острое, почти скульптурное: высокие скулы, чуть выступающий нос и тонкие губы, которые редко улыбаются. Но Иона ещё помнила какой привлекательной была его искренняя улыбка, если, конечно, в их отношениях было хоть что-то искреннее.

— Что ты делаешь в Бриге?

— Удаляю от себя три великих зла: скуку, порок и нужду ⁽²⁾, — ответил он и серые глаза скользнули по книге в ее руках.

Внимателен, как всегда, но не к ней, а к обстоятельствам, к деталям. Вот и сейчас — заметил книгу и цитирует Вольтера, будто проверяя ее в очередной раз как на экзамене. И ни слова о важном.

Раньше его манера производила на нее неизгладимое впечатление. Она любила ее. Цитаты, сноски, аргументы, расслабленный академический тембр его голоса, в котором нельзя было услышать никакой театральности или удовольствия от удачного эпитета, как в голосе Пуаро. Это сравнение заставило леди Грант нахмуриться.

— Но в Бриге нет университета.

Вим вздохнул.

— Женева. Уже три месяца, — серые глаза смотрели на нее оценивающе. — Институт прислал меня сюда проверить одну партию документов из церковных фондов.

Иона почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло.

— Церковные фонды? — переспросила она, пытаясь придать своему голосу непринужденность.

— Церковные фонды, — повторил Вим и вдруг, будто что-то почувствовав, посмотрел в сторону полицейского участка.

— Ждёшь кого-то?

— Жду.

— Быстро ты... — Вим отвёл глаза, его нижняя челюсть едва заметно напряглась. Иона почувствовала вину. Всё-таки не только он разрушил ее жизнь, но и она его...

— Послушай, Вим, мне жаль, что с университетом не получилось, — вдруг сказала она, — но я просто не могла, не после того, что случилось...

Чуть изменившись в лице, Вим наклонился к ней ближе и Иона ощутила, что от него пахнет старой бумагой и машинным маслом.

— Ты переоцениваешь свою роль в моих делах, — спокойно произнёс он. — Я не просил у тебя… тех денег. Мы с тобой говорили о поддержке одной идеи, а не о финансировании моего профессионального успеха. Я никогда не рассматривал тебя как приложение к счету, Иона.

— Но Грегори...

— А что Грегори? — глаза Вима вдруг стали холоднее северного ветра. — Я лишь предложил ему выбор и твой брат его сделал, а потом понес за него ответственность, как настоящий мужчина. Если ты так не хотела, чтобы он ехал на войну, почему ты его просто не отговорила?

Иона сжала зубы. Лицо Вима на секунду смягчилось, будто он пожалел о том, что только что сказал.

— Ты всегда все слишком драматизируешь, — добавил он уже тише. — У меня как у ученого свои потребности, иногда мне приходится просить о помощи, иногда что-то мне не удаётся, но я не кормлюсь за счёт чьей‑то боли. Если ты обижена — я сожалею. Но я здесь на работе, а не в зале суда, это понятно?

— Предельно ясно.

— Что же, был рад повидаться, Иона. Передавай привет.

Профессор махнул рукой в сторону полицейского участка и зашагал своим широким размашистым шагом вдоль набережной, оставив леди Иону в полном смятении.

Пуаро вышел из участка через пять минут. Он не сразу заметил Иону, сначала оглядывая парк в поисках знакомого силуэта. Его глаза скользнули по скамейкам, по тенистым аллеям, и когда он наконец увидел ее, его лицо осветилось облегчением, которое он даже не попытался скрыть.

— Простите за задержку, мадам, — голос Пуаро чуть сбивался от быстрого шага, — швейцарские полицейские люди крайне педантичные, и потребовали, чтобы я повторил каждый пункт протокола трижды.

— Теперь все в порядке? — сжимая томик Вольтера крепче, чем необходимо, спросила леди Грант.

— Более чем, mon ami. Я не только изложил суть дела местным властям, убедив их, что мадемуазель Марта и пастор Томас ником образом не причастны к мошенничеству Саймона, но и добился возможности сотрудничать с полицией по этому делу в будущем.

Они медленно пошли вдоль набережной под гул бурлящей темной воды. Пуаро продолжал говорить, но при этом внимательно вглядывался в лицо леди Грант. Несколько минут назад в кабинете канцлера полиции, в момент, когда тот был особенно несговорчив, Пуаро посмотрел в окно и сразу увидел светлую фигурку леди Грант на набережной. Рядом с ней стоял мужчина и они очевидно вели диалог. И по тому, что Пуаро сейчас читал на лице своей спутницы, он сделал вывод о том, что диалог этот не был приятным. Он мог бы прямо спросить в чем дело, но очень хотел, чтобы леди Грант сама ему рассказала. Не потому, что не доверял ей, скорее, наоборот, нуждался в том, чтобы она доверяла ему.

— Сейчас найденная шкатулка находится в университете, — продолжал заполнять пространство словами бельгиец, — специалистам нужна пара дней, чтобы изучить содержащиеся на ней символы. Вы, конечно, не обязаны, но Пуаро подумал... Что вам могло бы быть интересно посетить вместе со мной университет на следующей неделе...

Сознание леди Грант ухватилась за слово «университет» и она, наконец, по-настоящему посмотрела на Пуаро. Как они не похожи с Вимом во всем от одежды и манер до взгляда. А она ведь его любила. Иона вспомнила как небрежно Вим бросил «передавай привет» и теперь в этих словах ей почудилась неявная угроза.

Пуаро отметил, что взгляд леди Грант изменился — из задумчивого и отстраненного стал острым, почти колючим. Вдруг он театрально хлопнул себя по лбу рукой:

— Bête, bête Пуаро! ⁽³⁾ Леди совсем замёрзла, дожидаясь его в парке, а он разглагольствует о делах вместо того, чтобы предложить ей чашку горячего чаю! — он заглянул Ионе в лицо и добавил тише и доверительнее. — Здесь за углом есть кофейня. Зайдём?

На одно краткое мгновение Пуаро задержал свою руку на ее плече — едва ощутимое, почти случайное прикосновение, которое в его мире значило гораздо больше, чем любой громкий жест.

Только оказавшись в теплом полумраке альпийского кафе леди Грант ощутила, как сковавший ее сердце после встречи с Вимом озноб отступил. Перед ней стоял горячий чай с ложкой меда и долькой лимона, но она не помнила, как сделала заказ. Наверное, предупредительный мистер Пуаро сделал его за нее. Боже, она ведь даже не спросила у него как прошла дача показаний! Случайное появление Вима, пятиминутный разговор с ним — и вот она уже обо всем забыла! Будто он по-прежнему имеет над ней какую-то тайную власть. Но разве она совсем не изменилась?

Леди Грант с досадой сунула Вольтера в сумку и посмотрела на Пуаро.

— Я видела Вима, — сказала она. — Думаю, он имеет отношение к шкатулке.

* * *

Они вернулись в Церматт только к вечеру. Впервые месье Пуаро пришлось убеждать леди в том, что ее бывший жених может не иметь никакого отношения к расследованию, при том, что сам он вовсе не был уверен в этом наверняка. С удивлением бельгиец поймал себя на мысли, что не может различить действительно ли думает, что Вим связан со шкатулками или просто хочет, чтобы это оказалось именно так. Присутствие в этой истории леди Грант как-то всё запутывало, она была переменной, превращающей стройное уравнение его мыслей в букет полевых цветов.

Вернувшись в отель, они обнаружили оставленное для них пастором Томасом приглашение на завтрашний обед. Пуаро счёл, что это весьма кстати, ведь он сможет расспросить пастора о его архивной находке подробнее. Леди Грант тоже обрадовалась, потому что ей хотелось поговорить с Мартой и узнать у нее подробности недавней засады. Но на самом деле оба просто помнили, как хорошо им было в доме пастора Томаса и бессознательно хотели вернуться в тот теплый и душевный, почти семейный вечер.

1) Героиня греческих мифов, жрица Афродиты, бросилась с башни, когда ее возлюбленный утонул, переплывая залив, чтобы попасть к ней на свидание

Вернуться к тексту

2) Цит. Вольтер «Кандид или оптимизм»

Вернуться к тексту

3) Фр. Глупый, глупый Пуаро!

Вернуться к тексту

Утро наступило внезапно, как это часто бывает в горах — солнце ударило в окна, рассыпая яркие блики по коврам и скатертям. Пуаро проснулся рано, как и всегда, и обнаружил, что его мысли за ночь стали яснее. Он нанёс на усы капельку бриолина, тщательно отгладил воротник и спустился вниз. Леди Грант уже ждала его в большой гостиной, с выражением вежливой заинтересованности слушая рассказ хозяйки Астрид об археологических раскопках на западном склоне Маттерхорна.

— Вот тогда, пять месяцев назад, леди бы ни за что не нашла в гостинице свободного места так запросто. Сейчас туристов намного меньше, но мы люди простые, надежду не теряем... даст Бог построят эту канатную дорогу и туристов прибавится, — заметила хозяйка, с усердием натирая бокалы, будто и в самом деле уже готовилась к предполагаемому наплыву туристов.

— Значит вы говорите, что это Женевский институт спонсировал раскопки? — вновь спросила леди Грант и посмотрела на Пуаро.

— А как же, мадам. Все чин-чином, учёные они люди такие... Вроде как бессребреники, а если надо для дела так и денежки всегда найдутся.

Пуаро подошёл ближе к беседующим женщинам и поприветствовал их вежливым наклоном головы.

— Доброе утро леди Грант... Мисс Астрид... — бельгиец остановился у стола, касаясь столешницы пальцами. — Женевский институт, — повторил он слова хозяйки отеля, — весьма солидная организация. И весьма... щедрая.

— Да уж, но только не для нас, месье, — с лёгким раздражением в голосе ответила Астрид, — уж сколько мы их просили путеводители нам напечатать, все пороги оббегала... Если дело не обещает им конференций да публикаций в журналах, они и в ус не подуют, — заключила она. — Только уж когда рабочих с раскопок размещать да кормить надо было, дождались мы своих путеводителей.

— Скажите, мадам, — продолжил Пуаро, глядя на Астрид с вежливой улыбкой, — эти раскопки... они ведь проводились исключительно в рамках научного интереса? Никаких сторонних организаций, никакой политики?

— Что за глупый вопрос месье, какая политика, когда они учёные?

Астрид закончила с бокалами и переключилась на столовое серебро. Ее комментарий ничуть не оскорбил Пуаро, напротив, он даже едва заметно улыбнулся, поскольку получил именно тот ответ, которого ожидал.

— Простите мою глупость, мадам Астрид, — произнёс он с легким, почти извиняющимся акцентом. — В наше время учёные иногда бывают столь же увлечены идеями, что и политики. Но наблюдательная женщина, вроде вас, конечно, заметила бы это.

— А как же ж не заметить, месье, — голос Астрид потеплел. — Мы люди простые, но тоже кое-что понимаем. Вы кофе-то будете?

— С удовольствием, мисс Астрид, — Пуаро чуть приподнял брови, принимая предложение. — Чёрный, если можно. И, пожалуй, немного сахара.

Леди Грант с удивлением обнаружила, что на языке Пуаро «немного сахара» означает минимум пять кусков рафинада.

Астрид удалилась по домашним делам, а Пуаро и леди Грант выпили свой утренний кофе у потухшего камина и, поскольку погода снова была чудесной и располагающей к прогулке, решили отправиться в дом пастора Томаса длинной окружной дорогой пешком. Дорога вела через сосновый лес, и морозный воздух приятно бодрил.

Пуаро шел не спеша, его трость мерно постукивала по каменистой тропинке. Несмотря на морозный воздух, он выглядел безупречно — шерстяное пальто, идеально сидящее на плечах, шарф, завязанный с тщательностью, которая выдавала в нем человека, не терпящего беспорядка даже в мелочах.

Впервые за несколько дней леди Грант пришла в голову очевидная, казалось бы, мысль. Их путешествие имеет начало и конец. Ещё несколько дней и они должны будут покинуть Церматт. Что тогда? Иона не волновалась, что загадка шкатулки останется неразгаданной. Если кто и способен разобраться во всем этом, то это месье Пуаро. Но будет ли место в его жизни для нее, когда все закончится? Иона с удивлением осознала, что боится получить ответ на этот вопрос. А ведь ещё неделю назад она его даже не знала.

Они дошли до пресвитерианской церкви, которая оказалась совсем маленьким каменным зданием. Очевидно, что не в сезон службы в ней не проводились. Еще через несколько минут — обнаружили небольшой горный родник с чистейшей водой и лисью нору. Иона выяснила, что Пуаро является знатоком оперы и не слишком разбирается в джазе.

— О, я обязательно отведу вас послушать Коулмена Хокинса и Арта Татума, когда все... — она осеклась, снова подумав о конечности этого путешествия. Во взгляде ее отразилась какая-то обречённость.

Пуаро остановился, глядя на прозрачную воду, бегущую по камням. Он прекрасно понимал, о чем молчит его спутница, потому что и сам думал о том же. Когда дело будет закрыто, а путешествие закончится, не поймет ли она, что им больше нечего сказать друг другу? Что мир намного больше и интереснее того, что он может ей предложить? Не решит ли в какой-то момент, что расточительно тратить время на одинокого старого бельгийца?

Но вдруг он вспомнил, как в ночь перед засадой во дворе дома мистера Вебера она назвала его по имени... Как бы все ни закончилось, разве этот момент не стоил всего?

Пуаро мягко улыбнулся и сказал ей то, что хотел бы услышать сам.

— Знаете, симфония не становится хуже от того, что она заканчивается, мадам. А что касается джаза... если я хоть что-то о нем и знаю, так это то, что он — бесконечная импровизация. Всегда новый, всегда неожиданный. Чтобы он жил нужна лишь общая основа, тема и... Желание участников, я прав?

Леди Грант вспомнила, как на ужине, в тот день, когда они нашли блокнот Марты в горах, Пуаро сказал, что она никогда не потеряет возможности делить с ним общее время. Он обещал, а значит так и будет. Иона широко улыбнулась, ощутив, как внезапное чувство покинутости отступает

— Вы правы, вы как всегда правы, месье Пуаро, — с веселой убежденностью сказала она.

— Да, я редко ошибаюсь, — подтвердил Пуаро, и в его голосе прозвучала нотка легкого самодовольства, которая в этот момент сделала ситуацию почти обыденной, живой.

Они продолжили путь к дому пастора. Сосны возвышались над ними, словно стражи, а редкие лучи солнца пробивались сквозь ветви, рисуя на снегу причудливые узоры. Небольшой ветер запорошил дорожки снегом и Пуаро пошел чуть впереди, присматривая тропинку, время от времени оборачиваясь и проверяя, не отстала ли Иона. Так почти точно к назначенному времени, раскрасневшиеся от холода и разговора, они подошли к домику пастора Тома.

— Минута в минуту — вот она, истинная добродетель! — с широкой улыбкой сказал пастор, жестами приглашая их в дом.

Как и в прошлый раз их ждал простой и сытный обед и уютная домашняя обстановка. Теплые лампы горели повсюду в комнате, пахло курицей с розмарином и яблочным пирогом.

— Признаюсь честно, — пастор чуть наклонил голову, — я не готовил торжественного банкета, но молился, чтобы всё получилось вкусно, и, кажется, Господь и Марта не подвели. Прошу, вас.

Пуаро и леди Грант с готовностью приняли приглашение.

— Благодарю вас, пастор Томас. Ваше гостеприимство — это дар, который мы принимаем с глубоким уважением, — произнёс бельгиец, присаживаясь за стол. — И поверьте мне, Господь, кажется, действительно благословил ваш обед. Аромат просто восхитительный.

Он аккуратно расправил салфетку на коленях, прежде чем приступить к еде. Иона заметила, как его пальцы на мгновение задержались на краю стола — он словно оценивал обстановку, прежде чем полностью расслабиться.

Будто тоже это почувствовав, пастор Томас сам заговорил о произошедшем.

— Примите мое покаяние, друзья. Я провалился как пастор. Мне следовало быть более внимательным к нашей дорогой Марте и не списывать все на девичью влюбленность. Если бы я сразу понял, что она общается с Саймоном, упокой Господь его душу, многих бед можно было бы избежать.

Пастор Томас тяжело вздохнул и потянулся за бутылкой домашнего сидра, наливая понемногу каждому.

— Не корите себя, пастор, как вы могли знать, что так все обернется? — сочувственно сказала леди Грант. — Главное, что сейчас все хорошо.

— Да уж, — пастор снова улыбнулся и хитро посмотрел на Пуаро. — Личная жизнь у Марты точно, наконец, наладилась. Она чаще берет выходные, но мы не жалуемся... Я отродясь не ел столько хлеба, если вы понимаете, о чем я.

Пуаро едва заметно коснулся усов и улыбнулся как человек, успешно разыгравший партию в вист.

Как и в прошлый раз после ужина все переместились в гостиную поближе к огню. За окном совсем потемнело, пошел снег и ветер усилился. Но внутри жилища пастора было уютно, тепло и спокойно.

Леди Грант позвала с кухни Марту и девушка, сильно смущаясь и пылая от восторга, рассказывала, как было страшно, когда Саймон достал пистолет и как храбро месье Пуаро отвлек его внимание на себя, хотя у него даже не было оружия. Иона посмотрела на маленького бельгийца, беседующего в другом конце комнаты с пастором Томом. Он держал перед собой чашку с чаем, глаза его были полуприкрыты. Он был похож на греющегося у камина большого домашнего кота. На первый взгляд и не скажешь, что он способен на отчаянно смелый поступок, но Иона уже знала, что это совершенно естественно для него и если возникнет необходимость он снова сделает то же, почти не сомневаясь. Потому что так правильно. Только и всего.

Пуаро слушал рассказ пастора Томаса о том, как он нашел церковные архивы и обнаружил в нем любопытную деталь, которая заставила его бросить чуть обеспокоенный взгляд на леди Грант. Пастор Томас нашел архивы три месяца назад, как раз, когда Вим, по словам Ионы, получил приглашение в Женевский университет. Пуаро задал вопрос и получил ответ, которого ожидал. Оказывается пастор не совсем случайно нашел архивы. После воскресной мессы он беседовал с человеком из редакции, который сказал, что курирует «культурные проекты» и потому интересуется историей прихода. Как-то разговор зашёл о костях преподобного Хадсона, замурованных под алтарем и уж совсем не ясно как, о возможности существования запечатанных камер с документами под фундаментом. После знакомства с этим учёным, мысль о тайном хранилище не покидала голову пастора, и он действительно нашел архивы, причем именно там, где этот человек и сказал!

Пуаро медленно поставил чашку на блюдце.

— Позвольте мне уточнить одну деталь, пастор Томас, этот человек из редакции... он представился как представитель Женевского института? Или просто как журналист, интересующийся культурой?

Пастор нахмурился, вспоминая.

— Он сказал, что работает над специальным выпуском о наследии Альп. Но я помню, что он упомянул и Женевский институт — мол, они спонсируют его расследование.

Пуаро кивнул сам себе, его пальцы едва заметно постукивали по колену.

— Спасибо, пастор. Вы нам очень помогли, — вежливо улыбнулся детектив.

В этот момент одна из дочерей пастора, Эби, не вытерпела и подбежала к ним.

— Пааап, уже можно?

— Эби... — пастор укоризненно покачал головой.

Но девочка очевидно сочла этот жест неубедительным и уселась на ковер перед Пуаро, скрестив ноги по-турецки. Глаза ее светились неистребимым любопытством.

— Расскажите мне, как вы поняли, что бриллианты были в банке с солью. В газетах про это ничегошеньки не написали!

Пуаро на мгновение замер, глядя на маленькую девочку сверху вниз. Его взгляд смягчился, и он слегка склонил голову, словно признавая её право на такой проницательный вопрос.

— О, ma petite ⁽¹⁾, — произнёс он с лёгкой улыбкой, — в газетах не пишут о том, что очевидно для тех, кто умеет смотреть.

Он сделал небольшую паузу, подбирая слова так, чтобы они были понятны ребёнку, но при этом не теряли своей логической стройности.

— Видишь ли, когда человек прячет что-то очень ценное, он старается сделать это так, чтобы никто не подумал о ценности. Банка с солью — это очень скучно, очень обыденно. Никто не захочет её трогать, верно?

— Потрясающе! — округлила глаза Эби. — А расскажите про ту историю с ложками, — попросила она и увидев на лице бельгийца тень сомнения, затараторила:

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Пуаро не нашел в себе сил отказать увлеченному ребенку тем более, что все горячо поддержали желание Эби.

— Ну что же... Это было несколько лет назад.... Представьте себе: маленький пансион в Кенте. Три постояльца, одна кухарка и… пропавшие серебряные ложки. Казалось бы, пустяк. Но для меня это было криком о хаосе…

Все собрались вокруг месье Пуаро и он со свойственной ему театральностью, которая в данном случае была как нельзя кстати, рассказал несколько историй из своей детективной практики. Они были забавными и драматическими, иногда немного жуткими. Все остались в полном восторге, да и сам месье Пуаро, кажется, получил огромное удовольствие от происходящего.

Вечер пролетел незаметно, наполненный смехом и удивленными возгласами. Когда Эби, наконец, заснула на плече у старшей сестры, пришло время прощаться. Пуаро поднялся с кресла, поправляя свой безупречный пиджак.

— Благодарю вас за этот вечер, пастор. Это было... — он на мгновение задумался, подбирая слово, — ...исключительно.

Пастор расплылся в довольной улыбке.

— Оставайтесь у нас на ночь! — сказал он, — метель такая, что, пожалуй, даже святой Пётр, не сразу разглядел бы ваши лица у врат!

— Не хотелось бы стеснять девочек... — возразила леди Грант.

— Шутите? Они дрались за возможность предоставить вам комнату! И Эби победила в честном бою, она проснется и будет крайне разочарована, — пастор подмигнул Ионе и перевел взгляд на Марту. Не дожидаясь распоряжений, кухарка тут же бросилась готовить комнаты для леди Грант и месье Пуаро.

Маленькая Шарлотта вдруг расплакалась, увидав здоровенного паука под лестницей и пастору пришлось ее успокаивать. Вскоре он попрощался и отправился укладывать всех спать, предоставив гостям возможность провести еще немного времени наедине.

Пуаро сидел в кресле у камина на первом этаже, задумчиво покручивая в руках почти пустой стакан. Его взгляд был устремлен на пляшущие языки пламени, но мысли витали где-то далеко. В дедукции есть правило: никогда не позволять эмоциям диктовать направление мысли. Если ищешь истину, ты должен быть готов к тому, что она окажется совершенно не похожа на твои ожидания. Связь между церковными фондами, Вимом и загадочными символами на шкатулке, казалось, была очевидна. Как он выяснил из беседы с канцлером полиции, Саймон какое-то время работал в той же газете, которую упомянула леди Иона, говоря об увлечении Вима пангерманизмом. Очевидно, что они могли пересекаться. Появление профессора философии в Бриге тоже было как-то уж слишком своевременно. И очевидно именно он был тем человеком, который обнаружил скрытые под англиканской церковью архивы и извлек их оттуда руками пастора Томаса.

Пуаро вдруг пришло на ум, что профессор Вим Хольстед совсем как тот паук под лестницей, которого испугалась девочка. Пастор Томас и Саймон — видимые фигуры, стоящие на ступенях, а он — тот, кто дергает за ниточки. По тому немногому, что Пуаро знал о профессоре из рассказа леди Грант, он сделал самые общие выводы о складе характера Вима. Он знал, что подобные люди редко совершают ошибки по неосторожности. Но они могут совершать ошибки по убеждению. Если Вильгельм верит, что его действия оправданы высшей целью, он пойдёт до конца. Мог ли он убедить Саймона в необходимости того, что тот сделал? Конечно. Но точно также кто-то мог стоять и за Вимом. Другой человек, использовавший его научные знания и характер в своих целях. И пока Эркюль Пуаро больше ничего об этом человеке не знал, кроме того, что он мог бы существовать.

Бельгиец посмотрел на леди Грант. Когда-то она любила Вима Хольстеда и, возможно, все еще любит. Он не хотел бы причинить ей еще большую боль необоснованными подозрениями. Но и игнорировать их он не мог.

Иона была погружена в свои мысли, ее тоненькая фигура на фоне пылающего камина казалась сошедшей с картины эпохи возрождения. В глазах Пуаро можно было прочесть редкое для него сомнение — не профессиональное, а человеческое.

Леди Грант ощутила на себе взгляд и не меняя позы сказала:

— Тишина весьма красноречива, да, месье Пуаро?

Бельгиец улыбнулся и склонил голову, как бы подтверждая ее слова.

— Нам обоим есть о чем подумать, мадам.

— Прошла всего неделя, а мне кажется, что целая жизнь. Столько произошло, столько изменилось внутри. Но я ни о чем не жалею, — она поставила на стол стакан и посмотрела Пуаро в лицо. — Как вы сказали тогда в поезде? Жалость — это для тех, кто не знает цены своего выбора. Похоже, мы оба знаем...

Пуаро медленно поднялся, сделал несколько шагов по комнате и остановился возле окна. Его движения были неспешными, словно он готовился к какому-то важному ритуалу. Снег за окном продолжал свой беззвучный нервный танец в белой пустоте. Он хотел что-то сказать ей, повернулся, но не нашел слов и просто смотрел. В свете камина его лицо казалось старше, чем обычно. Леди Грант испытала приступ болезненной нежности.

— Знаете, в чем ваша сила, месье Пуаро? Не только в безупречности логики, но и в способности видеть человека за каждой загадкой, в желании помогать не для денег или славы, а потому что так правильно. Чего бы это вам ни стоило. Такое сердце редко встретишь. И я ни за что не хотела бы пройти мимо, просто ради своего спокойствия.

Пуаро замер, кровь прилила к его лицу, он опустил глаза и слегка коснулся усов — жест, который обычно означал сосредоточенность, но сейчас казался почти защитным. Леди Грант встала и на мгновение заслонив собой огонь подошла к нему ближе. Ей вдруг вспомнилось как по отражению горы Маттерхорн в озерной воде пробегала лёгкая дрожь — почти такую же она сейчас ощутила исходящей от Пуаро. Она отвернулась, прикусив губу.

— Девочки уже спят… наверное, пора и нам. Спокойной ночи... месье Пуаро.

Пуаро не двинулся с места, почти завороженно провожая её взглядом.

— Спокойной ночи.

Ещё какое-то время он провел в гостиной в одиночестве, пока пламя в камине совсем не погасло, оставив лишь тусклые красные угли.

1) Фр. детка

Вернуться к тексту

Зал ожидания пах горячим чаем, угольной пылью и воском для пола. Леди Грант бросила взгляд на висящие на стене напротив большие часы с латунной окантовкой. Оставалось всего несколько минут до поезда на Женеву.

Пуаро настоял на поездке первым классом, и сам заплатил за билет, что, откровенно говоря, было очень мило с его стороны, ведь леди, несмотря на титул, после истории с растратами брата вынуждена была очень тщательно следить за своими финансами. Но всё-таки это не был поезд международного класса, каким они прибыли в Церматт. Намного более скромный и менее удобный, хотя вагоны и были оборудованы отдельными купе, но окна открывались на петлях, а в тамбурах ощутимо тянуло дымом из паровозной трубы. На подъёмах паровоз натужно гудел, колёса постукивали на стыках, а за окном медленно проплывали крутые склоны и каменные мосты над бурлящей Роной. Пуаро предпочел бы что-то получше, но леди Грант обстановка, казалось, ничуть не смущала. Она наслаждалась меняющимся за окном пейзажем и обществом частного детектива.

Спустя три часа они уже высадились на вокзале Корнавен — ещё более шумном и оживлённом, чем вокзал в Бриге. Таксисты спорили за пассажиров, газетчики выкрикивали заголовки, а носильщики ловко катили перед собой огромные тележки с чемоданами. Пуаро довольно проворно протиснулся к выходу и быстро поймал такси до университета. Леди Грант не пришлось ни о чем беспокоиться, но все равно вся эта толчея показалась ей немного утомительной.

Основные здания университета располагались в парке Бастионов. Это был довольно просторный и уютный кампус, где старинные постройки соседствовали с более новыми корпусами. Почти сразу у входа пару встретила студентка из восточной Европы. По-видимому, она довольно плохо знала английский язык, потому что все, что они от нее слышали — «прошу вас сюда, леди, месье, прошу вас сюда».

Сложно было не заметить, что коридоры университета гудели не менее, а может быть и более, чем вокзальные платформы. Студенты сновали с рулонами чертежей, кто-то тащил гипсовую голову, а в главном холле уже развешивали таблички к открытию выставки студенческих работ. Пуаро и леди Грант едва успели войти, как навстречу им вылетела секретарь ректора — в одной руке блокнот, в другой — карандаш, лицо, раскрасневшееся от спешки.

— О, наконец-то! Вы как раз вовремя! — выдохнула она, даже не представившись, и тут же обернулась к леди Грант. — Простите за дерзость, но у нас сегодня открытие выставки, а почётной гостьи нет… Уже не первый раз... Ректор будет в ярости. Меня четвертуют, потом сожгут и прах развеют над Женевой! Прошу вас, помогите. Мне нужна речь!

И не дожидаясь ответа схватила леди Грант за руку и потащила по направлению к главному залу, как больной приговаривая:

— Маленькую речь, совсем крохотную, буквально три фразы. Вы так благородно держитесь, я сразу подумала…

Иона обернулась и с беспомощной извиняющейся улыбкой посмотрела на месье Пуаро — что же, речь, так речь!

* * *

Пуаро довольно быстро нашел кабинет, в который ему надлежало явиться. Это была противоположная часть здания, здесь находилась большая библиотека и философский факультет. Его встретил высокий бледный мужчина, весь вытянутый, будто персонаж Эль Греко. В его расслабленной позе и простой удобной одежде было что-то, что, казалось, говорило каждому — я ученый, внешние вещи меня не интересуют.

— Месье Пуаро? — голос был низким и деловым.

— Это я, — вежливо подтвердил бельгиец.

— Профессор Хольстед, — Вим протянул руку и его рукопожатие показалось Пуаро чуть более крепким, чем было необходимо. — Прошу вас в мой кабинет. Я введу вас в курс дела по результатам оценки интересующей вас вещи.

Кабинет был небольшим, но светлым, с добротной крепкой мебелью. Все горизонтальные поверхности в нем были заняты книгами. Кроме одного стула с жесткой спинкой, очевидно предназначенного для Пуаро.

— Прошу прощения за беспорядок, этот кабинет оказался меньше, чем я рассчитывал, когда собирался в путь. Итак… шкатулка колдуна, где же ты… ах вот, — профессор извлек из канцелярского шкафа на колесиках увесистую коричневую папку.

Пуаро заметил крохотные частички гипсовой пыли на рукаве его пиджака и подумал, что профессор скорее всего не ждал его здесь, а только что был в другой части школы, там, где идут приготовления к выставке. Но пока не стал придавать этому факту особого значения, а просто вежливо переспросил:

— Шкатулка колдуна?

— Так я ее назвал, — усмехнулся Вим и сел за стол напротив, сцепив в замок длинные пальцы. Серые глаза внимательно изучали бельгийца. — Сделана в позднем средневековье. Вся внутренняя поверхность покрыта символами и надписями. Они вырезаны позже. Встречаются тексты на иврите, в том числе элементы каббалы, древнегреческом, латыни и немецком языке. Я сделал точные переводы, но все они носят ритуальный характер. Рисунки тоже. Мой вывод: предметы имели отношение к магическим практикам — возможно, их использовали для алхимических опытов, вызова духов или защиты от демонов.

Пуаро покачал головой. Он не верил в мистику, но понимал, что определенные круги могут использовать подобные артефакты, добиваясь идеологических и даже политических последствий. Тем временем профессор Хольстед продолжал:

— Я полагаю, что эта шкатулка — ключ к древнему «ритуалу семи печатей». Ссылок на него в литературе немного, но подлинность сомнений не вызывает. Семь шкатулок — семь ритуальных сосудов, каждый из которых «запечатывает» один из семи элементов или этапов обряда (например, очищение, вызов, удержание, знание, власть, испытание, завершение). Только собрав все семь и открыв их в правильной последовательности, можно активировать некую силу и получить доступ к тайному знанию.

— Вы считаете это имеет смысл?

— Этот мир — лучший из возможных миров ⁽¹⁾, — по привычке Вим ответил цитатой. — в нем все имеет смысл, но я, месье Пуаро, изучаю символы не ради мистики, а ради истории, — его голос стал еще более сухим и официальным, — ради того, чтобы понять, как и зачем люди пытались структурировать мир. Свидетельства умирающих традиций — это наука, а не магия.

Дверь открылась и в нее просунулась белобрысая голова студента-первокурсника.

— Что такое, Треверс?

— Прошу прощения, профессор Хольстед, вас вызывает к себе декан.

— Это срочно?

— Боюсь, что да. Он сказал «немедленно».

Вим выбил недовольную дробь по столу длинными пальцами, но всё-таки встал.

— Что позволено Юпитеру, не позволено быку, — вздохнул он. — Прошу прощения, месье Пуаро, я вынужден вас покинуть. Вот копия отчёта, который я вчера отправил в полицейское управление. Вы можете его изучить здесь. Если захотите, секретарь сделает вам копию.

Профессор хмуро посмотрел на порывавшегося уйти Треверса.

— Стоять... — властно скомандовал он.

Мальчишка замер и медленно повернулся, с виноватой улыбкой глядя на него.

— Проводишь месье в канцеллярию, — сухо распорядился Вим, — дождешься, пока ему сделают копии, а потом проводишь его вниз в главный зал. И без перехода тем же тоном уже к Пуаро:

— Просмотрите, там цифры, данные и некоторые итоговые выводы, отсылки к мифам. Но главное я вам уже озвучил.

— Ещё только один вопрос, профессор Хольстед, — Пуаро был уже в дверях кабинета. — Это ведь вы нашли шкатулку, не так ли?

Холодные глаза Вима смерили фигуру Пуаро сверху вниз и обратно.

— Я получил запрос от декана Лароша, — произнёс он наконец. — Он занимался восстановлением частных коллекций. У него уже была одна шкатулка и он считал, что вторая была утеряна во время первой экспедиции на Маттерхорн. Институт спонсировал раскопки в районе какого-то курорта, но они ничего не могли найти. Тогда, как специалист по древним языкам и церковным архивам, я изучил доступные документы и понял, что команда не там ищет. Если что-то и было — то под зданием церкви. Они даже пастора под алтарь замуровали, что уж говорить о ценных документах... — Вим махнул рукой. — Так что шкатулку нашел пастор Томас, я лишь указал ему, где искать... — и вдруг неожиданно обнажил зубы в чуть хищной улыбке. — Всего лишь дедуктивное предположение, вы как детектив должны знать, как это бывает.

Пуаро вежливо склонил голову.

— Мне кое-что об этом известно, профессор. Благодарю вас и не смею вас более задерживать.

Вим усмехнулся, ещё раз с высоты своего роста смерил бельгийца взглядом, и ушел, на ходу бросив «Всего доброго».

* * *

Почти в то же самое время в главном зале леди Грант стояла перед группой взволнованных студентов. Она говорила о терпении и смелости, о том, что даже маленькая работа может стать началом большого пути, о молодых лицах, пытливых умах, о жажде познания и реализации, которые обязательно должны подкрепляться трудом и верой. Через несколько минут она закончила свою небольшую речь тёплой улыбкой и парой ободряющих слов.

Когда леди Грант вышла из зала, к ней почти сразу подошла встретившая их с Пуаро беспокойная женщина.

— Речь была великолепна! — первым делом похвалила она, — и без подготовки, у вас прирожденный талант, Леди Грант! Прошу вас, простите меня за всю эту суматоху. Я ведь даже не представилась — Астория Диггори, секретарь ректора. Позвольте я провожу вас в удобную комнату, где бы вы могли подождать месье Пуаро.

Они прошли буквально один пролет лестницы, когда к ним подошёл профессор Хольстед. Глаза его были мрачны, но губы были сложены в подобии улыбки.

— Все в порядке, Астория, я сам провожу Леди Грант. Беги к студентам.

Секретарь ещё раз горячо поблагодарила леди за прекрасную речь и с видимым облегчением умчалась по своим делам.

Вим улыбнулся, открывая перед Ионой дверь небольшой комнаты, в которой все было накрыто для чаепития.

— Не знал, что ты так хороша в произнесении речей. Возьми печенье.

Нельзя сказать, что леди Грант не ожидала встречи с Вимом. В этот раз была готова, но все равно чувствовала себя уязвимо и неуютно. Зачем он отослал секретаря? Хочет о чем-то поговорить? Вместо ответа на приглашение, леди Грант спросила:

— Это ты исследовал шкатулку?

Вим усмехнулся и облокотился на высокую спинку стула.

— Не я один... целая команда. Но Ларош уехал на конференцию и поручил мне просветить господина детектива, — тонкие губы сложились в ироническую усмешку. — Твой месье Рoireau ⁽²⁾, весьма любопытный экземпляр.

Кровь прилила к щекам леди Грант, но голос ее был холоден и тих.

— Его фамилия — Пуаро. Тебе следовало бы это запомнить.

— Думаешь? — Вим изогнул одну бровь. Он обошел стул и сел, забросив ногу за ногу. — Чаю? У нас с месье был чисто деловой разговор, но мы-то с тобой можем выпить чаю в память о прошлом пока он делает копии отчетов, не так ли?

Леди Грант промолчала. Она не спешила садиться и это немного разозлило Вима. Как будто она его боится или презирает. А, собственно, за что?

— Это ты говорил с пастором Томасом? — спросила она.

— Да, и уже сообщил об этом нашему маленькому другу... Кстати, говорят, он никогда не был женат… и у него нет детей. Интересно, почему?

Иона странно дернулась, будто хотела уйти, но Вим резко встал и буквально за один шаг оказался рядом с ней.

— Я оказался прав, институт сэкономил деньги свернув бесполезную археологическую экспедицию, а мы получили ценный артефакт для изучения. В итоге — все в выигрыше, — быстро сказал он в надежде вернуть ее к разговору.

— Кроме Саймона, — парировала леди Иона.

— Кто такой Саймон?

— Тот, кого ты заставил украсть шкатулку.

— Что? — Вим рассмеялся. — Зачем? Пастор написал, что пошлет ее к нам в институт. Кем бы ни был этот Саймон это его личная инициатива. И смею сказать довольно глупая.

— Он умер, — Иона едва сдерживалась, ее речь стала совсем отрывистой. Разговор был похож на партию в шахматы или пикировку на шпагах.

— Печально. Но какое отношение это имеет ко мне?

Вим начинал злиться уже по-настоящему. Ему не нравилось чувствовать, что все вокруг его в чем-то подозревают.

— Пока не знаю.

Он сузил глаза и испытующе посмотрел на Иону.

— Это говоришь ты или детектив Poire ⁽³⁾?

— Его фамилия Пуаро. Для переводчика у тебя очень плохая память, Вим, — рука леди Грант непроизвольно сжалась в кулак.

— Что происходит, Иона?

— Саймон искал ту же шкатулку, что и ты, его раскопки спонсировал университет, вы работали в одной и той же газете...

— И что? Это крупнейшее издание в Европе, десятки людей печатаются там еженедельно, многие по почте, как и я. Если твой месье Paon ⁽⁴⁾ думает, что это что-то значит пусть подумает еще!

— Господи! Его фамилия Пуаро! Пу-а-ро! — леди Грант буквально прокричала это Виму в лицо. — Запомни уже наконец!

— Значит, все так серьезно, — издевательская ухмылка на лице мужчины вдруг куда-то испарилась, яркие серые глаза как будто потемнели. — Но ты ещё сама до конца не поняла, верно?

Леди Грант замолчала. Вспышки гнева были ей совсем не свойственны и переживались весьма тяжело.

— Что ты нашла в этом коротышке? — удивление в голосе Вима казалось абсолютно искренним.

— То, чего нет у тебя, Вим. Манеры и сердце.

Леди Грант резко развернулась на каблуках и выскочила из кабинета, тут же натолкнувшись на входящего в коридор Пуаро.

— Прошу вас, месье Пуаро, я хочу сегодня же, сейчас же уехать обратно в Церматт, — сказала она, глядя прямо перед собой.

Взгляд Пуаро на мгновение пересекся со взглядом профессора Хольстеда. Глаза Вима выражали мрачное отчаяние. Пуаро отвернулся и повел леди к экипажу.

* * *

Они уже почти покинули университет, когда к ним вдруг подошла девушка в скромном платье — одна из ассистенток кафедры истории. Она ждала их у выхода и было видно, что уже давно боялась их пропустить.

— Простите, леди Грант, месье Пуаро...— прошептала она, едва шевеля губами, — я не должна этого говорить, но… вы ведь приехали по поводу шкатулки?

— Да, это так, — подтвердил бельгиец.

— Вы должны знать, что она больше не в университете, — оглядываясь по сторонам сообщила ассистентка. — Полиция думает, что она до сих пор в хранилище, но на самом деле ее увезли вчера вечером.

— Увезли? Куда?

— В Германию. Он сказал, что нужны исследования другого уровня.

— Кто сказал, Вим? — спросила все ещё взволнованная разговором с бывшим женихом леди Грант.

— Вим? Вы имеете ввиду профессор Хольстед? Нет, — девушка даже усмехнулась, — он ведь не верит в магию. Он постоянно говорит на лекциях о том, как презирает суеверия. Я говорила о декана Лароше.

— Декан Ларош? — Пуаро выглядел заинтересованным.

— Да. Он взял вчера вечером шкатулку и уехал ночным поездом. Профессор Хольстед был в ярости. Он считал, что ее нужно вернуть наследникам после изучения. Но декан Ларош сказал, что это особенная вещь и владеть ею должны особенные люди. Тогда профессор Хольстед назвал декана мадам Блаватской, но декан только рассмеялся и ушел.

— Спасибо, вы нам очень помогли, мисс... Скажите, а профессор Хольстед дружил с мистером Саймоном Уотсоном?

— Нет, что вы... Саймон его терпеть не мог! Знаете, ему приходилось много работать над тем, что профессору удавалось сразу и без труда. Такое сложно пережить. Он был очень расстроен, когда декан вызвал профессора…

— Понимаю... что же, примите мои соболезнования, — проницательно глядя на ассистентку мягко сказал Пуаро.

Девушка сразу как-то сжалась, неловко всхлипнула, и выпалив «простите, я не знаю где это», покинула зал.

Путь домой занял почти пять часов, и они проделали его молча. Пуаро не расспрашивал леди о ее разговоре с профессором, во-первых, из природной тактичности, а во-вторых, потому, что значительную его часть он и сам слышал. Он сделал вид, что погружен в изучение документов точно также, как леди Грант была крайне поглощена пейзажем за окном. Каждому было о чем подумать. Рабочая поездка в Женеву оказалась довольно беспокойной.

1) Цит. Лейбниц Г.В. «Теодицея»

Вернуться к тексту

2) Фр. лук-порей

Вернуться к тексту

3) Фр. груша

Вернуться к тексту

4) Фр. павлин

Вернуться к тексту

После довольно беспокойной поездки в Женеву месье Пуаро и леди Грант не сговариваясь решили посвятить последние дни до конца отпуска тем маленьким радостям, которые мог предложить им Церматт и общество друг друга. Они много гуляли, часто обедали в уютных кафе, наслаждались свежим воздухом и красотами природы, много говорили, о чем угодно, кроме загадочных шкатулок. Пуаро, конечно, несколько раз созванивался с полицией. Он сообщил о вывозе шкатулки за границу и был в курсе текущего расследования, но прорыва в нем не наблюдалось, поэтому Пуаро предпочитал отдавать время и силы той стороне своей жизни, в которой преступления не подчиняли себе все остальное.

Несколько раз Пуаро и леди Грант с удовольствием навещали мистера Вебера, часами пили травяной чай и слушали его истории о Церматте прежних лет, о балах, которые давал его хозяин, о слугах и о том как сохранять вино безупречным. Эти простые и бесхитростные разговоры, доставляли неподдельное удовольствие всем троим.

В воскресенье после мессы Пуаро и леди Грант встретили абсолютно счастливых Нильса и Марту, которые сообщили им, что собираются пожениться, как только накопят денег на свой домик в поселении. Конечно, с их скромными доходами это потребует нескольких лет усилий, но они не отчаиваются, ведь они вместе. Кажется, бельгийцу и англичанке одновременно пришла в голову одна гениальная в своей простоте мысль.

— Знаком ли вам дом на краю деревни за этим приходом, — спросил Пуаро молодую пару.

Нильс чуть нахмурился, вспоминая.

— Вроде там никто не живёт... Хотя земля, конечно, не плохая...

— Что скажете, — спросила леди Грант, — хотели бы вы там жить?

Глаза Марты округлились.

— Вы ещё спрашиваете, леди? Конечно! Но у нас нет денег, мы не можем его купить.

— А кто говорил о покупке, — хитро прищурился Пуаро.

— Там живёт наш друг мистер Вебер, — пояснила Иона, — он слеп и одинок. Насколько я знаю, ему пригодилась бы помощь по хозяйству после того, как его собаку-поводыря сбила машина. Я уже говорила с ним, он был бы не против нанять работников, но у него нет на это денег. Если вы согласны жить с ним и работать бесплатно, мы могли бы порекомендовать вас ему, верно, месье Пуаро?

— Ах леди! Месье Пуаро! Вы правда это сделаете? — лицо Марты сияло от восторга. Нильс выглядел так, будто боялся поверить своему счастью.

— Ну конечно!

Кухарка и пекарь бросились на шею Ионе и Пуаро, осыпая их горячими поцелуями и благодарностями. Головы их оказались так близко, что пылающая щека леди Грант ощутила прикосновение к себе гладко выбритой мягкой щеки Пуаро и когда взрыв подростковых эмоций ослаб смущённо отстранилась, поправляя волосы. Пуаро тоже вдруг очень заинтересовался симметричностью своей бутоньерки.

На следующий же день они познакомили молодую пару с мистером Вебером.

— Мы не боимся работы, честное слово! — горячо убеждал старика Нильс. — Я умею обращаться с землёй — у дяди в деревне каждое лето пропадал. А Марта… она всё в доме наладит, у неё руки золотые. Мы не будем обузой, честно.

Вебер протянул руку на голос и потрепал Нильса по щеке.

— Конечно, мальчик, конечно, не будете... Дом у меня небольшой, но места всем хватит. Земля не богатая, но благодарная, если к ней с уважением. Если вы готовы делить со мной эту жизнь, то и я готов делить с вами этот дом и землю. А уж после моей смерти живите здесь счастливо как хозяева.

Марта всхлипнула, но тут же сдержалась, прикусив губу, чтобы не расплакаться. Нильс очень по-взрослому протянул руку и крепко пожал ладонь старика.

— Спасибо, господин Вебер. Мы не подведём.

Так началась новая глава их жизней. И Пуаро с леди Грант надеялись, что она будет более счастливой. Внезапно, первое, что решила сделать Марта в качестве новоиспечённой управительницы дома мистера Вебера — закатить вечеринку. В честь переезда, помолвки и окончания отпуска леди и месье. Приглашена была добрая половина деревни, включая пастора Томаса с дочерями и отца Маркуса, а также хозяйка гостиницы Астрид и, разумеется, чета пекарей Фукс. Даже жандарма и могильщика позвали. Мистер Вебер тоже увлекся этой идеей не на шутку. Он отнёсся к подготовке с той же тщательностью, с какой готовил балы и званые вечера, когда служил дворецким в доме лорда.

В назначенное время все было готово и по высшему разряду. На длинном столе, накрытом льняной скатертью, теснились блюда: запечённая утка с яблоками, румяные картофельные крокеты, миски с маринованными огурчиками, корзинки с хлебом из той самой пекарни Фукс. Комната была украшена лентами и свечами, на выходящей во двор террасе были устроены уютные зоны со стульями и круглыми открытыми печками, звучала музыка, смех лился рекой.

За ужином Пуаро, конечно, взял слово и сообщил присутствующим, что дело загадочной шкатулки по крайней мере на данный момент, может считаться закрытым. Декана Лароша задержали в Германии со шкатулкой на руках, но она оказалась грубой подделкой. По-видимому, он успел передать оригинал основному заказчику, чье имя узнать пока не удалось. Декан предстанет перед швейцарским правосудием за кражу и подстрекательство месье Саймона, который относился к нему как к отцу и очень старался оправдать его доверие. Профессора Хольстеда, судя по всему, ждут допросы и разбирательства, но вряд ли он от них пострадает. Кое кто говорил даже о том, что он имеет хорошие шансы занять освободившееся место декана.

— Безусловно, со временем мы наверняка узнаем больше, возможно будут найдены другие шкатулки. Швейцарская полиция обещала держать меня в курсе, — сказал Пуаро, — но на данный момент все, что мы можем — ждать. Но это не главное. Пуаро хотел бы сказать всем вам, если вы позволите ему быть немного сентиментальным, что в жизни, как и в расследовании нельзя сделать финального вывода, не пройдя определенного пути. И путь этот — те маленькие детали, которые мы замечаем, и, конечно, люди, с которыми мы их замечаем, — Пуаро улыбнулся и его взгляд задержался на лицах присутствующих. — Я благодарен судьбе за то, что она привела меня в Церматт, за эти горы, за этот воздух… и прежде всего — за вашу дружбу. Пусть впереди всех нас ждут новые дороги и новые тайны — я знаю, что воспоминания об этих днях не сотрутся. За дружбу, за верность, за те мгновения, что мы прожили вместе! За вас!

Стол разразился аплодисментами и радостными возгласами. Затем Нильс и Марта сделали официальное объявление о своей помолвке, что вызвало еще больший взрыв всеобщей радости, объятий и счастливых пожеланий. Сильно волнуясь, ведь он не привык говорить на публике, Нильс сказал, как сильно они с Мартой благодарны мистеру Веберу. Кухарка стояла, светясь от нетерпения. В руках у нее был странно свернутый плед.

— Это вам! — наконец выпалила она, сияя так, словно вручала мистеру Веберу ключ от самого счастья. — Вы всё время говорите, что в доме слишком тихо…

— Но не сегодня, — вставил реплику отец Маркус и все засмеялись.

— Да, — Марта продолжила свою тщательно отрепетированную речь, — и что тишина иногда бывает… слишком громкой. Вот мы и подумали…

Она положила плед прямо в руки мистера Вебера и все вдруг увидели, как из ткани высунулся мокрый чёрный нос, потом пара тёмных глаз, а следом — весь щенок целиком: маленький, белый, будто слепленный из первых снежинок и невероятно неуклюжий. Он тут же оступился, кувыркнулся и, будто решив, что это новая игра, радостно тявкнул. Мистер Вебер замер. Его строгое лицо на секунду застыло в полной растерянности. Он потрогал щенка руками и все понял.

— Он… он что, мой? — пробормотал старик и уголки его губ дрогнули — сначала едва заметно, а потом всё шире, пока на лице не расцвела улыбка, которую редко можно было увидеть. Щенок сразу признал в мистере Вебере хозяина и отметил это лизнув его в нос. Все дружно засмеялись, и повинуясь общему ритму и желанию вечеринка продолжилась. Марта с Нильсом бросились танцевать вместе с дочками пастора под граммофон, пекарь завел беседу с отцом Маркусом о поставках хлеба в приходскую столовую, хозяйка гостиницы что-то настойчиво объясняла жандарму, могильщик пил сидр, притопывая ногой в такт музыке, а щенок мистера Вебера, выглядывая из под пледа, радостно вилял хвостиком, будто знал, что впереди их всех ждёт целая жизнь маленьких приключений.

Огонь бросал тёплые отблески на стены, подвески на люстре дрожали в такт музыке, воздух пах горячим глинтвейном, миндальным печеньем и едва уловимым ароматом воска от свечей. Дети носились между взрослыми, изображая то поезд, то альпинистов, и каждый раз их силуэты напротив камина казались резными фигурками театра теней.

Пастор пригласил леди Грант на танец, и они немного покружились по комнате, а потом Марта умоляла дать ей несколько советов по поводу свадебного платья. Кухарка сочла их невероятно ценными и заверила леди Грант, что никогда не забудет ее доброты. Время от времени кто-нибудь выкрикивал:

— За дружбу! За добрые сердца! За то, что мы сегодня вместе!

И все подхватывали, смеялись, чокались, и на миг казалось, что мир устроен невероятно правильно и просто. Наполненная происходящим, леди Грант пыталась вместить в себя, запомнить все эти маленькие знаки жизни — объятия и взгляды, то, как мистер Вебер, думая, что никто не смотрит, погладил щенка по голове, как отец Маркус, произнося очередной тост, на мгновение прикрыл глаза, будто благодарил кого то невидимого. Она поискала глазами Пуаро, желая разделить с ним этот момент и не нашла. Незаметно для разгоряченных вечеринкой людей она вышла в коридор и открыла входную дверь. В лицо ударила ледяная свежесть ночи. Внутри дома по-прежнему звенел смех, играла музыка, кто-то громко просил пастора рассказать ту самую историю про заблудившегося козла, но здесь, снаружи, мир был совсем другим — тихим, холодным, бесконечно большим. Иона заметила цепочку аккуратных следов, уводящую в сторону леса. Совсем свежих. Они будут видны до первого сильного порыва ветра — а потом их сдует, и останется только тишина и снег. Она быстро набросила шаль и пошла следом за Пуаро.

* * *

Пуаро стоял чуть в стороне от дорожки. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне снега, а взгляд был устремлён туда, где горы взмывали в небо, словно хотели дотянуться до низких звёзд. Леди Грант остановилась на мгновение, сомневаясь стоит ли нарушать редкую минуту его покоя, но все же тихо позвала:

— Месье Пуаро…

Он обернулся не сразу, хотя давно уже почувствовал ее присутствие. Темные глаза блеснули в темноте.

— Ах, леди Грант… Я не хотел нарушать праздник. Просто… иногда хочется услышать, как падает снег... В каждой радости есть нотка грусти — ведь она однажды закончится. Хотя именно потому, что мгновение хрупко, мы и ценим его по-настоящему, верно? Если бы счастье длилось вечно, разве научились бы мы его замечать?

Она подошла ближе и встала рядом, смотря на низкие зимние звезды.

— Я заметила, что вас нет, — сказала она просто. — И подумала, что, возможно, вам не стоит быть одному.

Пуаро чуть склонил голову, а потом, почти шёпотом, признался:

— Знаете, я загадал одну маленькую вещь. Совсем по-детски, не так ли? Я подумал: если она заметит, что я ушёл, и выйдет следом… значит, моё присутствие здесь действительно что то значит. И тогда я смогу сказать то, для чего никак не нахожу слов.

Леди Грант не сводила взгляда с ночного неба, боясь спугнуть его внезапную откровенность.

— И что же вы хотели сказать? — спросила она.

Пуаро помолчал ещё мгновение, а потом произнёс:

— Я пытаюсь понять, почему человек, привыкший полагаться исключительно на логику и порядок, вдруг обнаруживает, что некоторые вещи не поддаются анализу. Например, почему в этом путешествии я чувствую себя гораздо более живым, чем во время всех моих великих расследований в Париже или Лондоне. Это нелогично. Это нерационально. И это совершенно не входило в мои планы, — он сделал небольшую паузу, — но, как говорят у вас в Англии, sometimes you have to throw caution to the wind , — он усмехнулся сам себе, и этот смешок был почти неслышным. — Мои «маленькие серые клеточки» в ярости, мадам. Они требуют объяснений, требуют классификации, требуют... порядка. А я просто стою здесь, на морозе, и не могу найти ни одного рационального объяснения тому, почему мне совсем не хочется возвращаться к своим делам.

Лунный свет подчеркивал морщинки в уголках его глаз.

— Скажите мне… Иона, — Пуаро впервые произнес её имя без формального обращения, — вы когда-нибудь чувствовали, что ваша жизнь вдруг стала... неполной? Без кого-то, кто появился совсем недавно?

Леди Грант посмотрела на Пуаро. Теперь ее глаза блестели, и не только от ветра. Она могла бы промолчать, боясь ошибиться, могла бы дать ему возможность отступить, показав, что он говорит не о ней, а о чем-то еще, но и то и другое было бы… не правильно.

— Эркюль... я... я уже давно не знаю, кем была раньше... до нашей встречи.

Ответ заставил Пуаро повернуться к ней, оказавшись совсем близко. Даже в морозном лесу Иона ощутила, что от него пахнет дорогим одеколоном, табаком и ещё чем-то тёплым, домашним. Он вдруг медленно поднял руку, словно хотел коснуться её, но в последний момент остановился, пальцы замерли в воздухе, и он небрежно поправил свой воротник, возвращая себе маску сдержанности. Но это остановленное движение было таким красноречивым и откровенно уязвимым, что леди Грант на минуту забыла о том, что она леди, о всех приличиях, о том, что до́лжно и не до́лжно. Она протянула руку и коснулась щеки Пуаро с той бережной нежностью, за которой скрывается сразу несколько видов любви — и женская, и человеческая, и материнская.

Пуаро замер. Его глаза широко распахнулись, и на мгновение в них промелькнула растерянность, почти детская беспомощность. Но он не отстранился, напротив, едва заметно склонил голову, подставляя щеку под её ладонь, словно признавая её право на этот жест. Его дыхание сбилось. Он закрыл глаза и прошептал:

— Mon Dieu.

Он знал, не мог не знать, но до последнего не верил. Иона мелко дрожала, но не от холода, а от чувств. Никто из них не привык к простой, чистой, не требующей объяснений близости. Пуаро так и стоял с закрытыми глазами, будто боясь, что, если откроет их — видение исчезнет и вся эта внезапная нежность окажется лишь плодом воспалённого ума. Иона не торопила его. Она думала прикасался ли кто-нибудь к нему когда-нибудь так, как сейчас она? Он знал все о ее разбитом сердце, а она о его — ничего. Может быть Вим был прав в своем саркастичном замечании... но разве это по-настоящему что-то меняет? Пуаро открыл глаза. Они стояли рядом, слушая, как снег шуршит о камни. Где то далеко, в лесу, тихо вскрикнула ночная птица. Леди Грант чуть плотнее закуталась в шаль, и Пуаро тут же предложил ей пальто:

— Позвольте, леди Грант. Ночь становится холоднее, а вы вышли без верхней одежды. Нам стоит вернуться в дом.

Она хотела было отказаться из вежливости, но тут же поняла, что спорить с Пуаро в таких вещах бесполезно — он делал это не напоказ, а просто потому, что не мог иначе. Она кивнула, принимая пальто, и его запах показался ей неожиданно родным и близким. Ей не хотелось возвращаться в дом пастора. Музыка и смех, которые доносились из освещённых окон, уже казались принадлежащими другому миру.

— Вы не слишком замерзнете, если мы пойдем в отель? —спросила она.

— Сегодня Пуаро не может замерзнуть, мадам.

В его глазах и правда плясал какой-то странный, непривычный огонь. Путь до отеля был недолгим. Улицы в этот час почти опустели: лишь изредка мелькал огонёк в окне, да где-то далеко лаяла собака.

Их последний вечер в Церматте они хотели провести только вдвоем.

Леди Грант стояла у вагона первого класса на станции в Виспе, чуть придерживая шляпку — резкий ветер так и норовил сорвать её, словно хотел ускорить расставание. Рядом, безупречно прямой, в своём привычном пальто и котелке, стоял Пуаро. Он не суетился, но в его движениях чувствовалась едва уловимая напряжённость — будто он тоже боялся, что, стоит ему на секунду отвлечься, и момент ускользнёт, как песок сквозь пальцы. Его поезд был еще через пол часа, а ее — всего через пять минут.

— Боюсь возвращаться в поместье, — доверительно сказала леди Грант. — Там всё будет как прежде — люди, комнаты, обязательства… а я уже другая.

— Разве было бы лучше, если бы вы остались прежней? — с легкой улыбкой спросил Пуаро. Леди Грант ответила ему той же улыбкой.

— А вы? — спросила она. — Вы ведь возвращаетесь в Лондон.

Пуаро промолчал. Иона кивнула, будто его молчание легло точно в ту пустоту, что, казалось, начинала расти между ними.

— Обещайте писать, -решительно сказала она, — не только о шкатулках… о пустяках, о важных вещах… обо всём... и я напишу… и не только когда в поместье вдруг обнаружится пропавшая чайная ложка или письмо без подписи.

Пуаро улыбнулся — искренне, без тени грусти.

— Обещаю. И не только писать. Очень скоро я приеду к вам в поместье.

Леди Грант рассмеялась.

— Договорились. А когда я приеду в Лондон, мы с вами пойдём в то кафе, о котором вы рассказывали, и я буду слушать, как вы объясняете, почему омлет должен быть именно такой толщины, а не другой.

Пуаро хотел что-то сказать, но в этот момент поезд вдруг издал громкий протяжный гудок — не грозный, а скорее напоминающий, что время не ждёт. Пуаро подал леди Грант руку, чтобы помочь ей подняться на подножку вагона, но она медлила, она смотрела на Пуаро так, будто хотела запомнить каждую чёрточку его лица.

— Жизнь… —сказал он, — это бесконечный поезд, который несётся неизвестно откуда неизвестно куда. Люди входят и выходят каждый на своей станции. И иногда в нем происходят особенные встречи... Нужно только их не пропустить, уткнувшись носом в газету или следя за пробегающим за окном пейзажем... Если вы все сделали правильно, и встреча произошла, вы оба поймете, что она была неслучайна и даже...

— Неизбежна, — эхом отозвалась Иона.

— Неизбежна, — повторил Пуаро.

Леди Грант поднялась на одну ступеньку и поезд сразу, будто ждал только этого, тронулся и медленно поплыл вперёд, увозя ее к её поместью, к новым дням, к новой главе.

— До встречи, месье Пуаро! — ее звонкий голос почти потерялся в стуке колес.

— До встречи! До встречи! — повторял он, махая белым платком, пока поезд не превратился в тёмную точку на фоне заснеженных гор.

Они оба верили, что встреча обязательно будет.