Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

— Почему я здесь? — спрашивает Леокадия.

Черный песок под её ногами замер, перестав засасывать тело, словно само время в этом месте решило взять паузу. Тень, отбрасываемая высокой фигурой, казалась гуще и длиннее, чем должна быть у любого существа, обладающего физической формой.

Морфей не шелохнулся. Его рука, всё ещё сжимавшая запястье девушки после того, как он вытащил её из зыбучих песков, оставалась холодной — не как лед, а как камень, который долго лежал в тени.

— Почему? — эхом отозвался его голос, и этот звук, казалось, прошел сквозь её тело, прежде чем достичь ушей. — Вопрос смертных. Вы всегда начинаете с этого.

Он медленно отпустил её руку и сделал шаг назад.

— Чувствую, что попала сюда случайно. Я видела себя маленькой девочкой, гуляющей по земляничной поляне. Я была счастлива. Но тут всё потемнело, поднялся ураган, и теперь я стою в этом месте. Мне кажется, я тебя знаю, — ответила Леокадия с сомнением, но с твердым ощущением, что её спаситель ей знаком.

Морфей слегка наклонил голову набок, изучая её лицо. Его взгляд — два мерцающих пятна в бездонных глазницах — задержался на ней дольше, чем того требовало обычное любопытство.

— Земляничная поляна, — повторил он, и в его голосе проскользнула тень чего-то, что можно было принять за раздумье. — Светлый сон. Чистый. Без примесей страха.

Он развернулся и пошел прочь; его черные одежды плавно скользили по песку, не касаясь его, словно Повелитель Грез парил в миллиметре над поверхностью. Ветер, который до этого завывал, мгновенно стих, стоило ему сделать шаг.

— Ты попала сюда не случайно, Леокадия.

Девушка пошла за ним следом. Ноги больше не тонули в песке. Он не оборачивался. Его спина была широкой, а темные одежды развевались на ветру. Леокадию не покидало ощущение того, что они уже давно знакомы. Возможно, он появлялся в ее других снах. В голове всплыли образы: черный пес, вылизывающий ее слезы, человек под фонарем, мальчик, протягивающий мертвого соловья. Во всех этих сонных видениях было что-то от мрачного незнакомца. Может, это и был он. Но она не стала об этом спрашивать. Ее вопрос звучал иначе:

— Куда мы идем?

Морфей не замедлил шаг, но его плечи едва заметно напряглись от звука ее голоса. Он продолжал идти, и черный песок под его ногами расступался, словно подчиняясь чужой воле, образуя ровную тропу.

— В мой замок, — ответил он, не оборачиваясь. — Здесь, в Пустоши, ты долго не протянешь. Ткань этого места нестабильна. То, что вырвалось из кошмаров, уже чувствует твой запах.

Словно подтверждая его слова, где-то в отдалении, за черным барханом, раздался звук — не то вой, не то скрежет металла по стеклу. Он был коротким, но Леокадия почувствовала его не ушами, а позвоночником.

— Ты думаешь, что знаешь меня, — произнес он.

— Да, — ответила она с дрожью в голосе. — Мне кажется, что я видела тебя в других образах и других снах. Что это был за звук? Как скрежет металла? — она оглянулась, и по телу пробежал мороз.

Морфей остановился. Он не повернулся к ней сразу, но тишина, последовавшая за его остановкой, была тяжелее, чем любой шум.

— Это был не звук, — произнес он ровным, почти безразличным тоном. — Это был голод. Нечто, что не должно было покинуть свои пределы.

Он наконец повернул голову. Его бледное лицо в полумраке казалось высеченным из кости. Звезды в его глазах не мигали.

— Ты видела меня в своих снах, потому что я везде, где есть сон. Но то, что ты помнишь — пес, фонарь, мальчик, — это были лишь отголоски. Ты выбирала образы, которые твой разум мог вынести.

Вдали появился силуэт замка. Леокадия спросила:

— А как выглядит этот Голод, что движется за нами? Он похож на кошмар?

Морфей возобновил движение, его шаги были бесшумными. Замок впереди рос, обретая четкие контуры — исполинское сооружение из темного камня, чьи шпили пронзали вечные сумерки, словно когти.

— Кошмар — это слово, которое вы используете для всего, чего не понимаете, — его голос был холодным и отстраненным. — То, что идет за тобой, не просто кошмар. Кошмар имеет форму. У него есть логика, пусть и искаженная. Это же — пустота, обретшая желание.

Он на мгновение замедлил ход, и Леокадия заметила, как его длинные бледные пальцы едва заметно сжались. Проследив за этим напряженным жестом, она заботливо спросила:

— Что-то не так? Ты злишься?

Морфей остановился так резко, что полы его одежд хлестнули по черному песку. Он медленно повернулся к Леокадии, и в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на искру раздражения, — но оно быстро угасло, сменившись ледяным спокойствием.

— Злость — это человеческое чувство, Леокадия, — сказал он, и его голос стал ниже. — Оно требует энергии, которой у меня больше нет на пустые эмоции. То, что ты принимаешь за гнев, — лишь реакция на нарушение порядка.

Он сделал шаг к ней, и пространство вокруг него словно сжалось.

— Ты спрашиваешь о том, что идет за нами. И при этом беспокоишься о моих чувствах. Смертная, ты либо невероятно храбрая, либо совершенно не понимаешь, где находишься.

Леокадия смутилась, но взяла себя в руки и гордо ответила с улыбкой:

— Предпочту быть храброй, этот вариант хотя бы звучит как комплимент. Но я признаю, что не слишком понимаю, где нахожусь, — Леокадия надеялась, что эта смелая шутка развеет создавшееся напряжение. — Во всяком случае, — добавила она, — если я здесь, значит, это не просто так. И, возможно, я смогу оказаться тебе полезной.

Морфей смотрел на нее несколько долгих секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, а глаза-звезды — неподвижными, но Леокадия заметила, как уголок его губ едва заметно дернулся — не то в усмешке, не то в признании ее наглости.

— Полезной, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Смертные всегда думают, что могут предложить что-то тому, кто видел рождение и смерть миров.

Он снова развернулся к замку, который теперь возвышался над ними, подавляя своим величием.

— Хорошо! — ответила она смело и придвинулась к нему ближе, чтобы взглянуть в суровые глаза.

Незнакомец ее не пугал, скорее вызывал неподдельный интерес и симпатию. Она чувствовала его могущество, но воспринимала его как нечто естественное, наполненное не строгостью, а скорее... родительской заботой.

Морфей на мгновение замер, когда она сократила дистанцию. В его взгляде что-то изменилось — не тепло, нет, но какая-то странная, почти забытая настороженность. Он привык, что смертные либо трепещут перед ним, либо пытаются его умолять, но эта девушка смотрела на него так, будто он был кем-то... родным.

— Родительская забота, — почти неслышно прошелестел он, в точности повторив ее неозвученную мысль, и в его голосе промелькнула тень иронии. — Не надейся на это. Я не родитель. Я — Сон.

— Хватит читать мои мысли, — пробубнила обиженным тоном девушка и нахмурила брови.

Он резко отвернулся и направился к массивным воротам, которые открылись сами собой, словно замок дышал.

— Внутри ты будешь в безопасности. По крайней мере, пока эти стены стоят, — бросил он через плечо.

Они зашли в просторный зал. Он был удивительно красивым: каменные стены возвышались к небу готическими сводами, а свет исходил от живых звезд, которые мерцали вместо крыши. Зал казался бесконечно длинным, в самом его центре высился трон, а вдоль стен располагались черные статуи мифических существ, животных, людей и кошмаров.

Морфей не направился к своему месту. Он шел вдоль стен, мимо изваяний, и Леокадия заметила, как его рука на мгновение задержалась у одной из фигур — существа с крыльями летучей мыши и человеческим лицом, застывшего в безмолвном крике.

— Это Сновидения, — произнес он, не оборачиваясь. — Каждая статуя — сон, который когда-то был забыт или уничтожен. Они находят здесь приют, когда им больше нет места в сознании людей.

Наконец он остановился у подножия трона. Тот не был позолоченным или украшенным драгоценностями — он казался вырезанным из цельного куска обсидиана, холодным и монументальным, словно сама ночь обрела форму.

— Ты видишь красоту в этом месте? — спросил Повелитель Грез.

— Да, — ответила Леокадия. — Она завораживает своим великолепием. Неужели это всё создал ты?

Морфей наконец сел на трон, но сделал это не расслабленно, а так, словно занимал место, которое принадлежало ему по праву и одновременно тяготило его. Его тонкие пальцы легли на подлокотники, и звезды над головой на мгновение вспыхнули ярче, откликаясь на его присутствие.

— Я не создаю вещи так, как создают их смертные, — ответил он, глядя куда-то сквозь стены. — Я не строю стены и не вырезаю камень. Я лишь даю форму тому, что уже существует в коллективном бессознательном. Я — архитектор, но материалы мне предоставляет человечество.

Он перевел взгляд на Леокадию.

— Спасибо, — ответила она неуверенно, — что спасаешь меня. Хоть ты и говоришь, что это не родительская забота, это всё равно очень мило.

Она подошла к трону и обошла его по кругу, стараясь, чтобы он не замечал, как пристально она его рассматривает. Ей казались загадочными его бледная, почти прозрачная кожа и волосы, усыпанные звездами. Это было невероятно красиво. Кончиками пальцев она коснулась пряди его волос, но так мимолетно, чтобы он точно ничего не почувствовал. Они оказались очень мягкими.

Отойдя от трона и повернувшись к нему спиной, она сказала: — Хочется есть. Может, угостишь меня ужином?

Морфей не шелохнулся, когда она прикоснулась к его волосам. Его лицо оставалось неподвижным, но звезды в темных прядях на мгновение запульсировали чуть быстрее, словно отголосок ее жеста.

— Мило, — повторил он, и в этот раз в его голосе не было иронии. Только странное, глубокое раздумье.

На ее вопрос про ужин он нахмурился — это было едва заметное движение бровей, но для него оно выглядело как целая буря эмоций.

— Еда, — произнес он, словно это слово было ему незнакомо. — Смертные всегда нуждаются в еде. Это... приземленно.

Он поднял руку, и пространство перед ним начало искажаться, как марево над горячим асфальтом. В центре зала возник стол. Он был огромен и заставлен разнообразными блюдами, от которых исходили удивительные ароматы. Тут стояли тарелки с фруктами, знакомыми и незнакомыми Леокадии, дичь, украшенная как во дворцах королей, а в самом центре возвышался замок из сладостей. Он был настолько искусно сделан, что невозможно было поверить, будто это десерт: крошечные шоколадные рыцари мерно расхаживали по замковой стене, патрулируя её. Вокруг цитадели разливалась река из ароматного вина. Лебеди из тончайшего воздушного зефира порхали над этой рекой, опускались в неё и плавно скользили по течению.

Морфей наблюдал за тем, как стол материализуется в зале. Его взгляд скользнул по шоколадным воинам, по винной реке и воздушным птицам. Он не проявлял восторга — он знал каждую деталь этого натюрморта, потому что сам был его источником.

— Это не просто еда, — сказал он, поднимаясь с трона. Его движения были плавными и почти бесшумными. — Это материализация самых ярких воспоминаний о вкусе. Мой замок может предложить тебе всё, что твой разум способен вообразить. Но помни: в Сновидениях насыщение бывает обманчивым.

Он подошел к столу и жестом указал на один из стульев. Леокадия послушно села. Она взяла гроздь винограда — ягоды были ароматными и спелыми, в реальном мире она никогда таких не пробовала. Девушка осталась в полном восторге. Взяв бокал с янтарной жидкостью, она сделала глоток. Вино оказало удивительным: оно пахло нежно, а вкус его был настолько необычным и свежим, что в голове тут же пронеслись приятные грёзы.

Она взглянула на дно бокала и увидела тысячи янтарных призрачных рыбок. Они плескались и ныряли, выписывая витиеватые узоры и вензеля.

Морфей сел напротив неё, не притрагиваясь к еде. Он просто сидел, сложив длинные пальцы в замок, и наблюдал за тем, как Леокадия погружается в этот пир чувств.

— Вино из снов, — произнес он, и его голос прозвучал почти как констатация факта. — Оно пьет твои воспоминания, превращая их в удовольствие. Будь осторожна: слишком много сладкого может заставить тебя забыть, кто ты есть на самом деле.

Он заметил, как она рассматривает рыбок на дне бокала, и на мгновение его взгляд смягчился — едва уловимо, как тень от облака на песке.

— Эти рыбки — детские сны о море, которые кто-то потерял в океане памяти, — добавил он.

— Мне никогда не снился океан, — печально, но мечтательно ответила Леокадия.

Морфей улыбнулся одним уголком рта и тоже взял свой бокал. В следующее мгновение он выплеснул его содержимое в сторону — и жидкость излилась мощным морским потоком.

Внезапно их окутала вода. Стол всё так же стоял на месте, но они уже находились на самом дне океана. Вокруг проплывали косяки редких рыб и неоновых медуз, мерно покачивались водоросли и кораллы, а в отдалении виднелись остовы старых кораблей, потерпевших бедствие и давно поросших полипами.

Раздался красивый, низкий звук. Леокадия подняла голову и увидела, как прямо над ними проплывает огромный горбатый кит. Он пел свою печальную песню, будто прощался с кем-то или чем-то далеким.

Морфей сидел на своем стуле, который теперь казался высеченным из кораллового рифа, совершенно невозмутимый посреди этого подводного мира. Вода не касалась его кожи, не мочила одежду — она просто обтекала его, как прозрачная ткань.

— Тебе никогда не снился океан? — спросил он, и его голос, вопреки законам физики, звучал отчетливо и глубоко, словно раздавался прямо в её сознании. — Тогда смотри на то, что ты упустила.

Песня кита наполнила пространство вокруг них. Звук был настолько мощным, что Леокадия почувствовала вибрацию в грудной клетке. Исполин проплыл совсем близко, и огромная тень на мгновение скрыла их от призрачного света, льющегося сверху.

— Так много интересного в твоем мире. Ты можешь наполнить его чем угодно, — девушка грустно улыбнулась, не сводя с него взгляда. — Но бывает ли тебе одиноко? Тут только ты и твои слуги-сны. Мне было бы, наверное, одиноко, но я человек и мыслю по-другому.

Она подняла ладонь: на ней лежала одна-единственная виноградинка. Силой мысли Леокадия вырастила ей хвостик, и вот на ладошке уже барахтался крошечный головастик. Еще мгновение — и он отрастил неуклюжие лапки, уморительно ими дёргая. Девушка завороженно смотрела и смеялась как ребенок, глядя на свое творение. Еще мгновение, хвостик уменьшился, и на руке возник причудливый лягушонок фиолетового цвета, сквозь кожицу которого проглядывали виноградные косточки.

— У тебя есть друзья? — тихо добавила она. — Кто-то, с кем можно это разделить?

Морфей замер, уязвленный вопросом об одиночестве, и по его лицу скользнула тень едва заметной печали. Он не знал, стоит ли открывать правду обычной смертной.

Морфей смотрел на фиолетового лягушонка, барахтающегося на её ладони. Его взгляд задержался на существе дольше, чем следовало, — на то, как виноградные косточки внутри существа мерцали, словно крошечные внутренние звезды.

— Друзья, — повторил он, и это слово прозвучало в его устах странно, как забытый термин из древнего языка. Он отвернулся к киту, который медленно уходил в глубину. — У меня есть сестра — Смерть, — произнес он без особой эмоциональности, но в этом простом факте чувствовалась тяжесть. — Мы видим друг друга. Но она... она другая. Она живет в мире, где всё заканчивается. Я же живу в мире, где всё лишь меняет форму.

Внезапно вокруг раздался громкий, раскатистый смех. Он был одновременно и женским, и мужским.

— Что это? — испуганно спросила Леокадия.

Морфей весь напрягся. Он знал этот смех слишком хорошо, и услышать его здесь не сулило ничего хорошего. Это был его младший брат — Страсть из рода Бесконечных. Сон никогда не любил владыку желаний: тот постоянно пытался поставить его в неловкое положение, сломить волю и лишить контроля. Страсть повелевал чувствами, которые сам Морфей привык строго обуздывать. И теперь Повелитель Грез предчувствовал неладное.

Незваный гость соткался прямо из алых неоновых лучей. Его андрогинный силуэт казался одновременно мужественным и женственным, пугающе красивым. Губы Страсти обрамляла яркая помада, волосы были белыми, как снег, а тонкая фигура была стянута кожаными ремнями и корсетом. На груди красовалось тату в виде красного, сочащегося кровью сердца — его каноничного символа.

Оказываясь среди смертных, Страсть ловко манипулировал их судьбами: играл, заставлял безумно влюбляться, а после отдавал на растерзание своей сестре-близнецу Страданию. Морфею глубоко не нравился их жестокий творческий тандем. Но Страсть не мог оставить в покое и самого Сна, вечно выискивая повод подчинить его своей воле.

— У тебя свидание, как я посмотрю! — с неприкрытой иронией и ехидством проговорил Страсть сладким, мелодичным голосом.

Он изящно и непринужденно опустился в кресло рядом с Морфеем. Повелитель Грез не шелохнулся, но воздух вокруг него стал тяжелее, плотнее, словно сама реальность сгустилась в ответ на присутствие брата. Тень от его фигуры вытянулась по подводному дну, становясь неестественно длинной и острой.

— Уходи, Страсть, — произнес Морфей. Голос его был тихим, но в этой тишине слышался рокот лавины. — Ты здесь не по делу. Мои владения — не твой театр.

Страсть лишь рассмеялся, и этот звук, как лезвие, разрезал толщу воды. Он лениво поправил ремень на груди, и татуированное сердце на его коже на мгновение запульсировало ярче.

Леокадия рассматривала загадочного, пугающе красивого незнакомца и не могла оторвать взгляд. Она чувствовала, как в теле закипает кровь. Возникло непреодолимое вожделение, дышать стало тяжело, а собственное сердце забилось так, будто девушка пробежала тысячу километров.

— Какая милая гостья! — приветливо и скользко заметил Страсть, явно наслаждаясь ее смущением. — Правда, мой брат весьма гостеприимен? Только взгляни на него!

Леокадия перевела взгляд на Морфея, а Страсть в этот момент едва заметно коснулся ее бедра — совсем легко, мимолетно. В ту секунду, когда глаза девушки встретились со взором Сна, в ней вспыхнул пожар: дикое желание слиться с ним в одно целое, быть рядом, любить его до безумия. И Сон почувствовал ровно то же самое. Чужое внушение пронеслось сквозь них разрушительной бурей. Они смотрели друг на друга с такой жаждой, что едва могли сопротивляться.

Страсть упивался своей победой, пока глаза Морфея не опустились ниже и не заметили чужую ладонь на бедре девушки. В ту же секунду Повелитель Грез взорвался. Он резко вскочил с кресла и мертвой хваткой вцепился брату в горло.

— Да как ты смеешь?! — прорычал Морфей прямо в лицо Страсти. Наведенные чары тут же спали. — Твоя наглость не знает границ! Я тебе этого не прощу.

Страсть вздрогнул, но не перестал улыбаться, даже когда его горло было безжалостно сдавлено.

— Ты совсем шуток не понимаешь, мой милый братец, — прошипел он.

Морфей сжал пальцы сильнее, и вода вокруг них начала закипать, пузырясь от неистовой энергии. Тень за его спиной разрослась, превращаясь в нечто чудовищное, многорукое, подавляющее само пространство океана.

— Я не шучу, Страсть, — прорычал Сон. — Твои игры закончились. Уходи из моих владений.

Младший из Бесконечных, несмотря на удушье, продолжал упиваться моментом. Его глаза горели лихорадочным блеском.

— О, ты злишься из-за неё? — выплюнул он сквозь сдавленный смех. — Ты чувствуешь это, брат? Это тепло, которое ты так долго отрицал? Это желание, которое ты пытаешься спрятать за своими правилами и вечным холодом?

— Не тебе это решать, брат! Ты ничего обо мне не знаешь! Не смей со мной играть!

Силой своего присутствия Страсть заставил пальцы Морфея разжаться и отступил на шаг.

— Ты опоздал, Сон, — его улыбка стала более злой и острой. — Игра началась еще до меня. Ты ведь знаешь, что за ней идет нечто куда страшнее. В твоих руках судьба этой смертной. Спасёшь ли ты её... или погубишь?

Страсть громко, оглушительно расхохотался. Он закружился вокруг своей оси, глядя вверх и упиваясь собственным коварством как настоящий безумец:

— Или погубишь, как и всех, кого когда-либо любил?!

Кручение его становилось всё быстрее. Морфей полыхал от злости, и как только он решил приблизиться, чтобы снова схватить брата, тот вспыхнул и исчез. Лишь в воде растворились последние ехидные слова:

— Приятного ужина, Сон! Ха-ха-ха!

Морфей остался стоять посреди подводной пустоты. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Воздух вокруг него вибрировал от остаточного гнева, заставляя песок под ногами мелко дрожать. Он замер на несколько секунд, пытаясь подавить бурю внутри себя. Слова Страсти — «погубишь, как и всех, кого любил» — эхом бились в его сознании, словно набатный колокол. Это был его самый старый, самый глубокий шрам.

Медленно он повернул голову к Леокадии. Его глаза, обычно холодные и отстраненные, сейчас горели неистовым, темным пламенем.

— Что идет? — спросила Леокадия, не поднимая глаз, и голос ее звучал мрачно. — О чем он говорил?

Морфей не ответил сразу. Он смотрел на нее, и в глубине его глазниц звезды вращались быстрее, отражая внутреннее смятение. Наконец он медленно опустил руки, но напряжение в плечах никуда не исчезло.

— Страсть любит искажать истину, превращая ее в яд, — произнес он, и каждое слово весило тонну. — Но он никогда не лжет полностью. То, что он называет «игрой», — процессы, которые ты, смертная, даже не можешь себе вообразить. Граница между мирами истончилась не просто так.

Он сделал шаг к ней, и донный песок затих, словно боясь шелохнуться. Морфей осторожно взял девушку за плечи и заставил взглянуть себе в глаза. В это мгновение все иллюзии, что бушевали в них совсем недавно и в которых он так отчаянно винил Страсть, вспыхнули с новой, сокрушительной силой.

«Он всё же добился своего», — обреченно промелькнуло в разуме Сна. Щемящее, болезненное чувство уже зародилось в его бесконечной душе. От этого Повелителю Грез стало неловко, грустно и одновременно зло.

Он опустил глаза и тихо произнес: — Тебе пора просыпаться.

И Леокадия начала таять как мираж. Она пыталась что-то спросить, но океан, кораллы и бледное лицо незнакомца растворялись, превращаясь в серый дым, сквозь который в испуганный разум проникал до боли знакомый, навязчивый звук будильника.