Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

— Почему я здесь? — спросила Леокадия.

Черный песок под её ногами замер, перестав засасывать тело, словно само время в этом месте решило взять паузу. Тень, отбрасываемая высокой фигурой, казалась гуще и длиннее, чем должна быть у любого существа, обладающего физической формой.

Морфей не шелохнулся. Его рука, всё ещё сжимавшая запястье девушки после того, как он вытащил её из зыбучих песков, оставалась холодной — не как лед, а как камень, который долго лежал в тени.

— Почему? — эхом отозвался его голос, и этот звук, казалось, прошел сквозь её тело, прежде чем достичь ушей. — Вы всегда начинаете с этого.

Он медленно отпустил её руку и сделал шаг назад.

— Чувствую, что попала сюда случайно. Я видела себя маленькой девочкой, гуляющей по земляничной поляне. Я была счастлива. Но тут всё потемнело, поднялся ураган, и теперь я стою в этом месте. Мне кажется, я тебя знаю, — ответила Леокадия с сомнением, но с твердым ощущением, что её спаситель ей знаком.

Морфей слегка наклонил голову набок, изучая её лицо. Его взгляд — два мерцающих пятна в бездонных глазницах — был долгим.

— Земляничная поляна, — повторил он — Светлый сон. Чистый. Без примесей страха.

Он развернулся и пошел прочь; его черные одежды плавно скользили по песку, не касаясь его, словно Повелитель Грез парил в миллиметре над поверхностью. Ветер, который до этого завывал, мгновенно стих, стоило ему сделать шаг.

— Ты попала сюда не случайно, Леокадия.

Девушка пошла за ним следом. Ноги больше не тонули в песке. Он не оборачивался. Его спина была широкой, а темные одежды развевались на ветру. Леокадию не покидало ощущение того, что они уже давно знакомы. Возможно, он появлялся в ее других снах. В голове всплыли образы: черный пес, вылизывающий ее слезы, человек под фонарем, мальчик, протягивающий мертвого соловья. Во всех этих сонных видениях было что-то от мрачного незнакомца. Может, это и был он. Но она не стала об этом спрашивать. Ее вопрос звучал иначе:

— Куда мы идем?

Морфей не замедлил шаг, но его плечи едва заметно напряглись от звука ее голоса. Он продолжал идти, и черный песок под его ногами расступался, словно подчиняясь чужой воле, образуя ровную тропу.

— В мой замок, — ответил он, не оборачиваясь. — Здесь, в Пустоши, ты долго не протянешь. Ткань этого места нестабильна. То, что вырвалось из кошмаров, уже чувствует твой запах.

Словно подтверждая его слова, где-то в отдалении, за черным барханом, раздался звук — не то вой, не то скрежет металла по стеклу. Он был коротким, но Леокадия почувствовала его не ушами, а позвоночником.

— Ты думаешь, что знаешь меня? — произнес он.

— Да, — ответила она с дрожью в голосе. — Мне кажется, что я видела тебя в других образах и других снах. Что это был за звук? Как скрежет металла? — она оглянулась, и по телу пробежал мороз.

Морфей остановился. Он не повернулся к ней сразу, но тишина, последовавшая за его остановкой, была тяжелее, чем любой шум.

— Это был не звук, — произнес он ровным, почти безразличным тоном. — Это был голод. Нечто, что не должно было покинуть свои пределы.

Он наконец повернул голову. Его бледное лицо в полумраке казалось высеченным из кости. Звезды в его глазах не мигали.

— Ты видела меня в своих снах, потому что я везде, где есть сон.

Вдали появился силуэт замка. Леокадия спросила:

— А как выглядит этот Голод, что движется за нами? Он похож на кошмар?

Морфей возобновил движение, его шаги были бесшумными. Замок впереди рос, обретая четкие контуры — исполинское сооружение из темного камня, чьи шпили пронзали вечные сумерки, словно когти.

— Кошмар — это слово, которое вы используете для всего, чего не понимаете, — его голос был холодным и отстраненным. — То, что идет за тобой, не просто кошмар. Кошмар имеет форму. У него есть логика, пусть и искаженная. Это же — пустота, обретшая желание. Аномалия. Природа её мне пока не ясна.

Он на мгновение замедлил ход, и Леокадия заметила, как его длинные бледные пальцы едва заметно сжались. Проследив за этим напряженным жестом, она заботливо спросила:

— Что-то не так? Ты злишься?

Морфей остановился так резко, что полы его одежд хлестнули по черному песку. Он медленно повернулся к Леокадии, и в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на искру раздражения, — но оно быстро угасло, сменившись ледяным спокойствием.

— Злость — это человеческое чувство, Леокадия, — сказал он, и его голос стал ниже. — Оно требует энергии, которой у меня больше нет на пустые эмоции. То, что ты принимаешь за гнев, — лишь реакция на нарушение порядка.

Он сделал шаг к ней, и пространство вокруг него словно сжалось.

— Ты спрашиваешь о том, что идет за нами. И при этом беспокоишься о моих чувствах. Смертная, ты либо невероятно храбрая, либо совершенно не понимаешь, где находишься.

Леокадия смутилась, но взяла себя в руки и гордо ответила с улыбкой:

— Предпочту быть храброй, этот вариант хотя бы звучит как комплимент. Но я признаю, что не слишком понимаю, где нахожусь, — Леокадия надеялась, что эта смелая шутка развеет создавшееся напряжение. — Во всяком случае, — добавила она, — если я здесь, значит, это не просто так. И, возможно, я смогу оказаться тебе полезной.

Морфей смотрел на нее несколько долгих секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, а глаза-звезды — неподвижными, но Леокадия заметила, как уголок его губ едва заметно дернулся — не то в усмешке, не то в признании ее наглости.

— Полезной, — повторил он, и это показалось ему забавным. — Люди всегда думают, что могут предложить что-то тому, кто видел рождение и смерть миров.

Он снова развернулся к замку, который теперь возвышался над ними, подавляя своим величием.

— Хорошо! — ответила она смело и придвинулась к нему ближе, чтобы взглянуть в суровые глаза.

Незнакомец ее не пугал, скорее вызывал неподдельный интерес и симпатию. Она чувствовала его могущество, но воспринимала его как нечто естественное, наполненное не строгостью, а скорее... родительской заботой.

Морфей на мгновение замер, когда она сократила дистанцию. В его взгляде что-то изменилось — не тепло, нет, но какая-то странная, почти забытая настороженность. Он привык, что смертные либо трепещут перед ним, либо пытаются его умолять, но эта девушка смотрела на него так, будто он был кем-то... родным.

Он резко отвернулся и направился к массивным воротам, которые открылись сами собой, словно замок дышал.

— Внутри ты будешь в безопасности, — бросил он через плечо.

Они зашли в просторный зал. Он был удивительно красивым: каменные стены возвышались к небу готическими сводами, а свет исходил от живых звезд, которые мерцали вместо крыши. Зал казался бесконечно длинным, в самом его центре высился трон, а вдоль стен располагались черные статуи мифических существ, животных, людей и кошмаров.

Морфей шел вдоль стен, мимо изваяний, и Леокадия заметила, как его рука на мгновение задержалась у одной из фигур — существа с крыльями летучей мыши и человеческим лицом, застывшего в безмолвном крике.

— Это Сновидения, — произнес он, не оборачиваясь. — Каждая статуя — сон, который когда-то был забыт или уничтожен. Они находят здесь приют, когда им больше нет места в сознании людей.

Наконец он остановился у подножия трона. Тот не был позолоченным или украшенным драгоценностями — он казался вырезанным из цельного куска обсидиана, холодным и монументальным, словно сама ночь обрела форму.

— Ты видишь красоту в этом месте? — спросил Повелитель Грез.

— Да, — ответила Леокадия. — Она завораживает своим великолепием. Неужели это всё создал ты?

Морфей наконец сел на трон, но сделал это не расслабленно, а так, словно занимал место, которое принадлежало ему по праву и одновременно тяготило его. Его тонкие пальцы легли на подлокотники, и звезды над головой на мгновение вспыхнули ярче, откликаясь на его присутствие.

— Я не создаю вещи так, как создают их смертные, — ответил он, глядя куда-то сквозь стены. — Я не строю стены и не вырезаю камень. Я лишь даю форму тому, что уже существует в коллективном бессознательном. Я — архитектор, но материалы мне предоставляет человечество.

Он перевел взгляд на Леокадию.

— Спасибо, — ответила она неуверенно, — что спасаешь меня. — это очень мило.

Она подошла к трону и обошла его по кругу, стараясь, чтобы он не замечал, как пристально она его рассматривает. Ей казались загадочными его бледная, почти прозрачная кожа и волосы, усыпанные звездами. Это было невероятно красиво. Кончиками пальцев она коснулась пряди его волос, но так мимолетно, чтобы он точно ничего не почувствовал. Они оказались очень мягкими.

Отойдя от трона и повернувшись к нему спиной, она сказала: — Хочется есть. Может, угостишь меня ужином?

Морфей не шелохнулся, когда она прикоснулась к его волосам. Его лицо оставалось неподвижным, но звезды в темных прядях на мгновение запульсировали чуть быстрее, словно отголосок ее жеста.

— Мило, — повторил он, и в этот раз в его голосе не было иронии. Только странное, глубокое раздумье.

На ее вопрос про ужин он нахмурился — это было едва заметное движение бровей, но для него оно выглядело как целая буря эмоций.

— Еда, — произнес он, словно это слово было ему незнакомо. — Это... приземленно.

Он поднял руку, и пространство перед ним начало искажаться, как марево над горячим асфальтом. В центре зала возник стол. Он был огромен и заставлен разнообразными блюдами, от которых исходили удивительные ароматы. Тут стояли тарелки с фруктами, знакомыми и незнакомыми Леокадии, дичь, украшенная как во дворцах королей, а в самом центре возвышался замок из сладостей. Он был настолько искусно сделан, что невозможно было поверить, будто это десерт: крошечные шоколадные рыцари мерно расхаживали по замковой стене, патрулируя её. Вокруг цитадели разливалась река из ароматного вина. Лебеди из тончайшего воздушного зефира порхали над этой рекой, опускались в неё и плавно скользили по течению.

Морфей наблюдал за тем, как стол материализуется в зале. Его взгляд скользнул по шоколадным воинам, по винной реке и воздушным птицам. Он не проявлял восторга — он знал каждую деталь этого натюрморта, потому что сам был его источником.

— Это не просто еда, — сказал он, поднимаясь с трона. Его движения были плавными и почти бесшумными. — Это материализация самых ярких воспоминаний о вкусе. Мой замок может предложить тебе всё, что твой разум способен вообразить. Но помни: в Сновидениях насыщение бывает обманчивым.

Он подошел к столу и жестом указал на один из стульев. Леокадия послушно села. Она взяла гроздь винограда — ягоды были ароматными и спелыми, в реальном мире она никогда таких не пробовала. Девушка осталась в полном восторге. Взяв бокал с янтарной жидкостью, она сделала глоток. Вино оказало удивительным: оно пахло нежно, а вкус его был настолько необычным и свежим, что в голове тут же пронеслись приятные грёзы.

Она взглянула на дно бокала и увидела тысячи янтарных призрачных рыбок. Они плескались и ныряли, выписывая витиеватые узоры и вензеля.

Морфей сел напротив неё, не притрагиваясь к еде. Он просто сидел, сложив длинные пальцы в замок, и наблюдал за тем, как Леокадия погружается в этот пир чувств.

— Вино из снов, — произнес он, и его голос прозвучал почти как констатация факта. — Оно пьет твои воспоминания, превращая их в удовольствие.

Он заметил, как она рассматривает рыбок на дне бокала, и на мгновение его взгляд смягчился — едва уловимо, как тень от облака на песке.

— Эти рыбки — детские сны о море, которые кто-то потерял в океане памяти, — добавил он.

— Мне никогда не снился океан, — печально, но мечтательно ответила Леокадия.

Морфей улыбнулся одним уголком рта и тоже взял свой бокал. В следующее мгновение он выплеснул его содержимое в сторону — и жидкость излилась мощным морским потоком.

Внезапно их окутала вода. Стол всё так же стоял на месте, но они уже находились на самом дне океана. Вокруг проплывали косяки редких рыб и неоновых медуз, мерно покачивались водоросли и кораллы, а в отдалении виднелись остовы старых кораблей, потерпевших бедствие и давно поросших полипами.

Раздался красивый, низкий звук. Леокадия подняла голову и увидела, как прямо над ними проплывает огромный горбатый кит. Он пел свою печальную песню, будто прощался с кем-то или чем-то далеким.

Морфей сидел на своем стуле, который теперь казался высеченным из кораллового рифа, совершенно невозмутимый посреди этого подводного мира. Вода не касалась его кожи, не мочила одежду — она просто обтекала его, как прозрачная ткань.

— Тебе никогда не снился океан? — спросил он, и его голос, вопреки законам физики, звучал отчетливо и глубоко, словно раздавался прямо в её сознании. — Тогда смотри на то, что ты упустила.

Песня кита наполнила пространство вокруг них. Звук был настолько мощным, что Леокадия почувствовала вибрацию в грудной клетке. Исполин проплыл совсем близко, и огромная тень на мгновение скрыла их от призрачного света, льющегося сверху.

— Так много интересного в твоем мире. Ты можешь наполнить его чем угодно, — девушка грустно улыбнулась, не сводя с него взгляда. — Но бывает ли тебе одиноко? Тут только ты и твои слуги-сны. Мне было бы, наверное, одиноко, но я человек и мыслю по-другому.

Она подняла ладонь: на ней лежала одна-единственная виноградинка. Силой мысли Леокадия вырастила ей хвостик, и вот на ладошке уже барахтался крошечный головастик. Еще мгновение — и он отрастил неуклюжие лапки, уморительно ими дёргая. Девушка завороженно смотрела и смеялась как ребенок, глядя на свое творение. Еще мгновение, хвостик уменьшился, и на руке возник причудливый лягушонок фиолетового цвета, сквозь кожицу которого проглядывали виноградные косточки.

— У тебя есть друзья? — тихо добавила она. — Кто-то, с кем можно это разделить?

Морфей замер, уязвленный вопросом об одиночестве, и по его лицу скользнула тень едва заметной печали. Он не знал, стоит ли открывать правду обычной смертной.

Морфей смотрел на фиолетового лягушонка, барахтающегося на её ладони. Его взгляд задержался на существе — на том, как виноградные косточки внутри существа мерцали, словно крошечные внутренние звезды.

— Друзья, — повторил он, и это слово прозвучало в его устах странно, как забытый термин из древнего языка. Он отвернулся к киту, который медленно уходил в глубину. — У меня есть сестра — Смерть, — произнес он без особой эмоциональности, но в этом простом факте чувствовалась тяжесть. — Мы видим друг друга. Но она... она другая. Она живет в мире, где всё заканчивается. Я же живу в мире, где всё лишь меняет форму.

Внезапно вокруг раздался громкий, раскатистый смех. Он был одновременно и женским, и мужским.

— Что это? — удивленно спросила Леокадия.

Морфей весь напрягся. Он знал этот смех слишком хорошо, и услышать его здесь не сулило ничего хорошего. Это был его младший брат -сестра — Страсть из рода Бесконечных. Сон никогда не любил внезапных визитов владыки желаний: тот не редко пытался поставить его в неловкое положение. Страсть повелевал чувствами, которые сам Морфей привык строго обуздывать. И теперь Повелитель Грез предчувствовал неладное.

Незваный гость соткался прямо из алых неоновых лучей. Его андрогинный силуэт казался одновременно мужественным и женственным, пугающе красивым. Губы Страсти обрамляла яркая помада, волосы были белыми, как снег, а тонкая фигура была стянута кожаными ремнями и корсетом. На груди красовалось тату в виде красного, сочащегося кровью сердца — его каноничного символа.

Оказываясь среди смертных, Страсть ловко манипулировал их судьбами: играл, заставлял безумно влюбляться, а после отдавал на растерзание своей сестре-близнецу Страданию. Морфею осознавал их природу и принимал как должную. Но их творческий тандем был изрядно жесток. Страсть в плену своей одержимости не мог оставить в покое и самого Сна, вечно выискивая повод подчинить его своей воле. Казалось будто он игнорирует или не понимает правил всего сущего и злоупотребляет своим могуществом.

— У тебя свидание, как я посмотрю! — с неприкрытой иронией и ехидством проговорил Страсть сладким, мелодичным голосом.

Он изящно и непринужденно опустился в кресло рядом с Морфеем. Повелитель Грез не шелохнулся, но воздух вокруг него стал тяжелее, плотнее, словно сама реальность сгустилась в ответ на присутствие брата. Тень от его фигуры вытянулась по подводному дну, становясь неестественно длинной и острой.

— Уходи, Страсть, — произнес Морфей. Голос его был тихим, но в этой тишине слышался рокот лавины. — Ты здесь не по делу. Мои владения — не твой театр.

Страсть лишь рассмеялся, и этот звук, как лезвие, разрезал толщу воды. Он лениво поправил ремень на груди, и татуированное сердце на его коже на мгновение запульсировало ярче.

Леокадия рассматривала загадочного, пугающе красивого незнакомца и не могла оторвать взгляд. Она чувствовала, как в теле закипает кровь. Возникло непреодолимое вожделение, дышать стало тяжело, а собственное сердце забилось так, будто девушка пробежала тысячу километров.

— Какая милая гостья! — приветливо и скользко заметил Страсть, явно наслаждаясь ее смущением. — Правда, мой брат весьма гостеприимен? Только взгляни на него!

Леокадия перевела взгляд на Морфея, а Страсть в этот момент едва заметно коснулся ее бедра — совсем легко, мимолетно. В ту секунду, когда глаза девушки встретились со взором Сна, в ней вспыхнул пожар: дикое желание слиться с ним в одно целое, быть рядом, любить его до безумия. И Сон почувствовал ровно то же самое. Чужое внушение пронеслось сквозь них разрушительной бурей. Они смотрели друг на друга с такой жаждой, что едва могли сопротивляться.

Страсть упивался своей победой, пока глаза Морфея не опустились ниже и не заметили чужую ладонь на бедре девушки. В ту же секунду Повелитель Грез взорвался. Он резко вскочил с кресла и мертвой хваткой вцепился брату в горло.

— Да как ты смеешь?! — прорычал Морфей прямо в лицо Страсти. Наведенные чары тут же спали. — Твоя наглость не знает границ! Я тебе этого не прощу.

Страсть вздрогнул, но не перестал улыбаться, даже когда его горло было безжалостно сдавлено.

— Ты совсем шуток не понимаешь, мой милый братец, — прошипел он.

Морфей сжал пальцы сильнее, и вода вокруг них начала закипать, пузырясь от неистовой энергии. Тень за его спиной разрослась, превращаясь в нечто чудовищное, многорукое, подавляющее само пространство океана.

— Я не шучу, Страсть, — прорычал Сон. — Твои игры закончились. Уходи из моих владений.

Младший из Бесконечных, несмотря на удушье, продолжал упиваться моментом. Его глаза горели лихорадочным блеском.

— О, ты злишься из-за неё? — выплюнул он сквозь сдавленный смех. — Ты чувствуешь это, брат? Это тепло, которое ты так долго отрицал? Это желание, которое ты пытаешься спрятать за своими правилами и вечным холодом?

— Не тебе это решать, брат! Ты ничего обо мне не знаешь! Не смей со мной играть!

Силой своего присутствия Страсть заставил пальцы Морфея разжаться и отступил на шаг.

— Ты опоздал, Сон, — его улыбка стала более злой и острой. — Игра началась еще до меня. Ты ведь знаешь, что за ней идет нечто куда страшнее. В твоих руках судьба этой смертной. Спасёшь ли ты её... или погубишь?

Страсть громко, оглушительно расхохотался. Он закружился вокруг своей оси, глядя вверх и упиваясь собственным коварством как настоящий безумец:

— Или погубишь, как и всех, кого когда-либо любил?!

Кручение его становилось всё быстрее. Морфей полыхал от злости, и как только он решил приблизиться, чтобы снова схватить брата, тот вспыхнул и исчез. Лишь в воде растворились последние ехидные слова:

— Приятного ужина, Сон! Ха-ха-ха!

Морфей остался стоять посреди подводной пустоты. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Воздух вокруг него вибрировал от остаточного гнева, заставляя песок под ногами мелко дрожать. Он замер на несколько секунд, пытаясь подавить бурю внутри себя. Слова Страсти — «погубишь, как и всех, кого любил» — эхом бились в его сознании, словно набатный колокол. Это был его самый старый, самый глубокий шрам.

Медленно он повернул голову к Леокадии. Его глаза, обычно холодные и отстраненные, сейчас горели неистовым, темным пламенем.

— Что идет? — спросила Леокадия, не поднимая глаз, и голос ее звучал мрачно. — О чем он говорил?

Морфей не ответил сразу. Он смотрел на нее, и в глубине его глазниц звезды вращались быстрее, отражая внутреннее смятение. Наконец он медленно опустил руки, но напряжение в плечах никуда не исчезло.

— Страсть любит искажать истину, превращая ее в яд, — произнес он, и каждое слово весило тонну. — Но он никогда не лжет полностью. То, что он называет «игрой», — процессы, которые ты, смертная, даже не можешь себе вообразить. Граница между мирами истончилась не просто так.

Он сделал шаг к ней, и донный песок затих, словно боясь шелохнуться. Морфей осторожно взял девушку за плечи и заставил взглянуть себе в глаза. В это мгновение все иллюзии, что бушевали в них совсем недавно и в которых он так отчаянно винил Страсть, вспыхнули с новой, сокрушительной силой.

«Он всё же добился своего», — обреченно промелькнуло в разуме Сна. Щемящее, болезненное чувство уже зародилось в его бесконечной душе. От этого Повелителю Грез стало неловко, грустно и одновременно зло.

Он опустил глаза и тихо произнес: — Тебе пора просыпаться.

И Леокадия начала таять как мираж. Она пыталась что-то спросить, но океан, кораллы и бледное лицо незнакомца растворялись, превращаясь в серый дым, сквозь который в испуганный разум проникал до боли знакомый, навязчивый звук будильника.

Леокадия открыла глаза. Потолок ее комнаты был привычным, знакомым до каждой трещинки в побелке. Утренний свет робко пробивался сквозь занавески, а в воздухе витал едва уловимый запах вчерашнего ужина. Будильник на тумбочке надрывался в своем обычном ритме, требуя, чтобы его наконец выключили.

Но в голове всё еще стояли недавние образы: алый неоновый свет, смех Страсти, тяжесть ладоней Морфея на ее плечах. Мир сновидений всегда казался ей удивительным и по-своему совершенным. Она искренне восторгалась способностью человеческого мозга создавать целые миры из ничего. Чистое, неподдельное искусство, где ты — всего лишь кисть в чьих-то руках, а финал картины до последнего неизвестен. Множество художников, таких как Сальвадор Дали, черпали идеи для своих полотен именно из ночных грез. Кто-то практиковал осознанные сновидения, а кто-то и вовсе прибегал к психотропным веществам ради активации областей мозга, отвечающих за видения. Так или иначе, людей всегда тянуло грезить. И Леокадия понимала эту тягу. Сны она считала самым чудесным даром уставшему человечеству. Она прилежно записывала их, зарисовывала, а некоторые из них и вовсе оказывались вещими.

Она села на кровати, чувствуя странную тяжесть в груди. Но, вопреки этой тяжести, шлейф от увиденного сна был светлым. В сердце разгоралась тихая радость, которая обычно затапливает сознание после удивительного ночного приключения. Подобные чувства приходят разве что в детстве — у них особый, пронзительный и яркий вкус.

Будильник был выключен, и умная колонка тут же запустила утренний плейлист. В динамиках зазвучала композиция Молли Элизабет «The Disappearing Girl», совершенно не вписывавшаяся в музыкальные вкусы Леокадии. Глубокий, тягучий вокал был наполнен тоской и сарказмом, искусно спрятанными за легким, романтичным мотивом. Певица сравнивала переживания человека, чьи проблемы близкие превратили в «зрелище» и шоу, с цирковыми фокусами и выступлением марионетки.

«Когда-нибудь они меня найдут. Спрятавшуюся за кулисами. Исчезающая девушка. Призрачная и жуткая. Но пока я — марионетка. Соберись, втяни живот и терпи. Смотрите, в её глазах пустота. Распилите её пилой пополам».

В этих строках сквозило что-то знакомое и пророческое, будто они служили прямым продолжением сна. И все же песня показалась Леокадии завораживающей. Подпевая, она принялась медленно пританцовывать, раздвигая шторы, заваривая чай и накрывая на стол.

«Пусть это всего лишь игра, — думала она, — но что помешает мне получить искреннее удовольствие?»

Субботнее утро казалось чудесным, и ничто, казалось, не могло его испортить. Достав из ящика стола плотную бумагу, краски и карандаши, Леокадия приготовилась перенести на холст свои ночные приключения. Вдохновение рвалось наружу.

Бумага под кистью казалась чистой и гладкой. Акварель ложилась мягко, и цвета сами собой складывались в знакомые образы: угольный песок, глубокие, бархатные тени, а в самом центре — тонкая фигура в черном, чьи глаза мерцали далекими звездами. Леокадия чувствовала, как рука движется словно сама по себе, уверенно вырисовывая резкие линии лица Морфея и его высокую, хрупкую осанку.

Но стоило ей коснуться кистью того места, где должны были быть глаза Повелителя Снов, как краска повела себя странно. Черная капля расплылась по бумаге гораздо быстрее, чем следовало, и на мгновение девушке показалось, что в глубине этого влажного пятна действительно вспыхнула и погасла крошечная, живая искра.

Леокадия замерла, боясь сделать вдох.

Морфей в задумчивости брёл вдоль высоких стеллажей своей библиотеки, когда его окликнул смотритель — Люсьен. Пожилой, элегантно одетый джентльмен в очках балансировал с высокой стопкой книг в руках.

— Мой господин! Как прошёл ваш ужин?

Морфея смутил этот вопрос. Он подумал, что после его долгого возвращения стоит быть строже: подданные стали слишком фамильярными и любопытными. Возможно, следовало добавить им работы, чтобы ни у кого не возникало соблазна совать нос в дела повелителя.

— Люсьен, любопытство тебе не к лицу, — строго отозвался он.

— Простите, сэр, я иногда забываюсь, — учтиво поклонился смотритель. — Просто с тканью сновидений произошло нечто подозрительное, и жители царства не могли этого не заметить.

Морфей нахмурился. Эта новость тревожила его: он понимал, что подобные аномалии быстро породят ненужные слухи среди подданных.

— Ты нашёл книгу, которую я просил?

— Да, сэр! — Люсьен протянул ему тяжелый фолиант в темно-алой обложке.

Сон принял его и принялся неторопливо листать страницы.

— Стоит ли нам беспокоиться, мой господин? — не унимался смотритель. — Ткань снов истончается. В Долине Глиняных горшков обнаружили настоящую червоточину.

— Я исправлю это, — твёрдо отрезал Морфей, торопясь закончить неприятный разговор. — У тебя, кажется, ещё много дел, Люсьен?

— Да, господин! Вы абсолютно правы, я удаляюсь, — намек был понят мгновенно. — Ещё столько томов нужно переписать.

В Долине Глиняных горшков, среди безжизненных осколков и высоких амфор, возвышалась изваяние. Статуя девушки, сидящей с красками и кистями над листом бумаги, выглядела совсем свежей. Местные попугайчики уже успели свить гнездо на её плече, и их слепое, еще безперое потомство неистово щебетало, требуя пищи.

Фигура казалась вылепленной из той же терракотовой породы, что и всё вокруг. Она возникла сама по себе, словно пробившись извне, и была слишком плотной и осязаемой для обычной, хрупкой иллюзии.

Морфей тревожно прикоснулся к изваянию. Птенцы защебетали громче, совсем не радуясь мрачному незнакомцу. Повелитель Снов почувствовал, что под его пальцами бьется совершенно иная материя. Эта фигура была соткана не из того податливого песка, из которого строились грезы в его царстве. Чужеродная субстанция вибрировала, обжигала кожу; в её глубине явственно слышались миллионы чужих голосов, шептавших на разных языках. Субстанция оказалась дикой, непослушной.

— Это не мой песок, — задумчиво проговорил Морфей.

— Леокадия… — он вгляделся в терракотовый силуэт, и внутри вопреки тревоге разлилось знакомое тепло. Он вспомнил свою недавнюю гостью, их тихую беседу и виноградного лягушонка. — Смертная не могла создать подобное сама. Здесь чувствуется чьё-то грубое вмешательство. Неужели это проделки Страсти? Но брат не властен в моем мире.

Он медленно обошел статую и взглянул на постамент. Прямо на глине проступала четкая надпись: «Исчезающая девушка, призрачная и жуткая, глаза её словно стеклянные. Исчезающая девушка. Куда она делась? Никто не знает. Куда она делась? Говорят: „Подходите все, поглядите на эту куколку“. Смотрите: в её глазах — пустота. Она задыхается в ящике. Её пилят пополам... И всё же она не чувствует ровным счетом ничего».

Морфей на мгновение задержал взгляд на изваянии — даже в этой пугающей аномалии он высоко оценил мастерство исполнения. Затем он решительно поднял руку и направил ладонь на статую.

Глина натужно затрещала. Поверхность покрылась сетью трещин, неохотно осыпаясь песком. Морфей нахмурился: субстанция яростно сопротивлялась разрушению, требуя от него гораздо больше усилий, чем он ожидал. Потусторонние крики и шепотки становились всё громче, перерастая в пронзительный визг.

Поднялся яростный вихрь. В ту же секунду на месте уничтоженной статуи материализовался пространственный разрыв. Словно голодная черная дыра, он принялся слепо всасывать в себя окружающие иллюзии. Уютное гнездо с беспомощными птенцами мгновенно улетело в звенящую темноту, а вслед за ним полетели тяжелые осколки вековых амфор.

Морфею это очень не нравилось. Перехватив инициативу, он свободной рукой крепко сжал рубин на груди. Древний артефакт вспыхнул багровым огнем, и ткань пространства, сопротивляясь, начала медленно затягиваться, пока дыра не исчезла окончательно.

Наступила тишина. Морфей опустил руку, чувствуя непривычную, давящую усталость.

— Это гораздо серьезнее, чем я мог предположить, — тихо произнес он в пустоту.

Морфей тяжело опустился в кресло, материализовавшееся из ночного тумана. Его пальцы всё ещё покалывало от контакта с чужеродной субстанцией. Ткань сновидений в этом месте была не просто повреждена — её отравило нечто, искусно имитировавшее форму грез, но обладавшее совершенно иной, агрессивной природой.

— Люсьен! — позвал он, не повышая голоса, но в пустынной Долине Глиняных горшков этот звук разнёсся подобно раскату грома.

Смотритель появился почти мгновенно, бесшумно скользя между высокими терракотовыми амфорами.

— Да, мой господин?

— Эта статуя... — Морфей указал на пустое место, где мгновение назад высилось изваяние смертной. — Она не была создана из песка сновидений. В ней скрывался сторонний, чуждый элемент. И текст на постаменте...

— Если хотите, я выясню, что это, — преданно отозвался Люсьен. — Думаю, мне удастся найти в архивах записи о подобных аномалиях.

Он осторожно подошёл к опаленному следу, где всё еще темнел чужеродный песок цвета пепла. Достав из кармана небольшую стеклянную колбу, смотритель аккуратно насыпал в неё плотную щепотку серой пыли. Затем он извлек из кармана шелкового жилета белоснежный платок и тщательно вытер пальцы.

— Ещё указания, мой господин? — Люсьен обеспокоенно заметил, что Сон выглядит глубоко утомлённым.

— Где Мэтью? — негромко спросил Морфей.

В груди Люсьена тут же поселилась тревога. К своему стыду, он не мог вспомнить, когда в последний раз видел верного ворона повелителя. Мэтью словно растворился, покинув пределы видимости этого мира уже несколько недель назад. Сон пристально взглянул на смотрителя, и тому показалось, будто его панические мысли прочитали насквозь.

— Найди его. Он мне нужен, — отрезал Морфей.

Люсьен заметно побледнел, его пальцы непроизвольно сжали край шелкового платка.

— Мэтью... Я... я немедленно займусь этим, мой господин. Простите, я должен был доложить вам о его отсутствии раньше.

Смотритель поклонился — низко, почти до самой земли — и поспешно направился к выходу из Долины, шурша полами своего элегантного сюртука.

Морфей остался один. Пепельный песок, который Люсьен унёс в колбе, всё ещё отзывался в нём фантомной болью. Повелитель Снов поднялся и направился прочь от Долины, к своему замку. Обычно путь через Сновидения занимал лишь мгновение, но сегодня сама реальность казалась вязкой. Каждый шаг давался с трудом, словно он шёл сквозь густой, сопротивляющийся кисель. Тени на самой периферии его зрения шевелились слишком активно, и это совершенно не было похоже на проказы привычных ночных кошмаров.

Леокадия отпрянула. Рисунки на столе начали двигаться. «Живые картины», — безумной вспышкой промелькнуло в голове. Акварель на свежем холсте неестественно растекалась, а на старых эскизах по соседству вдруг смазались контуры, словно в черной воде поплыли призрачные рыбы. Девушка попятилась от стола и зажмурилась. «Кажется, у меня начинаются галлюцинации». Она изо всех сил впилась ногтями в собственную ладонь. Больно — значит, не спит.

Вдруг в прихожей раздался резкий звонок. Не успела Леокадия среагировать, как входная дверь с грохотом распахнулась.

— Какого чёрта у тебя дверь не замкнута?! У нас не самый спокойный район! — с порога сердито выпалила Кошка.

Кэт была очень высокой и худой, но вопреки прозвищу совершенно не отличалась кошачьей грацией. Скорее, её холерическая манера двигаться, быстрая, путаная речь и живая, донельзя комичная мимика — пусть и обрамленная ярким готическим макияжем — роднили её с проворной городской крысой, чей длинный нос за версту чуял любые неприятности. Слово «Кошка» никак с ней не вязалось, но прочно заменяло имя. Леокадия вообще не могла вспомнить, слышал ли кто-нибудь, чтобы к Кэт обращались как-то иначе. Саму её жутко бесило, если люди пытались использовать её настоящее имя.

Длинное каре с неестественно короткой чёлкой, забритые под ноль виски, тоннели с огромными чёрными шайбами в ушах и хаотичные татуировки, убегающие с кистей на худые, лишённые женственной мягкости плечи, делали её похожей на дешёвого Носферату из старых фильмов ужасов. Но за этой пугающей внешностью скрывался уникальный, эксцентричный и очень дружелюбный человек. А ещё когда-то Кошка оказалась рядом в самую нужную минуту... Эту историю Леокадия всеми силами пыталась вычеркнуть из памяти, но прошлое неохотно поддавалось забвению.

Кошка стремительно подбежала к окну и рванула створки на себя. Насладившись ворвавшимся в комнату прохладным воздухом, она нервным, театральным жестом достала из кармана пачку тонких сигарет, вытянула одну и закурила, продолжая изливать свой бесконечный поток сознания в хаотичном трёпе.

— Прикинь, этот придурок заявил, что моя статья недостаточно хороша! «Мать его… „Слишком жёстко, даже для нашего журнала. Ты могла бы постараться“», — живо и театрально Кошка выдала пародию на нерадивого редактора. — Да это лучшее, что они когда-либо вообще смогут напечатать! Я предложила им чёртов бриллиант!

Статья с ярким названием «Многоликий Джереми Кастл: от продажи рок-мечты до кокаиновых грёз» была слишком смелой для маленького «независимого» музыкального журнала. При всей напускной демонстрации бунтарского духа, редакция не могла позволить себе шутить с такими гигантами индустрии, как Кастл. Там прекрасно понимали, что медиамагнат не оставит от них камня на камне. А вот Кошка не боялась вообще ничего. Леокадию это в ней одновременно вдохновляло и заставляло сильно переживать.

Кошка глубоко затянулась, выпустила струю дыма в открытое окно и обернулась к подруге, прищурившись сквозь сизую дымку.

— Эй, Ли, ты вообще меня слушаешь? — она бесцеремонно уселась на край стола, едва не смахнув разложенные кисти. — Слушай, я тут подумала. Если этот урод из редакции не оценит материал, я просто сделаю его героем следующей статьи. Назову как-нибудь вроде: «Как редактор издательства X убивает таланты своим убожеством». Ну что, как тебе идея?

Она выдохнула дым и внимательно посмотрела на холст, который всё ещё казался Леокадии пугающе живым.

— Кстати, что за чертовщина с этой краской? Она как будто сама по себе ползает… А, хотя ладно, наверное, ещё просто не высохла. Слушай, а вообще — вещь! Тебе реально стоит организовать выставку, я могу свести тебя с кое-кем из арт-бомонда. А этот парень хорош! — Кошка бесцеремонно подхватила набросок с изображением Морфея, крутя его перед глазами. — Этот его мрачный стиль прямо цепляет. Он напоминает мне юного Питера Мёрфи из Bauhaus. Эх, старый добрый постпанк… — мечтательно выдохнула она вместе с очередным облаком дыма.

— Все хотят только денег. Годной музыки становится всё меньше, — Кошка закинула голову назад, выпуская густое облако дыма в потолок, и на мгновение замерла, словно прислушиваясь к чему-то в тишине квартиры. — Это точно. Сейчас всё вокруг — либо пластиковый поп для тех, кто вообще не хочет думать, либо какая-то дрянь, сочинённая под кокаином. А настоящий дух... он выветривается, как вот этот дым от моих сигарет.

Она снова перевела взгляд на набросок Морфея, мерно постукивая по бумаге длинным ногтем с облупившимся чёрным лаком.

— Знаешь, Ли, если этот твой «мрачный парень» реально существует в жизни, я бы чертовски хотела его сфотографировать. Для обложки это был бы просто разрыв.

— К сожалению, он существует только в моих снах, — печально улыбнулась Леокадия.

— Жаль, — разочарованно протянула Кошка, рассматривая рисунок. — Он красавчик. Такой мрачно-готический принц со звёздным взглядом. Обожаю такой типаж.

Она небрежно бросила листок обратно на стол и, мгновенно переключившись, добавила:

— Я, кстати, рассталась с Шакалом. У парня напрочь отсутствуют мозги и какое-либо вменяемое будущее.

— Ему тоже не понравилась твоя статья? — спросила Леокадия, присаживаясь на соседний стул и подтягивая к себе колени.

— Ты попала в самую точку, Ли! — удивилась Кошка. — Ты либо пророчица, либо слишком хорошо разбираешься в людях.

Журналистка громко хохотнула, едва не выронив тлеющую сигарету, и картинно прижала ладонь к груди, усыпанной серебряными цепочками.

— Шакал — это как раз тот убогий тип, который сначала заливает, что ты его муза, а через неделю с пеной у рта требует, чтобы ты не смела писать про его дружков-наркоманов. У него мозг размером с изюминку, Ли, честное слово!

Она сделала ещё одну затяжку и задумчиво посмотрела на набросок Морфея, который всё ещё вертела в руках.

— Слушай, а если он живет только в твоих снах... Ты хоть когда-нибудь пробовала его вытащить? Ну, знаешь, как в тех тупых фильмах про осознанные сновидения. Типа, если он тебе так нравится, почему бы не сделать его реальным?

Леокадия рассмеялась, в её голове тут же пронёсся сюжет «Кошмара на улице Вязов» и Фредди Крюгера.

— Если у меня получится вытащить его из снов, ты узнаешь об этом первой, — пообещала она.

— Замётано! — легко согласилась Кошка. Она затушила окурок о подоконник и повернулась к подруге: — Поздравляю тебя с началом отпуска, кстати! Какие планы на сегодня?

— Как обычно, — ответила Леокадия, аккуратно складывая свои наброски в плотную картонную папку и пряча её глубоко в ящик стола.

— Знаешь, Ли, мне кажется, тебе больше не нужен мозгоправ. Ты и сама неплохо справляешься, — заметила Кошка, доставая из пачки следующую сигарету.

— Я в этом не уверена. Мне всё ещё помогает терапия, — тихо ответила Леокадия, стараясь не смотреть на подругу.

— Да я серьёзно! Тебе просто нужно немного разнообразия. Развеяться. Ходить куда-нибудь, общаться с живыми людьми, — задумчиво протянула Кошка и фыркнула. — Терапия — это хорошо, Ли, правда. Но иногда терапия — это просто платный способ поговорить с человеком, который тебя гарантированно не осудит. А я — твоя бесплатная версия. С повышенной дозой сарказма.

Она спрыгнула со стола, потянулась так, что громко хрустнули позвонки, и подошла к окну. На улице вовсю светило яркое солнце — оно резко подсвечивало кожу Кошки, и без того пугающе бледную.

— Ладно, хватит о твоих мозгах. У меня есть идея получше, чем твои наброски и мой псих-редактор. Сегодня вечером в «Красной Королеве» будет выступать одна группа... А, хотя! — Кошку вдруг осенило. — К чёрту «Красную Королеву». Есть кое-что получше!

С этими словами она выудила из кармана узких джинсов измятый глянцевый листок и протянула его подруге. Леокадия аккуратно развернула листовку:

«Фестиваль культуры, музыки и редкостей „Карусель иллюзий“ приглашает гостей! Вы окажетесь героем собственной истории и получите незабываемые впечатления».

Ниже пестрела подробная и хаотичная программа фестиваля.

— В пять вечера я жду тебя у касс железнодорожной станции. Мы туда поедем, и ты даже не отвертишься, — строго отрезала Кошка. Не дожидаясь ответа, она привычным жестом выбросила окурок в окно, уже давно не беспокоясь о том, что скажут чопорные соседи. — «Карусель видений» — слышала про такую? — она намеренно исковеркала название, словно это придавало событию ещё больше веса. — Там будет куча всякого трэша: от инди-групп до каких-то безумных перформансов. И, самое главное, там будут люди, Ли. Настоящие, живые люди, а не те, что заперты в твоей голове!

Она на секунду замолчала, прищурившись на листовку так, словно пыталась прочитать невидимый мелкий шрифт между строк.

— И вообще, ты в последнее время какая-то... бледная. Даже бледнее меня, — Кошка на мгновение замерла, пытаясь мысленно визуализировать недавние события. — Кстати, этот плакат мне дал очень необычный тип. Я встретила его вчера в нашем клубе. Хоть убей, не могу вспомнить его имя. Но он был одет невероятно эпатажно! Похож на Дэвида Боуи на самом пике карьеры. Этакий Зигги Стардаст, выкрученный на максимум своего стиля. И эти вызывающе красные губы... Они мне, кажется, ещё долго будут мерещиться.

Задумчиво постучав пальцем по подбородку, Кошка подвела итог:

— Боуи, эпохальный стиль... Если такой персонаж раздаёт листовки, значит, фестиваль — это не просто очередной сельский праздник с убогим караоке и дешёвыми шашлыками. Там явно намечается что-то концептуальное.

Она резко выпрямилась, и в её глазах загорелся тот самый азартный, почти безумный блеск, который всегда предвещал либо лучшее приключение в жизни, либо грандиозный, эпический провал.

— Слушай, Ли! — Кошка заговорщически подалась вперёд. — А вдруг этот твой «Звёздный мальчик» из снов встретится тебе именно там? И наконец-то станет реальностью?

— Мэтью! — раздался знакомый, глубокий голос из сновидений.

Ворон открыл глаза и попытался расправить крылья, но клетка была слишком узкой для такой большой птицы, как он.

Во мраке душной комнаты, больше похожей на забитый до отказа старым хламом, театральным реквизитом и птичьими клетками сарай, соткался силуэт Морфея.

— Я звал тебя. Что ты здесь делаешь? — грозно спросил Король Снов.

Мэтью эта властная манера повелителя не на шутку злила, хотя он, разумеется, никогда не подавал виду.

— О, простите, господин! — с напускным почтением отозвался ворон. — Кажется, непредвиденные обстоятельства вынудили меня повторить ваш недавний подвиг с заточением, — птица хрипло и иронично застрекотала.

— Ты забываешься, Мэтью, — жёстко, но внешне абсолютно спокойно оборвал его Морфей.

Ворон тут же притих, поняв, что перегнул палку. И всё же надменность хозяина его задевала: Повелителю Снов, похоже, было совершенно не интересно узнать, как именно его верный спутник угодил в эту передрягу.

Морфей повелительно поднял руку, и железные прутья клетки вокруг птицы беззвучно рассыпались в серую пыль.

Мэтью не сразу решился сделать шаг вперёд. Он замер, чувствуя, как стремительно меняется воздух вокруг: из спёртого и пыльного он становился плотным, прохладным, словно за секунду до грозы. Мрачная тень Морфея, даже когда тот стоял неподвижно, жила своей жизнью — она пульсировала по стенам сарая, визуально раздвигая их до размеров бесконечного готического зала.

— Вы всегда так делаете, — ворон наконец уверенно расправил крылья, ощущая приятную, сильную тяжесть перьев. — Сначала разнесёте всё в щепки, а потом смотрите на меня так, будто я сам эту клетку на себя нацепил.

Психотерапевт медленно снял очки. Это был полноватый мужчина с густой, но аккуратно уложенной бородой.

— Что вы чувствуете, Леокадия? — задал он свой традиционный вопрос.

Леокадия так часто его слышала, что давно воспринимала как неотъемлемую часть неизбежного насилия над собственным измождённым разумом. Суть терапии, как ей казалось, и заключалась в этом регулярном окунании в ад собственного сознания. Пытка распознаванием эмоций, которые сложно даже уловить, не говоря уже о том, чтобы дать им имя.

— Не знаю, — искренне ответила она.

— А ощущения в теле что вам говорят? — не оставлял её в покое врач.

Леокадия лишь неопределённо пожала плечами. Ничего, кроме глухого предчувствия, что вот-вот должно произойти нечто непоправимое, в ней сейчас не возникало.

— Ваши сны стали пугающе яркими. Творческие и чувствительные люди иногда обладают удивительной способностью путать их с реальностью. Грезить наяву. Это похоже на синдром навязчивых грёз. Но скажите, раньше с вами подобного не случалось? Попробуйте вспомнить, — мягко попросил психотерапевт, откидываясь на спинку кресла, которое от этого движения тяжело и протяжно заскрипело.

Леокадия перевела взгляд на окно кабинета. Там, за чистым стеклом, по небу лениво плыли тяжелые, неестественно серые облака. Они казались слишком плотными, слишком осязаемыми для обычного субботнего дня.

— Раньше — нет, — ответила она, и её собственный голос показался ей чужим, словно доносившимся из глубокого колодца. — Сны всегда были... просто снами. Набором картинок, которые забываешь через пять минут после пробуждения. А теперь они как будто остаются на коже. Будто я просыпаюсь и физически чувствую запах пепла или холод чужой ночи прямо у себя в комнате.

Она замолчала, мучительно подбирая слова. В голове тут же всплыл образ того самого человека с её акварельных набросков — темноволосый, бледный, с глазами, в глубокой темноте которых мерцали далёкие звёзды.

— Вы сказали про синдром навязчивых грёз. Но это ведь не просто невинные фантазии, верно? Это когда сама реальность начинает...

— Нет, — доктор поторопился её перебить, не дав закончить мысль. — Я сказал «синдром», а это строго медицинский термин.

Он продолжил мерно раскачиваться в своём скрипучем кресле. Леокадия наморщила лоб и отвернулась к окну. Там, прямо на старую толстую ветку, тяжело приземлился огромный чёрный ворон. Его густые перья отливали глубокой синевой в скудных лучах солнца, с трудом пробивающихся сквозь плотные, налитые свинцом облака. Девушка раздражённо подумала, что доктор ведет себя не слишком тактично, пытаясь завуалированно намекнуть, будто у неё якобы едет крыша.

Врач на секунду замолчал, заметив, что её взгляд намертво прикован к чему-то за стеклом, но быстро вернул внимание к своему блокноту. Его перьевая ручка со скрипом прошлась по бумаге.

— Я вовсе не имею в виду, что вы галлюцинируете, Леокадия. Мы здесь собрались не для того, чтобы вешать ярлыки, — мягко добавил он. — Я говорю лишь о том, как именно ваша психика адаптируется к... определённым жизненным изменениям.

Он отложил ручку в сторону и плавно сложил пухлые руки в замок, внимательно глядя на пациентку поверх сползших на кончик носа очков.

— Когда внутренние ресурсы на исходе, сознание часто начинает искать опору вовне. Иногда — в вымышленных образах. Красивых, ярких, порой пугающих. И это абсолютно нормально до тех пор, пока вы четко понимаете, где заканчивается ночной сон и начинается дневная реальность. Но если вы постепенно перестаёте осознавать эту разницу...

— Как продвигается ведение дневника? — спросил он чуть более дружелюбным тоном, искренне стараясь вернуть уплывающий интерес девушки к их разговору.

— Выполняю поставленные задачи исправно, — ровно ответила Леокадия.

— Вы внесли туда планируемую поездку на фестиваль? — поинтересовался доктор.

— Да, — Леокадия на секунду замялась, а затем тихо добавила: — Хотя я до сих пор сильно сомневаюсь, что вообще хочу туда ехать.

Стоило ей закрыть глаза, как она тут же отчётливо представила огромные толпы незнакомых людей, удушающую суету и пронзительный шум — всё то, что она обычно выносила лишь через силу, расплачиваясь потом днями полнейшего опустошения.

Доктор понимающе кивнул, делая быструю пометку в своём кожаном блокноте.

— Поездка на этот фестиваль — отличный терапевтический шаг. Тот самый необходимый выход из зоны комфорта и прямой контакт с внешней средой. Даже если сейчас это решение вызывает у вас подсознательное сопротивление.

Он ненадолго замолчал, внимательно изучая её лицо. Леокадия физически чувствовала на себе этот профессиональный взгляд — холодный, почти рентгеновский.

— Скажите, Леокадия, когда вы думаете о предстоящей поездке... возникает ли у вас глухое чувство тревоги? Или, быть может, наоборот — предвкушение чего-то совершенно необычного?

В этот самый момент огромный чёрный ворон за окном внезапно яростно взмахнул крыльями и сорвался с ветки. Он пролетел в считаных сантиметрах от стекла, едва не задев его крылом. Его резкий, пронзительный крик заставил доктора ощутимо вздрогнуть и на секунду полностью потерять нить разговора.

Нарушая наступившую тишину, на столе психотерапевта электронно запищал будильник. Мужчина торопливо потянулся к телефону и выключил звук.

— Ох, я и не заметил, как наше время вышло, — произнёс он, мгновенно натягивая дежурно-вежливую улыбку. — И всё же я настоятельно советую вам отправиться в эту поездку. А на нашей следующей сессии вы подробно расскажете мне, как она прошла. До свидания, Леокадия!

Леокадия вышла из кабинета, и прохладный воздух коридора тут же ударил ей в лицо. В ушах всё ещё стоял тот странный, резкий крик ворона за окном. Она слегка тряхнула головой, отчаянно пытаясь прогнать наваждение.

— Просто птица, — едва слышно прошептала она себе под нос, крепче сжимая кожаную лямку сумки. — Обычная городская птица.

Выйдя на крыльцо клиники, она сразу достала из кармана телефон и наткнулась на новое сообщение от Кошки: «В 5 у касс. Не вздумай забиться в свою нору и рисовать этих своих призраков! Я жду».

Леокадия тяжело вздохнула и убрала гаджет обратно. До назначенного времени оставалось ещё пара часов — вполне достаточно, чтобы принять окончательное решение: поддаться уговорам подруги или остаться дома.

— Мёрф! — строго прикрикнул библиотекарь Люсьен на пугало. — Не трогай ничего руками!

— Эх, да что вы, сэр! Мне-то оно и не интересно вовсе, — отозвалось пугало.

Манера общения соломенного человечка была нарочито деревенской и наивной. На нём нелепо висел белый профессорский халат, а на худых пальцах-веточках неуклюже болтались ярко-жёлтые резиновые перчатки. Несмотря на свои же слова, он с жадным любопытством уткнулся прямо в окуляр лабораторного микроскопа.

— Но как ассистент-то я, признаться, не очень, — продолжал разглагольствовать Мёрф. — А вот прибрать пыль после ваших штудий... — пугало внезапно сцапало со стола колбу с чужеродным пеплом и размашисто потрясло её перед собой, — ...это как раз по мне! Метлой-то я орудую как надо, сами знаете.

— Осторожно! — испуганно вскрикнул Люсьен, резким движением выхватывая стеклянную колбу из резиновых перчаток пугала.

Тяжело вздохнув, смотритель библиотеки строго повторил:

— Я же ясно просил тебя: ничего здесь не трогать.

Мёрф обиженно надул свои оранжевые тыквенные щёки. Его голова — настоящая хэллоуинская тыква с вырезанными глазами и ртом — умела выражать на удивление живые и комичные эмоции.

— Да ладно вам, Люсьен, — проворчал он, деревянной рукой поправляя съехавший набок огромный халат. — От одной колбочки мир точно не рухнет. К тому же, этот ваш пепел сам прямо-таки напрашивался, чтобы его как следует встряхнули!

Люсьен предпочёл проигнорировать эту тираду. Он бережно вернул сосуд на подставку, а затем нервно вытер вспотевшие ладони о свой рабочий передник. Пожилой смотритель выглядел так, словно постарел на добрый десяток лет за последние пять минут.

— Этот пепел — яд, отравляющий царство снов, — строго произнёс Люсьен, забирая сосуд у помощника. — Хотя тебе, Мёрф, об этом лучше вообще не знать.

Смотритель грустно вздохнул и, аккуратно закручивая крышку колбы, добавил:

— Нужно всё рассказать лорду Морфею. Не думаю, однако, что эти новости его хоть сколько-нибудь порадуют.

— Я готов выслушать тебя, Люсьен, — глубокий, спокойный голос Морфея внезапно раздался прямо за спиной библиотекаря.

Люсьен вздрогнул всем телом, и тонкое стекло в его руках жалобно, испуганно звякнуло. Он резко развернулся, едва не задев плечом Мёрфа, и тут же склонился в глубоком, почтительном поклоне.

— Мой лорд! — голос библиотекаря слегка дрогнул от неожиданности. — Прошу прощения, я совершенно не слышал вашего приближения.

Мёрф же, напротив, ничуть не испугался. Его вырезанный рот широко растянулся, демонстрируя угловатые оранжевые зубы.

— О, Морфей! — радостно воскликнуло пугало, активно размахивая руками в жёлтых резиновых перчатках. — Пришли посмотреть на мою новую концептуальную систему уборки? Люсьен вот говорит, что я обычный разрушитель, но лично я считаю себя великим реформатором!

— Мёрф, замолчи! — панически шикнул на него Люсьен, а затем, поправив сползшие очки, снова обратился к Повелителю Снов: — Мой лорд, этот пепел действительно не принадлежит нашему миру. Он прибыл из другого царства.

— Страсть? — коротко спросил Морфей, и в его голосе звякнул металл.

— Нет, мой господин, — Люсьен покачал головой.

Чтобы наглядно продемонстрировать суть проблемы, библиотекарь аккуратно открыл колбу и вытряхнул крошечную щепотку серого пепла прямо на плечо пугала.

Эффект оказался мгновенным и пугающим. В ту же секунду Мёрф неестественно позеленел. Его голова-тыква с мерзким хрустом начала бешено вращаться вокруг своей оси, а ноги в тяжёлых резиновых сапогах принялись неистово выстукивать ритм степа. Словно под воздействием невидимых, безумных струн, пугало принялось отплясывать посреди лаборатории, хрипло распевая:

— Я работник хоть куда! Неуклюжий — не беда. Пыль под полки, мир — в осколки. Не смешно вам? Бу-га-га!

Не успели Люсьен с Морфеем среагировать, как Мёрф с грохотом шлёпнулся на пол, принялся загребать деревянными пальцами чужеродный песок и жадно сыпать его себе в прорезанный рот, выкрикивая чужие, плоские слова из телевизионной рекламы:

— Пылесосы для вашего дома! Гарантия и абсолютная надёжность! Стильный дизайн и невероятно выгодная цена! Всего триста девяносто пять долларов!

Продолжая неистово крутить головой, тыквоголовый едва не снёс вековой стеллаж с редкими книгами. Люсьен панически бросился наперерез:

— Хватит! Мёрф, прекрати! — библиотекарь попытался перехватить пугало за рукав белого халата, но тот ловко увернулся и с размаху присел в безупречный шпагат.

— Всего триста девяносто пять долларов! — продолжал вопить Мёрф, давясь песком Яви. — В комплекте с инновационным фильтром для кошмаров и универсальной насадкой для чистки границ миров! Покупайте прямо сейчас!

Повелитель Снов стоял абсолютно неподвижно, не делая ни единого движения, чтобы остановить этот балаган. Его глаза, обычно напоминающие бездонное ночное небо, сейчас опасно сузились, и в их мерцающей глубине промелькнуло нечто, подозрительно похожее на глубокое разочарование.

— Я ожидал чего угодно от брата Страсти, но вмешивать сюда Безумие — это уже слишком. Исправь его, Люсьен, — холодно приказал Морфей, указывая на обезумевшее пугало. — А меня ждёт очень сложная беседа.

С этими словами Повелитель Снов стремительно покинул лабораторию.

Люсьен не заставил себя ждать. Он быстро схватил со стола чистую тряпку, щедро смочил её в специальном растворе, который всегда держал наготове как раз на случай подобных инцидентов, и с размаху прижал к лицу беснующегося помощника.

— Хватит! Замолчи! — скомандовал библиотекарь, силой удерживая мокрую ткань на тыквенной голове.

Мёрф внезапно замер. Его соломенное тело в один миг обмякло, и он мешком повалился прямо на грязный пол, подняв густое облако пыли. Сумасшедшая реклама оборвалась на полуслове, и вместо неё из прорезанного рта вырвался лишь невнятный звук, похожий на свист закипающего чайника.

— Ох... — Мёрф с огромным трудом приоткрыл глаза-щелочки. — Люсьен... Друг мой... Почему у меня во рту такой отчётливый вкус телевизионной рекламы?

В это же время Морфей уже стоял в своей величественной галерее перед пустой рамой, внутри которой пульсировал разноцветный символ вихря. Пытаясь обуздать нарастающий гнев, он сосредоточился и произнёс древние слова призыва, едва коснувшись холста тонкими пальцами:

— Сестра моя, Безумие! Я, твой брат Сон из рода Бесконечных, держу в руках твой символ и прошу тебя — ответь мне!

Галерея Сновидений ощутимо содрогнулась. Вековые стены, казалось, пошли зыбкой рябью, словно поверхность зеркальной воды, в которую бросили тяжелый камень. Изображение вихря в раме начало вращаться с бешеной скоростью, а густые тени вокруг него удлинились, переплетаясь в совершенно невозможные, ломающие зрение узоры.

Из пустоты, прямо из самого центра вращающегося вихря, начали сочиться потусторонние звуки — безумная какофония голосов, смех, плач и обрывки странных песен, которые никто из смертных никогда не пел. А затем внезапно наступила тишина. Тяжёлая, звенящая тишина, от которой болезненно заложило уши.

— Сон… — этот голос явно не принадлежал человеку. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, как если бы тысячи невидимых людей говорили в унисон, но с одной и той же пугающей интонацией. — Ты всегда был слишком серьёзным. Даже для кого-то из рода Бесконечных.

Яркие краски картины лениво поплыли вниз, стекая прямо на каменный пол галереи, и собрались в вязкую разноцветную лужу. На глазах у Морфея она выросла, принимая хрупкий силуэт юной девушки — самой младшей из Вечных.

Девушка шагнула из лужи краски, словно ступая по невидимым, ведомым только ей одной ступеням. Её движения были рваными, неритмичными, похожими на кадры старой киноплёнки, которую кто-то небрежно склеил вручную. Волосы цвета перепутанных электрических проводов постоянно меняли свою форму: то удлинялись, то укорачивались, то на мгновение превращались в стайку неоновых бабочек, которые тут же рассыпались серым прахом.

Она остановилась в нескольких шагах от Морфея, склонив голову под неестественным, ломающим шею углом. Её глаза — один ярко-зелёный, другой совершенно белый, подёрнутый бельмом, — смотрели на брата с пугающим, детским восторгом.

— Чего ты хочешь, Сон? — спросила она. Её голос вдруг стал тонким, как капризный писк ребёнка, но в следующее мгновение сорвался в глубокий, простуженный хрип. — Тебе скучно?

— Я хотел поговорить с тобой, сестра, — сдержанно произнёс Сон.

— Поговорить? Хм, а я-то думала, ты хочешь поиграть, — Безумие разочарованно надула губы, послушно села на корточки и принялась отрешённо водить тонким пальцем по полу, оставляя за собой светящиеся неоновые разводы.

Безумие увлечённо рисовала солнце на каменном полу галереи, но вместо чётких линий из-под её тонких пальцев тянулись жирные чёрные нити, которые тут же сворачивались в уродливые спирали. Солнце получалось кривым, с множеством лучей разной длины, и каждый из них жил своей собственной, пульсирующей жизнью.

— Поиграть — это весело, — она внезапно подняла голову, и на долю секунды её лицо стало абсолютно симметричным, чистым и пугающе серьёзным, сделавшись почти точной копией лица самого Морфея. — Но ты ведь не любишь игры, брат. Ты любишь правила. Ты слишком сильно любишь свои границы.

Она резко вскочила на ноги, и нарисованное солнце на полу под её кроссовками мгновенно превратилось в глубокую, затягивающую воронку.

— Страсть тоже не хотел играть со мной. Вы все стали слишком скучными. Но он просто пришёл и забрал коробку с моими старыми игрушками. Мне не жалко, у меня их ещё очень-очень много, — отрешённо пожала плечами Безумие.

— Это твоё? — Морфей требовательно протянул вперёд раскрытую ладонь, на которой серой кучкой лежал пепел.

— Да! — обрадовалась сестра и весело начала хлопать в ладоши. — Но оно сломано, видишь? Теперь это только пепел. Сон, я не могу забрать его обратно, это просто грязный мусор. К тому же там смешались песчинки твоего собственного песка.

Повелитель Снов не шелохнулся, угрюмо глядя на то, как Безумие лихорадочно пританцовывает перед ним. В её рваных движениях билась дикая энергия, которая заставляла саму ткань Сновидений вокруг них вибрировать и портиться.

— Мусор? — ледяным эхом повторил он, и в его тихом голосе послышалась опасная, предгрозовая холодность. — Ты называешь это обычным мусором, при этом бездумно позволяя разбрасывать его по моим владениям, словно ядовитые семена хаоса.

Морфей перевёл взгляд на воронку, оставленную сестрой на полу. Пепел на его ладони, казалось, мгновенно среагировал на присутствие своей истинной хозяйки — крошечные серые частицы ожили и закружились в бешеном, хаотичном танце.

— Мой собственный песок смешался с этим… — Морфей сделал тяжёлую паузу, мучительно подбирая слово. — С этим ядовитым веществом.

Внезапно Безумие судорожно всхлипнула и отчаянно начала рыдать.

— Я ничего не разбрасываю! Ты никогда не хочешь играть со мной! Только стоишь и злишься! И Страсть больше не хочет играть! Вы все, все до единого сломали!

Слёзы Безумия не были похожи на обычные слёзы смертных. Они не стекали по её бледным щекам, а прямо в воздухе превращались в крошечные стеклянные шарики. С глухим, хрустальным звоном они сыпались на каменный пол галереи и тут же разлетались вдребезги. Каждый такой осколок отражал мимолётный фрагмент жуткого кошмара: чей-то безмолвный крик, стремительно падающую тень, с треском ломающееся в темноте дерево.

— Ты всегда такой! — она сердито вытерла лицо широким рукавом халата. За этим резким движением последовала секундная вспышка: её одежда на мгновение окрасилась в огненно-рыжий, порочный цвет Страсти, но затем снова вернулась к своему привычному, хаотичному состоянию. — Ты вечно приходишь, читаешь мне нотации и смотришь сверху вниз своими звёздными глазами! И что, после этого я должна быть послушной?!

Она яростно указала тонким пальцем на пульсирующую воронку под ногами:

— Я ухожу от тебя!

И прежде чем Морфей успел хотя бы поднять руку, сестра бесследно растворилась в кружащейся бездне. Повелителю Снов сделалось не по себе. В груди шевельнулась глухая неловкость: он опять, вовсе того не желая, оказался слишком строг и холоден по отношению к ней.

Эхо безумных рыданий Делайриум всё ещё испуганно вибрировало в душном воздухе галереи, медленно смешиваясь с привычным тихим гулом засыпающих Сновидений.

Он посмотрел на воронку на полу. Она медленно затягивалась, но не исчезала совсем, оставляя после себя едва заметный, уродливый след из чёрных нитей. Морфей тяжело вздохнул — этот звук получился у него почти человеческим. Неловкость. Это странное чувство обычно было ему чуждо, но сейчас оно покалывало изнутри, словно тонкая холодная игла. Он прекрасно понимал, что Безумие — это не та стихия, которую можно подчинить строгим законам. Её нельзя запереть в рамки, ведь она сама — рамка, которая постоянно с хрустом ломается.

Он вновь угрюмо взглянул на зажатый в горсти пепел.

«Зачем тебе это, Страсть? — мрачно подумал он. — Почему ты постоянно лезешь в мои дела?»

Теперь навалившиеся проблемы с пространственной червоточиной, ядовитым пеплом и хрупкой смертной девушкой придётся решать самому.

Морфей развернулся и решительно направился к выходу из галереи. Каждый его шаг гулко отзывался в пространстве Сновидений, словно мерный удар погребального колокола. Он органически не любил оставлять дела незавершёнными, а текущая ситуация с Безумием была именно такой — запутанной, глубоко иррациональной и, что хуже всего, слишком личной.

Его мысли невольно вернулись к художнице из мира Яви. Леокадия. Она была лишь крошечной, едва заметной песчинкой в масштабах вечности, но именно подобные смертные почему-то чаще всего и оказывались в самом эпицентре глобальных катастроф.

Когда Сон пересёк невидимую границу королевской библиотеки, Люсьен уже успел окончательно привести Мёрфа в порядок. Бедное пугало послушно сидело на высоком стуле, растерянно потирая соломенной ладонью свою оранжевую тыквенную голову и с глубоким подозрением поглядывая на злополучную стеклянную колбу, которую библиотекарь теперь бережно, на замок убирал в дальний шкаф.

Леокадия стояла у касс. На часах было уже десять минут шестого, но Кошки нигде не было видно. Девушка в пятый раз за последние несколько минут пыталась до неё дозвониться.

И — о чудо! — трубка наконец-то ожила.

— Привет, Ли! Извини, у меня тут форс-мажор! — с ходу протараторила Кошка.

— В смысле? Как это — не можешь?! Ты же сама до безумия настаивала на этой поездке! — искренне разозлилась Леокадия.

— Слушай, всё ок! Поезжай без меня, я тебя позже догоню на попутках. Или уже встретимся прямо на фестивале, — сбивчиво оправдывалась Кэт.

На другом конце провода Леокадия, помимо виноватого голоса подруги, отчётливо расслышала яростный лязг ударной установки, гитарный перегруз и чей-то пьяный смех. Видимо, репетиция шла полным ходом. «Она снова с Шакалом», — сделала неутешительный вывод Леокадия.

— Ты же уверяла, что вы окончательно расстались! — поймала её на лжи Ли.

— Слушай, мне сейчас сложно всё объяснять… Иду я, иду! — прикрикнула Кошка кому-то в сторону, а затем снова зачастила в трубку: — Мне пора, Леокадия. Отправляйся на фестиваль и даже не думай слиться! Увидимся!

В динамике раздались короткие, равнодушные гудки. Леокадия на секунду задержала дыхание, чтобы унять подступившую волну злости. Она крепко сжимала телефон в руке, медленно считая про себя: вдох — выдох. Вокруг неё вовсю кипела вокзальная жизнь — ругались люди в очередях, гудела толпа, из ближайшего павильона доносилась навязчивая музыка, но весь этот хаос казался ей каким-то приглушённым, словно она внезапно оказалась глубоко под водой. «Кому вообще в этой жизни реально помогают дыхательные практики?» — раздражённо подумала Ли.

— Чёрт бы тебя побрал, Кэт, — едва слышно прошептала она себе под нос, опуская мобильный в карман куртки.

Она прекрасно понимала, что дело вовсе не в «сложно». Она знала Кошку слишком давно, чтобы слепо верить в её невинное «всё ок». Но сейчас на рефлексию просто не оставалось времени. Нужно было прямо здесь принимать решение.

Леокадия достала из сумки потрёпанный блокнот, открыла нужную страницу и уставилась на пункт под номером 15: «Поехать на фестиваль «Карусель видений“».

— Что ж. Тогда я просто сделаю это. Выйду из пресловутой зоны комфорта, — твёрдо сказала она самой себе и встала в хвост кассовой очереди.

Очередь двигалась мучительно, издевательски медленно. Густой запах дешёвого пережжённого кофе из старого автомата мешался с удушливым ароматом пыльного пластика заношенных сидений и пота сотен спешащих по делам людей.

— Один билет до станции «Лунный берег», пожалуйста, — тихо произнесла Леокадия, когда подошёл её черёд, и протянула купюру в окошко.

Женщина со смертельно тусклыми глазами и слегка перекошенным пластиковым бейджиком «Тина» даже не подняла на неё взгляда. Её накрашенные ногти привычно и ритмично застучали по потёртым кнопкам терминала.

— Туда и обратно или в один конец? — буркнула кассирша.

— В один конец, — тихо ответила Леокадия.

Пока девушка искала нужную мелочь в кошельке, у неё внутри возникло странное, липкое ощущение — будто кто-то пристально, не отрываясь, наблюдает за ней со спины.

А на другом конце вокзальной площади, прямо под тусклым уличным фонарём, стоял Морфей и молча наблюдал за художницей. Ворон Мэтью послушно сидел на его плече. Сейчас Король Снов принял облик самого обычного человека: неизменной осталась лишь строгая чёрная одежда — футболка, джинсы и длинное пальто. Глаза его из звёздных бездн превратились в глубокие карие, а вечно растрёпанные волосы улеглись чуть аккуратнее. Он почему то искренне не хотел, чтобы Леокадия узнала его . По мнению Мэтью, это было как минимум странно. С чего бы вдруг могущественному владыке играть роль случайного вокзального попутчика? Конспирация явно являлась частью какого-то более сложного плана.

— Мэтью, мне нужна эта штука. Билет, — негромко произнёс Сон.

— Зачем? Господин, вы же можете просто щелчком пальцев стереть память любому контролёру и ехать бесплатно, — искренне удивился ворон.

— Прими человеческий облик и купи его, — холодно приказал Морфей, проигнорировав ворчание птицы.

На глубоком вдохе Мэтью в мгновение ока обернулся привлекательным, высоким и поджарым мужчиной. Он уверенно двинулся к кассовым павильонам, в душе искренне недоумевая, как его хозяин, столь часто бывая в мире людей, до сих пор не в состоянии самостоятельно купить билет.

Мэтью, теперь облачённый в слегка нелепую на вид джинсовую куртку поверх растянутой футболки, с видом человека, который только что проиграл крупный спор самому себе, подошёл к кассе. Он изо всех сил старался выглядеть максимально обыденно — картинно хмурился, шумно копался в карманах брюк и изображал ту самую лёгкую степень раздражения, которая была свойственна всем смертным, застрявшим в очередях.

— Один билет до «Лунного берега», — небрежно бросил он Тине, даже не глядя в её сторону.

Кассирша наконец оторвала тусклый взгляд от монитора и подняла глаза. На секунду её внимание задержалось на Мэтью дольше обычного — возможно, виной тому была его слишком идеальная, пугающе симметричная внешность, которую обычный человеческий мозг подсознательно считывал как нечто чужеродное. Мэтью, заметив это замешательство, мгновенно сориентировался и игриво ей подмигнул. Пожилая кассирша густо покраснела и смущённо улыбнулась, словно девчонка.

— Ваш билет, — весело прощебетала она, протягивая заветный квиток.

— Премного благодарен, милая леди! — медовым голосом проговорил Мэтью.

Леокадия зашла в светлый, мерно гудящий вагон поезда и уселась у окна. На удивление, людей внутри было не слишком много, поэтому свободных мест пока хватало. Соседние кресла напротив неё тоже пустовали, и девушка искренне надеялась, что так останется до самого конца поездки.

Она лениво пробежалась взглядом по вагону. Немногие пассажиры уже одним своим видом чётко выдавали выбранное направление: рокеры, готы, панки, хиппи и прочая неформальная молодёжь. Было очевидно, что вся эта разношёрстная публика тоже дружно едет на фестиваль.

Внезапно её взгляд зацепился за молодого бледного парня в чёрном пальто, на плече которого гордо восседал огромный ворон. Птица была точь-в-точь похожа на ту, что Леокадия совсем недавно видела на ветке за окном кабинета своего психотерапевта. «Удивительно! — подумала художница. — Сегодня что, Всемирный День воронов?»

Поддавшись внезапному порыву, она достала из сумки любимый скетчбук, карандаш и принялась быстрыми, точными штрихами зарисовывать странного парня с птицей.

Морфей лишь вскользь, краем глаза наблюдал за Леокадией. Всякий раз, когда она поворачивала голову в его сторону, он мгновенно отворачивался, делая вид, что увлечённо смотрит в мутное вагонное окно.

— Хозяин, вы же понимаете, что всё это выглядит дико подозрительно? — негромко проворчал Мэтью, едва шевеля клювом. — Парень с огромным ручным вороном в поезде, битком забитом неформалами. Мы, конечно, органично вписываемся в этот цирк, но всё же...

— Я именно этого и хотел, — глухо отозвался Сон.

— Она нас рисует, — каркнул ворон, косясь на девушку круглым блестящим глазом. — Может, вам, господин, стоит просто подойти к ней и завязать обычную светскую беседу? Ну, знаете, познакомиться, как это делают нормальные люди... — добавил он, демонстративно чистя чёрные крылья.

— Мы знакомы, — безликим, леденящим голосом отрезал Морфей.

Мэтью издал горловой звук, подозрительно похожий на смешок — если бы, конечно, вороны вообще умели смеяться.

— «Мы знакомы», — язвительно передразнил он хозяина шёпотом, совершенно не заботясь о том, услышит ли его Повелитель Снов. — Во снах-то знакомы, спору нет. А в реальном мире Яви — как бы и нет. И это правило могло бы отлично работать в обе стороны, если бы вы проявили хоть каплю гибкости.

Морфей высокомерно проигнорировал этот комментарий. Он мысленно напомнил себе, что вся эта неразбериха с пространственной червоточиной и отравленным пеплом — лишь очередное циничное представление, срежиссированное Страстью. А эта смертная художница — всего лишь удобный мотив для его капризного брата-сестры. Объяснять Мэтью подобные экзистенциальные тонкости у Сна не возникало ни малейшего желания, а навязчивые мысли об абсурдности ситуации, в которую он угодил по вине родственника, вызывали лишь глухое раздражение.

Он сидел неподвижно, глядя строго перед собой, но боковым зрением отчётливо фиксировал каждое мимолётное движение карандаша Леокадии по бумаге. Сон наизусть знал, как именно она рисует: её линии всегда были быстрыми, уверенными, с той едва уловимой долей хаоса в штриховке, которая была свойственна и её собственной мятущейся натуре.

Вагон ощутимо дёрнулся. Неподалёку весёлая компания уже изрядно нетрезвых панков громко заржала, когда их приятель с ярко-розовым растрёпанным ирокезом не удержался и с грохотом повалился с кресла прямо на грязный пол. На этот балаган с глубоким, искренним презрением уставилась пара сидевших рядом девушек в пышных платьях в стиле «тёмная Лолита». Когда розовый ирокез умудрился послать им со сломанного сиденья воздушный поцелуй, Лолиты брезгливо поджали губы и поторопились уйти в противоположный конец вагона.

В этот момент в дверях показался контролёр — темнокожий парень с пластиковым бейджем «Стэнли Хоук». Стэнли мог бы искренне назвать эту работу прекрасной, если бы до смерти не боялся агрессивных людей в разноцветных одеждах. В глубине души он проклинал и этот дурацкий фестиваль, и своего коллегу, из-за внезапной болезни которого ему теперь приходилось в одиночку отрабатывать эту адскую, выматывающую смену.

Юноша нервно вытер пот со лба, мысленно помолился всем известным богам и двинулся проверять билеты. Стэнли шёл по проходу, изо всех сил стараясь не смотреть в глаза парню с розовым ирокезом, который уже начал что-то вызывающе выкрикивать вслед уходящим готическим Лолитам. Каждый подобный пассажир был для контролёра настоящим минным полем: никогда заранее не знаешь, решит ли он глупо пошутить, плюнуть под ноги или просто начать истошно орать без причины.

— Билетики, пожалуйста… — бесцветно пробормотал Стэнли, безуспешно пытаясь придать голосу строгость, которой у него не было от природы.

Он начал проверку с тех самых девушек, что перебежали в конец вагона. Лолиты протянули ему проездные квитанции с таким высокомерным видом, будто перед ними стояла унылая рыба-капля, а не человек. Стэнли быстро просканировал штрихкоды терминалом, поспешно кивнул и двинулся дальше по рядам.

Внезапно его взгляд упал на Морфея. Этот парень выглядел слишком уж спокойным, монолитным и отрешённым для этого шумного, безумного вагона. Да и эта огромная чернильная птица на его плече...

— Ваш билет, сэр? — осторожно спросил Стэнли, невольно понижая голос.

Морфей молча, не произнося ни единого слова, протянул ему идеально ровный, прямоугольный листок бумаги. Молодой контролёр на секунду искренне удивился: бумага была настолько безупречно гладкой, словно её только что достали из-под пресса. На билете таинственного незнакомца не заломился ни один, даже самый крошечный уголок.

Когда взгляд контролёра встретился с глазами Морфея, у него внутри одновременно возникли благоговейная дрожь и чистый восторг. Подобные чувства нередко рождаются у смертных, когда они лицом к лицу сталкиваются с Королём Грёз в своих ночных видениях. Стэнли Хоук замер, так и не донеся сканер до билета.

В голове юноши на мгновение воцарилась абсолютная пустота, а затем в сознании вспыхнуло яркое, ослепительное ощущение, похожее на бьющий прямо в глаза солнечный свет. Это было странное, почти религиозное чувство, будто он внезапно очутился в древнем величественном храме, хотя вокруг по-прежнему приземлённо пахло дешёвым кофе и старой, засаленной обивкой вагонных кресел.

— Э-э… да, конечно, сэр, — едва слышно пробормотал он, и его голос заметно дрогнул.

Контролёр аккуратно взял билет подрагивающими пальцами. Стэнли смутно знал этот холодный, пронизывающий взгляд. Он видел его сотни раз в своих детских кошмарах — когда таинственное существо с бездонными глазами склонялось над его кроватью, и весь привычный мир распадался на мелкие части. Но сейчас это самое божество почему-то спокойно сидело перед ним в обычных джинсах и поношенной футболке.

— Всё в порядке? — тихо, с едва заметной хрипотцой спросил Морфей.

Молодой контролёр поспешно кивнул и заворожённо перевёл взгляд на птицу.

— Очень красивый ворон, — с искренним, чисто детским восторгом отметил Стэнли.

Ему мгновенно вспомнилось, как в далёком детстве покойная бабушка водила его в городской зоопарк посмотреть на говорящих воронов. Те птицы издавали жутковатые, пародийные звуки, забавно имитировавшие человеческую речь. Маленького Стэнли это тогда настолько сильно впечатлило, что он сам долгое время отчаянно мечтал завести ручного ворона, чтобы хвастаться перед ребятами из школы.

Мэтью на плече Морфея, мгновенно уловив восхищение парня, горделиво выпрямился и принял максимально важный, царственный вид. Он прекрасно знал, что его иссиня-чёрные перья идеально переливаются на свету всеми оттенками воронёного металла, и ни капли не собирался скрывать своего великолепия.

— Кар! — звучно выдал ворон. И в этом хриплом горловом звуке прозвучало нечто, подозрительно и пугающе похожее на человеческое «Привет».

Стэнли испуганно отшатнулся на полшага, округлив глаза от изумления.

— Офигеть… — выдохнул он, напрочь позабыв и про электронный терминал, и про то, что ему по должностной инструкции нужно проверять билеты у остальных пассажиров вагона.

Морфей на мгновение едва заметно прикрыл глаза, мысленно отчитывая своего чересчур разговорчивого спутника.

— Он просто птица, — ровным, безликим голосом произнёс Сон, даже не изменив интонации.

Контролёр зачарованно кивнул и бережно вернул билет Королю Грёз.

— Приятной поездки, сэр, — послушно добавил Стэнли, стараясь чётко соблюдать вокзальный этикет, хотя его сердце до сих пор испуганно колотилось где-то в районе горла.

Стэнли перевёл взгляд на буйную компанию панков. Прямо сейчас он принимал мучительное, постыдное, но единственно верное для своей безопасности решение — вообще к ним не подходить. Было и так предельно понятно, что за проезд они не платили. А быть избитым или напрочь облёванным ему в эту адскую смену очень сильно не хотелось.

Мэтью сочувственно проводил несчастного юношу взглядом, когда тот поспешно ретировался по проходу, стараясь даже не смотреть в сторону шумящих маргиналов.

— Бедняга, — шепнул ворон Морфею прямо в ухо. — Чую, всё равно быть ему сегодня битым.

— Помолчи, Мэтью, — негромко отозвался Морфей.

Он снова повернул голову к окну, но всё его безграничное внимание по-прежнему было приковано к Леокадии. Девушка как раз закончила штриховку и теперь внимательно смотрела на свой свежий рисунок, а затем — на него самого. Сон физически чувствовал, как её пытливый взгляд художницы скользит по его лицу, отчаянно пытаясь найти реальное сходство с тем мрачным образом, который она только что создала на бумаге.

Наконец контролёр подошёл к креслу Леокадии. Застигнутая врасплох, девушка засуетилась, пытаясь торопливо отыскать билет в карманах куртки. От её резкого движения раскрытый скетчбук выскользнул из рук и с хлопком упал на грязный пол, а вслед за ним по проходу с сухим стуком покатились цветные карандаши.

— Ой, простите!.. — Стэнли поспешно опустился на корточки и принялся услужливо подбирать раскатившиеся вещи.

Бережно подняв блокнот, он случайно мазнул взглядом по открытой странице и с искренним одобрением отметил:

— Вау, круто! Сходство прямо один в один, — контролёр заговорщически кивнул в сторону Морфея с вороном на плече, а затем вернул скетчбук владелице. — Вы профессиональная художница?

Леокадия густо покраснела и наконец протянула ему слегка измятый, несчастный билет.

— Ещё окончательно не определилась, — смущённо улыбаясь, ответила она.

— У вас правда здорово получается! — искренне подбодрил её Стэнли, прикладывая терминал к штрихкоду.

— Спасибо, — тихо отозвалась девушка.

Парень, уже вернув проверенный билет Леокадии, почему-то совсем не спешил уходить дальше по вагону. Его взгляд снова невольно, с явным восхищением метнулся к динамичному рисунку в её блокноте.

— Слушайте… — Стэнли аккуратно переступил с ноги на ногу и ещё сильнее понизил голос, косясь на безучастного Морфея. — А если я дам вам пять баксов, вы нарисуете меня прямо сейчас? Ну, типа… чтобы я получился таким же крутым и загадочным, как этот мрачный парень с вороном?

Морфей, услышав предложение контролёра, даже не повернул головы, но его бледные пальцы на пластиковом подлокотнике кресла едва заметно сжались.

— Вы даже не представляете, как часто я слышу подобные предложения, — с мягкой усмешкой ответила Леокадия, бережно забирая скетчбук из рук юноши. — Может быть, на обратном пути?

— Было бы здорово! — обрадовался Стэнли и, немного замявшись, спросил: — Скажите, а вам совсем не страшно путешествовать в одиночку? — он опять опасливо покосился в сторону буйной группы панков.

— Страшно, но самую малость, — честно призналась Леокадия.

— Будьте осторожны. Удачи вам! — искренне пожелал молодой контролёр и поспешно скрылся в дверях, уходя в соседний вагон.

Леокадия наконец открыто перевела взгляд на Морфея. На этот раз Король Снов просто не успел вовремя отвернуться к окну. Поймав его взгляд, девушка приветливо улыбнулась незнакомцу и легко помахала ему рукой.

Морфей буквально замер. Его лицо, которое он так тщательно выстраивал в безупречную маску ледяного безразличия, на долю секунды дрогнуло. Эта улыбка — простая, искренняя, чисто человеческая, не несущая в себе ни липкого страха, ни того религиозного благоговения, которое он привык веками видеть у смертных — оказалась для него чем-то абсолютно чуждым и инородным. Он не улыбнулся в ответ. Это было бы слишком сложно, слишком неестественно для его нынешнего, наспех сотворённого облика. Но он и не отвернулся.

Мэтью, мгновенно уловив секундное замешательство своего владыки, шумно расправил крылья и издал короткое, вопросительное: «Кар?», словно напрямую спрашивая: «И что это сейчас было, шеф?»

Леокадия продолжала сидеть на своём месте, лихорадочно размышляя, стоит ли ей прямо сейчас подойти к этому загадочному парню. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее. Психотерапевт ведь ясно говорил, что ей жизненно необходимо общаться с реальными людьми, настойчиво налаживать социальные связи и всё в таком духе. Но боже, как же сильно всё её существо этому противилось!

Чтобы пересилить панику, она закрыла глаза и мысленно начала медленно считать до десяти. Когда счёт дойдёт до конца, она твёрдо встанет, подойдёт к нему, покажет получившийся рисунок, и они наконец заведут обычную беседу. В конце концов, ехать в компании этого странного попутчика будет уже далеко не так тревожно и уныло.

Один... два... три...

Морфей видел, как она считает. Точнее — не слышал, а отчётливо чувствовал. Смертные слишком часто прибегают к цифрам, когда отчаянно пытаются собрать растерянную волю в кулак. Он знал это по миллионам чужих сновидений, где испуганные люди судорожно считали шаги перед роковым прыжком, секунды до судьбоносного признания или удары собственного сердца перед самым важным разговором в жизни.

Мэтью, заметив её внутреннее напряжение, забавно наклонил голову набок.

— Она считает, Хозяин. Десять секунд. Сейчас точно встанет, — тихо каркнул ворон.

— Замолчи, Мэтью, — отозвался Морфей, но в его низком голосе на этот раз на удивление не было привычной леденящей резкости.

Девять. Восемь. Семь.

Морфей слегка изменил позу, расправляя плечи под плотной тканью чёрной футболки. Он искренне не хотел казаться враждебным или неприветливым, хотя прекрасно понимал, что для обычного человека его бледное лицо сейчас может выглядеть как абсолютно застывшая, безжизненная маска.

Девушка наконец решительно поднялась с места, неуклюже поправила лямки своего большого рюкзака, оставляя в руках лишь раскрытый блокнот с карандашными рисунками. С широкой, приветливой улыбкой она несмело подошла к их ряду.

Повелитель Снов внутренне встрепенулся. Он мгновенно узнал эту светлую улыбку — точно так же Леокадия улыбалась в на дне океана, когда они беседовали. И в ту же секунду глубоко внутри него вспыхнуло странное, пугающе приятное и абсолютно инородное тепло. Оно было похоже на первый, робкий луч солнца после сотен лет беспросветной грозовой тьмы, и именно это пугало Вечного больше всего на свете Он слишком привык к пронизывающему холоду, к мёртвой тишине и вечному, нерушимому покою своих уединённых владений.

Когда художница подошла почти вплотную, Мэтью окончательно перестал чистить чёрные перья и замер, пристально глядя на неё своими круглыми бусинками-глазами.

— Она идёт прямо сюда, — едва слышно прошептал ворон хозяину на ухо. — Господин, вы сейчас выглядите так, будто вас через секунду ударит током. Умоляю, сделайте лицо попроще!

Морфей снова высокомерно проигнорировал замечание птицы. Он молча смотрел на Леокадию снизу вверх — даже сидя в узком вагонном кресле, он из-за своей высокой статной фигуры казался выше многих обычных людей. Его глубокий взгляд задержался на её лице гораздо дольше, чем того строго требовали человеческие приличия.

Леокадия ужасно нервничала. Сердце колотилось о рёбра как безумное, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди, но она изо всех сил старалась ничем себя не выдать.

— Добрый вечер! Меня Леокадия зовут. У вас очень красивая птица, — вежливо произнесла она, продолжая открыто улыбаться. — Вы не будете против, если я сяду напротив вас и сделаю пару набросков вашего пернатого друга?

Морфей смотрел на неё с некоторой странной, совершенно несвойственной ему зачарованностью. Мэтью мгновенно заметил, что его великий хозяин пугающе смущён вниманием смертной и чувствует себя сейчас как растерянный мальчишка на школьном экзамене. Чтобы вернуть владыку в реальность, ворон пребольно вонзил когти прямо в плечо Сна, заставив того выйти из внезапного оцепенения.

— Я не против, места свободны, — негромко ответил Морфей, указывая на противоположные кресла приглашающим жестом.

Леокадия с тихим вздохом облегчения опустилась на мягкое сиденье напротив. Она торопливо достала из рюкзака карандаш, открытый блокнот и несколько разноцветных маркеров, аккуратно раскладывая их на маленьком столике, который разделял их кресла. Морфей заворожённо наблюдал за каждым её мимолётным движением. Художница действовала быстро, почти лихорадочно — типично для человека, отчаянно пытающегося унять внутреннюю дрожь в пальцах.

— Почему вы путешествуете одна? — внезапно спросил Морфей, мучительно пытаясь вспомнить, как обычные люди вообще ведут непринуждённые беседы.

В своём бесконечном Царстве Сновидений он о подобных вещах никогда даже не задумывался. Там, соткавшись из чужих мыслей, он мог авторитетно говорить о чём угодно на свете. Но сейчас, в душном и тесном вагоне поезда, Вечный чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке. И эти новые, глухие человеческие чувства... Они путали ему абсолютно все карты. Морфей невольно вспомнил про своего капризного брата Страсть и испытал мимолётный укол яростной злости.

— Со мной изначально должна была поехать близкая подруга, но у неё в самый последний момент случился форс-мажор, — ответила Леокадия всё тем же приятным, мягким тоном.

Её рука уже вовсю летала по бумаге, быстро набрасывая контуры. Морфей с искренним интересом наблюдал за её слегка подрагивающими пальцами. Внезапно в их уединённом углу вагона повисла затяжная минута неловкого молчания, нарушаемая лишь мерным перестуком колёс и далёким гомоном нетрезвых панков.

— Можно мне взглянуть? — неожиданно для самого себя произнёс Сон.

Его голос сейчас прозвучал удивительно тёплым и мягким, словно парное молоко. Леокадия на мгновение замерла, и заточенный графитовый карандаш застыл в паре миллиметров над бумагой. Она никак не ожидала, что этот угрюмый незнакомец сам попросит показать рисунок, но его интонация оказалась настолько бережной, что девушка невольно снова ему улыбнулась.

— Конечно, — она с энтузиазмом развернула раскрытый скетчбук к нему.

На открытой странице красовался Мэтью. Ворон был прорисован с поистине поразительной точностью: каждая тонкая ворсинка, каждый хищный изгиб клюва и даже тот самый дерзкий, проницательный взгляд, которым он обычно одаривал окружающих. Но больше всего Сна поразило то, как Леокадия сумела передать живой блеск в его глазах-бусинках — на бумаге птица казалась по-настоящему одушевлённой.

Морфей слегка склонил голову, внимательно вглядываясь в карандашные линии. Затем его бледные пальцы осторожно перелистнули несколько страниц блокнота назад. Взгляд Вечного намертво приковал рисунок маленького виноградного лягушонка.

Сон мгновенно вспомнил его. Вспомнил, как брызнул сладкий виноградный сок. Вспомнил внезапное, ошеломляющее тепло ладони Леокадии и то, как бережно она коснулась его щеки, стирая липкую каплю. На его обычно суровом лице вдруг появилась едва заметная, мечтательная и очень мягкая улыбка.

Мэтью, заметив это невиданное выражение лица своего владыки, от шока едва не свалился с его плеча.

«Ого! — ошарашенно заговорил ворон в голове Морфея. — Вы что, улыбаетесь? Настоящая, тёплая человеческая улыбка?! Всё, держите меня, сейчас я упаду в обморок!»

Повелитель Сновидений тут же струной выпрямился в кресле. Его лицо вновь мгновенно приняло привычное, бесстрастное и холодное выражение, но кончики пальцев, которые всё ещё слегка касались плотного края блокнота, едва заметно подрагивали. Он быстро поднял глаза, тщетно пытаясь скрыть своё внезапное замешательство.

— Мне нравится, — негромко произнёс он, изо всех сил стараясь вернуть голосу привычную, леденящую глубину и строгость. — И этот тоже.

Он на секунду замолчал, вновь опустив взгляд на рисунок фиолетового лягушонка.

Леокадия внезапно замерла. В то самое мимолётное мгновение, когда на губах незнакомца играла улыбка, ей показалось, что в глубине его карих глаз на долю секунды вспыхнул и погас тот самый далёкий блеск звёзд. Сердце испуганно пропустило удар. Девушка мгновенно вспомнила свой сегодняшний утренний сон. И от этого воспоминания ей вдруг стало невыносимо грустно.

— Вы напомнили мне кое-кого, — тихо ответила она, уже больше не улыбаясь попутчику. — Этого виноградного лягушонка я сегодня видела во сне.

Художница устало откинулась на жёсткую спинку кресла и принялась отрешённо смотреть в мутное вагонное окно с заворожённой, меланхоличной улыбкой.

— Это был такой чудесный, удивительный сон, — едва слышно, словно самой себе, прошептала девушка под мерный стук колёс.

Морфей почувствовал, как глубоко внутри него что-то глухо дрогнуло. Сновидения были его работой, его абсолютной сутью, его бесконечной и подчас тяжёлой обязанностью. Но когда смертный человек говорит о сне с такой пронзительной нежностью, словно это было не просто мимолётное ночное видение, а настоящее, обретённое сокровище, это заставляло даже его — Повелителя Снов — на мгновение задуматься.

Он молча смотрел на её тонкий профиль, освещённый пролетающими мимо огнями далёких ночных городов за мутным окном поезда.

— Сны бывают прекрасными, — негромко согласился он. Его голос сейчас звучал непривычно тихо, почти интимно.

Мэтью окончательно замолк. Ворон, который обычно никогда не упускал сочного случая вставить свой язвительный комментарий, сейчас сидел неподвижно, лишь поглубже наклонив голову. Птица физически чувствовала, как стремительно меняется пространство вокруг Морфея — оно становилось ощутимо мягче, уютнее и теплее.

— А что ещё вы думаете про сны? — с искренним любопытством спросила Леокадия.

Морфей надолго задумался, решая, как именно ей ответить. Он слегка наклонил голову, глядя на то, как хаотичные отражения вокзальных огней за стеклом причудливо пляшут в глазах Леокадии. Этот вопрос был простым для любого обычного смертного, но для него он звучал как парадоксальная просьба описать вкус чистой воды самой воде.

— Я думаю, что сны — это единственный доступный способ для каждого из нас быть по-настоящему свободным, — произнёс он, тщательно и бережно подбирая слова, чтобы его глубокий голос не звучал слишком торжественно или пугающе. — В них нет давящего веса прошлого и липкого страха перед туманным будущим. В сновидениях остаётся только то, кем мы являемся на самом деле. Когда никто не смотрит.

Он плавно перевёл взгляд на раскрытый блокнот, где на плотной бумаге был детально нарисован виноградный лягушонок. Его длинные бледные пальцы невесомо коснулись края страницы.

— Иногда сны — это вовсе не невинные фантазии уставшего разума. Это важные напоминания о том, что реальный мир устроен гораздо больше и сложнее, чем мы привыкли видеть при тусклом свете дня.

Мэтью на его плече тихонько, по-голубиному воркнул, деликатно привлекая к себе внимание. Леокадия тихо, искренне рассмеялась, и этот чистый звук заставил Морфея почувствовать странный, доселе неведомый укол нежности, который он не мог объяснить никакой логикой.

— Вы говорите о них с таким знанием дела, будто они для вас — настоящая работа, — проницательно заметила девушка, внимательно изучая резкие линии его лица. — Вы философ? Или, может быть, тоже втайне художник?

Морфей едва заметно, иронично вскинул бровь.

— Я… хранитель. Хранитель историй.

Он замолчал, намеренно давая ей возможность переварить эти загадочные слова под мерный и убаюкивающий перестук вагонных колёс.

Парень с розовым ирокезом и отталкивающей кличкой Червь, как и положено истинному представителю панк-культуры, бесформенно лежал на полу вагона, закинув голову на чей-то давно не стиранный спальный мешок. Он со стоном поднялся только тогда, когда к самому горлу подкатил мерзкий, горячий позыв, а затуманенный алкоголем разум заставил вспомнить о существовании такого места, как туалет.

Он встал. Его сильно шатало из стороны в сторону. Вокруг было как-то неестественно тихо — весь вагон внезапно оказался погружён во тьму. Лишь за окнами изредка проносились блёклые огни редких населённых пунктов. Превозмогая раскалывающую боль в черепе, Червь попытался осознать, куда так резко делись все остальные пассажиры.

Вдали, у самого перехода между вагонами, он заметил тех самых девушек в пышных платьях «тёмных Лолит». Они о чём-то тихо шептались и, как он понял по их силуэтам, не сводили с него глаз. Панк глупо улыбнулся им во весь рот. Девушки в ответ как-то странно, хором захихикали. Напрочь позабыв о своих первоначальных биологических потребностях, панк нетвёрдой, вихляющейся походкой побрёл в сторону Лолит.

Внезапно толстый носок его тяжёлого ботинка с металлическим мысом обо что-то с глухим стуком ударился. Червь с трудом опустил тяжёлую голову и увидел лежащий на полу блокнот. Кряхтя, он согнулся в три погибели и поднял его. Открыл наугад.

На помятой странице был детально прорисован бледный мужчина в угольно-чёрных одеждах и с мерцающими звёздами вместо глаз.

— Хрень какая-то… — хрипло резюмировал Червь и небрежно перевернул страницу.

Следующий разворот оказался абсолютно чёрным, залитым плотной тушью. Но внезапно прямо посреди этой темноты начало проступать что-то слепяще-белое. Оно с тихим, омерзительным хрустом буквально прогрызало плотную бумагу изнутри. Тошнота с новой, непреодолимой силой подкатила к горлу панка, когда из свежей рваной дыры в листе лениво вылезла жирная, лоснящаяся белая личинка.

— Фу, бля!.. — брезгливо выругался Червь и с остервенением отбросил жуткий блокнот далеко в сторону.

Блокнот, брошенный Червем, не упал на грязный пол вагона с обычным бумажным шелестом. Он неестественно застыл в воздухе на долю секунды, словно зацепившись за невидимую липкую паутину, и только после этого тяжело рухнул вниз, раскрывшись на пустой белой странице.

Червь зажмурился и со всей силы тряхнул головой, отчаянно надеясь, что жирная белая тварь — лишь уродливый плод его затянувшегося алкогольного делирия. Но когда он снова открыл глаза, личинка не исчезла. Напротив, она начала мерно пульсировать, раздуваясь в размерах и издавая влажный, тошнотворный чавкающий звук. Из свежей дыры в бумаге потянулся тонкий, едва заметный фиолетовый дымок, пахнущий жжёной резиной и приторными засахаренными фиалками.

— Эй… девчонки… — сипло прохрипел Червь, пятясь назад и натыкаясь спиной на жёсткое сиденье. — Вы это… видите?

Лолиты больше не хихикали. Они застыли, уставившись на него огромными, стеклянными, абсолютно немигающими глазами. Их бледные лица в неверном, прерывистом свете мигающих ламп вагона казались безжизненными фарфоровыми масками. Панк в панике опустился на кресло рядом с ними и нервно выпалил:

— Чего вы так пялитесь?!

В ответ девицы лишь зловеще молчали. Внезапно в левом ухе Червя возник навязчивый, звенящий гул. Он испуганно прикоснулся к раковине, и его онемевшие пальцы нащупали внутри нечто слизкое, холодное и живое. Юноша резко отдёрнул руку — на ладони извивалась жирная, лоснящаяся личинка. Панк в ужасе поднял взгляд на Лолит, но те уже скалились в безумной улыбке, демонстрируя частокол длинных, жёлтых, острых как бритвенные лезвия зубов.

Выругавшись от сковывающего внутренности ужаса, Червь отпрянул и в одно мгновение вылетел из вагона, с грохотом захлопнув за собой дверь. Оказавшись в тесном холодном тамбуре, он обессиленно рухнул на пол, поджал колени к груди и начал лихорадочно раскачиваться из стороны в сторону, плача навзрыд, как брошенный ребёнок.

— Чёрт, чёрт, чёрт… — в полной истерике повторял он, задыхаясь от слёз.

— Александр! — громом раздался властный, до боли знакомый голос прямо посреди пустого тамбура.

Червь резко осёкся и поднял зарёванное, перекошенное лицо. Этот голос из далёкого прошлого безошибочно принадлежал его матери.

— Александр, почему ты опять не звонишь? — продолжал требовательно нагнетать невидимый собеседник.

— Мама?.. — переспросил Червь, окончательно переставая понимать, что происходит вокруг.

Он дико огляделся, судорожно ища источник звука в полумраке. Прямо на грязном рифлёном полу, лениво шевеля плавниками, лежал огромный золотой карп. Но вместо рыбьей морды у монстра было искажённое яростью лицо его матери. Панк на негнущихся ногах приблизился и поднял карпа. В абсолютном ужасе и рабском, детском раболепии он уставился прямо в круглые глаза этого речного чудовища. Лицо матери полыхало неподдельным гневом.

— Какого чёрта ты не звонишь?! — истошно заорало существо, разевая скользкий рот. — Ты — полное НИЧТОЖЕСТВО! Рыба всегда гниёт с головы!

Морфей замер, его бледные пальцы всё ещё бережно покоились на краю скетчбука Леокадии. Чистое человеческое тепло, исходящее от девушки, казалось ему сейчас почти осязаемым, густым и сладким, как майский мёд. Он искренне хотел что-то ей ответить — что-то такое, что ни в коем случае не разрушило бы этот хрупкий момент ментальной близости. Но внезапно сам воздух в вагоне резко изменился.

Зрачки Короля Снов на мгновение расширились, практически полностью поглотив карию радужку. В самой сердцевине его бесконечного существа отозвалась резкая, вибрирующая боль — словно по натянутой струне золотой арфы с размаху ударили ржавым ножом.

Мэтью на его плече испуганно взъерошил чёрные перья и издал хриплый, приглушённый, но полный неподдельной тревоги звук.

— Хозяин… Чувствуете? Оно расползается по поезду.

В это же время в своём изолированном, тёмном кошмаре Александр Червь буквально захлёбывался собственным истошным криком. Он судорожно сжимал в руках скользкое, неистово бьющееся тело золотого карпа, и острая чешуя рыбы до крови впивалась в его ладони, оставляя на коже липкие, несмываемые следы.

Искажённое гневом лицо матери на рыбьем теле вытянулось, скользкий рот открылся неестественно, анатомически широко, обнажая несколько рядов мелких, игловидных зубов, как у глубоководной акулы.

— Ты даже не можешь позвонить собственной матери! — яростно хрипела монструозная рыба-мать, и из её круглых пустых глаз вместо слёз бурным потоком потекли густые, вязкие чёрные чернила.

Леокадия вздрогнула от внезапного крика проснувшегося панка. Приветливая улыбка медленно сползла с её лица, когда из самого конца вагона донёсся приглушённый грохот и истошный, полный животного ужаса вопль. Она испуганно посмотрела на своего странного попутчика, подсознательно ища у него поддержки, но увидела, как его лицо в одно мгновение вновь превратилось в абсолютно холодную, непроницаемую маску.

— Это всего лишь кошмар, — глухо произнёс Морфей.

Его голос больше не был тёплым. Он ощутимо вибрировал от сдерживаемой колоссальной силы.

Прямо в проходе вагона, тем временем, разворачивался настоящий хаос.

— Эй! Тихо-тихо. Всё хорошо, слышишь? — ласково, но безуспешно пыталась привести Червя в чувство полноватая лысая девушка, сплошь усыпанная пирсингом.

Панк судорожно поднялся на ноги, и в ту же секунду всё содержимое его желудка бурным потоком вырвалось наружу, ядовито забрызгивая всполошённых и вскрикнувших от неожиданности друзей. Потоки отборного мата и брезгливые крики отвращения мгновенно посыпались на виновника торжества со всех сторон.

— Тебе лучше не смотреть туда, — негромко сказал Сон Леокадии.

Его ровный голос каким-то мистическим образом перекрыл весь этот вагонная шум, визг и ругань. Он медленно протянул руку и аккуратно, самыми кончиками бледных пальцев коснулся плеча художницы, мягко, но настойчиво заставляя её развернуться обратно к себе.

— Что с ним? Ему плохо?! Нужно срочно позвать проводника или врача! — быстро и сбивчиво заговорила Леокадия, её голос заметно дрожал от паники. Она всё ещё пыталась испуганно выглянуть из-за его широкого плеча на корчащегося в проходе панка.

— Ему не нужен врач, — Морфей бросил короткий, тяжёлый взгляд мимо неё, в сторону хрипящего Червя.

Для Повелителя Сновидений всё происходящее было предельно очевидно: несчастный парень вовсе не просто отравился дешёвым вокзальным алкоголем. Прямо там, в его рвотных массах на полу, среди обычного человеческого мусора, омерзительно копошились те самые жирные белые личинки — порождения кошмаров, которые в этом вагоне сейчас был способен видеть только Сон.

Мэтью на плече Морфея яростно зашипел, взъерошив чёрные перья, и телепатически передал хозяину встревоженную мысль:

«Хозяин, это самая настоящая новая червоточина! Если мы не закроем эту трещину прямо сейчас, весь вагон через пару минут превратится в гребаный суп из кошмаров!»

Морфей высокомерно проигнорировал ворона, продолжая пристально, не мигая, смотреть в напуганные глаза Леокадии. Он физически чувствовал, как реальность вокруг них стремительно истончается, становясь хрупкой и податливой, словно размокшая под дождём бумага.

В мгновение ока он поднялся на ноги. Его взгляд, холодный и сосредоточенный, на секунду переместился в конец вагона, изучая Червя. Тот сидел на сломанном кресле среди своих ошарашенных друзей — помятый, бледный, со стеклянным, абсолютно отсутствующим взглядом. Было очевидно, что несчастный панк всё ещё не может до конца отойти от пережитого ужаса.

Сон снова повернулся к притихшей Леокадии и кивнул в сторону двери тамбура — туда, где в своём удушливом видении Александр только что отчаянно боролся с чернильной химерой.

— Я скоро вернусь, — тихо сказал он девушке и уверенным шагом двинулся к выходу из вагона.

Морфей шёл по проходу, и сама пространственная реальность вокруг него, казалось, становилась всё более вязкой и густой. Возмущённый шум панков и брезгливые возгласы остальных пассажиров стремительно отдалялись, превращаясь в глухой, неразборчивый гул — словно Король Снов медленно уходил под воду. Полы его длинного чёрного пальто едва заметно развевались при каждом шаге, хотя в закрытом поезде не было и намёка на сквозняк.

Он толкнул и открыл тяжелую металлическую дверь. Здесь, в тесном тамбуре, воздух был совершенно другим — спёртым, тяжёлым, маслянистым, насквозь пропитанным резким запахом сырой рыбы и застарелого человеческого страха. Прямо на рифлёном полу всё ещё зловеще мерцал след от того самого «сломанного мусора», о котором ему недавно говорила Безумие: тонкий слой серого пепла, смешанный с его собственным звёздным песком, мерно пульсировал в такт биению сердца невидимого монстра.

Морфей остановился ровно в самом центре маленького, замкнутого пространства. Стены тамбура тут же начали неестественно изгибаться. Металл пошёл зыбкой рябью, и из узкой щели между автоматическими дверями начала медленно сочиться густая, вязкая жидкость, напоминающая чернила кальмара.

— Ты здесь, — негромко произнёс Повелитель Сновидений, обращаясь прямо к звенящей пустоте, которая на его глазах уже начала обретать свои первые, пугающие очертания.

Мэтью, вцепившись когтями в его плечо, нервно переступил с лапы на лапу.

— Хозяин, это не просто галлюцинация. Оно ест его память.

Сон медленно разжал кулак. На его ладони не было песка — только холодное сияние, которое начало разгораться, выхватывая из темноты очертания огромной, уродливой тени с человеческим лицом, притаившейся под потолком тамбура.

— Уходи в свои пределы, порождение Хаоса, — приказал он, и голос его прозвучал подобно грому в закрытом пространстве.

Тень зашипела, и лицо «матери» на миг проступило сквозь металлическую обшивку вагона, глядя на Морфея с бесконечной ненавистью.

Тем временем в основном вагоне Леокадия видела, как свет ламп начинает мигать и окрашиваться в болезненный, гнойно-желтый цвет.

Червь держался за голову руками. Из его рта вырывался навязчивый шепот:

— Кошмары в моей голове! Она страдает. Она хочет воды. Она хочет соли. Рыба гниёт с головы.

Лысая девушка смотрела на него с состраданием и отвращением в пересмешку.

— Всё хорошо, Червь! Всё закончилось. Мы скоро приедем —говорила она хриплым голосом, ласково поглаживая ему спину.

Леокадия вновь взглянула на мерцающие лампы. В их свети возникал некий едва заметный туман. В её ушах возник шум помех. Будто кучи жужжащих сквозь густую пелену мух. В звуке угадывались голоса. Они были разные, слова были разные не разборчивые и как будто на разных языках.

Она начала глубоко, размеренно дышать и считать про себя, отчаянно подозревая, что, возможно, всё это — просто очередная сильная паническая атака. Но, опустив испуганный взгляд на собственные руки, держащие счетбук и карандаш, Леокадия судорожно вздрогнула. По плотным листам бумаги стремительно расплывалась густая чёрная краска. Она ощутимо вибрировала, словно живая, и лениво стекала на пол. Вязкие угольные пятна уже вовсю заползали на её дрожащие пальцы и поднимались выше по кистям.

Девушку пронзил первобытный ужас. Резко зажмурив глаза, она принялась лихорадочно бормотать под нос, как заклинание: «Это просто сон. У меня всё под полным контролем». Леокадия заставила себя закрыть разум от паники и начала изо всех сил визуализировать, как пролитая краска послушно стекается обратно в бумагу, капля за каплей освобождая её бледные руки. Голова ото всей этой ментальной концентрации отозвалась сильной, пульсирующей болью. Когда художница наконец открыла глаза, всё вокруг было как обычно: абсолютно чистая кожа, а на листе блокнота — лишь статичный карандашный рисунок ворона.

В это же время железные стены тамбура ходили ходуном и вибрировали под тонкими пальцами Морфея, но это совершенно не была привычная техническая вибрация поезда. Холодный металл обшивки словно на глазах превращался в живую, влажную и теплую плоть. Чернильные тени под потолком сгущались всё плотнее, постепенно принимая гротескные очертания огромных плавников, которые медленно и бесшумно разрезали спёртый воздух. Морфей физически чувствовал, как крупицы его собственного волшебного песка, отравленные чужим безумием, отчаянно пытаются вырваться из-под его жесткого контроля.

В основном вагоне Леокадия продолжала сидеть абсолютно неподвижно, боясь сделать даже лишний вдох. Хотя её руки теперь снова были чисты, а рисунок Мэтью оставался неподвижным, гнетущее чувство абсолютной «неправильности» происходящего никуда не исчезло. Раздражающий звук жужжащих мух в её ушах стал намного громче, постепенно перерастая в низкий, вибрирующий гул, от которого начинали ныть зубы.

Беспокойные друзья Червя продолжали хаотично суетиться вокруг него, но все их испуганные движения теперь казались Леокадии неестественно замедленными, словно в кадрах старого довоенного кино. Лысая девушка, до этого мягко гладившая бредившего панка по спине, на секунду повернула голову в сторону художницы. Леокадия похолодела: ей отчётливо показалось, что на месте человеческих глаз у пассажирки — лишь пустые чёрные глазницы, до отказа заполненные тем самым вибрирующим фиолетовым туманом.

Леокадия снова крепко сжала в пальцах карандаш.

«Раз, два, три…» — судорожно шептала она под нос, отчаянно пытаясь уцепиться за спасительный ритм внутреннего счёта. Но цифры предательски начали путаться в голове, на глазах превращаясь в причудливые, ломаные символы, которые она никогда в жизни не видела.

В это же время Морфей в тесном тамбуре сделал решительный шаг вперёд. Он властно поднял руку, и задыхающееся пространство вокруг него начало стремительно осыпаться мелкой серой пылью.

— Достаточно, — его голос сейчас был подобен тихому шелесту опадающей осенней листвы, но в этой тишине отчётливо слышалась сокрушительная мощь океанских глубин.

Король Грёз физически почувствовал, как сознание Леокадии в соседнем вагоне натянулось, словно тонкая гитарная струна, готовая вот-вот с оглушительным треском лопнуть.

— Мэтью, лети к ней, — приказал Морфей, не оборачиваясь. — Будь её якорем в реальности, пока я выжигаю эту гниль.

Ворон, не дожидаясь повторения приказа, стремительно скользнул вперёд и просочился сквозь закрытую металлическую дверь вагона, словно бесплотная чернильная тень. Птица шумно приземлилась прямо на раскрытый скетчбук художницы.

Леокадия испуганно встрепенулась, но, увидев перед собой ворона, облегчённо выдохнула, и на её лице появилась мягкая, растерянная улыбка.

— Привет! — ласково сказала она птице. — Можно тебя погладить?

Мэтью даже не шелохнулся. Он лишь понимающе моргнул своими круглыми чёрными глазами, когда девушка осторожно и несмело протянула к нему руку. Ворон послушно прикрыл веки и слегка присел, позволяя художнице аккуратно поглаживать свои иссиня-чёрные перья.

В ту же секунду навязчивые потусторонние голоса в ушах Леокадии разом стихли, а фиолетовый туман под потолком начал рассеиваться.

— Ты такой красивый, — ласково говорила она птице.

И ворон Повелителя Снов, начисто позабыв про свою привычную циничную манеру поведения, начал искренне наслаждаться этим давно позабытым человеческим теплом, словно обычная домашняя кошка или преданная собака. Мэтью издал тихий, глубокий гортанный звук. Он доверчиво позволил её тёплым пальцам скользить по гладким, прохладным перьям на своём затылке. Большие когти птицы, обычно цепкие и смертоносные, сейчас едва-едва касались обложки блокнота — Мэтью изо всех сил старался случайно не поцарапать дорогую для девушки бумагу.

Леокадия отчётливо чувствовала, как с каждым новым, робким прикосновением к птице её личный мир постепенно перестаёт дрожать и разваливаться на части. Жуткий шум мух в ушах окончательно сменился мерным, глухим перестуком колёс поезда — реальным, земным и успокаивающим.

— Ты такой спокойный, — едва слышно прошептала она, и её тёплое дыхание нежно коснулось чёрного крыла. — Будто ты и вправду всё-всё понимаешь.

Ворон чуть повернул голову, глядя на неё одним круглым глазом. В его глубоком чёрном зрачке Леокадия на миг увидела чёткое отражение вовсе не тесного вагонного интерьера, а бескрайнего ночного неба, усыпанного алмазной пылью. Мэтью действительно всё понимал. Он остро чувствовал её давящее одиночество, её застарелый страх, и сейчас выполнял приказ своего грозного господина с совершенно несвойственным ему усердием.

В это же время за закрытой дверью тамбура воздух стал настолько плотным, тяжёлым и вязким, что его, казалось, можно было резать ножом. Морфей стоял лицом к лицу с яростно пульсирующей тенью. Искажённое лицо «матери» на скользком теле золотого карпа растянулось в уродливой, неестественной гримасе, тщетно пытаясь перекричать его непоколебимую волю:

— Ты защищаешь её?! — ядовито прошипела химера, и её голос был похож на омерзительный скрежет ржавого металла о столетний лёд. — Она насквозь пахнет безумием, Сон! Она по праву наша!

Повелитель Сновидений даже не шелохнулся. Его бледная рука медленно и величественно поднялась вверх, и прямо из звенящей пустоты вокруг его головы начал ткаться из чистой тьмы шлем из кости и звёздного песка — его древний, грозный символ абсолютной власти.

— Она принадлежит только самой себе, — чеканно, обрывая все споры, произнёс Сон. — А ты… ты лишь жалкий сорняк в моём бескрайнем саду.

Он сделал резкое, повелительное движение кистью, и всё замкнутое пространство тесного тамбура мгновенно вспыхнуло ослепительным, холодным синим пламенем, за секунду пожирающим чернильные склизкие пятна на металлических стенах.

Морфей отчётливо чувствовал, как яростно и изобретательно сопротивляется этот кошмар. Инородные частицы распадались под действием его магии, но тут же упрямо пытались собраться снова. Борьба в тесном тамбуре превратилась в безмолвный, изнуряющий танец абсолютной воли и полного распада.

Синее пламя, рождённое из самой первозданной сути Сна, жадно лизало металлическую обшивку вагона, начисто выжигая чернильные следы. Но стоило одной скверной тени исчезнуть, как на её месте из невидимых щелей в полу мгновенно просачивалась новая порция густой, пахнущей мертвечиной солёной жижи. Морфей ощущал, как чужое сопротивление лавиной нарастает с каждой секундой.

— Ты… не… удержишь… — захлебываясь, хрипела химера, чьё бесформенное лицо теперь пульсировало прямо на толстом стекле автоматической двери, ведущей в основной вагон.

Наполненные гноем глаза «матери» бешено вращались в разные стороны, уродливо косясь на Вечного.

— Реальный мир меняется, Король! Он больше не хочет послушно молчать. Он хочет истошно кричать!

Морфей плотно сжал зубы. Его бледные пальцы, окутанные холодным звёздным сиянием, заживо вонзились в саму искажающуюся ткань реальности тамбура. Он ментально контролировал каждый металлический стык, каждую молекулу воздуха, поражённую этой гнилой порчей.

— Этот крик никогда не будет услышан, — ледяным шёпотом отчеканил он.

Стены поезда вокруг него начали натужно стонать, твёрдый металл скручивался и тёк, словно расплавленный воск. Морфей чувствовал, как его колоссальные древние силы стремительно уходят на то, чтобы удержать этот локальный ад внутри замкнутого пространства.

Но ядовитый кошмар оказался хитрым. Поняв, что физически не пробиться, он начал коварно просачиваться сквозь звуки: привычный ритмичный стук вагонных колёс внезапно превратился в монотонное, загробное повторение имени «Александр… Александр…», заставляя несчастного панка в основном вагоне снова содрогаться в жутких конвульсиях.

Морфей яростно рванул на себя невидимые нити сна, пытаясь намертво связать химеру, но та с сухим треском рассыпалась на тысячи мелких, жалящих личинок. Мерзкие твари тучей взвились в воздух и тут же мёртвой хваткой впились в его бледные, беззащитные руки.

— Хозяин! — испуганный, срывающийся голос Мэтью из-за закрытой двери донёсся до него лишь слабым, глухим эхом. — Она чувствует!

Морфей сквозь усеянное личинками мутное стекло бросил быстрый, тяжёлый взгляд в вагон. Леокадия всё ещё продолжала механически гладить ворона, но её движения стали бездушными, деревянными, а широко распахнутый взгляд застыл, будучи направленным в звенящую пустоту. Художница физически ощущала мертвенный, космический холод, волнами исходящий от тонкой двери, за которой прямо сейчас отчаянно сражался Сон.

Леокадия заворожённо смотрела на то, как её странный попутчик медленно бредёт обратно на своё место. Казалось, будто за эти несколько минут из парня буквально вынули живую душу, безжалостно встряхнули и насильно засунули обратно. Его мертвенная бледность проступила ещё сильнее, а в глазах больше не было и намёка на тот загадочный, обжигающий огонь, который мерцал там ещё совсем недавно. Он тяжело, словно преодолевая страшную тяжесть, опустился на сиденье и измождённо откинулся на спинку кресла.

— Мне нужна история, — негромко произнёс он, поднимая усталый, пустой взгляд на Леокадию.

— Какая история? — недоумённо переспросила она. Этот внезапный вопрос показался ей слишком странным, оторванным от реальности и абстрактным.

— Расскажите мне свою личную историю, — повторил он пугающе серьёзным, глухим тоном. — Ту самую, которую вы отчаянно и всеми силами пытаетесь забыть. Ту, от которой глубоко внутри до сих пор что-то болезненно ломается. Ту, о которой самые печальные поэты и музыканты на Земле пишут свои самые прекрасные стихи и песни.

Морфей сидел напротив неё, почти не дыша. Его длинные пальцы неподвижно лежали на коленях — белые и холодные, точно выточенный из цельного куска скалы мрамор. Мэтью, остро почувствовав критическое состояние своего ослабшего хозяина, послушно перелетел со скетчбука обратно на спинку его кресла, тревожно вглядываясь в осунувшееся, заострившееся лицо Сна.

— Пожалуйста, — тихо добавил Морфей. И в его обычно бесстрастном голосе сейчас прозвучала такая древняя, бездонная, почти нечеловеческая усталость, что Леокадии на миг стало физически больно. — Живые истории — это единственное, что имеет хоть какое-то значение, когда весь привычный мир вокруг начинает со скрежетом трещать по швам.

Он смотрел на художницу, совершенно не моргая. Обычные карие глаза, которые он временно принял для этого земного облика, казались теперь Леокадии пугающе глубокими — словно прямо за ними, в бесконечной темноте, скрывались вековые библиотеки миллионов забытых книг. Он ждал. Ему было жизненно необходимо зацепиться за прочную нить её подлинной реальности, чтобы окончательно вытеснить из своего сознания липкие остатки сожжённого кошмара, который всё ещё пытался прорасти в его мыслях солёным привкусом чужой крови и гнилой рыбьей чешуи.

Леокадия непроизвольно крепко сжала пальцы на плотной обложке своего блокнота. Весь этот душный вагон поезда с его пьяными матерящимися панками, навязчиво мигающими лампами и тошнотворным запахом дешёвой еды в один миг перестал для неё существовать.

Остались только они двое. И мерный, гипнотический стук колёс, неумолимо отсчитывающий секунды её финальной нерешительности.

— Моя история? — переспросила она едва слышным шёпотом, чувствуя, как в горле мгновенно встаёт до боли знакомый, удушающий ком. — Но… она совсем некрасивая. В ней нет отважных героев. Только глухая тишина, которая неизбежно наступает после того, как всё закончится.

Морфей едва заметно наклонился вперёд, ещё сильнее сокращая и без того малое расстояние между ними.

— Тишина тоже бывает разной, — мягко произнёс он. — Иногда она звучит гораздо громче любого отчаянного крика. Расскажите мне о своей тишине, Леокадия. О том самом дне, когда вы внезапно перестали рисовать яркими, живыми красками.

Мэтью тихо, одобрительно каркнул, словно подбадривая девушку, и послушно прикрыл глаза. Пространство вокруг них в один миг погрузилось в плотный кокон абсолютного, звенящего и бережного внимания.

Художница зажмурилась, мысленно возвращаясь к тем воспоминаниям, которые, как она надеялась, давно должны были испариться без следа, словно сигаретный дым Кошки. Но они по-прежнему цепко держали её в плену и медленно разрывали душу на части. А теперь она добровольно доставала их наружу, обнажая перед странным попутчиком свой израненный внутренний мир как по приказу.

— Я не хотела привязываться к нему, — тихо начала Леокадия свой рассказ под мерный стук колёс. — Он был удивительно добрым и… комфортным парнем. Тихий, спокойный. Очень похожий на меня саму. Разве что не очень смелый. Возможно, даже более несмелый, чем я. Девушки редко выбирают такой типаж в спутники жизни, зато подсознательно воспринимают их как самых верных и хороших друзей. Это был тот самый человек, который всегда без лишних слов может починить сломанную проводку или помочь с тяжёлым переездом. Классический «хороший парень», пусть и чересчур замкнутый.

Она ненадолго замолчала, задумчиво глядя на свои пальцы.

— Мне по-своему всегда были интересны такие люди. В них крылся какой-то особенный, загадочно-одинокий шарм. Знаете, такие люди сильно напоминают старые виниловые пластинки, оставшиеся без родной картонной обложки. Их безумно хочется послушать на таком же старом, покрытом пылью граммофоне, чтобы пережить этот непередаваемый, ни на что не похожий опыт лампового ретро-звучания. Он действительно очень много знал о психологии и об искусстве кино. Мы часами обсуждали самые разные темы, пока общались в рамках сети. А потом виделись всего пару раз в реальной жизни.

Леокадия горько усмехнулась, продолжая смотреть в пустоту.

— А затем, когда я на пару недель уехала в гости к сестре в другой город, в нашей привычной дружеской переписке внезапно промелькнуло странное, короткое сообщение: «Я люблю тебя». Я тогда просто не знала, что на это ответить. Это ведь всегда настолько сложно… К тому же на тот момент я была далеко не одинока.

— Когда прошлые болезненные отношения окончательно разрушились и помощь с переездом пришла от В, я не стала сопротивляться. Через какое-то время наша привычная, предсказуемая дружба незаметно переросла в нечто гораздо большее. Однажды, стоя у открытой двери и глядя на В, медленно уходящего вниз по лестничной площадке, я вдруг ощутила острое, почти паническое желание вернуть его обратно. Так из серой пыли страданий прошлых тяжёлых отношений возникло новое, исцеляющее чувство — верный друг стал любимым мужчиной. Он завоёвывал моё сердце долго и методично, точно капля за каплей вода точит гордые, неприступные скалы.

Морфей слушал её, не шелохнувшись. Для него, космического существа, видевшего рассветы и закаты величайших цивилизаций, эта простая, глубоко приземлённая человеческая история о «тихом парне» и «старых виниловых пластинках» обладала сейчас странным, весомым удельным весом. Он видел миллионы подобных банальных сюжетов в чужих сновидениях, но слышать их здесь, в бодрствующем мире Яви, из уст той, чья чувствительная душа была так поразительно созвучна его собственному королевству, являлось совершенно иным опытом.

— Тишина, которая исцеляет, — негромко произнёс он, когда она сделала короткую паузу, чтобы перевести дыхание. Его глубокий взгляд был намертво прикован к её лицу, бережно ловя каждое мимолётное изменение мимики. — Это редкий и очень ценный дар для смертных. Большинство всю жизнь слепо ищет громов и молний, ошибочно принимая их за истинное сильное чувство, и лишь немногие способны оценить тихую воду, что веками точит скалы.

Мэтью на спинке вагонного кресла аккуратно сложил чёрные крылья, его маленькое птичье сердце теперь билось ровно и спокойно. Ворон отчётливо чувствовал, как липкое напряжение, вызванное недавней яростной схваткой с кошмаром в тамбуре, окончательно рассеивается в воздухе, будучи полностью поглощённым этим искренним рассказом.

— Вы говорите, что он был похож на старую пластинку без обложки, — продолжил Морфей, и в его негромком голосе впервые проскользнула едва заметная нотка искренней человеческой задумчивости. — Музыка, которую нужно по-настоящему захотеть услышать… Но ведь в подобных историях всегда наступает роковой момент, когда острая игла со скрежетом соскальзывает с дорожки, не так ли?

Он замолчал, давая ей внутреннее пространство и время. Сон ни в коем случае не торопил её, прекрасно понимая, что каждое последующее слово даётся Леокадии с огромным трудом — словно она мучительно вытягивает из самой глубины своей души тонкую стеклянную нить.

— Расскажите мне о том, что случилось дальше, — бережно попросил он, и его глубокий голос снова стал тем самым обволакивающим «тёплым молоком», окутывающим и защищающим от любых невзгод. — Почему эта исцеляющая музыка в один миг превратилась в ту самую глухую тишину, которую вам теперь так отчаянно хочется забыть?

Повреждённый свет в вагоне поезда наконец полностью перестал лихорадочно мигать. Теперь старые потолочные лампы горели ровным, мягким янтарным свечением, создавая вокруг их уединённых кресел подобие плотного защитного кокона, куда больше не проникали ни пьяные вопли панков, ни монотонный перестук колёс. В этот конкретный момент для Повелителя Сновидений не существовало абсолютно ничего важнее во всей Вселенной, кроме этой хрупкой, «некрасивой» человеческой истории.

— Да. Игла со скрежетом соскальзывает, и музыка навсегда заканчивается, — грустно улыбнулась девушка, меланхолично глядя прямо в глаза Морфею. — Знаете, иногда нам всем мешает нормально жить один самый главный, глупый недостаток: мы упорно не замечаем в любимых людях того, что нас категорически не устраивает или не нравится. Мы ведь отчётливо чувствуем всем своим существом, что что-то идёт не так, но до последнего трусливо закрываем глаза на это предчувствие.

— У нас с В изначально была всего одна негласная договорённость — никаких эмоций, — Леокадия сделала паузу, горько усмехнувшись. — Конечно же, речь шла исключительно о «плохих» эмоциях. Он панически боялся любых скандалов, выяснений отношений или просто сложных, честных разговоров. Казалось бы, это довольно свойственная многим мужчинам черта, но у В на этот счёт была своя, пугающе сложная реакция. С ней я просто не знала, что делать.

Она судорожно вздохнула, возвращаясь мыслями в те дни.

— Он просто бесследно пропадал всякий раз, когда что-то в нашей жизни шло не так радужно, как он рисовал в своих юношеских мечтах об идеальных отношениях. А когда всё-таки возвращался, то неизменно бросал сквозь зубы: «Мне иногда жизненно необходимо побыть одному. Я такой человек, смирись с этим». Я безумно переживала из-за каждого его внезапного исчезновения. Выносить это леденящее, глухое молчание в пустой квартире было невыносимо тяжело. Я буквально каждый вечер тряслась от страха в ожидании его редкого ответа на сообщения или звонки. В итоге я начала маниакально контролировать саму себя: загонять в жёсткие рамки, следить за каждым своим словом, жестом и действием, чтобы не дай бог его не ранить.

Морфей слушал её, и каждое слово Леокадии ложилось на самое дно его вековой памяти, как холодный, идеально гладкий речной камень. Он молча видел, как сильно она сейчас сжимает края своего скетчбука — это было живое, осязаемое физическое проявление той самой тюрьмы, которую она когда-то добровольно построила внутри собственного разума, лишь бы только случайно не спугнуть этого «тихого человека».

— Контроль над собой в угоду чужим капризам — это самый верный способ навсегда потерять собственную суть, — тихо произнёс Морфей. Его глубокий голос был начисто лишён какого-либо осуждения, в нём звучала лишь констатация печального, непреложного факта, известного ему уже многие тысячи лет. — Вы добровольно вошли в чужой сон, где вам раз и навсегда запретили кричать.

Он на мгновение тяжело закрыл глаза. Мэтью на его плече тут же послушно замер, словно мысленно транслируя тоскливое видение своего хозяина: Король Снов отчётливо видел Леокадию в её собственных болезненных воспоминаниях — бледную, исхудавшую тень в запертой комнате, которая ждёт короткого звука уведомления на экране телефона так, будто от этого вибросигнала зависел её следующий полноценный вдох.

— Тишина, о которой вы сейчас говорите… — Морфей снова открыл свои карие глаза, и в их обманчиво тёплой глубине на долю секунды блеснула искренняя, нечеловеческая искра сочувствия, — это вовсе не долгожданный мир и покой. Это мёртвый вакуум. И в нём абсолютно невозможно дышать. Вы слишком долго пыталась стать прозрачной, чтобы не отбрасывать на землю даже крошечной тени, способной его напугать.

— И что же случилось, когда игла окончательно соскочила? Когда вы наконец поняли, что тишина больше не исцеляет, а безжалостно душит? — спросил он, и в его глубоком взгляде отчётливо читалось предчувствие неизбежного мрачного финала.

Мэтью на его плече тихонько клюнул воздух, словно физически отгоняя прочь остатки того липкого, удушливого молчания, о котором она только что рассказывала.

— Это было похоже на то, как с грохотом разбивается лёд? — тихо добавил Сон. — Со звоном... или со страшным треском?

— Знаете, на Земле есть такие специальные комнаты, в которых практически нет никаких внешних звуков из-за полного отсутствия эха и максимальной искусственной звукоизоляции. Их называют безэховыми камерами, — Леокадия горько усмехнулась, продолжая отрешённо смотреть в окно. — В такой безэховой камере человек лицом к лицу сталкивается с пугающими реакциями собственной психики и тела. Там происходят по-настоящему жуткие вещи: ты начинаешь отчётливо слышать бешеный стук собственного сердца, свист своего дыхания, пульсацию крови в жилах... Из-за этого люди мгновенно теряют равновесие. Начинаются реалистичные слуховые галлюцинации. Лишённый внешних раздражителей мозг сам, из ничего, создаёт фантомные звуки. Появляется беспричинный, дикий страх, возникает удушающее чувство тревоги. Наступает глубокая, необратимая дезориентация в пространстве.

Она на секунду замолчала, подбирая слова, а затем тихо продолжила:

— У человека в безэховой камере появляется всё больше шансов окончательно сойти с ума и навсегда потерять самого себя. Вот что это было на самом деле. Мне казалось, будто я наяву оказалась заперта в этой проклятой комнате. Когда он бесследно пропал в самый последний раз. Длинные, пустые дни томительного ожидания шли для меня как в густом, сером тумане. А в одну из ночей мне приснился очень странный сон...

Художница непроизвольно вздрогнула, словно до сих пор видела это перед глазами.

— Во сне В тихо пришёл в мою комнату, медленно подошёл к постели и нежно поцеловал меня. И в ту же секунду в моей душе возникла острая, леденящая тревога и чёткое, страшное осознание того, что этот поцелуй — наш самый последний. Я в ужасе вскочила с кровати, пыталась удержать его, обнять, заставить поговорить со мной. Но он лишь молча отворачивался и испуганно жался в самый тёмный угол комнаты. А затем в помещении вдруг сам собой зажёгся резкий, слепящий свет, и я с ужасом увидела, что вместо живого человеческого лица у В — лишь фарфоровая, дешёвая театральная маска. Я начала кричать, спрашивать, зачем он так поступает со мной, зачем я вообще была ему нужна... Я отчаянно пыталась сорвать этот фарфор с его головы, а он яростно сопротивлялся. И когда случайным, резким движением мне всё-таки удалось сдёрнуть маску, передо мной открылась кошмарная картина. Всё его настоящее лицо под ней было сплошь покрыто сочащимися гноем язвами. А сам В, скуля от боли, судорожно и панически пытался вернуть маску на прежнее место...

— Когда я наконец проснулась, во мне возникло чёткое, скорбное и тяжёлое понимание, что это — начало конца, — тихо закончила фразу Леокадия.

Морфей слушал её, не шелохнувшись, и в его глазах, казалось, на миг зеркально отразились те самые гниющие язвы и мертвенно-фарфоровая белизна маски из её ночного видения. Он слишком хорошо знал этот образ. В его бесконечной королевской библиотеке веками хранились миллионы подобных сновидений — хроники того, как несчастные смертные люди отчаянно пытаются скрыть собственное внутреннее разложение за хрупкой, фальшивой красотой.

Он медленно, глубоко выдохнул, и этот звук в тишине янтарного кокона вагона был поразительно похож на мерный шелест падающего песка в старинных песочных часах.

— Безэховая камера… — негромко повторил он её метафору. — Пожалуй, это идеальное описание для живой души, запертой в чужой, мертвенной пустоте. Когда вы из-за чужого эгоистичного молчания постепенно перестаёте слышать огромный внешний мир и слышите лишь толчки собственной испуганной крови… это и есть тот самый роковой момент, когда зыбкие границы между явью и кошмаром стираются окончательно.

Он плавно перевёл взгляд на её подрагивающие руки, всё ещё крепко сжимающие картонную обложку блокнота.

— Ваш сон вовсе не был обычным, невинным кошмаром, Леокадия. Это была жестокая правда, которую ваше чуткое сердце уже давно знало наперёд, но растерянный разум до последнего панически боялся признать. Фарфоровая маска являлась его единственной трусливой защитой от осознания собственного убожества. А поцелуй… — Морфей на секунду сделал тяжёлую паузу, и его голос стал едва слышным, — этот поцелуй во сне был вашим окончательным прощанием с той прекрасной иллюзией, которой вы так долго и слепо жили.

Мэтью на плече Сна встрепенулся, взъерошив перья, явственно чувствуя, как могильный холод от старых воспоминаний девушки медленно просачивается в их уютное пространство.

— И всё же вы силой сорвали эту маску, — продолжил Морфей, глядя прямо ей в глаза своим глубоким, пронизывающим взглядом. — Это требует огромного, поистине редкого мужества — заставить себя увидеть гниль и предательство вместо того, что ты искренне считал чистой любовью.

Он чуть заметно коснулся пальцами края деревянного столика, разделявшего их кресла. Его длинные бледные пальцы на одно короткое мгновение оказались совсем рядом с её рукой.

— И что же вы сделали дальше? Когда тишина этой безэховой камеры стала для вас абсолютной? Когда проснулись утром с этим нерушимым «скорбным пониманием»?

Он преданно ждал её ответа. И в этом его величественном ожидании сейчас крылась какая-то вечная, монументальная и незыблемая опора. Повелитель Сновидений теперь не просто внимательно слушал чужую человеческую историю — он проживал её в бодрствующем мире вместе с ней, бережно, каплей за каплей, принимая на себя всю её застарелую душевную боль.

Леокадия подняла глаза, и они лихорадочноблестели от подступивших слёз. Морфей молча видел, как она отчаянно пытается сдержать плач и борется с удушающим комом в горле.

— Я любила его! Искренне любила ту выдуманную правду, которую знала. И чувства эти на тот момент были так сильны, что они просто… сломали меня, — её голос сорвался. — Шли долгие дни и месяцы, а я всё чего-то ждала. Потом это глупое ожидание окончательно превратилось в бесконечную, липкую тьму и страдания. И в какой-то момент я поняла, что смертельно устала...

Она сделала долгую, мучительную паузу, и по её бледным щекам всё же покатились крупные, горячие слёзы.

— Мне до сих пор невыносимо стыдно за это, — Леокадия горько усмехнулась. — Один последний, долгий взгляд в тёмное окно и… целая горсть таблеток. А потом мне мерещилась Смерть. Знаете, она вовсе не была пугающей старухой с острой косой. Она была очень красивой, весёлой девушкой… Я очнулась от того, что меня изо всех сил, грубо тормошила ворвавшаяся в квартиру Кэт. Она буквально вливала в меня воду силой, прямо из-под крана, чтобы экстренно промыть желудок. Кошка на самом деле… очень добрый и чистый человек.

Морфей отчётливо чувствовал волны её жгучего, удушливого стыда. Но теперь, благодаря этой исповеди, у него наконец-то появился «ключ». Самый главный ключ к разгадке пространственной червоточины в Долине горшков.

«Мэтью, ядовитый пепел Безумия изначально был в тех самых таблетках», — мысленно передал Сон молниеносную догадку своему верному ворону.

Морфей не отвёл своего глубокого взгляда, когда по щекам Леокадии безостановочно покатились слёзы. За свою бесконечную жизнь он видел миллиарды человеческих смертей и миллионы отчаянных попыток смертных добровольно уйти в спасительную тьму, но эта конкретная история, рассказанная здесь, в тесном и душном вагоне поезда, пульсировала в его сознании живой, неприкрытой и осязаемой болью.

Его бледная, холодная рука медленно поднялась вверх. На одно короткое мгновение Мэтью показалось, что его величественный хозяин хочет осторожно стереть горькую слезу с её щеки, но Сон лишь замер в нерешительном полужесте, бережно давая девушке пространство для её запоздалой скорби.

— Стыд — это всего лишь барьер, который мы всегда глупо строим сами для себя, — произнёс он тихим, вибрирующим от скрытой силы голосом. — Смерть действительно очень часто кажется красивой и манящей тем несчастным, кто слишком долго и в полном одиночестве жил в безэховой камере. Она ведь эгоистично обещает звук. Даже если этот звук — ваш самый последний, предсмертный вздох.

Мэтью на плече Сна испуганно встрепенулся. Его маленькие чёрные глазки-бусинки удивлённо блеснули, когда он принял чёткую ментальную команду своего владыки.

«Пепел в её лекарствах… — эхом отозвалось в растерянном разуме птицы. — Значит, она сама принесла эту часть Тьмы и Хаоса в наш мир, даже не подозревая об этом.»

Морфей снова пристально посмотрел на Леокадию. Теперь он видел перед собой не просто печальную смертную художницу, а человека, чей отчаянный, надрывный поступок когда-то пробил невидимую брешь в самой ткани реальности — ту самую трещину, через которую чужеродные кошмары Хаоса легко нашли путь в оба мира.

«Пепел — это стопроцентно дело рук Страсти», — мысленно, с глухой яростью передал Морфей ворону.

Он на секунду замолчал, чувствуя, как внутри его существа закипает леденящий гнев по отношению к родному брату-сестре. «Неужели Страсть действительно хочет цинично повторить со мной ту древнюю, кошмарную историю с Алионорой?» — в его вековой памяти болезненной вспышкой промелькнули обрывки воспоминаний о бывшей возлюбленной, искусно навязанной ему когда-то в обмен на спасение целого мира.

— Ваша подруга Кэт… — Сон едва заметно улыбнулся, и эта мимолётная улыбка была полна глубокой, печальной мудрости. — Она тогда спасла гораздо больше, чем просто вашу физическую жизнь. Она спасла и эту историю, которую я имел честь сегодня услышать.

Леокадия внезапно рассмеялась — немного нервно, но очень искренне, смахивая остатки слёз.

— Это слишком грустная история. Но, если честно, она не слишком драматична. Таких банальных сюжетов в мире сотни, если не тысячи. Но, кажется, другой, более грустной истории у меня для вас просто нет.

Морфей снова отчётливо почувствовал, как в груди разливается живое тепло от её негромкого смеха.

— Это хорошая грустная история, — ответил он ей с мягкой, едва заметной улыбкой.

Сон смотрел на плачущую художницу, и в его глубоком взгляде теперь не было и тени того привычного леденящего высокомерия, с которым он обычно взирал на жизни смертных людей. Он прекрасно понимал, что для неё эта «обычная», на первый взгляд, драма была настоящим крушением целой личной вселенной. И тот факт, что после всего пережитого ада она всё ещё находила в себе силы так открыто смеяться, вызывал у него невольное, глубокое уважение.

— Сотни человеческих историй могут быть до боли похожи по своему банальному сюжету, — тихо произнёс он, и его голос сейчас звучал мягко, словно дорогой чёрный бархат, — но абсолютно каждая из них уникальна по своей внутренней боли. На свете вообще не существует «незначительных» драм. Если какое-то событие сумело вдребезги разбить ваше сердце — значит, для Вселенной это было великое, монументальное событие.

Он слегка наклонил голову набок, заворожённо наблюдая за тем, как мягкий янтарный свет ламп красиво играет на её ресницах, всё ещё влажных от недавних слёз.

— И ваш смех сейчас — это самое лучшее завершение для такой тяжёлой жизненной главы. Он ведь означает, что вы больше не заперты в той безэховой камере удушливого молчания. Вы здесь, со мной. Вы дышите. И вы продолжаете рисовать.

До конечной станции «Лунный берег» оставалось от силы минут пятнадцать. Пассажиры в вагоне заметно оживились, принялись шумно собирать свои разбросанные вещи, а кто-то уже заранее подбирался ближе к тамбурному выходу. Общее настроение в поезде стремительно становилось всё более праздничным и предвкушающим.

— Я, кажется, разгадала ваш секрет, — с лукавой улыбкой произнесла Леокадия, хитро прищурившись. — Вы, наверное, практикующий психолог? Ваши глубокие рассуждения о природе сновидений очень сильно напомнили мне классический психоанализ.

— Вы были довольно близки к истине. Но всё же это не совсем моя сфера, — с точно такой же мягкой улыбкой ответил Сон.

Из его голоса окончательно пропал привычный, натянутый как струна холод. Будто Король Грёз наконец-то позволил себе расслабиться и начать искренне наслаждаться приятной компанией, этим суетливым миром людей и их нелёгкой совместной поездкой.

— Сны ведь действительно иногда лечат израненную душу. И в этом вы абсолютно правы, — негромко добавил он.

— Да! Они прекрасны. Сновидения — это лучше любой профессиональной терапии, — Леокадия сказала это с такой чистой, светлой искренностью, будто в этот миг превратилась в восторженного ребёнка.

И Морфей физически почувствовал этот её ментальный восторг. Для него, владыки ночного королевства, эти простые слова прозвучали как самый ценный, искренний и неподдельный комплимент за последние несколько веков.

— Сегодня ночью мне как раз снился один удивительный сон, — Леокадия мечтательно подпёрла подбородок ладонью, уставившись в окно. — Я пила сладкое вино на самом дне бескрайнего океана и общалась с чудесным человеком, облачённым в саму ночную тьму. Он был невероятно красивым… В его глазах и глубоких чёрных волосах мягко сияли далёкие звёзды. И, знаете, мне с ним было так хорошо и спокойно, — голос девушки сейчас звучал чарующе, мелодично и тягуче.

Морфей почувствовал, как его наспех сотворённое земное тело внезапно пробивает сильная, сладкая дрожь, а к бледным щекам против воли приливает жаркий румянец.

«Ей было хорошо со мной…» — эхом отозвалось в его сознании.

В глубине его существа в эту секунду возникло дикое, почти первобытное и страстное желание прямо здесь отбросить ложную маску, обрести свой истинный, величественный облик, взять её за руку и навсегда увести в безопасные чертоги своего мира грёз. Но холодный здравый смысл вовремя сдерживал этот опасный порыв. А кроме здравого смысла, внутри закипала глухая, яростная злость на Страсть. Брат-сестра так жестоко подставил его, силой заставив Вечного снова испытывать эти давно забытые, пугающе тяжёлые, но вместе с тем такие желанные и сладостные человеческие чувства.

Весь огромный мир вокруг Сна на одно короткое мгновение полностью замер. Привычный стук вагонных колёс, предпраздничная суета оживившихся пассажиров, шуршание застёжек на сумках — всё это в миг превратилось в далёкий, едва различимый белый шум.

Простые слова Леокадии о «человеке, облачённом в ночь», отозвались в самой глубине его существа почти болезненным, пронзительным восторгом. Он — бессмертный владыка, великое космическое существо, чьё истинное величие обычно вызывало у смертных лишь благоговейный трепет или парализующий ужас, — прямо сейчас ощущал себя странно, пугающе беззащитным перед её чистой искренностью.

Чтобы скрыть охватившее его замешательство, Морфей поспешно опустил взгляд на свои бледные ладони.

— Вы говорите о нём с такой теплотой, будто он был… — Морфей на секунду запнулся, мучительно подбирая правильное земное слово, — по-настоящему реальным.

Мэтью на плече Сна издал странный, глухой горловой звук, подозрительно похожий на подавленный смешок. Ворон слишком хорошо и детально понимал, какая буря сейчас бушует в закрытой душе его сурового господина.

— Сны действительно часто дают нам именно то, чего нам сильнее всего не хватает в реальной жизни, — продолжил Морфей, ментальным усилием воли заставляя свой голос сохранять абсолютное спокойствие. — Но иногда они — это просто честное отражение того, что уже давно и глубоко живёт внутри нас самих.

Он снова пристально взглянул на Леокадию. Глухая злость на коварного брата-сестру Страсть всё ещё тлела в глубине его сознания холодным, опасным угольком, но живое, осязаемое тепло, исходящее от сидящей напротив девушки, сейчас оказывалось намного сильнее.

— Если вам было по-настоящему хорошо и спокойно с ним, — тихо, почти шёпотом произнёс он, — значит, этот ночной сон целиком выполнил свою главную задачу. Он просто вовремя напомнил вам о том, что вы всем своим существом достойны того, чтобы кто-то бережно хранил ваш внутренний покой. Даже если этот кто-то — сама Ночь.

Поезд начал ощутимо замедлять ход, и за мутным стеклом окна медленно поплыли первые блёклые огни загородной станции «Лунный берег». Морфей внезапно почувствовал острый, непривычный укол глубокой печали. Время этой удивительной поездки неумолимо истекало. Ему впервые в жизни отчаянно хотелось продлить это земное мгновение как можно дольше, чтобы просто продолжить этот тихий, наполненный удивительным теплом разговор.

Леокадия принялась скоро собирать раскатившиеся карандаши и другие художественные принадлежности обратно в рюкзак.

— А вы, кстати, на него чем-то очень похожи, — весело заметила она, застёгивая молнию. — Я бы чертовски хотела увидеть его во сне ещё раз. Потому что, если честно, мне кажется, что я уже почти влюбилась в него… И, наверное, очень хорошо, что это был всего лишь сон.

После этих слов её негромкий смех снова стал меланхоличным и грустным.

— В этом ведь есть свои огромные плюсы: зато теперь никто и никогда не разобьёт мне сердце опять, — её тихий вздох был пропитан застарелой печалью. — Уж лучше безответно влюбиться в прекрасного парня из своих ночных снов, чем в очередного подонка из бодрствующего мира. Того, кто в любой момент может причинить тебе такую дикую боль, после которой потом годами придётся собирать себя по крошечным кускам. Если, конечно, вообще выживешь.

Этот внезапный сарказм для Морфея был не столько смешным, сколько скорбным. Он слишком хорошо, до глубины своего бесконечного существа понимал её сейчас. Ведь он сам веками профессионально бегал от любых проявлений собственных чувств.

— Нам пора выходить! — преувеличенно бодро воскликнула девушка и решительно поднялась с места. — Идёмте, а то застрянем в проходе!

Слова Леокадии о том, что она почти влюбилась в него — в его истинную, глубокую мрачную суть, скрытую за ложной маской человеческого сна, — отозвались внутри Морфея тихим, торжествующим и одновременно невыносимо болезненным хрустальным звоном. Он вспомнил как Нада пришла к нему, и говорила похожие сова. Но это было так давно. И вот повторяется снова. Он медленно поднялся вслед за ней, физически чувствуя, как человеческое тело кажется ему теперь невероятно тесным, душным и неуклюжим.

— Влюбиться в того, кто живёт исключительно в ваших снах, — это действительно очень безопасно, — тихо произнёс Сон, и в его бархатном голосе прозвучала едва уловимая вековая печаль. — Он никогда не сможет предать или уйти, потому что он навсегда останется частью вас самих. Но… он точно так же никогда не сможет крепко коснуться вашей руки, когда вы наконец проснётесь утром.

Мэтью тяжело перепорхнул со спинки вагонного кресла обратно на плечо Сна, сердито и громко клацнув мощным клювом. Ворон остро чувствовал, как его великий хозяин прямо сейчас балансирует на самой опасной грани — между суровым богом, ревностно охраняющим свои владения, и глубоко одиноким существом, которое просто по-человечески хочет, чтобы его наконец узнали.

Морфей галантно помог Леокадии застегнуть замок рюкзака, и его бледные пальцы на одно короткое мгновение мягко коснулись её плеча. Он отчётливо видел, как она смотрит на него из-под длинных ресниц — с искренним любопытством и той особенной, зыбкой близостью, что подчас возникает между случайными попутчиками, разделившими одну большую тайну на двоих.

— Идёмте, — негромко повторил он, делая уверенный шаг к тамбурному выходу.

В проходе вагона всё ещё царил откровенный хаос: перепуганные панки безуспешно пытались привести в чувство Червя. Тот сидел бледный, взъерошенный и абсолютно потерянный, искренне не понимая, где наконец закончился его удушливый ночной кошмар и началась реальность. Морфей спокойно прошёл мимо них, и густые чернильные тени по углам послушно расступались перед его силуэтом, создавая безопасный невидимый коридор для Леокадии.

Он точно знал, что на перроне «Лунного берега» их уже ждёт долгожданный, прохладный свежий ночной воздух.

— Вы недавно сказали, что я на него чем-то похож, — тихо добавил он, когда они наконец вошли в полумрак тамбура, где воздух после душного вагона казался чище и свежее.

Леокадия смущённо улыбнулась. Только сейчас она до конца поняла, насколько глупым, детским и неосторожным со стороны было это внезапное сравнение. Девушка мысленно упрекнула себя за излишнюю прямоту и неуместную откровенность перед едва знакомым парнем. Она ответила ему, всё так же мягко улыбаясь, но уже намеренно не смотря попутчику прямо в глаза:

— Да, похожи… С вами тоже очень хорошо и спокойно. Но я ведь уже чётко сказала, что совершенно не планирую больше влюбляться в реальных парней из этого бодрствующего мира.

Повелитель Сновидений от этих её тихих слов внезапно испытал странный, иррациональный и болезненный укол острой ревности. Причём ревность эта была направлена… к самому себе. Это парадоксальное человеческое чувство оказалось слишком сложным для Вечного — всё равно что услышать абсолютное «да» и категоричное «нет» в одну и ту же секунду.

Он галантно подал ей руку и помог осторожно спуститься с подножки поезда. Крепко держа художницу за ладонь, Сон всем своим существом пытался впитать каждую каплю жара и трепета этого живого прикосновения — будто его изнутри терзал мучительный, длящийся долгими веками голод.

Опустевшая платформа станции «Лунный берег», залитая тусклым, болезненным светом редких уличных фонарей, резкий запах озона и мокрого асфальта — всё это в миг стало лишь неважным, размытым фоном для невыносимо живого, пульсирующего тепла её нежной кожи. Для бессмертного существа, веками привыкшего к зыбкой эфемерности ночных снов, этот простой физический контакт сейчас ощущался как мощнейший электрический разряд, прошивающий насквозь саму вечность.

Морфей медленно, бережно сжал её тонкие пальцы — чуть дольше и крепче, чем того строго требовали человеческие приличия. Он отчётливо чувствовал мерное биение её пульса под своей ладонью — хрупкий ритм, который прямо сейчас значил для него гораздо больше, чем вековое движение звёзд и галактик на ночном небе.

— Реальность слишком часто разочаровывает, — глухо произнёс он. Его голос сейчас был непривычно вибрирующим от сдерживаемых внутри колоссальных эмоций. — Но иногда даже она способна подарить нам моменты, которые по-настоящему стоят тысячи самых прекрасных сновидений.

Он так и не отпустил её руку, даже когда они вместе отошли подальше от замершего вагона. Удивительный парадокс её слов — честное признание в любви к его истинному звёздному облику и одновременный категоричный отказ от него нынешнего, земного — заставлял его внутреннюю бурю то испуганно затихать, то разгораться с новой, сокрушительной силой. Он отчаянно ревновал её к самому себе: к тому величественному Повелителю Снов, которым являлся в её ночных грезах, и в то же самое время безумно жаждал, чтобы она наконец увидела и приняла его правду здесь. Под этим тусклым земным небом.

Мэтью, тяжело и шумно взмахнув большими крыльями, перелетел с его плеча и приземлился на вершину ближайшего фонарного столба, внимательно наблюдая за парой сверху. Круглый глаз ворона отчётливо видел, как вокруг Морфея и Леокадии медленно начинает сгущаться плотная пелена. Это был вовсе не тот зловещий туман, что обычно предвещал появление ядовитых кошмаров Хаоса, а мягкий, жемчужный, сияющий флёр, порождённый глубоким душевным смятением его грозного хозяина.

— Вы уверяете, что совершенно не хотите больше влюбляться, — Морфей внезапно остановился посреди пустой платформы и плавно развернул Леокадию к себе, всё ещё крепко удерживая её тёплую руку в своей.

Его карие глаза в наступающем полумраке казались теперь абсолютно чёрными, бездонными, и в них, если присмотреться очень внимательно, всё ещё можно было без труда поймать отчётливый, манящий отблеск далёких, новорождённых галактик.

— Но человеческое сердце ведь слишком редко спрашивает у разума разрешения. Особенно когда наконец находит то самое, что так долго и отчаянно искало.

Он отчётливо почувствовал, как её тонкие пальцы едва заметно дрогнули в его ладони. В прохладном воздухе повисло тяжёлое, невысказанное напряжение, густое и дурманящее, как цветущий ночной жасмин. Морфей прекрасно понимал, что Страсть уже где-то совсем рядом — прячется и тихо смеётся в уличных тенях, с порочным упоением наблюдая за этим хрупким человеческим спектаклем. И она играет с ним, заставляет вести себя не разумно. Он почти не может этому сопротивляться. Он просто эгоистично хотел, чтобы эта благословенная минута на пустынном перроне длилась целую вечность.

— Это ведь больно, — она смотрела ему прямо в глаза, и в их глубине он без труда читал весь её застарелый, сковывающий страх.

Эти слова были слишком искренними, острыми и настоящими. Сон с пугающей ясностью видел, насколько они с ней в этом похожи. Он сам веками до смерти боялся безумной страсти и сильных чувств, он слишком часто испытывал эту сжигающую дотла боль. Боль от потери тех, кого он искренне любил и погубил, — сам того никогда не желая, просто подчиняясь древнему долгу. Всю свою бесконечную жизнь он яростно боролся со вспышками эмоций, зажимал себя в рамки и всегда осознанно выбирал леденящий покой и нерушимый порядок. То, что гарантированно безопасно. И теперь он слышит от испуганной смертной свои же собственные потаённые мысли: «Это больно».

Сну отчаянно хотелось начать спорить, возразить ей, но он просто не мог этого сделать. Хранитель историй слишком хорошо знал, какую чудовищную цену подчас платят за разбитое вдребезги сердце.

— Я… первый раз здесь, — тихо ответил он, резко переводя тему и с трудом удерживая кипящую внутри бурю эмоций.

Морфей медленно, неохотно отпустил её руку, но фантомное ощущение её живого тепла так и осталось на его бледной ладони, отзываясь призрачным, приятным жжением. Он пристально смотрел на художницу, и в этот миг его вековая, монолитная броня Вечного дала глубокую, необратимую трещину. Он видел в глазах Леокадии не просто банальный человеческий страх, а то самое зеркальное отражение собственной космической бездны.

— Да, — едва слышно добавил он, и в этом единственном коротком слове сейчас прозвучал горький опыт триллионов разбитых сердец, за которыми он на протяжении эпох молча наблюдал из тени. — Это всегда невыносимо больно. Это риск, на который мы осознанно идём всякий раз, слепо надеясь, что финальная награда перевесит цену. Но цена… цена иногда оказывается для нас непомерной.

Он отвёл взгляд, молча глядя на пустые, убегающие вдаль железнодорожные пути, уходящие в непроглядную темноту. Плотный туман на заброшенной станции «Лунный берег» казался неестественно густым и пах чем-то приторно-сладким, почти дурманящим. Он глубже засунул руки в карманы своего чёрного пальто.

— У вас есть здесь кто-то, кто вас ждёт? — спросил он, тщетно пытаясь придать голосу ту самую обыденную будничность, которая сейчас давалась ему с огромным трудом.

Леокадия неловко поправила тяжёлую лямку рюкзака, и Морфей боковым зрением заметил, как мелко дрожат её бледные пальцы.

Девушка отрицательно покачала головой.

— Сейчас мы отправимся прямо к месту проведения фестиваля, — Леокадия сверилась с экраном телефона. — Если я правильно прикинула по карте, то это всего пара километров пешим ходом. А входные билеты на само мероприятие купим уже там, в местных кассах, — говоря это, Леокадия подбадривающе коснулась его плеча. — Я сама первый раз иду на подобный масштабный фестиваль, и, если честно, мне немного страшно. Но я очень рада, что вы теперь со мной. Вдвоём как-то веселее и… безопаснее.

Идти пешком было хорошей идеей. Весь немногочисленный транспорт на вокзальной площади был забит до отказа, а свободное такси здесь в такой час было попросту не поймать. Леокадии искренне нравилась мысль о том, что их увлекательный и такой странно-философский диалог гарантированно продолжится в пути.

Пустынная дорога от станции плавно петляла между вековыми соснами, чьи раскидистые кроны в ночном тумане казались застывшими молчаливыми великанами. Луна, огромная, бледная и холодная, низко висела над самым горизонтом, заливая серый асфальт призрачным жидким серебром. Воздух здесь и впрямь был совершенно иным — густым, плотным, насквозь пропитанным далекой речной водой и резким ароматом хвои. Он будто мягко обтекал их силуэты со всех сторон, создавая обманчивое, но такое приятное ощущение полной изолированности от всего остального мира.

Морфей шел чуть позади, наблюдая, как свет фонарей играет на волосах Леокадии. Каждый её шаг, каждый легкий наклон головы отзывались в нем странным эхом.

— Идти пешком — мудрое решение, — негромко произнес он, сокращая расстояние между ними так, чтобы их плечи почти соприкасались. — Техника слишком шумная для этого места.

Он заметил, как она поправляет рюкзак, и невольно залюбовался этим движением. Мэтью бесшумно скользил над ними черной тенью, изредка опускаясь на нижние ветви деревьев, чтобы подождать путников. Ворон был начеку.

Леокадия посмотрела на спутника и мягко заметила:

— Вы действительно очень приятный человек и собеседник. А я поступила невежливо: за всю нашу поездку даже не спросила ваше имя.

Морфей нахмурился, лихорадочно подбирая себе человеческое имя.

— Вы не виноваты, — отозвался он. — Это я не представился, когда вы подошли.

Выдержав небольшую паузу и бросив взгляд на луну, Повелитель Снов добавил:

— Называйте меня Мёрфи.

— Мёрфи... — Леокадия повторила это имя вслух и улыбнулась, вспомнив образ эпатажного вокалиста группы Bauhaus, о котором утром говорила Кошка. Она отметила про себя, что сходства у этих двоих не так уж много — разве что мрачный вид, высокий рост, и аристократичная худоба. Глаза девушки в лунном свете блеснули озорством. — Знаете, оно вам идёт. В нем есть что-то... мягкое, но с характером. Как старый ирландский свитер или крепкий чай.

Морфей почувствовал странный укол в груди. Для него, чьи имена исчислялись сотнями на тысячах языков, это простое человеческое «Мёрфи» прозвучало из её уст удивительно нежно.

— Крепкий чай — это неплохо, — ответил он, позволяя себе лёгкую, почти невидимую усмешку. — Хотя, боюсь, я могу оказаться куда более горьким, чем вы ожидаете.

Они шли по обочине, где высокая трава была покрыта каплями росы, сияющими подобно крошечным жемчужинам. Запах моря становился всё отчетливее, смешиваясь с ароматом сосновой смолы.

— Горький чай — не плох, — парировала она, слегка задев его плечом в такт шагам. — От него не клонит в сон, и он прочищает голову. Значит, Мёрфи. Расскажите, Мёрфи, что такой серьезный человек забыл на фестивале, где люди будут танцевать и, скорее всего, вести себя крайне глупо?

Морфей на мгновение замолчал, глядя на то, как их тени переплетаются на асфальте.

— Возможно, я ищу там то же, что и вы, — произнес он, понизив голос. — Способ напомнить себе, что реальность не всегда должна быть... рациональной.

— И всё же, — добавила Леокадия, замедляя шаг и глядя на него снизу вверх, — мне кажется, вы здесь по какому-то делу. У вас такой взгляд... будто вы проверяете, всё ли идет по плану.

Морфей почувствовал, как его сердце — эта чужая, бьющаяся в человеческом ритме плоть — пропустило удар.

— Мои планы имеют свойство рушиться, когда я встречаю людей вроде вас, — ответил он правду, которую она не могла понять до конца.

Для Леокадии это прозвучало странно. Она давно поняла, что её спутник хранит кучу тайн, которыми делиться не желает. Но она уважала его выбор: «Нельзя ломиться в закрытые двери». А весь этот день и так был слишком странным, похожим на грёзу, в которой она застряла. «Какая, впрочем, разница?» — подумала девушка и незаметно вонзила ногти в ладонь, чтобы проверить, не спит ли. Боль была настоящей, а значит, это реальность. Либо она тихо сходит с ума.

Они вышли к поляне, залитой лунным светом. Огромная плакучая ива стояла в самом центре, словно заколдованное божество. Леокадия остановилась, завороженная великолепием пейзажа. Внутри нее полыхал восторг и искренняя благодарность за волшебство этого момента.

— Хотя бы ради такого вида стоило покинуть дом, — произнес Сон, облекая её мысли в самые точные слова.

Он видел и ощущал её эмоции так же четко. Мир реальности бывал не менее прекрасен, чем царство сновидений.

— Нам ведь некуда торопиться, — тихо проговорила Леокадия, и её дыхание было наполнено восторженной нежностью.

Морфей знал это особенное очарование творческих людей. Поэты, художники, музыканты обладали даром, который когда-то подарила им его сестра Делайриум, еще до того, как безумие изменило её суть. Он всегда угадывал эти черты в смертных и втайне тосковал по их способности искренне восхищаться и наслаждаться моментом.

— У нас достаточно времени, Леокадия. В таких местах его ход не имеет значения. Забирайте себе этот миг.

— Я хочу вас нарисовать, Мёрфи, — вдруг сказала она, глядя ему прямо в глаза. Её лицо сияло в ярком лунном свете.

«Неожиданно! — мысленно хмыкнул Мэтью. — Я-то думал, она станет рисовать этот великолепный пейзаж».

Морфей проигнорировал замечание ворона, пытаясь справиться со смущением, смешанным с приятным удивлением от предложения девушки.

— Если такова ваша воля, — ответил он тише обычного.

— Тогда идёмте к иве, — отозвалась Леокадия, и в её голосе тоже послышалась легкая дрожь.

Шорох длинных, свисающих до самой земли ветвей напоминал тихий шепот. Они прошли сквозь эту живую зеленую завесу, словно переступили порог другого мира. Внутри, под куполом листвы, царил полумрак, прорезанный тонкими стрелами лунного света. Морфей остановился у могучего ствола, покрытого глубокими трещинами коры. Мэтью с тихим шорохом крыльев взлетел повыше, устроившись на толстом суку, откуда ему было видно всё происходящее.

— Здесь... необычно тихо, — произнес Морфей, поворачиваясь к Леокадии. Его голос под этим естественным навесом прозвучал мягче, лишившись дорожного эха. — Как мне встать? Или... лучше сесть?

Он чувствовал себя непривычно. Обычно он сам лепил образы людей, направлял их движения в снах, но сейчас был готов подчиниться её воле — стать послушной глиной в руках смертной.

— Присядьте на этот корень, Мёрфи, — тихо попросила Леокадия, указывая на выступающий из земли деревянный изгиб, похожий на естественное кресло. — И смотрите на меня. Точнее... сквозь меня, как вы это делали в поезде.

Морфей медленно опустился на корень. Дерево под ним показалось прохладным и живым. Он поднял взгляд, фиксируя его на лице девушки. Она уже доставала скетчбук и простой карандаш; её движения стали собранными и точными — такими, какими они бывают у творцов в момент истинного вдохновения.

— Я постараюсь не шевелиться, — сказал он, чувствуя, как в груди снова рождается странное, теплое волнение. — Хотя для меня это... непривычный опыт. Быть тем, на кого смотрят.

— Вы отлично справляетесь, — полушепотом ответила она, делая первые легкие штрихи.

Шелест грифеля о плотную бумагу мягко разносился под куполом ивы.

— Просто дышите. И не прячьте глаза. В них сейчас столько всего...

Морфей замер, послушно удерживая её взгляд. В его разуме билась мысль о том, что прямо сейчас, пытаясь запечатлеть человеческий облик, она невольно переносит на бумагу саму суть Сна.

«Хозяин, её пальцы не дрожат, — мысленно заметил Мэтью. — Она видит вас. Настоящего вас, даже за этой маской».

Морфей промолчал, позволяя лунному свету очертить его бледный профиль, и полностью отдался моменту.

Леокадия рисовала быстро, подчиняясь привычному ритму. Ее движения были резкими, порывистыми, но удивительно точно передавали форму. Снова и снова поднимая взгляд на спутника, она пыталась уловить нечто призрачное, неуловимое. Внезапно девушка осознала, что на листе проступает совсем другой образ. Она не верила собственным глазам и рукам — казалось, рисунок подменили. Сердце забилось чаще, дыхание перехватило.

На бумаге, на извилистом корне дерева, сидел вовсе не её случайный попутчик. Там замер человек из сна, одетый в саму ночь. В его иссиня-черных глазах сияли далекие звезды, а на шее висел огромный, кроваво-красный рубин.

— Простите... — нервно затараторила она, и из её глаз брызнули слезы. — У меня не получается. Это... это совсем не похоже на вас!

Её руки крупно дрожали. Морфей поднялся с корня, подошел ближе и опустился перед ней на колени. Он осторожно прикоснулся к её подбородку, заставляя поднять голову. Теперь она видела его реальный облик не только на бумаге.

— Я сплю? — прошептала Леокадия.

— Да, — ответил Морфей, и его голос прозвучал глубоко, со звенящим, как ночное эхо, рокотом. — Ты очень устала, и тебе действительно нужен этот сон.

Под куполом ивы воздух стал густым, как чернила, и в то же время прозрачным, словно горный хрусталь. Реальность со всеми её поездами, кассами и страхами отступила, съежившись до размеров крошечной искры, и погасла. Теперь ивовые ветви превратились в каскады серебряных нитей, а земля под ногами обернулась мягким, бархатистым покровом вечности.

Морфей поднялся, и его рост, казалось, стал бесконечным. Человеческое пальто Мёрфи стекло с его плеч, превращаясь в текучую, живую тьму, расшитую созвездиями, которых никогда не видело земное небо. На его груди вспыхнул багровым пламенем рубин, пульсируя в такт сердцу — его собственному или её?

— Не бойся, — прошептал он, и голос его не просто звучал, он вибрировал в её костях, как низкая нота органа. — Здесь боль не имеет власти над формой.

Он протянул бледную руку и стер слезу с её щеки. Его пальцы были прохладными, как ночной бриз, но от этого прикосновения по коже разлилось неземное спокойствие.

— Я видел твой рисунок, — Морфей бросил взгляд на скетчбук, где линии теперь мерцали живым светом. — Ты увидела то, что я пытался спрятать. Глаза художника — это проклятие и дар, Леокадия. Ты нашла меня в самой густой тени.

Морфей не сводил глаз с Леокадии. Его зрачки, два бездонных колодца, полных звездной пыли, затягивали её.

— Почему ты плачешь теперь? — тихо спросил он, наклоняя голову. — Расскажи мне. В этом сне ты можешь быть честной даже с самой собой.

Он сделал полшага вперед, и расстояние между ними сократилось до тончайшей грани.

— Тебе страшно от того, что это сон, или от того, что он когда-нибудь закончится?

— Сны всегда заканчиваются, — ответила Леокадия — Они такие хрупкие.

В её голосе не было прежнего веселья, а из глаз всё так же катились слезы. Морфей был удивлен: еще недавно она так жаждала его увидеть, а сейчас казалась хрупким, разбитым зеркалом. Сон не понимал, что происходит. Он и сам начал ощущать эту разрывающую на части печаль, исходящую от неё.

— Я рядом, — произнес он. — Что мне сделать, чтобы твоё сердце не разрывалось от этой боли?

Она подняла на него взгляд, и её улыбка — скорбная и искренняя — отозвалась в нем ударом ножа.

— Я не знаю, — ответила девушка. — Эти чувства слишком сильные и слишком сложные. Мне хочется и обнять тебя, и убежать на край мира. Мне хочется смеяться и рыдать. Мне хочется жить и умереть одновременно.

Повелитель Снов впервые в жизни не знал, что ответить смертной.

Он видел, как она начинает светиться, становясь почти прозрачной, а её тело переливается жемчужными радужными бликами. Это было неописуемо красиво. Морфей смотрел на этот «кристалл», сияющий изнутри, с удивлением и восхищением. Но внезапно он заметил, как внутри девушки черными змеями расползается пепел, тянущийся к самому сердцу. Кисти её рук стремительно покрывала чернота.

Морфей почувствовал, как внутри у него всё похолодело — той ледяной пустотой, что царит меж звёздами. Пыльца сновидений, кружащаяся под куполом ивы, на мгновение замерла. Чернота, выползающая из-под рукавов Леокадии, не была обычной тенью. Это был пепел Безумия, ядовитый концентрат чужого вмешательства, который теперь пожирал её изнутри.

— Нет... — Его голос потерял свою величественную монотонность, в нём впервые зазвучал чистый страх.

Он резко подался вперёд и перехватил её запястья. Бледные пальцы Сна сомкнулись поверх чернеющей кожи. Прикосновение к этому пеплу обожгло его ледяной вспышкой чужого торжества — Страсть словно смеялась ему прямо в лицо через эту душу. Но Морфей не разжал рук. Напротив, он сжал её ладони крепче, пытаясь силой собственной воли остановить распространение скверны.

— Я не отпущу тебя, — выдохнул он, и звёзды в его глазах вспыхнули ярче, прорезая полумрак ивы. — Не отдавайся этой тьме. Она не твоя. Это чужая воля.

Мэтью с тревожным криком взлетел с ветки, кружа над ними черной тенью.

— Хозяин! Этот пепел... он привязан к её желанию сдаться! Вы не сможете вытащить его силой, пока она сама тянется к покою смерти! — прокричал ворон.

Морфей ничего не ответил на предупреждение птицы. Он смотрел в её тускнеющие, радужные глаза, чувствуя, как пепел пытается проникнуть и в его собственные руки, оскверняя саму суть Сна.

— Ты говорила, что со мной тебе хорошо, — прошептал он, почти касаясь своим лбом её лба. — Вспомни это. Борись.

Он сжал её крепче — и ощутил резкую боль. Червоточина жгла. Голоса, звучащие из пепла, проклинали его, вонзаясь в ткани бессмертной сущности, словно гигантские ядовитые иглы. Его тело пыталось рассыпаться песком, но он изо всех сил удерживал форму, собирая себя воедино.

Леокадия подняла заплаканное лицо, всматриваясь в его черные глаза.

— Тебе больно, Сон… — задрожал её голос. — Отпусти. Я не хочу причинять тебе боль.

— Не отпущу, — прорычал он, преодолевая агонию.

— Мне кажется, я люблю тебя, — сказала девушка так тихо, что он едва расслышал.

В то же мгновение боль в его теле стала стихать. Но пепел яростно заклубился и резко втянулся обратно внутрь девушки. Она запрокинула голову и издала такой пронзительный крик, что, казалось, само Царство Снов вздрогнуло от этой муки.

Вспышка.

И вот Морфей стоит в абсолютном одиночестве, растерянно. Под куполом ивы повисла мертвая, звенящая тишина. Повелитель Снов медленно опустил руки, которые еще секунду назад сжимали теплое, светящееся тело. Его пальцы дрожали, а на бледной коже проступали серые пепельные разводы — следы ожогов от червоточины, неохотно затягивающиеся под воздействием его воли.

Мэтью с шумом опустился на ветку чуть ниже, тревожно склонив голову.

— Господин... — хрипло позвал ворон. — Вы целы? Эта дрянь... она чуть не разделила вас на песчинки.

Морфей не ответил сразу. Он смотрел на свои ладони, где всё еще призрачно мерцали радужные блики её присутствия. В груди, там, где билось временное человеческое сердце, теперь зияла холодная, сквозная пустота. Признание Леокадии — это тихое «Я люблю тебя» — все еще эхом отдавалось в его разуме, заглушая ядовитый шепот пепла.

— Она проснулась, Мэтью, — тихо произнес Сон, и его голос прозвучал надтреснуто. — Она сама вытолкнула себя из сновидения, чтобы остановить это. Страсть... Страсть сыграла свою карту. Но пепел отступил вместе с ней, обратно в её тело.

— Хозяин, но ведь... — ворон переступил лапками, его перья все еще топорщились от пережитого. — Если этот яд остался в ней, она долго не протянет.

Морфей медленно сжал кулаки, заставляя серые следы на коже исчезнуть. Его плащ снова соткался из ночной тьмы, но звезды в нем горели тускло, словно подернутые дымкой. Повелитель Снов поднял голову, всматриваясь сквозь пелену тумана.

— Я должен вернуть её, Мэтью.

— Тш-ш... Всё хорошо, — прошептал он, не убирая руки.

Его кожа была прохладной, но это прикосновение казалось сейчас единственной твердой точкой в рассыпающемся мире.

— Это просто сон. Он ушел.

Леокадия прерывисто выдохнула, пытаясь смахнуть липкий пот со лба.

— Это было... так реально, — её голос сорвался. — Чернота, пепел... И вы. Вы были там. Вы были...

Она запнулась, глядя на него в упор. Морфей почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Он осторожно поправил край пальто на её плече, стараясь, чтобы его движения выглядели максимально будничными, человеческими.

— Я здесь, — мягко перебил он её, не давая воспоминаниям о его истинном облике окончательно оформиться в её сознании. — Мы под ивой. Лунный берег. Помните? Вы, кажется, задремали, едва начав делать набросок.

Он чуть заметно улыбнулся, хотя эта улыбка стоила ему огромных усилий. Мэтью тихо чистил перья на ветке прямо над ними, стараясь не привлекать внимания.

— Посмотрите на меня, Леокадия, — попросил он, и в его интонации проскользнула та самая властная нежность, которую она слышала во сне. — Выпейте воды. Вам нужно прийти в себя.

Он протянул ей флягу, которую словно достал из воздуха. Его пальцы на мгновение снова коснулись её руки, и он замер, прислушиваясь к её состоянию. Пепел затаился глубоко внутри неё; он не исчез, но сейчас, в тишине этой ночи, Морфей был готов охранять её покой столько, сколько потребуется.

— Вам всё еще страшно? — спросил он, вглядываясь в её лицо.

Леокадия сделала несколько крупных глотков. Вода была холодной и отрезвляющей.

— Немного, — ответила она тихим голосом и добавила: — Нам лучше двигаться дальше.

Девушка медленно и тяжело поднялась. Её движения были словно в тумане, а на лице застыли холодность и тишина глубокой печали. Она протянула Мёрфи его пальто и небрежно закинула расстегнутый рюкзак на одно плечо. Это выглядело странно и неуклюже, будто в одно мгновение она отвернулась от всего мира.

Морфей смотрел на неё с тревогой. Когда она безмолвно двинулась к разбитой дороге, Повелитель Снов бережно подобрал оставленный на земле скетчбук и карандаш, спрятав их в карман.

Он смотрел в спину удаляющейся девушке, и каждый её неуверенный шаг отзывался в нём глухим ударом. Леокадия выглядела так, будто из неё выкачали всю жизнь, оставив лишь пустую оболочку, движимую механической инерцией. Неприкрытый рюкзак опасно сползал с её плеча, а карандаши, которые он только что держал в руках, казались теперь тяжелее всего его бескрайнего царства.

Он поспешил вслед за ней, ступая совершенно бесшумно. Дорога становилась всё более каменистой, Леокадия то и дело спотыкалась — её разум словно отказывался управлять телом.

— Леокадия, подождите, — он мягко поравнялся с ней, но не посмел снова коснуться руки, видя стену отчуждения, которую она возвела вокруг себя за считанные минуты. — Ваш рюкзак... позвольте мне.

Морфей осторожно, едва задевая её плечо, поправил лямку и застегнул молнию. Девушка не сопротивлялась, но и не смотрела на него. Её взгляд оставался прикован к разбитому асфальту под ногами.

— До фестиваля осталось совсем немного, — продолжил он, пытаясь вложить в свой голос крупицу той уверенности, которой ему самому сейчас не хватало. — Там будут люди, музыка... Кэт наверняка уже ищет вас.

Морфей видел, как спутница кутается в свои чувства, словно в саван.

— Вы не должны нести это в одиночку, — добавил он тише, почти про себя. — Даже если вы решили, что мир слишком жесток, помните: не все в нём хотят причинить вам боль.

Впереди, за поворотом дороги, уже начали пробиваться первые звуки далекой музыки и разноцветное марево огней. Но для Морфея этот путь казался сейчас бесконечным переходом через пустыню забвения.

— Я расскажу вам историю. Она должна вам понравиться, — сказал Сон, шагая с ней рядом, почти плечом к плечу. — Все дети боятся темноты. Темнота — это то, что таит в себе неизвестность. Базовый, инстинктивный страх, заложенный в ДНК каждого человека и передающийся как дар от предков потомкам уже тысячи лет. Многие не знают сути и важности тьмы, не могут впустить и выпустить её из себя, как не могут понять и того, что она и есть их часть.

Одна маленькая девочка каждую ночь видела один и тот же сон. Будто сидит она вечером в залитой светом гостиной с родителями, и они смотрят телевизор. Но дверь в её спальню открыта. А внутри — темно и холодно. Когда она поворачивала взгляд в сторону этой двери, её сердце дрожало от ужаса. Она боялась, что темнота с силой затянет её внутрь. И иногда так и происходило.

Главным правилом было не проходить мимо двери и ни в коем случае не смотреть в сторону мрака. Иначе её хватали. Она кричала, тянула руки к родителям, но никто из них ничего не слышал. Дверь захлопывалась в самый последний момент, и наступали мрак и забвение.

Но однажды она придумала, как победить свой кошмар. Девочка решила сама, добровольно зайти в темную комнату. Она дрожала от страха, но решимость оказалась сильнее. Когда она переступила порог, тьма обступила её — ледяная и липкая. И тогда девочка коснулась того неведомого, что пряталось внутри, и крепко обняла свой страх со словами: «Я тебя больше не боюсь». В то же мгновение вокруг разлился теплый солнечный свет. И этот кошмар ей больше никогда не снился.

Леокадия наконец посмотрела на Морфея, и на её лице отразилось нечто среднее между удивлением и внезапным прозрением. Она окончательно пришла в себя, оглушенная нахлынувшим воспоминанием о собственном детском кошмаре. Её попутчик был кем-то иным. Кем-то, кто знал самую сокровенную суть её существа. А в совпадения она не верила.

Морфей поймал её взгляд — глубокий, пронзительный, полный немого вопроса. Он не отвел глаз, и в их глубине, скрытой за карими линзами человеческого обличья. Он знал, что история ударила точно в цель, ведь он сам когда-то соткал этот кошмар для неё и сам наблюдал, как она его побеждает.

— Мы часто строим стены из страха, Леокадия, — тихо произнес он, и его голос снова обрел ту бархатистую уверенность, что завораживала в поезде. — Но страх — это лишь тень, которую отбрасывает наше собственное нежелание видеть. Как только вы поворачиваетесь к нему лицом, он теряет плотность.

Он заметил, как в её глазах зажегся огонек осознания.

— Вы... вы рассказали это так, будто сами стояли в той гостиной, — прошептала она, замедляя шаг. — Откуда вы знаете, что именно так всё и было? Про дверь, про холод...

Морфей слегка склонил голову, и слабая, почти печальная улыбка тронула его губы. Музыка фестиваля впереди стала громче — ритмичные удары барабанов и звуки гитар грубо врывались в их уединенный мир, напоминая о близости шумной толпы.

— Есть вещи, которые объединяют всех нас, — ответил он, уходя от прямого признания, но оставляя пространство для её догадок. — Мы все когда-то входим в темную комнату. Главное — помнить, что свет внутри нас не гаснет, даже если кажется, будто нас поглотил мрак.

Он сделал жест рукой, указывая на яркие огни впереди, где уже виднелись палатки и силуэты танцующих людей.

— Смотрите. Мы почти пришли.

Они остановились в паре метров от гигантского баннера с ярким названием «Карусель видений». Мэтью одобрительно каркнул, взмывая выше и направляясь к свету праздничных огней.

Морфей чувствовал, что пепел внутри девушки затих, придавленный силой её недавнего прозрения, но прекрасно понимал: борьба еще не закончена.

— Идемте? — Он снова предложил ей руку, на этот раз сопроводив жест легким, почти официальным поклоном. — Кэт, вероятно, уже перевернула весь фестиваль в поисках своей подруги.

Они подошли к кассам. Очередь была гигантской и двигалась медленно. Из колонок разносилась легендарная баллада «When I'm Not Around» группы Iris. Леокадия бросила взгляд на Мёрфи, и на мгновение ей опять показалось, что в его глазах блеснули настоящие звёзды. Впрочем, её уже ничего не удивляло.

Сон думал о том, что звучащая песня слишком красноречиво описывает его собственное состояние. Он повернул к спутнице голову и едва заметно улыбнулся.

Телефон в кармане Леокадии издал протяжный звон как раз в тот момент, когда она хотела заметить, что в аду, наверное, тоже есть пытка в виде бесконечных очередей. На экране висело сообщение от Кошки: «Я рядом. Не сваливай никуда. Сейчас буду».

У Леокадии в голове промелькнула тревожная мысль: «Она что, за мной следит?»

Морфей слушал переборы гитары, разносящиеся из динамиков, и каждое слово баллады впивалось в него, словно оно было написано специально для того, чтобы подразнить бессмертного владыку в его человеческом обличье. «Когда меня не будет рядом...» Он бросил взгляд на Леокадию, чье лицо в неоновом свете вывесок казалось высеченным из мрамора.

— Эта песня, — негромко произнес он, наклоняясь к ней, чтобы голос не потерялся в гуле толпы. — Она о том, что остается, когда всё исчезает. О пустоте, которая имеет форму человека.

Он заметил, как она вздрогнула от звука уведомления, и краем глаза уловил имя на экране. Кошка. Повелитель Снов обернулся, и его взгляд прорезал пеструю толпу панков, готов, неформалов и просто любопытных. Где-то там, среди запаха дешевого пива и сладких духов, отчетливо пульсировала чужеродная энергия его брата-сестры.

— Ваша подруга обладает удивительным талантом появляться именно в тот момент, когда реальность начинает казаться слишком стабильной, — заметил Морфей.

Леокадия всё еще сжимала в руке мобильный, оглядываясь по сторонам. Очередь качнулась вперед, и люди сзади начали напирать. Морфей инстинктивно сделал полшага, закрывая девушку своей спиной и создавая вокруг неё крошечный островок спокойствия в этом бурлящем человеческом море. Мэтью сидел на плече хозяина, настороженно озираясь по сторонам.

— Скажите «сыр»! — раздался звонкий вопль Кэт.

Яркая вспышка ослепила Леокадию и Мёрфи.

— Ребята, ну это просто ужасно, — процедила Кошка, недовольно разглядывая экран цифровой камеры. Фото и правда вышло нелепым.

— Неудивительно, — с сарказмом отозвалась Леокадия. — Откуда ты вообще узнала, где я, Кэт?

— Ли, детка, я же твой ангел-хранитель. А ещё у тебя включен родительский контроль на телефоне — исключительно чтобы ты не натворила глупостей, — ответила подруга, забавно сморщив нос.

— Это уже перебор, — нахмурилась Леокадия.

Кошка выглядела неизменно готично и шикарно. Единственное, что слегка портило её вампирский вайб, — это громоздкая профессиональная камера и нелепый ламинированный бейдж с надписью «Пресса».

— А вы красавчик, — Кэт заговорщически пихнула Леокадию плечом. — Я тут за тебя испереживалась, а ты себе такого парня нашла! Да ещё и с вороном.

С широкой улыбкой она протянула руку Морфею: — Я Кошка, как вы, наверное, уже поняли. Птичка разговаривает?

— Мёрфи, — Повелитель Снов вежливо пожал ей руку с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Разговаривает. Иногда без умолку.

— Какая прелесть! — засмеялась Кошка и посмотрела прямо на ворона. — Привет, дружок!

Мэтью, почувствовав на себе пристальный взгляд Кошки, демонстративно расправил крылья и издал громогласное: «Никогда!»

— Охренеть! — завопила Кэт, округлив глаза. — Он цитирует По!

— Мрачная поэзия — его страсть, — меланхолично прокомментировал Сон.

Ему было сложно сосредоточиться на пустой болтовне. Он отчетливо ощущал присутствие близнеца где-то в глубине этого пестрого аттракциона, но уловить точное местонахождение не мог. Повелитель Снов колебался: броситься на поиски брата-сестры или остаться с Леокадией. В итоге он выбрал второе. Кошка могла бы позаботиться о физической безопасности подруги, но справиться с темной скверной, затаившейся внутри неё, смертной было не под силу. А Страсть... Рано или поздно это тщеславное существо само захочет блеснуть и выйти на поклон.

— Я себе тоже хочу птицу! — Кэт снова повернулась к Леокадии, собственнически обнимая её за плечи. — Ли, жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на мрачные раздумья. Кстати, я достала браслеты «All Access». Никаких очередей, никакой адской пытки!

Она триумфально помахала перед их носами стопкой ярко-алых пластиковых ремешков.

— Как удачно, — произнес Морфей с долей скрытого сарказма. — У вас, Кэт, всегда всё получается удивительно вовремя.

— Ну а то! — Кошка весело подмигнула ему. — Удача любит тех, кто умеет желать по-настоящему. Ли, бери свой, — она протянула алый браслет Леокадии. — И нашему таинственному другу тоже надень. А то вдруг потеряется в толпе?

Леокадия взяла ремешок; её пальцы всё еще немного дрожали после пережитого кошмара. Она посмотрела на Мёрфи, безмолвно спрашивая его мнения.

— Наденьте, Леокадия, — мягко сказал Сон, протягивая ей запястье.

Он стоял неподвижно, пока девушка застегивала браслет на его руке. Этот жест выглядел почти как ритуал, связывающий их еще крепче под надзором умиляющейся подруги.

— Объявляю вас мужем и женой! — расхохоталась Кэт и захлопала в ладоши. — Отлично! Теперь — внутрь! Там как раз начинается выступление хедлайнеров. И я обещаю: эту ночь вы не забудете никогда.

«Мэтью, взлети и посмотри, что происходит сверху. Страсть где-то рядом», — мысленно передал Сон ворону.

Мэтью согласно каркнул и вспорхнул в ночное небо.

Они лавировали между толпой людей, торговыми рядами, трейлерами и палатками, пока не наткнулись на давно знакомый Леокадии автобус. На черной облупленной краске красовалась надпись: «Сигары Черчилля». Более уродского названия парни из этой группы придумать себе не смогли. Возможно, как раз из-за отсутствия таланта.

— Ты опять с Шакалом? — спросила Леокадия.

— Да нет, это временно. Подвёз по старой дружбе, да и на билете сэкономила, — мастерски увиливала Кошка, а затем резко сменила тему: — Знаешь, вот что это на тебе надето? Я вообще не чувствую от тебя атмосферы праздника! Идём в автобус, у меня, благо, полгардероба с собой.

— Я нормально выгляжу! — запротестовала Леокадия.

— Нифига. Вы нас пару минут подождите, — обратилась Кэт к Морфею. — Я её в порядок приведу.

И они обе, невзирая на протесты Леокадии, скрылись за дверью.

Морфей остался стоять у пыльного борта автобуса, скрестив руки на груди. Надпись «Сигары Черчилля» вызывала у него едва заметную брезгливую гримасу — в мире снов даже самые бездарные кошмары обладали большей эстетикой. Он проводил взглядом Леокадию, чей возмущенный голос быстро затих за закрывшейся дверью.

Оставшись в одиночестве посреди кипящего котла фестиваля, он позволил своей маске Мёрфи чуть сползти. Его взгляд стал холодным и пронзительным. Повелитель Снов медленно сканировал толпу, вычленяя среди тысяч запахов пота, пыли и дешевого парфюма ту самую ноту — приторную, манящую и смертельно опасную.

— Ты слишком близко, брат-сестра, — едва слышно прошелестел он, и воздух вокруг него на мгновение стал на несколько градусов холоднее. — Ты всегда выбираешь самые шумные места, чтобы спрятать свою пустоту.

Мэтью черной точкой кружил над главной сценой. Его зоркие глаза искали любую странность, любое проявление неестественной, болезненной тяги в толпе, а Морфей непрерывно чувствовал ментальную связь со своим вороном.

К нему подошел какой-то парень в кожаной куртке, явно не из команды музыкантов, и протянул открытую пачку сигарет.

— Эй, приятель, чего такой кислый? Закуришь?

Морфей медленно повернул голову. Его взгляд заставил незнакомца невольно отступить на шаг, хотя Сон не сделал ни одного угрожающего движения.

— Спасибо, я не курю, — ответил он своим низким, вибрирующим голосом. — Я жду.

— А, ну жди, — буркнул парень, поспешно ретируясь. — Все тут чего-то ждут. Ждуны, блин!

Сон проигнорировал его слова. Он прислушивался к шорохам внутри автобуса, гадая, какой образ Кошка решит навязать Леокадии под видом «праздничного наряда». В какой-то степени одежда — это тоже форма сна, способ изменить не только то, как тебя видят другие, но и то, как ты чувствуешь себя сам. Повелитель Снов переступил с ноги на ногу, чувствуя, как нетерпение — это чисто человеческое чувство — начинает прорастать в нём, мешая привычному спокойствию Вечного.

Дверь автобуса резко распахнулась. Оттуда с возмущенным криком выскочила Леокадия, оборачиваясь к Кэт:

— Даже не думай!

Морфей с любопытством окинул её взглядом. Маленькое черное платье с открытой спиной, вероятно, сдержанно сидело на худой и тонкой Кошке, но на Леокадии выглядело вызывающе откровенно. «Будет привлекать лишнее внимание, — подумал Сон. — Хотя и неплохо». Широкий черный ремень с заклепками на бедрах и грубые ботинки добавляли образу дерзости.

Лишь мгновение спустя он заметил расчёску, намертво застрявшую в волосах девушки.

— Сейчас мы всё исправим! — простонала Кошка с напускным оптимизмом. В руках у неё зловеще поблескивали ножницы: видимо, попытка соорудить прическу не увенчалась успехом.

Сон опередил Кэт. Он подошел к Леокадии и, едва коснувшись прядей, легко вытянул расчёску, распутав волосы одной лишь силой мысли.

Морфей протянул девушке расчёску, удерживая её двумя пальцами. Его жест был настолько изящным и быстрым, что никто, кроме, возможно, самой Леокадии, не успел бы заметить, как пластиковые зубцы сами собой раздвинулись, мягко отпустив запутавшуюся прядь.

— Прошу, — негромко произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — Думаю, ножницы были бы... излишне радикальным решением.

Он снова окинул её взглядом. Платье действительно сидело на ней совершенно иначе, чем на Кэт. Оно не просто облегало фигуру — оно будто обнажало её уязвимость. Открытая спина казалась слишком беззащитной перед холодным ночным воздухом и жадными взглядами толпы.

— Тебе очень идёт, Ли! — воскликнула Кошка, разочарованно пряча ножницы в задний карман джинсов. — Мёрфи, скажи же ей! Выглядит на миллион, правда? Только не хватает пары штрихов.

Морфей на мгновение замолк, продолжая всматриваться в глаза Леокадии. В тусклом свете габаритных ламп автобуса его лицо казалось маской.

— Вы выглядите... — он запнулся, подбирая слово, которое не выдало бы его истинных чувств. — Поразительно. Этот наряд подчёркивает то, что вы пытаетесь скрыть за своей тишиной. Но, — он слегка нахмурился, — ночи здесь холодные.

Он снял пальто — то самое, которое Леокадия только что вернула ему, — и снова набросил ей на плечи. Тяжелая ткань мгновенно скрыла обнаженную кожу, окутывая девушку привычным запахом призраков и далёких миров.

— Так будет лучше, — отрезал он, пресекая возможные возражения. — Теперь мы можем идти?

— Эй, я тут старалась, а ты её опять в кокон завернул! — шутливо заныла Кошка, но её глаза смеялись. — Ладно, кавалер, веди свою даму. Сцена ждёт!

Леокадия поправила воротник его пальто, и Морфей заметил, как её дыхание на мгновение замерло. Он чувствовал, что под этим новым, дерзким образом всё ещё дрожит та девочка из комнаты с тёмной дверью.

— Нам нужно найти место потише, — обратился он к спутницам, хотя смотрел в этот момент только на Леокадию. — Фестиваль только начинается, и я бы не хотел, чтобы вы потерялись в первом же безумном порыве толпы.

Он предложил ей локоть, готовый вести её сквозь хаос.

— Идите без меня. Я ведь типа на работе, — ответила Кошка, глубоко вздохнув, и вернулась в автобус за камерой.

Они шли вдоль палаток с едой. Отстояв очередь за порцией картофеля, наггетсов и кофе, Морфей и Леокадия двинулись в сторону зелёной зоны. Усевшись прямо на траву, они молча наблюдали за огнями и людьми. Под куполом ночного неба иллюминация фестиваля казалась упавшими созвездиями, которые люди заставили танцевать под ритмичный бой барабанов. Здесь, на газоне, шум толпы превращался в мерный гул океана, а резкий свет прожекторов — в мягкое, приглушенное зарево.

Морфей сидел, скрестив ноги, и его присутствие рядом казалось Леокадии чем-то незыблемым, словно он сам был вековой землей под ними. Он не притронулся к еде, лишь держал в руках картонный стакан, позволяя горьковатому пару от кофе щекотать лицо.

— Это странное место, — тихо произнес он, провожая взглядом группу смеющихся подростков в светящихся венках. — Люди так отчаянно пытаются создать праздник, будто боятся, что, если музыка стихнет, они останутся наедине с тишиной.

Он повернулся к Леокадии. Его пальто на её плечах выглядело слишком большим, почти комичным, но оно дарило ей то самое чувство защищенности, которого ей так не хватало.

Леокадия осторожно отпила горячий напиток, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу, вытесняя остатки ледяного пепла из её недавнего кошмара.

— Мне кажется, — честно ответила она, глядя на свои руки, на которых больше не было черноты — только бледная кожа в лунном свете. — Всё сегодня... слишком интенсивно. Сначала вы, потом этот сон под ивой, теперь Кошка и это платье. Мне кажется, я потеряла контроль над сюжетом собственной жизни.

— Может быть, это и к лучшему, — Морфей чуть склонил голову, и его голос зазвучал с той особой глубиной, которая заставляла верить каждому слову. — Контроль — это иллюзия, которую люди придумывают, чтобы не сойти с ума. Иногда нужно просто позволить реке нести себя. Вы ведь художник. Вы должны знать, что самые лучшие мазки получаются тогда, когда рука ведет себя сама.

Он замолчал на мгновение, вслушиваясь в музыку.

— Здесь есть художественная галерея под открытым небом. Думаю, нам стоит её посетить, — сказал Сон, протягивая ей флаер с программой и картой, который ему только что вручил один из волонтеров.

Он смотрел на неё с искренним интересом, и в этом взгляде не было ничего от холодного, отстраненного божества — только бесконечное любопытство существа, которое всю вечность наблюдало за чужими мечтами, но само так редко имело возможность просто сидеть на траве рядом с кем-то живым.

Она улыбнулась, и её глаза весело блеснули:

— Приятно, что вам тоже интересно искусство.

Джереми не сводил взгляда с ослепительного гостя. Они сидели в ВИП-зоне бара «Полночный дилижанс» на алых диванах, а за окном открывался умопомрачительный вид на огни фестиваля. До этого дня Джереми Кастл был абсолютно уверен в своей ориентации. Но это чертово золотоглазое, андрогинное существо сводило его с ума. В голову лезли всякие непотребства и извращения, и Джереми искренне ненавидел себя за эти мысли.

— Вы всем довольны, мистер Харт? — спросил он, поджигая сигару.

Страсть, принявшая имя Харт, как всегда, выглядел безупречно и элегантно. Белоснежный костюм с золотой вышивкой сидел на этой фигуре как на самой дорогой фэшн-модели. Запах парфюма дурманил, а пухлые алые губы манили, словно сладкий грех. Великолепный образ портила только спутница — она была настолько же омерзительна, насколько золотоглазое создание было прекрасно.

Женщина оказалась тучной, её грязные волосы сосульками свисали на испещренное шрамами лицо. Одежда её была увешана английскими булавками и лезвиями бритв, а на шее красовался грубый ошейник с шипами. Стоило Джереми встретиться с ней взглядом, как по его телу пробегал ледяной холод. Он был не в силах понять, как такой ангел, как Харт, может общаться с подобным чудовищем.

— А вы как думаете? — спросила Страсть у Джереми. В её голосе отчетливо чувствовался подвох. Переведя взгляд на спутницу, гость добавил: — А вам как, дорогая мисс Мизери?

Женщина ничего не ответила.

— Она не любит подобные зрелища — здесь слишком много счастливых лиц, — лукаво, но холодно заметил Страсть.

— Это, вообще-то, самый масштабный проект за всю мою карьеру в этом бизнесе, — процедил Кастл с недоумением.

Джереми нахмурился, не понимая, как можно так легкомысленно относиться к его труду. Он провел полтора года, выбивая бюджеты, согласуя разрешения и сводя воедино сотни контрактов. И вот теперь этот ангел, явившийся словно прямо с рекламного плаката, сидит здесь и рассуждает о «слишком многих счастливых лицах».

— Вы не представляете, сколько сил вложено в каждую улыбку на этом фестивале, мистер Харт, — возразил Джереми, стараясь сохранить профессиональный тон. — Это не просто музыка и танцы. Это экономика, логистика, безопасность... Это сотни рабочих мест.

Страсть медленно поднес к алым губам бокал с прозрачным напитком, содержимое которого мерцало в свете гирлянд, как жидкие бриллианты. Сделав глоток, гость своими золотыми глубокими глазами буквально впился в Джереми.

— Ах, ну конечно. Экономика, логистика, безопасность, — протянуло андрогинное существо, и в его голосе прозвучало нечто, от чего по спине Кастла пробежали мурашки — то ли насмешка, то ли притворное сочувствие. — Вы создаёте иллюзию порядка, чтобы люди могли безопасно наслаждаться хаосом. Очень мило. Но я здесь не для того, чтобы считать ваши прибыли.

Мизери, до этого сидевшая абсолютно неподвижно, вдруг издала низкий, горловой звук. Джереми инстинктивно отпрянул, хотя женщина даже не пошевелилась. От неё исходила волна такой безнадежности и отвращения, что воздух вокруг, казалось, становился плотнее.

Страсть проследил за его реакцией, и на безупречном лице появилась легкая, издевательская улыбка.

— Моя спутница очень чувствительна к атмосфере, — пояснил Харт, не отрывая взгляда от промоутера. Затем близнец Сна перевел взор на огни фестиваля, раскинувшиеся под ними. — Знаете, мистер Кастл, я предпочитаю более... концентрированные эмоции. Утончённые. Неужели вы думаете, что все эти «счастливые» люди, прыгающие внизу, искренне рады? Или они просто убегают от чего-то? — Страсть снова отпил из бокала. — А вы? Вы сами-то всем довольны, Джереми?

Джереми залился краской от смеси злости и непреодолимого вожделения.

— Я хорошо выполняю свою работу, мистер Харт. Вы платите — я делаю. Если вам что-то не нравится, просто скажите.

Страсть снова посмотрела на Мизери — вернее, на само Страдание, скрывающееся под этим именем. Ей и правда было не по себе. А затем золотоглазый гость вновь обратил взор на Кастла.

— Нужно больше огня, Джереми. Вы ведь уже выпустили в толпу своих «маленьких птичек» с волшебными пилюлями? — спросила Страсть, глядя ему прямо в глаза.

Джереми напряжённо сглотнул. Он тщательно скрывал свою причастность к распространению запрещенных веществ на фестивале, но, видимо, Харт был далеко не так прост, как показалось вначале.

— Я прекрасно знаю, Джереми, что и как вы делаете, — Страсть отставил бокал, и в её золотых глазах вспыхнул холодный огонь. — И это не вопрос моего недовольства. Это вопрос результата.

Наступила пауза, позволившая Кастлу прочувствовать всю тяжесть этих слов. Мизери издала тихий, страдальческий стон, и её грузное тело едва заметно затряслось, словно она предвкушала нарастающий хаос.

— Чтобы люди по-настоящему забылись, им нужен толчок. Не просто музыка, не просто свет, — Страсть наклонился чуть ближе, и запах его духов стал почти удушающим. — Им нужен опыт. То, что разорвёт их на части и соберёт заново. То, что они будут помнить всегда.

Андрогинный гость кивнул в сторону окна, за которым фестиваль разгорался всё ярче.

— Пусть ваши «птички» поработают усерднее. Мне нужно больше огня. И я думаю, вы прекрасно понимаете, что я не останусь в долгу.

Последние слова золотоглазого существа прозвучали для Джереми как обещание рая. Кастл вспомнил, как много проблем возникло в прошлый раз, особенно с теми малолетками со слабым здоровьем. Ему пришлось тогда изрядно потратиться, чтобы замять скандал из-за некачественного товара. На жизни клиентов ему было откровенно плевать — в конце концов, каждый сам выбирает, как ему сдохнуть, — но вот карьера в индустрии была для него всем.

Страсть смотрела на промоутера с издевательским интересом, мысленно обращаясь к сестре: «Смотри, Страдание. Он почти твой. Он и не подозревает, что это последний громкий проект в его жизни. Проворная Кэтрин Фланаган уже написала статью, которая запустит маятник его неудач и череду уголовных расследований. А затем рак за пару месяцев сожрёт его печень».

От этих слов на обезображенном лице сестры расцвела жуткая гримаса, отдаленно похожая на улыбку.

Джереми беспокойно заёрзал на алом диване. Вид ликующей Мизери заставил его похолодеть. Эта женщина излучала такую откровенную, первобытную злобу, что он почувствовал себя мелким зверьком, пойманным в капкан. Кастл отчаянно пытался собраться, сосредоточиться на деловой стороне разговора, но золотые глаза Харта буквально гипнотизировали его.

— Что ж, мистер Харт, — выдавил Джереми, пытаясь придать голосу твёрдость. — Если вы уверены, что это принесёт желаемый результат, я позабочусь, чтобы мои… «птички» расправили крылья. У нас есть несколько новых партий, очень… стимулирующих, если вы понимаете, о чём я.

Страсть лишь слегка наклонил голову, не отрывая взгляда от Джереми. На её пухлых губах играла всё та же тонкая, едва заметная усмешка. Казалось, близнец Страдания читал его мысли и видел каждую гнилую червоточину в его смертной душе.

— О, я вас прекрасно понимаю, Джереми, — промурлыкала Страсть, и её голос был подобен шелку. — Я всегда понимаю. И я уверен, что эти новые партии принесут именно тот эффект, который нам нужен. Люди здесь так жаждут освобождения, не так ли? Они хотят сбросить оковы своего повседневного существования. И вы, Джереми, вы дадите им этот шанс.

Андрогинное существо снова взглянуло в окно, туда, где внизу копошилась толпа, расцвеченная мигающими огнями.

— Только представьте, Джереми, — голос Страсти стал ещё глубже, — как они будут вам благодарны. За эти мгновения чистого, необузданного восторга. За эту возможность почувствовать себя по-настоящему живыми. Вы станете для них... спасителем.

Джереми почувствовал, как по его телу разливается жар. Слова Харта, словно сладкий яд, просачивались в сознание, распаляя самые потаённые амбиции.

— И что, по-вашему, будет дальше, мистер Харт? — спросил Кастл, пытаясь унять внутреннюю дрожь. — После того, как они «спасутся»?

Страсть снова отпила из бокала, и её золотые глаза хищно блеснули в полумраке бара.

— А дальше, Джереми, — медленно произнесла она, — они захотят ещё. И вы, мой дорогой Джереми, будете здесь, чтобы дать им это.

— Приятного вечера, мистер Харт, — Кастл поднялся с дивана и решительно направился к выходу.

В его глазах горел безумный огонь — Джереми уже ощущал себя всемогущим спасителем заблудших душ. У дверей он едва не сбил с ног официантку. Юная Дорис испуганно выдохнула, радуясь, что удержала поднос и этот первый рабочий день не стал для неё последним.

Дорис раздвинула тяжелые шторы и зашла вглубь ВИП-зоны.

— То, что вы просили, мистер Харт, — сказала она трясущимся от волнения голосом и поставила на стол поднос, на котором лежало круглое винтажное зеркало.

— Спасибо, дорогая, ты можешь идти, — ответила Страсть, одарив девушку самой сладкой улыбкой, какую та видела за всю жизнь.

Официантка густо покраснела, торопливо кивнула и покинула комнату.

Страсть установила зеркало перед собой. На его гладкой поверхности проступил образ Сна, стоящего рядом с Леокадией: они как раз рассматривали одну из картин в галерее и тихо обсуждали её.

— Смотри, сестра, разве они не очаровательны? Наш братец такой милый и беспомощный, когда влюблен.

Андрогинное существо наклонилось над стеклом; его золотые глаза сияли, отражая дрожащие силуэты Морфея и девушки. Харт провела длинным, изящным пальцем по прохладной амальгаме, словно касаясь самого Короля Снов, заключенного в винтажную рамку. Улыбка на его губах стала шире, обнажая безупречно белые зубы.

— Он так старается походить на человека, не правда ли, Мизери? — промурлыкала Страсть, не отрывая взгляда от отражения. — Все эти маленькие заботы, эти робкие прикосновения... Хрупкие эмоции, которые делают его столь уязвимым. Он глупо верит, что любовь сделает его сильнее.

Страдание, чье лицо было искорёжено шрамами и маской вечной тоски, склонилась ближе. Её дыхание было тяжелым и прерывистым.

— Он слишком много чувствует, — прохрипела она, и её голос напомнил скрежет ржавого металла. — А эта смертная... девчонка нравилась мне год назад. В ней было столько прекрасной боли и сладкого отчаяния, особенно когда она глотала таблетки горстями. А теперь... Меня буквально тошнит от её дурацкой радости, от этой чистоты.

Страсть легкомысленно отмахнулась от её ворчания.

— Не торопись, дорогая. Чистота — это всего лишь временное отсутствие грязи. А грязь, как известно, отлично липнет ко всему. К тому же... — он снова очертила контур фигуры на стекле, где Морфей задумчиво слушал Леокадию. — Эта смертная не так проста, как кажется. В ней есть кое-что, что привлекает даже меня. Тонкая нотка скрытой горечи, которая делает её вкус куда изысканнее.

Страсть выпрямился, отойдя от стола, и повернулся к сестре. Золотой свет фестиваля пробивался сквозь шторы, отбрасывая причудливые тени на его безупречный костюм. Страдание издала тихий стон, и в её глазах мелькнула искра разочарования.

— Ты говорил, что мы будем играть с ним, — прохрипела она.

Страсть снова приблизилась к стеклу, и её улыбка стала предвкушающей.

— О, он скоро всё осознает, дорогая. Скоро настанет самое интересное. Нужно лишь подождать, пока они поглубже погрузятся в эту иллюзию счастья. И вот тогда... вот тогда я и потяну за ниточки.

— Зачем тебе это? — спросила Мизери. — Ты уже много раз пробовал. Неужели ты совсем его не боишься?

Глаза Страсти вспыхнули золотым огнём.

— Боюсь, ты не понимаешь, сестра. Он не уважает меня. Закостенелый кусок древности, борющийся с самым прекрасным, что есть во всех вселенных. Ему пора меняться, — голос Страсти наполнился раздражением и презрением. — Я дал ему так много, а он ничего не оценил.

— Что ж, это его ошибка, — прохрипело Страдание. Её изуродованное лицо слегка оживилось при взгляде на ярость, разгорающуюся в глазах близнеца. Мизери всегда находила утешение в чужом гневе. — Он всегда был таким. Слепым к тому, что не вписывается в его... порядок.

Страсть резко отвернулась от отражения, и его идеальные черты исказились. Он сделал несколько стремительных шагов по комнате, шурша дорогим белым шелком.

— Порядок! — выплюнул он. — Его порядок — это стагнация! Это болото, которое душит всё живое, всё, что стремится измениться. Он хранит эти старые, пыльные сны, легенды, которые уже никому не нужны! Мир меняется, сестра, но он отчаянно цепляется за свои правила и обязанности. Он панически боится истинной свободы.

Она остановилась напротив Страдания; её золотые глаза горели.

— Я дал ему возможность увидеть, что значит быть живым! Я предложил ему власть, которая превзошла бы его скучное, блеклое царство. Возможность стать не просто смотрителем, а творцом нового! — Голос взлетел на верхние ноты. — Но он всегда выбирал отрицание. Всегда выбирал старое, предсказуемое. Он не понимает, что только через хаос рождается истинная красота. И только через боль можно ощутить всю полноту радости.

Страдание слушала, и её улыбка постепенно становилась шире, обнажая кривые, пожелтевшие зубы.

— Так зачем ты тогда пытаешься втянуть его в эту игру снова? — спросила она с неподдельным интересом. — Разве он не безнадёжен?

Страсть снова подошла к раме, за которой Сон и Леокадия теперь медленно двигались по галерее, окруженные яркими, кричащими инсталляциями.

— Нет, он не безнадёжен, — ответила Страсть, и в её голосе теперь зазвучала странная смесь злобы и почти нежности. — Просто он... упрям. Но даже самое крепкое дерево ломается под постоянным давлением. И Леокадия — это тот самый клин, который расколет его.

Когда они покидали галерею, глаза Леокадии светились от счастья, а к щекам прилил свежий румянец. Морфей смотрел на это преображение с тихой улыбкой. Он и сам начал забывать о червоточине, опасности и коварном брате-сестре. Как истинный ткач грёз, в песках мира сновидений он уже запечатлел каждую деталь: их разговоры и шутки, сочные краски картин и живой блеск глаз своей спутницы. Где-то там, среди бескрайних дюн, прямо сейчас рождались новые миры, в которых они оставались вместе и были счастливы.

— Здесь столько талантливых людей! — воскликнула Леокадия, переполненная эмоциями. — Как человеческий разум вообще способен на такое? Это удивительно.

Девушка глубоко вдохнула ночной воздух, который теперь казался пропитанным не только атмосферой фестиваля, но и тонкими ароматами масляных красок и вдохновения. Она повернулась к Морфею. Её глаза, еще недавно полные беспросветной печали, теперь сияли столь чистым восторгом, что Повелитель Снов почувствовал, как расправляется и оживает что-то внутри него самого. Он словно забыл о вечной тяжести своего существования, о тысячелетиях, проведенных на троне, и о бесконечной борьбе за сохранение порядка.

— А я и не догадывалась, что так сильно соскучилась по всему этому, — продолжала Леокадия, и её голос звенел от непривычной радости. — По-настоящему соскучилась. Спасибо тебе, Мёрфи.

Морфей улыбнулся. Эта улыбка вышла такой искренней, такой человеческой, что он сам на мгновение удивился себе.

— Человеческий разум способен на гораздо большее, Леокадия, — ответил он, не сводя с неё взгляда. — На гораздо большее, чем просто создавать картины. Он способен творить целые вселенные. И каждая из них уникальна.

Он жестом указал на пеструю толпу, которая теперь казалась ему не сборищем безумцев, а калейдоскопом неповторимых, живых историй.

— А ты? — спросила Леокадия, и её взгляд стал более пытливым. — Ты сам рисуешь? Или пишешь? У тебя, наверное, тоже есть какой-то удивительный талант?

Морфей на мгновение задумался, прежде чем ответить.

— Я, как говорил ранее, создаю истории, — произнес он, подбирая слова, которые звучали бы для нее достаточно просто. — Я помогаю их видеть. Иногда сам становлюсь частью этих сюжетов. Но чаще всего я лишь наблюдаю.

Он заметил, как её внимание привлекла необычная инсталляция из мерцающих огней.

— Смотри, — позвал он спутницу. — Кажется, там начинается что-то интересное.

Группа артистов в черных обтягивающих костюмах и капюшонах была усыпана множеством цветных диодов; их образы имитировали ночное небо. Акробаты выстраивались в причудливые фигуры, создавая из огней созвездия, силуэты животных и сюжет возникновения Вселенной после Большого взрыва. Морфей скользнул взглядом по надписи на табличке, воткнутой в газон: «Зона уличного и циркового искусства „Вдох и движение“».

Команда акробатов двигалась плавно, словно единый организм, рассыпая в воздухе мерцающие искры, которые складывались в живые узоры. Леокадия замерла, широко раскрыв глаза. Её рука неосознанно потянулась к Морфею и крепко сжала его предплечье. В её взгляде читался чистый, детский восторг.

— Это... это невероятно! — прошептала она, не в силах оторвать взор от танца света и тени. — Смотри, они создают созвездия! Похоже на то, как если бы звезды ожили и начали танцевать.

Морфей наблюдал за представлением с тихим, задумчивым выражением лица. Его взор прослеживал каждую световую линию, каждый изгиб человеческого тела, превращающегося в элемент живой Вселенной. Он видел не просто акробатов, а древние архетипы, проявленные в движении, — само воплощение стремления к гармонии и порядку, рождающемуся из хаоса.

— Да, — тихо произнес он, кивая. — Они пытаются запечатлеть то, что невидимо глазу. Ожившие мифы. В каждом движении — своя история, в каждой фигуре — своя правда о космосе. Или о смертном, который пытается его понять.

Один из артистов, паривший над остальными, вытянул руку, и десятки диодов на его ладони вспыхнули, образовав крошечную, но идеально узнаваемую галактику. Леокадия восторженно ахнула.

— Это так красиво… — её голос дрогнул от переполнявших чувств. — Как будто они сами стали частью Большого взрыва.

Морфей улыбнулся, и в его глазах отразились все эти крошечные искры.

— Люди всегда стремились воспроизвести то, что видят и чувствуют, — сказал он, вновь бросив мимолетный взгляд на табличку площадки. — Творчество — их способ дышать. Их способ жить. И это действительно впечатляет.

— Даже не верится! Черт! — злобно ругалась Кэт, листая взад-вперёд кадры на цифровой камере.

Ни на одном из снимков лица загадочного незнакомца в белом костюме не было видно — сплошное смазанное пятно. А ведь она отчетливо помнила, что выставляла длинную выдержку, и хоть какой-то силуэт должен был проявиться. На дисплее четко отпечатался только гребаный лысый Джереми Кастл со своей дымящейся сигарой. Вдобавок, когда Кэт слезала с дерева, где сидела в слежке ради удачного ракурса, она подвернула ногу, и теперь щиколотка противно ныла.

Хромая, журналистка поковыляла к входу в бар, и прямо там её поймал Бастер. Своего главного редактора она никак не ожидала здесь встретить, искренне полагая, что тот слишком стар для подобных тусовок.

— Кэтрин! — воскликнул он с напускной радостью и широко развел руки. — Отдых и работу совмещаешь?

— Какой сюрприз, Бастер, — Кэт терпеть не могла начальника и с трудом сдерживала желание съязвить. — Не ожидала увидеть вас здесь. В вашем возрасте участвовать в слэмах небезопасно.

— А ты всё ещё злишься, — со вздохом ответил редактор. — Кэт, ты талантливая девушка. Тебе писать и писать. Я просто пытаюсь сберечь твою шкуру. Оставь эту безумную идею с Кастлом кому-нибудь другому. А статья, признаю, вышла гениальной.

— Сберечь мою шкуру? — Кошка прищурилась, и её взгляд буквально пронзил Бастера насквозь.

Ноющая боль в ноге напоминала о неудачной попытке поймать в объектив неуловимого мистера Харта, и это лишь подливало масла в огонь её раздражения.

— Вы пытаетесь сберечь чью-то совершенно другую шкуру, Бастер. И это явно не моя, — она поправила тяжелый ремешок камеры на шее, чувствуя вес техники как напоминание о незавершенном деле.

Музыка из глубины фестиваля доносилась сюда приглушенно, но достаточно отчетливо, чтобы подчеркнуть их уединенный разговор.

— «Признаю, статья гениальна»? — фыркнула Кошка. — Ну, спасибо за высочайшую похвалу. Только мой гений почему-то не мешает вам усердно заминать это дело. Или вы всерьез думаете, будто я не замечаю, как Кастл крутится вокруг вашей персоны?

Бастер лишь усмехнулся, поглаживая тщательно подстриженную бородку. Он выглядел слишком свежим и отдохнувшим для человека, оказавшегося на таком шумном событии.

— Кэтрин, Кэтрин... Ты всегда видишь всё исключительно в чёрно-белых тонах, — протянул он. — Мир гораздо сложнее, чем ты думаешь. Кастл — серьёзный игрок. А ты... ты слишком ценна, чтобы тратить свой талант на разборки с такими акулами.

Он сделал шаг ближе, и Кэт почувствовала легкий запах дорогого одеколона и чего-то еще, более тяжелого, что всегда сопровождало её начальника.

— Я не прошу тебя отказываться от идеи полностью, — продолжил Бастер, и его голос стал мягче, почти умасливающим. — Просто... переключись на что-нибудь менее опасное. Может, напишешь репортаж о позитивных сторонах фестиваля? О музыке, об атмосфере, о людях, которые находят здесь счастье?

Журналистка решительно покачала головой.

— Меня интересует правда, Бастер. А правда не всегда бывает позитивной. И её уж точно не спрячешь за красивыми картинками.

Бастер вздохнул, и его взгляд на мгновение стал жестким.

— Я просто забочусь о твоей безопасности, Кэтрин. Есть вещи, в которые лучше не соваться. Поверь мне, старому волку, я знаю, о чем говорю. А теперь, если извинишь, у меня ещё дела. Наслаждайся фестивалем. И помни мои слова.

Редактор двинулся дальше. Кэт кинула презрительный взгляд ему вслед и, подстегиваемая злостью, зашла в бар. Прямо на входе перед ней вырос громоздкий ирландец. Охранник бесцеремонно поймал её за плечо и молча указал на ламинированную табличку у ресепшена: «Частная территория. Съемка запрещена».

— Да я не буду снимать, — ответила Кошка с напускной улыбкой.

Ирландец отрицательно качнул головой и требовательно протянул огромную раскрытую ладонь.

Кошка нехотя вложила в эту лапищу драгоценную камеру. Лишившись своего главного оружия, она почувствовала себя голой и беззащитной. Нога ныла ещё сильнее, добавляя физическую боль к моральному унижению.

— Ну и ладно, — пробурчала она, потирая плечо, где остался след от тяжелых пальцев охранника. — Всё равно тут ничего толкового нет.

Она огляделась. Внутри бара было темно, а грохот стоял куда больший, чем снаружи. Приглушенный свет, неоновые вывески и громкая музыка, пульсирующая в самой груди. Здесь собралась совсем другая публика — более респектабельная, но при этом какая-то хищная. Кошка отчетливо улавливала запах больших денег и скрытых интриг. И, надо признать, это ей даже нравилось.

Хромая, она направилась к барной стойке. Ей срочно нужен был крепкий алкоголь, чтобы заглушить ноющую боль в щиколотке и растущее раздражение.

— Можно мне что-нибудь покрепче? — обратилась она к бармену, который выглядел таким же уставшим, как и она сама. — И побыстрее.

Парень кивнул, не поднимая глаз, и принялся за работу. Кошка оперлась на стойку, пытаясь выхватить знакомые лица в толпе. Она искала Джереми Кастла. Он просто не мог бесследно исчезнуть.

Внезапно сквозь гул она услышала знакомый смех. Он доносился из ВИП-зоны, расположенной на небольшом возвышении. Журналистка прищурилась, силясь рассмотреть хоть что-то сквозь полумрак и табачный дым.

Бармен бросил на неё быстрый взгляд и поставил перед ней стакан с темным горючим.

— Вам туда не пройти, — безэмоционально произнес он. — У вас здесь не получится ни у кого взять интервью.

До Кошки мгновенно дошло, что она забыла снять свой ламинированный пропуск.

— Я уже поняла, — скорбно ответила она и поспешно пихнула бейдж в карман джинсов.

Её глаза продолжали напряжённо изучать зал. Подхватив стакан и бросив на стойку мятую купюру, Кэт отправилась бродить по бару. На втором этаже обнаружился вход в административный корпус. Кошка притворилась, что просто наслаждается видом с балкончика в тот момент, когда из-за дверей администрации как раз показалась небольшая группа молодых парней. Они торопливо прошли мимо, не обратив на неё никакого внимания.

Кошка спустилась обратно вниз и взглядом выхватила одного из парней этой группы. Юноша с дредами и в вареной футболке весело трепался с барменом. Кэт подошла к нему ближе и опустилась на соседний барный стул.

— Привет! Как тебе праздник? — закинула она удочку самым соблазнительным тоном, какой только мог у неё получиться.

Парень обернулся. Его глаза, немного мутные от алкоголя или чего-то ещё, расширились при виде Кошки. На лице расплылась довольная улыбка.

— Ого! Привет! Праздник просто огонь! — воскликнул он. Голос его был таким же громким, как гремящая вокруг музыка, и парень явно не стеснялся его использовать. — Лучший фестиваль за всю мою жизнь, чувиха! А у тебя как? Чего такая грустная? Может, тебе чего-нибудь принести?

Он махнул рукой, прежде чем Кошка успела возразить. Парень за стойкой послушно кивнул и тут же поставил перед ней ещё один стакан с тем же напитком.

— Спасибо, — Кэт кинула быстрый взгляд на выпивку, а затем снова перевела взор на собеседника. — Меня зовут Кэт. И я не грустная, просто… ищу кое-кого. Работаю.

Дреды колыхнулись, когда парень весело покачал головой.

— Работа — это фигня! Особенно на таком фесте! Меня зовут Стик. Типа, палка. Или джойнт — кому как нравится, — он хихикнул. — Ну что, нашла кого-нибудь? Кого ищешь-то? Я тут всех знаю! Ну, почти всех. Мы тут типа… э-э… помогаем.

Он снова жестикулировал, на этот раз указывая на свои дреды и слегка потрёпанную футболку с логотипом фестиваля. Кошка почувствовала, как её нога снова заныла, но проигнорировала боль. Стик казался идеальным, чрезвычайно болтливым источником информации.

— Ты из команды организаторов? — спросила она, делая вид, что её искренне интересует его официальная должность.

— Ну да! Без нас тут никуда! Мы за атмосферу отвечаем! — Стик горделиво выпятил грудь. — Если кому-то нужна особая атмосфера, то это к нам. Не парься, поможем, чем сможем! О, я знаю, что тебе нужно!

Он поднял свой стакан и заговорщически подмигнул ей.

«Бинго!» — торжествующе подумала Кэт.

Она вышла из бара, нервно выхватив из рук рыжего амбала свою сокровенную камеру и решительно направилась обратно к автобусу. В кармане джинсов лежал заветный пакетик с пилюлями — весомое свидетельство того, что на фестивале творится нечто противозаконное. Да, фотографий у неё не было. Но эти таблетки — улика куда лучше, чем пара смазанных кадров.

«Я так просто не сдамся, Джереми Кастл. От меня тебе не спрятаться», — злорадно размышляла журналистка.

Лодыжка всё ещё болела, но азарт и ощущение маленькой победы вдохновляли её, временно притупляя физический дискомфорт. Маленький зип-пакет приятно оттягивал ткань. Кэт крепче сжала его пальцами сквозь одежду, нащупывая твёрдые контуры пилюль. Вот оно, её сокровище. Не просто слова, не просто смутные подозрения, а нечто осязаемое, что можно будет швырнуть на стол Бастеру. Или кому-то повыше, кто захочет копать глубже.

Ноющая боль окончательно отступила перед азартом погони за сенсацией. Кэт уже мысленно представляла, как её статья взорвет эту индустрию к чертям, как рассыплется тщательно выстроенный карточный домик промоутера, и как его лысая голова покроется липким потом от страха.

Автобус «Сигар Черчилля» маячил впереди. Его обшарпанные бока сейчас казались Кэт самым надежным убежищем, где можно перевести дух, а главное — припрятать добычу.

— Стик, ты говорил, что всех тут знаешь, — пробормотала Кошка себе под нос, вспоминая болтливого парня с дредами. — Посмотрим, как далеко простираются твои знакомства, когда сюда нагрянет полиция.

Уставший Мэтью клевал брошенный кем-то на скамейке хот-дог. Иногда ему жутко хотелось вспомнить вкус земной еды. Местная стая ворон, крутившаяся поблизости, даже не пыталась выразить претензии на ещё тёплое лакомство — обычные птицы инстинктивно чуяли в нём чужака. Мэтью уже совсем выдохся. Поиски Страсти успехом не увенчались, но гнетущее ощущение, что золотоглазый брат-сестра где-то рядом, не исчезало. Закончив трапезу, ворон снова поднялся в ночное небо, чтобы отыскать своего господина.

Тем временем Сон и Леокадия с недоумением разглядывали мужчину в поношенном костюме иллюзиониста. Он был изрядно пьян и как-то нелепо выбивался из общей атмосферы фестиваля своими старомодными фокусами. Немногие зеваки, останавливавшиеся возле его площадки, быстро теряли интерес. Люди раздраженно отмахивались, когда артист настойчиво предлагал им выбрать карту или перерезать узел на цветной верёвке.

— Мисс, не хотите побыть моей ассистенткой? — наконец подбежал мужчина к Леокадии.

От резкого запаха перегара у девушки мгновенно поплыло перед глазами. Фокусник бесцеремонно схватил её за запястье и потянул к объекту, скрытому старой бархатной ширмой.

— Это мой лучший номер! — заявил он заплетающимся языком.

За ширмой стоял деревянный ящик с прорезями для головы, рук и ног.

— Сейчас я распилю вас пополам!

Леокадия испуганно отшатнулась, пытаясь высвободиться из цепкой хватки. Внезапный испуг заставил её сердце бешено заколотиться. Пьяный иллюзионист, увлечённый собственной идеей, казалось, совершенно не замечал её отчаянного сопротивления.

Морфей мгновенно оказался рядом. Его глаза под карими линзами вспыхнули ледяным огнем, а воздух вокруг на секунду стал плотнее, словно само время замедлило ход. Повелитель Снов мягко, но неодолимо решительно положил руку на плечо наглеца.

— Думаю, мисс не заинтересована в том, чтобы быть вашей ассистенткой, — произнес Морфей.

В его голосе прозвучало нечто, что заставило мужчину вздрогнуть и мгновенно отпустить Леокадию. Голос Сна был тих, но в нём скрывалась такая первобытная сила, что даже пьяный разум почувствовал смертельную угрозу.

— И этому номеру... мне кажется, явно не хватает изящества.

Иллюзионист пошатнулся. Его взгляд на секунду сфокусировался на Морфее, но удержать внимание он не смог — мужчина словно проваливался сквозь бледное лицо Мёрфи, не в силах вынести его плотности.

— А… а вы кто такой? — пробормотал он заплетающимся языком. — Не мешайте искусству! Я… я великий...

— Я тот, кто предпочитает, чтобы дамам не кружили голову запахом дешевого алкоголя, — отрезал Морфей, и его тон не оставлял пространства для споров.

Он сделал шаг вперед, окончательно заслоняя Леокадию собой.

— И я думаю, вашему искусству сегодня необходим перерыв.

Артист что-то невнятно пробормотал, но сопротивляться не стал. Внезапно его взгляд стал абсолютно безумным.

— Я знаю тебя, человек-кошмар! — выкрикнул он, уставившись на Сна.

Морфей внутренне подобрался. Мужчина перед ним уже давно и полностью принадлежал его сестре Делайриум.

— Ты попался, ткач! В ловушку! Всё вокруг пропахло пеплом! — продолжал свой пророческий бред безумец. — Её нужно распилить. Она наша! Ниточки и булавки торчат из её тельца! — он яростно затыкал грязным пальцем в сторону Леокадии.

Морфей резко обернулся к спутнице. Её глаза были расширены от ужаса, она крепко прижималась к нему, словно ища спасения. Слова пьяницы, хоть и казались окружающим бессвязным лепетом, страшным эхом отзывались в сознании Сна. «Человек-кошмар», «ткач», «пепел», «ниточки и булавки» — слишком много каноничных образов для случайной тирады. Повелитель Снов почувствовал, как невидимые струны, связывающие эту смертную с его миром, натянулись до предела.

— Какое жалкое зрелище, — холодно произнес Морфей, и от его голоса сам воздух вокруг словно оледенел. Он крепче сжал ладонь Леокадии, уводя её подальше от сумасшедшего, который продолжал выкрикивать проклятия ей вслед. — Думаю, тебе пора отправляться в свой собственный ящик, фокусник.

Пьяница, однако, лишь усмехнулся, его глаза горели болезненным огнём.

— Знаем мы вас, ткачей! — прохрипел он, делая неловкий шаг вперёд. — Всегда прячетесь за красотой, а сами... сами вытягиваете ниточки! Твой брат... он предупреждал! Он знает, что ты тут!

Морфей больше не мог терпеть этого балагана. Повелитель Снов сделал легкий, почти незаметный жест рукой, который подействовал на безумца как невидимый удар. Глаза иллюзиониста закатились, и он, споткнувшись, рухнул на землю, мгновенно погрузившись в беспробудный сон.

— Пойдём отсюда, Леокадия, — сказал Морфей, и его тон прозвучал непривычно резко. — Здесь слишком много... шума.

Но когда он встретился с ней взглядом, сердце его похолодело. Этот отрешенный взор он уже видел там, под куполом ивы.

— Птицы кричат в его клетках, — безэмоционально заговорила Леокадия, и её голос словно доносился из бездны. — Им больно. Нужно на свободу. Всё темнеет внутри меня. Там были таблетки на полке...

Морфей слушал эту пугающую тарабарщину, и глухая тоска захватывала его существо. Время стремительно истекало. Если он не поторопится, то потеряет её навсегда. Пепел Безумия и песок Сна разорвут хрупкий смертный разум, не оставив от её личности ничего.

— Вернись ко мне, Леокадия! — тихо, но властно призвал он, бережно взяв её за плечи и заставляя сфокусироваться на себе.

Девушка не моргала. Её глаза были широко раскрыты, но совершенно не видели его. В их глубине плясали уродливые тени, а слова, вырывавшиеся из губ, оставались лишь отголосками того самого хаоса, который он так отчаянно пытался сдержать. Её тело мелко дрожало в его руках.

— ...пусть летят, пусть летят туда, где нет стен, нет... ниток. Всё сливается... цвета, звуки, они все давят... дааавят... — Её голос стал тоньше, превращаясь в почти детский лепет, и это пронзило Морфея больнее, чем любой физический удар.

Морфей крепче сжал её плечи, пытаясь удержать девушку в реальности хотя бы своим прикосновением. Он всматривался в её глаза, отчаянно стараясь отыскать там хоть искорку той Леокадии, которую он знал, — той, что смеялась над шутками Кошки и искренне восхищалась картинами. Повелителю Снов был слишком хорошо знаком этот отрешенный взор. Так выглядели те, кто стоял на самом пороге Безумия.

— Леокадия, послушай меня, — его голос прозвучал низко и властно, но в то же время был наполнен необычайной, несвойственной ему нежностью. — Ты здесь. Со мной. Нет никаких птиц в клетках. Нет никаких ниток. Есть только ты. И я.

Он попытался направить поток собственных мыслей напрямую в её разум, стремясь создать островок спокойствия в нарастающем ментальном шторме. Он видел, как она отчаянно сражается, как тонкие струны её души натянулись до предела, готовые вот-вот лопнуть.

— Это лишь тени, Леокадия, — продолжал он, не отрывая взгляда от её лица. — Всего лишь тени. Они пытаются запутать тебя, но ты сильнее. Ты — свет. Ты — та, кто рисует этот мир таким, каким он должен быть.

Сон попытался силой воли стереть жуткие образы, терзавшие её разум, заменить их недавними воспоминаниями о галерее, о залитом луной берегу и тихом смехе. Но безумие уже пустило слишком глубокие корни.

— Нет, — едва слышно прошептала Леокадия, её голова медленно качнулась из стороны в сторону. — Оно... оно слишком сильное. Я… я не могу...

Тогда Морфей пошел на отчаянный шаг. Он сделал то, что она сама делала каждый раз, когда пыталась проверить, не спит ли. Он перехватил её ладонь и резко вонзил свои ногти в её кожу.

Леокадия вздрогнула. Боль оказалась острой, пронзительной, и на мгновение она полностью заглушила ядовитый шепот безумия. Девушка растерянно посмотрела на руку, где из-под его пальцев выступила тонкая струйка алой крови. Её глаза медленно сфокусировались, и взгляд, прежде пустой и наполненный чужими кошмарами, наконец-то прояснился.

— Моя... моя рука... — прошептала она. Ее голос был слабым, но в нем больше не слышалось чужого зловещего эха.

Она подняла глаза на Морфея; в них читались растерянность и легкий испуг.

— Что… что со мной произошло?

Морфей тут же разжал пальцы, и выражение его лица смягчилось. Он бережно взял её раненую ладонь в свою — его прикосновение теперь стало нежным, почти невесомым.

— Прости меня, Леокадия, — произнес он, и голос его звучал мягче бархата. — Мне нужно было вернуть тебя к реальности. Ты... ты начала ускользать.

Он аккуратно стер каплю крови с её ладони, но маленькая багровая точка осталась на бледной коже, словно несмываемая печать.

Леокадия рассеянно огляделась, будто впервые видела окружающий мир. Шум фестиваля, яркие огни, силуэты людей — всё это теперь воспринималось иначе: не как удушающая угроза, а как привычная реальность.

— Я… я почти ничего не помню, — девушка нахмурилась, тщетно пытаясь собрать воедино обрывки последних минут. — Или... помню что-то... очень плохое. Как будто я падала в бездну.

Морфей мягко погладил её пальцы.

— Ты не падала. Ты была здесь. Со мной. И я не позволю тебе упасть, — ответил он, заглядывая ей в глаза. — Всё уже позади. Ты вернулась.

Они шли дальше, словно сквозь густой туман. Девушка мысленно прокручивала в голове весь этот безумный день. Слишком много странных видений, а теперь ещё и провалы в памяти начались. Возможно, её психотерапевт прав и ей действительно нужна серьезная помощь. Её загадочный спутник то и дело говорит странные вещи про природу снов, и всё происходящее кажется какой-то нелепицей. А ещё ей не давало покоя смутное дежавю: Мёрфи до боли напоминал человека из её собственных снов — того самого, со звёздами вместо зрачков. Она больше не понимала, где заканчивается реальность и начинается бред. Вдруг этот мужчина и её галлюцинация — одно и то же?

К тому же Мёрфи стал свидетелем её абсолютной беспомощности, и от этого Леокадию изнутри выжигал едкий стыд. А он... он просто крепко и надежно держал её за руку.

Морфей чувствовал, как её пальцы мелко дрожат в его ладони. Хотя взор девушки прояснился, Повелитель Снов видел, что внутренний шторм в её сознании ещё не утих. Она послушно шагала рядом, но ментально казалась бесконечно далёкой, погружённой в свои мысли, словно пыталась склеить осколки разбитого разума.

— Ты не слабая, Леокадия, — негромко произнес Морфей. Его голос был тихим, почти сливаясь с далеким гулом фестиваля, но прозвучал достаточно отчетливо, чтобы она услышала. — Слабые не выдерживают и малой доли того, через что прошла ты.

Он осторожно сжал её ладонь.

— То, что ты сейчас чувствуешь, вся эта неразбериха… это естественно.

Они проходили мимо киоска, где продавали неоновые браслеты и светящиеся венки. Морфей остановился, увлекая Леокадию за собой.

— И что бы ни случилось, — продолжил он, заглядывая ей в глаза, — помни: реальность — это не только то, что ты можешь потрогать. Это то, что ты способна почувствовать. То, во что ты веришь.

Он протянул руку к одному из украшений, висящих на витрине.

— Как насчет того, чтобы добавить немного света в этот вечер?

Леокадия была бесконечно благодарна ему за заботу. Она тщетно пыталась вспомнить, проявлял ли кто-то вообще к ней столько внимания прежде. С ярким венком на голове она чувствовала себя немного нелепо, но это была приятная неловкость.

Они миновали центральную сцену. Гремящий концерт её совершенно не интересовал — хотелось просто сбежать подальше от шума толпы. Остановившись возле вывески бара «Полночный дилижанс», Леокадия тихо произнесла:

— Зайдём?

В её сознании билась неприятная, но пугающе искренняя мысль: ей отчаянно хотелось забыться. Успокоить, наконец, этот непрекращающийся хаос в мыслях.

Морфей слегка приподнял бровь, услышав это предложение, но спорить не стал и послушно двинулся следом. Её подсознательное желание сбежать от самой себя было для него вполне понятным.

— Ироничное название для места, обещающего спасение от мыслей, — задумчиво прокомментировал он вывеску.

Когда они переступили порог заведения, хаос фестиваля сменился приглушенным гулом голосов, тяжелым запахом старого дерева, крепкого алкоголя и чего-то едкого, напоминающего жженую резину. Освещение здесь было тусклым, сумеречным, отчего светящийся венок на голове Леокадии засиял еще ярче, создавая вокруг её лица ореол почти святости в этом сомнительном, мрачном месте.

— Ты действительно хочешь этого? — тихо спросил Морфей, когда они подошли к барной стойке. Его голос в полумраке заведения звучал глубже, буквально обволакивая её. — Алкоголь лишь на время приглушает шум.

Он повернулся к бармену — человеку с лицом, напоминающим застывшую маску усталости.

— Два бокала чего-нибудь крепкого и обжигающего, — распорядился Повелитель Снов, и его взгляд стал пронзительным. — И сделайте так, чтобы напитки смогли заглушить даже шепот теней.

Они сели за дальний столик в углу и долго молчали. Леокадия отрешенно смотрела в стакан на свое размытое отражение. Не поднимая глаз, она негромко произнесла:

— Кто ты, Мёрфи? Мне кажется, я вижу тебя по-разному. Знаешь... хоть я и художник, я всё же материалист. Мне не нужна мистика в этом хаотичном, беспорядочном мире.

Морфей не шелохнулся. Его высокая, тонкая фигура почти сливалась с глубокими тенями, в которых они расположились. Мгновение молчания между ними казалась плотным и тяжелым, но вовсе не враждебным.

— Ты видишь меня разным, потому что я — это всё то, что ты когда-либо чувствовала, засыпая, — его голос прозвучал низко, с легким вибрирующим рокотом. — Я — тот самый шепот в темноте, который обещает спасение, и тот же самый ужас, который заставляет тебя просыпаться в холодном поту.

Он медленно протянул руку к её стакану, едва заметно зависнув пальцами над самым краем стекла. Его присутствие словно заполнило всё пространство вокруг, полностью отсекая хаос заведения и превращая его в далекий, неразличимый гул.

— Для одних я — добрый сон о возвращении домой. Для других — кошмар, от которого невозможно убежать. Но для тебя... — он сделал паузу, и в глубине его глаз вспыхнула крошечная искра. — Для тебя я тот, кто держит тебя за руку, когда мир вокруг начинает рассыпаться в пепел.

— Слишком много запутанных метафор, Мёрфи, — в её голосе отчетливо чувствовалось раздражение, а взгляд стал прямым и требовательным. — Я просто спросила, кто ты.

Морфей слегка наклонил голову набок, изучая её профиль с той отстраненной меланхолией, которая была присуща Бесконечным.

— Кто я? Я — Сон. Повелитель Грёз. Тот, кто плетёт нити твоих видений и охраняет границы твоего разума от безумия, что пыталось поглотить тебя сегодня.

— Зачем ты всё это время носил маску человека? — спросила она серьёзным тоном.

Повелитель Снов лихорадочно подбирал правильные слова.

— Мне казалось, так будет лучше… чтобы защитить тебя. Когда я вытащил тебя из песков, я не знал, что опасность не миновала. Те признания, что прозвучали под ивой... Я не могу тебя оставить. Ты оказалась втянута в игру, в которой не должна была участвовать, — все эти фразы давались ему с огромным трудом.

— Под ивой я сказала, что люблю тебя, — ответила Леокадия, опустив взгляд. — Я думала, что просто сплю. Прости меня. Я ведь не знала, кто ты на самом деле.

В её голосе сквозила горечь. Она сделала крупный глоток и поморщилась: напиток оказался слишком обжигающим, и даже лед не спасал ситуацию.

— Тебе не за что просить прощения. Ты сказала о том, что чувствуешь. А я ответил, что не отпущу тебя, — его голос тоже едва заметно дрожал.

Спертые, непривычные для Бесконечного чувства отчаянно жаждали вырваться наружу.

Морфей замер, и в этот момент пространство вокруг них словно сгустилось. Его облик больше не пытался мимикрировать под человеческий: кожа стала белее кости, а в глубоких провалах глаз вспыхнули целые галактики, вращающиеся в бесконечном танце. Он выглядел пугающе и прекрасно одновременно — величественное существо, сотканное из чистого эфира и ночных кошмаров.

Он медленно протянул руку, почти касаясь её щеки, но остановился в миллиметре, боясь, что его истинная природа может обжечь или напугать её. В этом взоре, лишенном человеческой маски, теперь читалась вся та бесконечная тоска и одиночество, которые он сейчас чувствовал.

— Но ведь то, что ты сказала под ивой, — это правда? — тихо спросил он. — В мире Снов правда — единственная валюта, которая имеет значение.

Его пальцы всё же коснулись её кожи — прохладные, как ночной воздух. Это мимолетное прикосновение таило в себе столько невысказанного, что Леокадия ощутила его как пульсацию самой Вселенной.

— Я точно схожу с ума, — девушка горько рассмеялась, и этот надрывный смех заставил Сна содрогнуться.

Она залпом выпила обжигающее содержимое стакана.

— Мне нравится эта песня, — бросила она, уходя от ответа.

На сцене мрачная исполнительница как раз запела балладу «The Spine» Даррена Корба. Леокадия поднялась из-за стола и направилась к танцевальной площадке. Её движения были плавными, но наполненными глубокой горечью — отчаянным нежеланием принимать то, что она только что услышала. Так двигается человек, совершающий побег в собственные иллюзии под гипнотический нуарный ритм. Это было завораживающе странно и бесконечно грустно.

Морфей просто смотрел на неё. Осознание того, насколько хрупко это мимолетное мгновение, острой болью отозвалось в его существе. Множество слов застряло в звёздном сердце Повелителя Снов, которое теперь по-настоящему страдало от переполнявших его чувств. Он ведь хотел просто вытянуть пепел Безумия из её разума, избавить свое царство и явь от червоточины. Но теперь он эгоистично желал лишь одного — снова услышать от неё «Я люблю тебя».

Страсть выиграла этот раунд. Страсть победила.

Теперь всё происходящие не было просто частью мимолетной грезы или случайностью — оно стало магнитом, неодолимо тянущим его к ней. Долг, порядок, собственное царство — всё это померкло перед сильным желанием быть рядом и обладать.

Морфей достал скетчбук и карандаш из кармана пальто. Листая страницы с набросками, он снова остановил взгляд на виноградной лягушке. По телу пробежало знакомое тепло. Через мгновение он открыл пустую страницу и принялся за работу. Вихрь, проступающий на листе, казался хаосом беспорядочных линий.

— Сестра Безумие, я держу в руках твой символ. Услышь и приди, — негромко произнес он.

Повелитель Снов чувствовал, как ментальные нити, связывающие его с младшей сестрой, натягиваются, отзываясь на зов. Воздух вокруг задрожал, будто невидимая рука коснулась струн самого пространства. Цвета в баре вспыхнули ядовито-ярко, затем резко потускнели. Танцующие на площадке люди на мгновение замерли, их движения стали прерывистыми, как кадры старой, заедающей кинопленки. Тяжелый запах алкоголя смешался с ароматом влажной земли, свежей краски и чего-то едкого, металлического.

Внезапно прямо за спиной Морфея из ниоткуда соткалась фигура. Она была похожа на юную девушку, но её глаза не могли принадлежать ни одному живому существу — зрачки постоянно меняли цвет, форму и даже направление взгляда. Волосы спутанными прядями торчали во все стороны, переливаясь всеми оттенками радуги, а одежда казалась лоскутным одеялом из ярких тканей и странных безделушек, позвякивающих при каждом шаге.

— Сон! Ты меня звал? — Её голос напомнил звон колокольчиков, падающих в лужу. Девочка хихикнула, протягивая к нему палец, на кончике которого искрилась цветная магия. — Как... как давно. Как... как темно здесь. Тебе не нравится? А мне нравится! Нравится, когда всё... всё перепуталось.

Она наклонила голову, и её глаза, ставшие на мгновение ярко-зелёными, уставились на рисунок в скетчбуке. Девочка беспорядочно перелистнула несколько страниц назад и замерла, разглядывая лягушонка.

— О! Лягушка! А это... это не лягушка. Это... это ты. Сейчас. У тебя внутри что-то... что-то... колючее?

— Прости меня, сестра. Я был слишком груб с тобой при нашей прошлой встрече, — искренне ответил Морфей.

Делайриум моргнула, и её глаза, ставшие теперь фиолетовыми, словно глубокие чернильные пятна, удивленно расширились. Её безумное хихиканье прекратилось. Она уставилась на брата с такой интенсивностью, что её взгляд стал почти физически ощутимым. Лоскутки её пестрой одежды слегка зашелестели.

— Грубый? Ты? — Её голос напомнил звон тонких стеклянных колокольчиков. — О! Грубый. Как та... как та колючка, что сидела у меня в ботинке! Грубый. Но... но теперь колючки нет. Она... она ушла?

Она хаотично помахала свободной рукой, словно пытаясь поймать невидимых неоновых мотыльков. Её взор метался от Морфея к танцующей Леокадии, затем к рисунку и снова к брату.

— Ты... ты не грубый, — наконец произнесла она, и в интонации промелькнула редкая, пугающая нотка абсолютной ясности, которая тут же растаяла. — Ты... ты просто забыл, как это — быть... непрямым. Всё прямо! Как дорога! Но дороги... они же всегда извиваются!

Она снова склонила голову набок, и на этот раз её волосы, переливающиеся всеми цветами радуги, мазнули по его плечу. От Делайриум пахло лесом после грозы и жжёным сахаром.

— Прощение? Это... это как бабочка. Она летает. А потом... потом исчезает. Ты хочешь, чтобы она исчезла? Твоя грубость? Мне иногда нравится грубость. Она... она как удар грома. После неё всегда тихо. А иногда... о, как иногда хочется тишины!

Девочка вдруг шагнула вплотную. Её разноцветные глаза оказались совсем близко к лицу Морфея, и в их безумных провалах отразилась вся Вселенная.

— Чего ты хочешь, Сон? — спросила Безумие, и её голос неожиданно стал тихим, пугающе серьезным, почти взрослым. — Ты ведь не просто так зовёшь меня. Ты не просто так заговорил о... грубости. У тебя что-то... что-то болит. Вот здесь.

Она ткнула тонким пальцем ему в грудь — прямо туда, где под человеческими рёбрами глухо билось его звёздное сердце.

Морфей поднял на неё взор.

— Забери из неё пепел своих кошмаров, Безумие. Я умоляю тебя об этом. Я не хочу, чтобы она сломалась, — он перевел печальный взгляд на танцующую Леокадию.

— Бедный Сон... Девочка танцует. Она мне нравится. Мы можем с ней играть, — весело пролепетала Делайриум.

— Прошу тебя! — снова взмолился брат. — Я так редко о чем-либо прошу.

— Как грустно. Но я не могу, — отрешённо вздохнула она. — У неё внутри уже бабочки, она почти как я.

В ладонях сестры из ниоткуда появилась тряпичная куколка, пугающе похожая на Леокадию. Безумие подбросила её и принялась кружиться, заставляя игрушку имитировать движения девушки.

— Она моя. Мне так нравится эта девочка... — напевала Делайриум.

— Сестра, я не могу тебе её отдать, — голос Сна был наполнен леденящим холодом и отчаянием.

— Бедный Сон, тебе так больно... Я не хочу, чтобы ты грустил.

Безумие вдруг замерла, перестав кружиться. Её разноцветные глаза, ставшие на миг ярко-жёлтыми, зафиксировались на бледном лице Морфея. Она небрежно отбросила тряпичную куклу в сторону, и та бесформенной грудой упала на пол.

— Больно? Грустишь? — повторила она, и в её тоне появилась странная, почти детская интонация, внезапно лишенная привычного хаоса. — О! Я... я знаю, когда кому-то больно. Это как... как рваная нитка в моём клубочке. Она всё время дёргается и мешает.

Она подошла к Морфею ещё ближе. Её взгляд, пронизанный мириадами постоянно меняющихся оттенков, на долю секунды показался глубоким и понимающим. Девочка протянула руку и осторожно коснулась его щеки — её пальцы были прохладными и лёгкими, словно опавший осенний лист.

— Ты такой... такой грустный, Сон. Я же не хочу, чтобы ты был грустным. Грусть — это как... как серый цвет. А серый цвет никому не нравится, правда? — Она вдруг тихо рассмеялась, но этот смех напоминал лишь шорох сухого шелка. — Я могу сделать так, чтобы тебе не было больно.

Её глаза снова метнулись к Леокадии, которая продолжала танцевать, запертая в своем собственном мире и не замечая ничего вокруг.

— Но она... она такая интересная. В ней столько всего... шелестит. Я могу сделать её ещё интереснее! Ты же любишь интересное, Сон? — Делайриум снова подняла с пола тряпичную куклу, но теперь смотрела на неё не как на игрушку, а как на заготовку, которую можно полностью переделать. — Если она станет такой же, как я, тебе не будет больно. Мы будем играть вместе. Всегда!

Она крепко прижала куклу к груди.

— Тогда ты перестанешь грустить. Ведь правда? — спросила Безумие, и на её лице на мгновение промелькнула тень искренней обеспокоенности. — Я же очень не хочу, чтобы ты был грустным.

— Прошу, помоги мне, — голос Морфея стал совсем тихим, почти умоляющим. — Она мне очень дорога, сестра. Я не смогу без неё.

— Я не знаю, как помочь, — на долю секунды Делайриум полностью пришла в себя, и её голос прозвучал пугающе трезво. — Но ты ведь такой умный, Сон. Ты придумаешь, что делать. Ты должен сам забрать это у неё... или попросить, чтобы она отдала.

— Но как? — спросил Морфей, всматриваясь в лицо сестры.

Безумие лишь беспомощно пожала плечами. Её зрачки на мгновение стали абсолютно пустыми, словно в них отразилась вся бесконечность небытия. Это был тот самый момент, когда её сознание слишком далеко уплывало от привычной логики, чтобы дать прямой и понятный ответ.

— Ну, я же не умею так, как ты — сказала Делайриум, и её голос снова зазвенел, как разбивающееся стекло. — Я только... только чувствую. А ты ведь умеешь строить! Ты ведь Сон! Ты строишь дороги! И... и бабочек!

Она снова безумно рассмеялась, глядя на Леокадию. Та продолжала двигаться посреди танцпола, но её шаги становились всё более лихорадочными. В этом танце теперь читалось не просто бегство от реальности, а отчаянная, изнуряющая борьба с невидимыми оковами.

Морфей отвернулся от сестры, и его взгляд снова приковала Леокадия. Слова Делайриум эхом отдавались в сознании: «Ты сам заберешь это у неё... или попросишь, чтобы она отдала». Но как именно забрать пепел скверны? И как просить, когда её разум блуждает так далеко от реальности?

— Что мне делать, Безумие? — тихо спросил Морфей, но этот вопрос был скорее риторическим, обращенным к самому себе. — Как мне забрать твой яд из её души?

Девочка наклонилась, подобрала с пола тряпичную куклу и принялась прижимать к ней новые яркие лоскутки, напевая под нос бессвязную мелодию.

— Она танцует... она танцует, — протянула Делайриум, не поднимая глаз от своего занятия. — А танцевать — это хорошо. Это... это как ветер в волосах. Только... только очень быстро. И... и иногда кружится голова.

Морфей протянул руку, и Безумие с яркой, но отстраненной улыбкой вложила в его ладонь тряпичную фигурку. В это мгновение её разноцветные глаза сияли необычайной, пугающей ясностью, словно все хаотичные мысли вдруг сложились в единую, простую истину.

— Ты сам придумываешь истории и их финал, — прошептала она, и её голос прозвучал чисто, без привычного звона разбитого стекла.

Эти слова повисли в тяжелом воздухе бара, а затем силуэт младшей сестры начал стремительно растворяться. Она рассыпалась миллионами крошечных, сверкающих частиц, похожих на взрыв сухих порошковых красок — синих, зелёных, жёлтых, красных. Яркий вихрь закружился над столиком и бесследно исчез, оставив после себя лишь легкий, едва уловимый аромат лесного дождя и жжёного сахара.

13. НОЧЬ КОШМАРОВ

Морфей остался стоять посреди бара, сжимая в руке тряпичную куклу. Её маленькие, пуговичные глаза смотрели прямо на него, и Повелителю Снов казалось, будто в них отражается вся безнадежность и печаль Леокадии. «Ты сам придумываешь истории и их финал», — эхом отдавалось в сознании. Ответ, как и говорила Делайриум, всегда скрывался в нём самом.

Он крепче сжал игрушку, чувствуя пальцами грубую ткань, и перевел взор на танцующую девушку. Её шаги становились всё более резкими, ломаными, почти болезненными. Морфей бережно погладил кукольные волосы-ниточки и опустил фигурку глубоко в карман.

Сон вышел на улицу. Ему казалось, будто он вынырнул из удушающих глубин, оставив за спиной приглушённую музыку и спёртый запах алкоголя. Огни фестиваля снаружи горели с новой, почти агрессивной яркостью, отбрасывая на асфальт резкие, рваные тени. На козырьке вывески бара примостился измождённый Мэтью. Морфей поднял голову к верному слуге.

— Ну что, Мэтью? — голос Короля Снов был тих, но ворон мгновенно повернул к нему голову. — Нашёл его?

Птица слетела с неоновой вывески и приземлилась на плечо хозяина, мягко сжав когтями тяжелую ткань пальто.

— Ни слова, Повелитель, — хрипло прокаркал ворон. — Ни единого следа. Хотя… я отчетливо чувствую его запах. Где-то совсем рядом. Слишком близко.

Морфей мрачно кивнул. Это было предсказуемо. Страсть всегда выбирала самые многолюдные и хаотичные места для своих жестоких забав.

— Он играет с нами, Мэтью. Дразнит, — произнес Морфей, всматриваясь в пеструю толпу. — Если он сам не захочет явиться, мы его не найдем. Возможно, вся эта погоня изначально была бессмысленной.

Мэтью склонил голову набок, уставившись на хозяина одним глазом.

Страсть с упоением наслаждалась отражениями в зеркале.

Вот парочка влюбленных подруг. Они эротично танцуют под гремящую из колонок песню «Living Dead Girl». Высокая блондинка в коротких шортах бережно кладет алую пилюлю в рот милой стройной индианке, и девушки сливаются в горячем поцелуе, вызывая зависть, свист и непристойные возгласы окружающих их рокеров. Им плевать — они в экстазе и абсолютном счастье от обладания друг другом. Это их особенный день, у них годовщина.

В другом конце зала рыжий парень по кличке Шакал яростно матерится, запивая очередную таблетку «Джек Дэниэлсом». Ему наплевать, что потом будет плохо. Он зол. Группа «Сигары Черчилля» должна была получить шанс выступить на главной сцене. Но чёртовы организаторы, чёртов Кастл... Их обвели вокруг пальца, предложив взамен камерную сцену вонючего уличного бара и жалкие двадцать минут времени. Такое унижение Шакал был не готов переживать в трезвом уме.

Какой-то панк по кличке Червь отчаянно пытался отыскать уроненную пилюлю в грязи, прямо среди ног беснующейся толпы. Несколько раз он падал, его жёстко пинали и наступали на ладони тяжёлыми «мартинсами». Обливаясь слезами и грязью, панк продолжал шарить по земле. Перед его глазами всё ещё стояли жуткие образы из поезда. Потерянная таблетка оставалась последним шансом остановить непрекращающийся круговорот кошмарных видений.

Энтони Бастер вальяжно раскинулся на широком диване, пока внутри него разливалась хмельная нега. Вокруг пожилого редактора щебетали юные участницы группы «Ведьмы Квинси». Они хохотали своими звенящими, сладкими голосами, пока Бастер щедро высыпал горсть алых пилюль прямо на лакированный стол со словами: — Угощайтесь, крошки! Всё оплачено!

А на газоне уличной зоны старый фокусник наконец открыл глаза. Ему только что снились удивительные, безумные сны о том, как он катался на пони с самим Иисусом. Но теперь старик завороженно смотрел на странную девушку в разноцветных одеждах. Её глаза были разного цвета: один пронзительно-зелёный, другой — белый. Она дружелюбно помахала ему ладошкой и мгновенно растаяла в воздухе. Старик в ужасе вскинул руки к темному небу и безумно закричал на весь газон:

— Они идут! Их слишком много! Бегите! Они садятся на Карусель! Спасайтесь!

Видения в зеркале исчезли. Остались лишь яркие лампы и безупречное отражение Страсти. Близнец Страдания улыбнулся и подвёл свои пухлые губы кроваво-алой помадой.

— Праздник начинается, милое Страдание, — промурлыкал Страсть. — Сон даже не представляет, какое веселье его ожидает.

На лице Мизери появилось подобие улыбки. Она сидела в темном углу гримёрки на старом диванчике, который за годы своего существования повидал немало чужих трагедий.

— Он не любит веселье, Страсть, — ответила она сквозь зубы.

— О-о-о, ещё как любит! — отозвалась Страсть, глядя на отражение сестры в зеркале. — Просто он совершенно не умеет сам себя развлекать. Королю Снов чертовски не хватает фантазии, представляешь? Но самое смешное то, что он никогда не признается себе, как ему скучно. Гордый, педантичный Морфей.

— Скука — это же так... серо, — прошептала Страдание, и её глаза на мгновение уставились в пустоту. — Как камень. А камни... они никогда не смеются.

Страсть повернулся к ней; на его лице играла широкая, предвкушающая усмешка. Он взял со столика тонкую серебряную пудреницу и легко припудрила нос, словно готовясь к грандиозному выходу на сцену.

— Вот именно! А Сон погрязает в серости своего царства, в этих бесконечных, предсказуемых мечтах. Он думает, что контроль — это всё. Но истинное веселье начинается тогда, когда контроль теряется. Когда насекомые выползают из коробочки.

Он со щелчком захлопнул пудреницу, и тонкое облачко серебряной пыли зависло в воздухе.

— И наша маленькая Леокадия… она уже выпустила своих букашек. Девчонка чувствует свободу, которую Сон ей никогда бы не дал. Она наконец-то чувствует, что значит быть живой, быть... интересной.

Страдание кивнула, и на её изуродованном лице проступило странное оживление.

— А Сон... он боится букашек? — тихо спросила Мизери.

— Он боится всего, чего не может контролировать, дорогая сестра, — ответил Страсть, и её голос буквально источал едкое, приторное удовольствие. — Но сегодня... сегодня он наконец-то узнает, что значит танцевать без нот. Он увидит, как его маленькая смертная кружится в ритме, который Король Снов никогда не сможет понять. И тогда... тогда он начнёт меняться. Он просто обязан измениться. Иначе...

Страсть не договорила. Она лишь прижала изящный палец к накрашенным губам и заговорщически подмигнула собственному отражению в зеркале.

Леокадия остановилась. Она стояла посреди беснующейся толпы и видела, как всё вокруг стремительно становится чёрно-белым. Краски стекали с лиц и одежды людей грязными тёмными потоками. Она посмотрела на свои ладони — они снова почернели и невыносимо болели. Внутри всё жгло, но там царила абсолютная пустота. Даже на слёзы не осталось сил. Девушка поймала себя на мысли, что не помнит, как считать. Не помнит, какое число должно идти сразу после единицы.

Морфей стоял у дверей заведения и неотрывно смотрел на застывшую фигуру девушки.

— Совсем всё плохо, господин, — встревоженно прокаркал Мэтью. — Вы знаете, что делать?

— Да, Мэтью, я знаю, — голос Морфея был твёрд, как закалённая сталь, но в нём сквозила глубокая, нечеловеческая боль. Он сделал шаг вперёд, и пространство вокруг затрепетало, словно раскаленный мираж.

Он двинулся сквозь толпу, которая теперь казалась ему лишь скопищем размытых теней. Его взор был прикован к Леокадии — к её хрупкому силуэту, окружённому стекающей грязью угасающего мира.

— Мне нужно забрать её в свое королевство. Здесь, в Яви, я бессилен.

Он подошел к Леокадии, застывшей в самом центре танцевальной площадки. Она не двигалась и больше не реагировала на внешний хаос. Морфей осторожно прикоснулся к её плечу.

— Леокадия, — произнес он, и в его интонации звенела абсолютная решимость. — Идём со мной.

Она подняла голову, но смотрела будто сквозь него. Сон попытался взять её за руку, но девушка резко отпрянула.

— Не прикасайся ко мне, — в её голосе звенел лед.

— Я могу всё исправить, — осторожно ответил Сон. Он не до конца понимал природу её внезапной вспышки отторжения.

— Ты причинишь мне боль. А я причиню её тебе. Меня вообще не должно здесь быть! — Она в отчаянии закрыла лицо руками. — Ты сам сказал, что всё это — игра! Откуда тебе знать, что я тебе дорога? Откуда мне знать, что это реальность?! Я должна была умереть... Я не вижу лиц у этих людей. Всё тает и становится грязным. У меня не получается это прекратить. От меня одни проблемы... Ты тоже уйдешь. Как он когда-то.

— Леокадия, — Морфей перехватил её руки.

Его пальцы тут же обожгло ледяным огнем червоточины. Лицо Повелителя Снов исказилось от внезапной вспышки боли.

— Не прикасайся! — вскрикнула девушка. Видя, как сильно ранит его собственная скверна, она рывком вырвалась из его хватки.

Ноги подкашивались, но Леокадия побежала прочь, растворяясь в тумане, всё дальше и дальше от него.

Морфей замер, силой воли затягивая ожоги на ладонях. Её отчаянные слова громыхали в его памяти, точно раскаты грома.

— Лорд, может, уже слишком поздно? — Мэтью был искренне встревожен.

— Нет, — горько, но властно ответил Сон. — Лети за ней. Не теряй её из виду. Она должна уснуть.

Ворон, не дожидаясь дальнейших указаний, расправил чёрные крылья и камнем взмыл вверх, мгновенно растворяясь в ночном небе над фестивалем, следуя за убегающей Леокадией.

Морфей стоял неподвижно. Физическая боль меркла перед той, что терзала его сердце. Слова девушки, полные отчаяния и самобичевания, всё ещё звенели в воздухе. Он понимал: каждое из них приближало её к бездне.

Он закрыл глаза, пытаясь собрать воедино осколки мыслей беглянки, почувствовать угасающий ритм её сознания. Повелитель Снов видел внутренним взором, как она бежит, как сквозь её тело проходит дрожь, а мир вокруг неё искажается и темнеет. Но в этом хаосе он уловил и что-то другое — тонкую, едва заметную ниточку надежды. Ещё не всё потеряно.

Он достал из кармана тряпичную куклу. Её маленькие, пришитые глаза казались наполненными грустью, но в этот раз Морфей читал в них не только чужую печаль, но и свою собственную.

«А вдруг она права? — болезненная мысль пронзила его разум. — Все мои отношения заканчивались трагедией. И так часто — по моей собственной вине. Имею ли я право снова причинять боль? Может, это действительно всего-навсего мимолетная страсть и жажда обладания?»

Он судорожно вздохнул, силой прогоняя эти сомнения.

— Я чувствую. Я точно знаю, что я чувствую, — негромко произнес он в пустоту. — В этот раз я не позволю всему разрушиться.

Морфей сжал тряпичную фигурку, ощущая пальцами каждый грубый стежок, каждый лоскуток ткани. Мысли о прошлом, о былых потерях и о боли, которую он когда-то принёс тем, кто был ему дорог, вихрем пронеслись в голове. Он слишком хорошо знал вкус векового одиночества и непомерную цену собственных ошибок. Но сейчас, глядя на опустевшую площадку, где только что стояла Леокадия, он почувствовал острое, почти физическое желание изменить ход судьбы.

Повелитель Снов вышел из бара и поднял глаза к небу, туда, куда умчался Мэтью.

Он шагнул вперед, и его движения стали стремительными, бесшумными. Беснующаяся толпа фестиваля казалась ему теперь лишь размытым, нереальным препятствием на пути. Впереди, далеко в темноте, он отчетливо чествовал её существо, ускользающее между людьми, словно живая тень.

Остановившись посреди бушующей толпы, Леокадия задыхалась. Голоса, кричавшие в её голове, казались громче, чем весь хаос фестиваля, а взгляды людей, осуждающе уставившихся на неё со всех сторон, буквально пронзали насквозь. Она почувствовала, как мир вокруг снова начинает темнеть, а краски безвозвратно стекают, оставляя после себя лишь серую, липкую грязь.

— Они меня слышат… они знают, — прошептала она, и в её голосе звенел неподдельный, первобытный ужас.

Кошка смотрела в объектив камеры. Перед её взглядом разворачивалась удивительно нелепая и жуткая сцена. В толпе какой-то бородач, стоя на коленях, рычал как дикий зверь и пригоршнями жрал землю. Вокруг него уже образовался плотный круг зевак. На подобных фестивалях людей редко чем можно удивить, и Кошка привыкла к безумным перформансам. Под кайфом люди творят всякое. Но это зрелище почему-то намертво приковало её внимание — оно было слишком реалистичным, слишком жутким.

Она сделала шаг вперёд, пытаясь разглядеть глаза мужчины и понять, что им движет. Толпа вокруг начала испуганно расступаться, кто-то бросил в сторону бородача пустую бутылку.

— Эй, дружище, ты чего? — раздался чей-то громкий голос, и высокий парень в рваной джинсовой жилетке попытался дотронуться до толстяка.

Бородач яростно взревел и кинулся на него. Парень не успел увернуться — зубы сумасшедшего намертво впились ему в ногу. Пострадавший неистово завопил от боли. Его подруга с кулаками набросилась на нападавшего:

— Мерзавец! Отпусти его! Зовите полицию, скорей!

У самой сцены тоже начиналась какая-то дикая неразбериха. Кошка инстинктивно снова подняла камеру; её пальцы застучали по кнопкам, фиксируя каждый момент этого безумия. Кровь на разорванных джинсах парня, истошный крик его девушки, рычание бородача — всё это было слишком реальным, слишком острым. Это был не кайф и не эпатаж. На фестиваль опускался настоящий, Лафкрафтовский кошмар.

— Что за чертовщина здесь творится? — прошептала Кэт, пытаясь сквозь объектив осознать масштаб происходящего.

Её сердце бешено колотилось, адреналин гнал кровь по венам. Это была уже не просто сенсация — это была смертельная опасность.

Её взгляд метнулся к главной сцене, где тоже царила дикая суматоха. Казалось, весь фестиваль внезапно потерял свой праздничный ритм, за считанные минуты погрузившись в первобытный хаос. Крики, истошные вопли, звон разбитого стекла — всё сливалось в единый диссонирующий гул.

— Надо быть ближе, — решила Кошка. Репортёрский инстинкт безжалостно заглушал страх. — Нужно понять, что это за дрянь.

Она сделала шаг, пытаясь обойти столпившихся вокруг бородача зевак. Хромая нога напомнила о себе острой болью, но сейчас это не имело никакого значения. Она должна была увидеть всё своими глазами и задокументировать.

Вдруг её окликнул знакомый голос:

— Кэтрин! Что ты здесь делаешь?

Бастер, её главный редактор, каким-то чудом оказался рядом. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза испуганно бегали по сторонам.

— Убирайся отсюда! Немедленно! — Он мертвой хваткой вцепился в её руку своими жирными лапищами, пытаясь оттащить подальше от эпицентра безумия.

Кэтрин взглянула на него с привычным презрением, но оно тут же сменилось шоком и непониманием. Брендовая одежда Бастера была изодрана в клочья и свисала грязными лохмотьями, а на груди и лице красовались глубокие алые царапины от ногтей.

— Какого хера с тобой случилось? — выпалила Кошка.

— Тут у всех едет крыша! Беги! — в панике закричал Бастер.

В этот момент сквозь толпу к ним начали пробираться «Ведьмы Квинси». На некогда милых девушках из инди-группы не осталось даже плавок, их руки и лица были измазаны свежей кровью, но при этом они жутко, блаженно улыбались.

— Напиши о нас, Бастер... Мы же такие талантливые, — протянула одна из ведьм приторным, сексуальным тоном, протягивая к нему окровавленные пальцы.

— Идите на хер! — истошно взвыл редактор и, окончательно потеряв человеческий облик от ужаса, ринулся прочь, растворяясь в беснующейся толпе.

Кошка остолбенела, глядя ему вслед. Это был не тот самодовольный, холеный начальник, которого она знала.

— Бастер, стой! Что происходит?! — крикнула она, но его отчаянные вопли уже безвозвратно затерялись в общем гвалте паникующего фестиваля.

Её взгляд тут же перескочил на приближающихся «Ведьм Квинси». Их полуголые, испачканные кровью тела, безумные оскалы и звенящие голоса... Это зрелище не вписывалось ни в какие рамки.

Кошка инстинктивно сделала шаг назад, крепче сжимая камеру. Происходящее давно перестало быть просто диким перформансом. Безумие, вырвавшееся наружу, затапливало фестиваль.

— Что вы натворили? — спросила Кошка, отчаянно пытаясь сохранить хладнокровие, но её голос всё же дрогнул. — Чья это кровь?

«Ведьмы Квинси» плавно окружили её. Их улыбки стали ещё шире, а глаза — совершенно дикими.

— Кровь? — захихикала одна из них, медленно проводя окровавленными пальцами по собственным губам. — Это всего лишь... краска. Разве это не красиво? Разве это не искусство?

Третья «ведьма» шагнула вплотную. Кэт почувствовала исходящий от неё странный, приторно-сладкий запах железа.

— Присоединяйся к нам, Кэт, — пропела девушка, протягивая к ней багровую ладонь. — Мы покажем тебе настоящую историю. Историю, о которой больше никто и никогда не посмеет написать.

— Нет, красотки, — Кошка нервно натянула на лицо подобие улыбки и начала быстро пятиться. — В другой раз. Меня всё равно никто не читает.

Она отступала, а в голове бешено колотилась одна-единственная мысль: «Бежать. Просто бежать». Собственные слова про то, что её «не читают», прозвучали жалко, но Кэт отчаянно надеялась, что эта нелепая ложь хоть немного охладит пыл сумасшедших девиц.

— О, а жаль! — пропели «Ведьмы Квинси» почти в унисон.

Одна из них игриво плеснула в Кошку чем-то липким и багровым.

— А мы бы тебя прочли! С огромным удовольствием... От корки до корки!

Кошка резко увернулась, чувствуя, как липкая багровая жидкость мазнула по её волосам. Она не оглядывалась — лишь ускоряла шаг, яростно проталкиваясь сквозь испуганную, дезориентированную толпу. Направление к главной сцене казалось единственно верным: там, как она надеялась, оставался хоть какой-то порядок, хоть какая-то логика. Но хаос нарастал повсюду.

Лодыжка снова заныла, но теперь это была лишь слабая вспышка на фоне острого, удушающего ужаса, подступавшего к самому горлу. Кэт впервые в жизни чувствовала себя хищником, который внезапно сам превратился в беззащитную добычу.

Впереди, на концертной площадке, ситуация оказалась не менее безумной. Музыканты хедлайнеров бросали инструменты; одни в панике метались за кулисы, другие просто застыли в оцепенении. Из глубин сцены выбежал звукотехник, его лицо исказила гримаса абсолютного страха.

— Оно идёт! — истошно закричал он, но слова мгновенно потонули в оглушительном скрежете сорвавшегося микрофона.

Свет замигал, мощные прожекторы один за другим погасли, погружая пространство в зловещий полумрак. Затем с треском и грохотом один из гигантских подвесных динамиков рухнул вниз, подняв плотное облако пыли, дыма и обломков.

Кошка замерла, её дыхание перехватило. Из этой серой пелены, медленно обретая контуры, начала вырисовываться огромная, бесформенная тень. Она тяжело двигалась вперед, и вся деревянная конструкция сцены, казалось, жалобно стонала под её нечеловеческим весом.

— Что это за хрень?.. — едва слышно прошептала Кэт.

Кошка повернула голову налево, прослеживая взглядом источник нового шума. Там, прямо из темноты, надвигался плотный «паровозик» из людей. Они были намертво сцеплены друг с другом, одни судорожно цеплялись за одежду других, а на их лицах застыла дикая смесь безумия, панического страха и экстатического веселья. Возглавлял это странное шествие пьяный иллюзионист. Его потрёпанный цилиндр теперь сидел набекрень, а глаза горели лихорадочным, нездоровым огнём.

— Левой, левой! Веселее маршируем, господа! Птицам нравится ваш танец! — истошно выкрикивал он. Его голос был совсем охрипшим, но полным зловещего триумфа.

Толпа, которую он вёл за собой, двигалась механически, словно бездушные марионетки. Их ноги волочились по земле, а руки болтались из стороны в сторону. Некоторые из них захлебывались слезами, другие скалились в безумных улыбках, но все они беспрекословно повиновались командам своего вожака.

Это зрелище окончательно выбило Кошку из колеи. Ей казалось, будто она застряла в чужом липком кошмаре, который невозможно было ни рационально объяснить, ни запечатлеть на пленку. Репортёрский инстинкт всё ещё требовал поднять объектив, но внутренний голос уже вовсю кричал о необходимости спасать свою жизнь.

— Что это... что это вообще такое? — пробормотала Кэт, и её камера безвольно опустилась.

Иллюзионист, заметив её, резко повернул голову. Его торжествующий взгляд намертво зафиксировался на Кошке, и он призывно помахал ей свободной рукой.

— Присоединяйтесь к нам, мисс! Карусель ждёт! — прокричал он, и в этом призыве слышалась неодолимая, пугающая магия. — С нами куда веселее!

За кулисами разрушающейся сцены Страсть нашептывал что-то на ухо неприлично красивой вокалистке.

— Твой выход, милая!

— О чём вы, мистер Харт? — девушка была сильно напугана. — Там же... там происходит какая-то дикая неразбериха!

Страсть наклонился ещё ближе к испуганной певице. Её кожа была бледной, а глаза расширились от ужаса, отражая яркие вспышки света, пробивающиеся сквозь деревянные щели закулисья.

— Ох, милая, разве это не великолепно? — прошептал Страсть, и его голос, мягкий и обволакивающий, напоминал дорогое вино. — Это чистое вдохновение. Сырой, необузданный порыв, которым пропитана каждая душа сегодня. И твоя тоже.

Изящным движением гость оправил кружевной воротник её платья. Тонкие пальцы скользнули по обнажённому плечу, отчего по коже девушки мгновенно пробежали мурашки.

— Толпа ждёт тебя, разве ты не слышишь? Этот хаос... он лишь сильнее подогревает их аппетит. Люди хотят чего-то настоящего, чего-то первобытного. И у тебя это есть.

Вокалистка вздрогнула, её взгляд метался по полумраку из-за кулис, где мелькали зловещие тени и слышались истошные крики.

— Но… но там… там люди… они… — Она заикалась, пытаясь сформулировать свои опасения, но слова намертво застревали в горле.

Страсть улыбнулся, и в его золотых глазах вспыхнул озорной огонёк. Он взял руку певицы и поднес к губам, едва касаясь поцелуем тыльной стороны ладони.

— Они жаждут тебя. Твоей песни. Твоей страсти. Ты же хочешь дать им то, чего они так неистово требуют? Разве ты не мечтаешь, чтобы они увидели твой истинный дар? Ведь это твой шанс. Твой единственный, неповторимый шанс показать толпе, кто ты на самом деле. Так выходи же. И спой. Спой им такую песню, чтобы они навсегда забыли обо всем на свете.

— Не бойся, — Харт притянул певицу к себе и наградил жарким, долгим поцелуем.

Вокалистка замерла, её глаза округлились, когда поцелуй Страсти наконец оборвался. Взгляд её лихорадочно заблестел. Кроваво-алая помада, неаккуратно размазанная по щекам девушки, выглядела на мертвенно-бледном лице как страшные ритуальные отметины. Она коснулась губ кончиками дрожащих пальцев, словно отчаянно пытаясь осознать случившееся, но воля её уже была полностью сломлена.

Страсть улыбнулся, и его золотые глаза засияли абсолютным торжеством.

— Иди же, звезда моя, — прошептала она, подталкивая певицу к выходу. — И помни… сегодня ночью ты сама пишешь свою историю.

Девушка, словно в трансе, двинулась вперёд. Её шаги были неуверенными, но в них сквозила чужая, навязанная решимость. Она вышла на залитую неоновым светом сцену. На мгновение хаос вокруг затих, предвкушая её появление. Толпа, до этого погружённая в первобытное безумие, на секунду замерла, обратив к ней сотни искаженных лиц.

Вокалистка подняла микрофон; её рука мелко дрожала. Сделав глубокий вдох, она закрыла глаза, и из её уст полилась песня. Голос девушки был чистым, невероятно сильным и пронзительным — в нём слышалась вся боль, всё отчаяние и вся сумасшедшая, ядовитая радость этого вечера. Эта музыка обладала гипнотической силой, заставляя толпу сначала цепенеть, а затем снова взрываться в диком, конвульсивном танце.

Страсть наблюдал за ней из-за кулис с самодовольной улыбкой.

Свет прожекторов вспыхнул с новой силой. Часть толпы замерла, оглушенная раздирающим вокалом красотки с размазанной по лицу помадой.

— Серьёзно? Весь этот чертов апокалипсис под кавер на Ado? — прохрипела Кошка, чувствуя, как злость смешивается с нарастающим ужасом. Она в очередной раз набрала номер подруги, прижимая трубку к уху.

Опять гудки. Длинные, монотонные, безжизненные. Каждый из них тяжелым молотом отдавался в её голове, усиливая панику.

— Где ты, Ли? Ну же, возьми трубку, — взмолилась Кэт. — И геолокацию отключила, глупая.

Её слова тонули в оглушительных волнах звука, исходящих со сцены. Вокалистка достигла апогея своего выступления: её крик дрожал от предельного напряжения, срываясь на безумный хрип.

Кошка почувствовала, как земля под ногами начинает вибрировать — и дело было вовсе не в басах акустической системы. Это было нечто иное, глубинное и зловещее. Казалось, сам воздух сгустился, предвещая неминуемую катастрофу. Журналистка отчаянно оглядывалась, пытаясь отыскать хоть одно знакомое лицо в беснующейся массе людей, но видела вокруг лишь безумные глаза и тела, бьющиеся в странном, рваном ритме.

Внезапно экран её смартфона вспыхнул. Входящий вызов. Ли!

— Алло! — выдохнула Кошка, и её голос задрожал от безумного облегчения. — Ли? Ты слышишь меня?! Что происходит? Где ты находишься?!

— Я всё испортила, Кэт, — голос Леокадии был едва слышен, прерываясь помехами и далеким гулом музыки, но Кошка мгновенно поняла: подруга где-то здесь, у главной сцены.

— Всё хорошо, Ли! — крикнула Кэт в трубку, пытаясь перекрыть рёв динамиков, сквозь который продолжал литься пронзительный вокал. — Оставайся на месте, я найду тебя! Слышишь меня?!

Она бросилась вперёд, проталкиваясь сквозь беснующуюся толпу, которая то замирала в ступоре, то снова взрывалась в хаотическом танце. Кошка уворачивалась от разгоряченных тел, грубо отталкивала тех, кто стоял на пути; хромая нога отчаянно протестовала, но журналистка не обращала на это внимания. Услышав надломленный голос Леокадии, она почувствовала мощный прилив сил и дикое, первобытное желание защитить.

— Ли! — снова крикнула она, но связь оборвалась, оставив в трубке лишь глухое шипение.

Кошка чертыхнулась, убирая мобильный в карман. Теперь оставалось полагаться только на интуицию. Её взгляд скользнул по концертной площадке, где вокалистка с размазанной помадой металась из стороны в сторону, как дикий зверь. А за её спиной, в пыльной серой завесе от упавшего динамика, продолжала клубиться та самая бесформенная тень.

— Чёрт, чёрт, чёрт... — пробормотала Кошка, ускоряя шаг.

Ей нужно было отыскать Леокадию, пока этот фестиваль окончательно не превратился в кровавую бойню.

Внезапно на Кэт налетел тот самый панк с розовым ирокезом. Он мертвой хваткой схватил её за запястья, уставившись безумными глазами:

— Маме надо звонить... Я ей позвоню!

— Чувак, отстань! — Кэт с трудом вырвалась из его хватки. — Звони ты своей маме, я-то тут при чём?!

— Она придёт за мной, — не унимался Червь, качаясь из стороны в сторону и глядя куда-то сквозь Кэт. — Она уже идёт. За всеми нами...

По дороге Кэт попадались всё более неадекватные люди, но журналистка уже ничему не удивлялась. Её глаза были прикованы к главной сцене, где разворачивался поистине апокалиптический спектакль. Безумцы толпами карабкались на подмостки; охрана, численностью всего в пару десятков человек, была абсолютно бессильна против разъярённой, обезумевшей массы.

Красивая вокалистка, достигнув пика своего безумного экстаза, начала срывать с себя одежду, швыряя её в зал. Обычно такой жест вызывал у фанатов ликование и похоть, но сейчас он лишь подливал масла в огонь всеобщего сумасшествия. Толпа неистово бросалась на лоскутки ткани, разрывая их в клочья. Когда девушка осталась в одном белье, в ход пошёл сценический реквизит. Микрофонная стойка полетела в зал, за ней последовали тяжелые звуковые мониторы, а затем, к ужасу музыкантов, певица выхватила у басиста гитару и отправила её следом. Обезумевший народ с дракой бросался на эти предметы: люди ломали, крушили пластик и дерево, пытаясь буквально сожрать обломки.

Басист, чьё отчаяние достигло предела, глубоко вздохнул и, даже не пытаясь сопротивляться, просто молча ушёл за кулисы. В его понурой фигуре читалась полная капитуляция. В этот самый момент он отчетливо понял, что хочет навсегда завязать с музыкой, уехать в родной город и устроиться работать в тихую, спокойную бухгалтерию.

Леокадия сидела на коленях в самом центре танцевальной площадки. Несколько метров вокруг неё оставались абсолютно пустыми, словно невидимая сила отталкивала обезумевшую толпу, и людской хаос, как вода, обтекал это место. Это выглядело жутко, неестественно и странно. Закрыв лицо руками, девушка непрерывно раскачивалась взад-вперёд. Её еле слышный шепот был похож на счет, который постоянно прерывался, путался, терялся и начинался заново. Она никак не могла вспомнить, что идет за единицей.

— Ли! — Кошка бросилась к ней, не обращая внимания на невидимую границу.

Она решительно пересекла черту, почувствовав лишь лёгкое, странное покалывание в воздухе, словно от статического электричества.

— Ли, это я!

Кэт опустилась рядом с Леокадией и осторожно взяла её за плечи. В это же мгновение прямо с воздуха на неё камнем спикировал ворон. Ошарашенная Кошка повалилась на землю, а мир вокруг внезапно побелел от яркой вспышки, которая на несколько секунд полностью её ослепила.

— Не нужно было её трогать, это опасно, — прозвучал мужской обеспокоенный голос.

На ослепительно-белом фоне проступил силуэт незнакомого молодого человека с очень привлекательным, симметричным лицом. Он протягивал ей руку, помогая подняться.

— Ты кто, блин, такой? — ошеломленно спросила Кошка.

— Мэтью, — представился тот и честно добавил: — Да, я тот самый ворон, который цитирует По.

— А, ещё один грёбаный псих! — презрительно фыркнула Кэт. Игнорируя протянутую ладонь, она самостоятельно поднялась на ноги.

Но стоило ей выпрямиться, как картина вокруг резко изменилась, повергнув девушку в истинный, первобытный ужас. Её подруга сидела, словно с ног до головы облитая густыми чернилами, в расползающейся луже чего-то живого, вязкого и абсолютно черного. Эта жуткая субстанция непрерывно двигалась и шевелилась, источая шепот сотен чужих голосов. Черные нити вещества текли в разные стороны, мелко вибрируя, и время от времени по ним пробегала ядовитая, ярко-радужная рябь.

Кошка в ужасе отшатнулась, её желудок скрутило спазмом отвращения. Происходящее не имело никакого отношения к наркотическому кайфу или безумным перформансам. Перед ней копошилось нечто живое, чужеродное и противоестественное.

— Ли… что… что это такое?! — вырвалось у неё, голос сорвался на дрожь.

Она попыталась сделать шаг к подруге, но ноги словно приросли к земле. Мэтью, принявший в этом искаженном пространстве человеческое обличье, крепко перехватил её за руку, преграждая путь. Его лицо оставалось серьёзным, а в глазах читалась смесь тревоги и несвойственной простому смертному древней мудрости.

— Нельзя, — отрезал он, и его голос звучал пугающе спокойно, несмотря на разворачивающийся вокруг ад. — Это… это пепел Безумия. Он пожирает её изнутри. И пытается поглотить всё, до чего дотянется. Ты и сама можешь заразиться, если прикоснешься к скверне.

— Что ты за херню несёшь? — яростно протестовала Кэт, пытаясь вырваться.

— Чёрт, да просто посмотри вокруг! — окончательно разозлился Мэтью. Он всегда терпеть не мог тратить драгоценное время на то, чтобы убеждать упрямых смертных в реальности нереального.

Кэт наконец заставила себя внимательно осмотреть пространство фестиваля, и по её телу липкой волной растеклась смесь ужаса и абсолютного непонимания.

Воздух окончательно наполнился ядовито-цветными дымками. Среди паникующих людей открыто бродили причудливые твари, будто сотканные из грязного эфира — слишком яркие, пугающие, некоторые просто огромных размеров. Крошечные существа, похожие на обезьянок-игрунков, с визгом дёргали бородача, который совсем недавно ел землю. Гигантская зубастая птица теперь возглавляла безумный парад иллюзиониста — фокусник гордо восседал прямо на её костлявой спине.

Тени на сцене вокруг певицы превратились в зловещих артисток дарк-кабаре. Вся декорация площадки казалась сделанной из дешевого, размокающего картона, а ритм беснующейся толпе задавали огромные шарнирные болванчики. В зоне аттракционов самые настоящие черти с хохотом раскручивали карусели. Гигантская голова клоуна — уродливая, словно нарисованная пятилетним ребёнком, — плотоядно гонялась за толпой металлистов. А над всем этим хаосом женщина-великан в грязном домашнем халате исходила жутким, громоподобным рёвом: «Александр! Почему ты мне не звонишь?! Рыба гниёт с головы!»

Кошка выпустила камеру. Тяжелый аппарат упал на землю с глухим стуком, но ей было совершенно всё равно. Её мир, её привычная и понятная реальность рассыпались на куски, превращаясь в бессмысленный, гротескный карнавал. Журналистка почувствовала, как по её вискам крупными каплями стекает холодный пот.

— Это… это не может быть… — Её голос сорвался. Кэт попыталась сделать вдох, но воздух казался слишком густым и липким.

Мэтью крепче сжал её плечо. В его человеческих глазах читалось искреннее сочувствие.

— Это правда, Кэтрин. Это всё правда. И, — он перевёл тяжелый взгляд на Леокадию, неподвижно сидящую в центре чернильной лужи, — она эпицентр всего этого.

Кошка яростно рванулась, высвобождая плечо. Смесь первобытного ужаса и отвращения, что только что сковывала её тело, мгновенно сменилась упрямым, злым сопротивлением.

— Что ты за херню несёшь? — Кэт уставилась на парня с яростным недоверием. — Что это вообще за чертовщина, дико напоминающая мазню Босха?!

— Сны, Кэт, — ответил Мэтью с тяжёлым вздохом. — Чужие фантазии и страхи, отравленные чистым сумасшествием.

— Да мне похер! Я не брошу её! — крикнула Кошка, и её голос задрожал от безумного коктейля из злости и страха. — Отпусти меня!

Мэтью попытался удержать её, но журналистка в своём отчаянии оказалась на удивление сильной.

— Мы не можем ей помочь! — настаивал ворон, и его привлекательное лицо исказилось тревогой. — С этим должен разбираться Морфей! А нам лучше держаться от скверны подальше! Ты сама заразишься!

Кошка с силой оттолкнула его, не сводя глаз с Леокадии, которая всё так же раскачивалась в центре бурлящего черного омута.

— Да пусть заражусь! — неистово выкрикнула она. — Это моя подруга! Я не оставлю её одну в этом дерьме!

Она рванулась вперёд, игнорируя протесты Мэтью. Лодыжка нестерпимо ныла, но упрямая журналистка побрела по липким чернилам.

Внезапно земля под ногами оглушительно задрожала, и из чернильного омута, в котором сидела Леокадия, поднялась огромная, извивающаяся масса. Это было нечто бесформенное, сотканное из плотных теней и ядовитых радужных всполохов. Множество глаз существа уставились прямо на Кошку. Тварь резко вытянулась, пытаясь дотянуться до неё, а из её глубин раздался многоголосый гул, состоящий из тысячи незнакомых голосов.

— Ты… ты думаешь, что сможешь помочь? — прошелестел этот хор, и его слова прозвучали как скрежет ногтей по стеклу. — Ты слишком мала. Слишком слаба. А эта душа… она такая вкусная.

Кошка испуганно попятилась, её ноги запутались в каких-то кабелях, но Мэтью снова перехватил её. На этот раз ворон в человеческом обличье дернул её гораздо сильнее, резко увлекая прочь от чернильного демона. Извивающаяся масса на мгновение замешкалась, её многочисленные зрачки пристально смотрели вслед удаляющейся добыче. От монстра снова исходил шепот, теперь наполненный шипящим раздражением.

По щекам Кэт побежали слёзы, обжигая кожу. Это был уже не просто страх за собственную жизнь, а жгучее отчаяние от полного бессилия. Она цеплялась взглядом за силуэт Леокадии, которая теперь казалась совсем маленькой и беззащитной посреди этой живой, пульсирующей тьмы.

— Я… я не могу… я не могу её бросить! — задыхалась Кошка, тщетно пытаясь вырваться. Её тело сотрясалось от рыданий.

Мэтью крепко удерживал её, лихорадочно сканируя окружающий хаос. Вокруг них продолжалось безумное шествие иллюзиониста на гигантской зубастой птице, тени-артистки на сцене всё так же танцевали с шарнирными болванчиками, а великанша в халате продолжала свой душераздирающий вопль.

— Ты не бросишь её, — твердо отрезал Мэтью, таща девушку за собой вопреки её сопротивлению. — Морфей уже идёт за ней. Он её вытащит. Но ты… ты должна оставаться в безопасности. Иначе её спасение просто не будет иметь смысла!

Он резко дёрнул её за руку, уводя подальше от источника черни.

Сон нёсся стремительным песочным вихрем, разрывающим само пространство.

Его ладонь снова и снова наполнялась песком. Меткий бросок — и стая обезьян-игрунков с неистовыми воплями отпустила бородача. Твари бросились врассыпную, рассыпаясь прямо на ходу, ведь магический песок беспощадно прожигал их отравленные безумием тела.

Гигантская голова клоуна исказилась злой гримасой и резко сменила направление, завидев чёрный сгусток вихря в белом шлеме из древней кости. Морфей в полёте вытянул руки и схватил склизкое чудовище. Под колоссальным давлением и скоростью голова лопнула, как мыльная цветная пена, разбрызгивая ядовитые капли по суетящимся внизу людям.

Морфей заметил, что в этот раз бороться было немного легче, чем в поезде. Всё ещё больно, но уже не так невыносимо. Будто что-то внутри Леокадии удерживало пепел Безумия от полного слияния с её душой. Он ловким движением уничтожил еще несколько мелких кошмаров, как вдруг сильный удар швырнул его в сторону.

Перед ним выросла знакомая гигантская химера. Рыба-мать панка Червя зашлась неистовым, раскатистым хохотом — теперь она приняла облик великанши в нелепом домашнем халате.

— Убирайся, ткач! Это наш праздник! Тебя сюда не звали! — оглушительно проревело чудовище.

— Не дождешься, кошмар! — Морфей был в ярости. Его до глубины души возмутил как неожиданный выпад, так и неслыханная наглость грязного, безродного творения, посмевшего диктовать условия ему — Королю Снов. Это было верхом неуважения, а подобных вещей Владыка Грёз никогда не прощал.

Он вновь взмыл в воздух. Песочный вихрь за его спиной ревел, наполняясь королевской яростью. Песчинки в его ладони мгновенно воплотились в материю, и теперь он держал длинный, острый как бритва меч, сотканный из миллиардов мельчайших частиц. Клинок был черен, как бездна, и искрился первозданным звёздным светом.

— Ты вторглась туда, куда тебе закрыты все дороги, кошмар, — пророкотал Морфей, пикируя на химеру. Его голос звучал громом, предвещающим бурю.

Меч со свистом рассёк воздух, разрезая само пространство.

Гигантская женщина-великан, чьё лицо исказилось злобной гримасой, замахнулась на него огромной, покрытой бородавками рукой. От неё удушливо пахло речной тиной и несбывшимися надеждами.

— Ха-ха-ха! — раскатисто захохотало чудовище, и звук этот напомнил грохот рушащихся скал. — Твои замашки, Сон, слишком мелки для моего праздника! Думаешь, твой песок меня остановит? Я — тысяча рек! Я — бездна! Я — мать всех страхов!

Она попыталась сгрести его в охапку, но Морфей оказался слишком быстр. Его меч вспыхнул, оставляя за собой сияющий след из звёздной пыли, и глубоко вонзился в плечо химеры. Из раны хлынула не кровь, а мерзкая, зловонная слизь, которая тут же начала испаряться, с шипением растворяясь в воздухе.

— Ты всего лишь порождение больного, отравленного разума, — ответил Морфей, легко уходя в сторону от очередного удара.

Он снова пошел в атаку, и его движения были смертоносно точны. Меч танцевал в воздухе, рассекая плоть кошмара, которая отчаянно пыталась затянуть Повелителя Снов в свою липкую трясину.

— Она принадлежит мне! — взревела химера, пытаясь отбиться. — Она моя! Её отчаяние питает меня! А ты… ты всего лишь старая, забытая сказка!

Кэт вздрогнула, завороженно наблюдая, как черный вихрь проносится над землей и безжалостно уничтожает монстров. Но когда великанша с силой отбросила воина в сторону, журналистку охватила новая волна паники.

— Мы должны что-то сделать! — закричала она срывающимся голосом, резко оборачиваясь к Мэтью.

Тот наблюдал за происходящим широко раскрытыми глазами, отчаянно пытаясь усмирить внутреннюю панику. В его голове билась мысль вновь обернуться птицей и кинуться на помощь господину, но грубый толчок Кошки вывел его из оцепенения.

— Эй! Говори же!

— Я не знаю, Кэт! — выплюнул Мэтью. Напряжение исказило его лицо, а взгляд был намертво прикован к битве в воздухе. — Морфей сказал, что она должна уснуть. Но эта тварь… — Он процедил слова с лютой ненавистью. — Она даже не даст ему подобраться к Леокадии!

Мэтью снова посмотрел на Леокадию, которая всё ещё сидела в центре бурлящей чернильной лужи. Её тело едва заметно подрагивало. Кошмар, в свою очередь, раскатисто хохотал, видя временное бессилие Сна и его неспособность прорваться к смертной.

— Но если она не уснёт, то… — начала Кошка, но так и не смогла закончить фразу, мысленно представляя себе худшее.

Мэтью мрачно кивнул:

— Она растворится, Кэт. Станет частью этого омута. Сон не сможет спасти её, если она окончательно потеряется в безумии.

— Ни хрена, ты грёбаный пессимист! — глаза Кэт горели неистовым, злым огнем. — Уснуть, говоришь?

Мэтью отшатнулся. На его лице отразилась смесь удивления и робкого облегчения: он заметил, как в её взоре промелькнула искра безумной решимости.

— Тогда мы сами уложим её спать! — выпалила Кошка, и её голос наполнился бешеной энергией.

Она начала лихорадочно озираться по сторонам, выискивая что-то на земле. Наконец её взгляд зацепился за обломки и мусор, среди которых лежала брошенная цифровая камера. Мэтью нахмурился, не понимая её намерений:

— Уложить спать? Но как ты… — он не успел договорить.

Кошка уже рванулась к аппарату.

— Я хреновая подруга, но, надеюсь, она меня простит! — крикнула она, поднимая камеру и начиная судорожно откручивать тяжелый, массивный объектив.

Химера тем временем продолжала материализоваться, становясь всё огромнее. Но Сон не сдавался, нанося чудовищу новые глубокие раны. И всё же любые его попытки пробиться к девушке монстр безжалостно пресекал.

Мэтью беспомощно развёл руками, переводя взгляд от решительной Кэт к сражающемуся Морфею, а затем к Леокадии, запертой в чернильной бездне.

— Что ты задумала? — громко спросил ворон в человеческом обличье.

— Сейчас увидишь!

Кэтрин рванула к чёрному омуту. Глазастый монстр из черни, сотканный из отчаяния Леокадии, попытался преградить ей путь, выбрасывая в её сторону склизкие щупальца, но журналистка оказалась проворнее. Замах!

Тяжелый объектив, бешено вращаясь, полетел вперед. Он рассёк воздух, пронесся сквозь завесу тьмы мимо извивающегося чудовища и точным ударом угодил прямо в затылок Леокадии. Девушка мгновенно обмякла и рухнула на землю, потеряв сознание. Чернильная лужа под ней на мгновение затихла.

— Ты же её не убила?! — в неподдельном ужасе заорал Мэтью.

— Надеюсь, нет! — Кошка сама дрожала от паники, её руки крупно тряслись.

Она испуганно смотрела на неподвижное тело подруги, и её собственное сердце готово было остановиться.

В это же мгновение битва Морфея с Химерой прекратилась. Великанша-кошмар, только что получившая очередной глубокий разрез звёздным мечом, застыла. Её многочисленные глаза уставились на упавшую Леокадию, а на уродливом лице промелькнуло дикое недоумение.

Морфей почувствовал, как невидимые нити, связывающие Леокадию с Явью, резко ослабли. Не теряя ни секунды, Повелитель Снов устремился вниз. Звёздный клинок растворился в воздухе, а сам он превратился в стремительный, всепоглощающий вихрь из песка и теней. На полной скорости он пронзил чернильного монстра; тот издал тонкий, визгливый крик и мгновенно рассыпался прахом.

Морфей подхватил обездвиженное тело девушки на руки и ослепительной вспышкой взмыл в высь ночного неба.

Оставшиеся на фестивале кошмары разом издали протяжный, оглушительный вой. Тысячи порождений отчаяния в одну секунду лишились источника своей силы. Нахлынувший голод делал их призрачные тела хрупкими, заставляя распадаться и страдать.

— Уходим отсюда, Кэт! — крикнул Мэтью.

И на этот раз обычно непокорная Кошка без лишних споров бросилась выполнять его просьбу.

Среди перистых облаков зелено-желтого неба парила древняя гигантская раковина аммонита. Невообразимое, колоссальное сооружение — оно могло быть домом, крепостью, сложным механизмом или всем этим сразу. Поверхность раковины была соткана из кости и потемневшего металла, покрытого ржавчиной и изумрудным налетом, совмещая в себе все вообразимые и невообразимые свойства материи сновидений. Канатные и кованые переходы, уличные фонари, сотни светящихся окон и дверей опутывали извилистыми змеями это величественное песочное строение.

Из громкоговорителей, закрепленных на выступах, приглушенно доносилась дисгармоничная, мистическая музыка, а слова баллады были наполнены скрытым смыслом и глубоким пророчеством: «…Покажи мне своё убежище, я сбежал. Сними с себя тяжёлое бремя, дай мне свой луч…».

Морфей любовался аммонитом удивительно долго. Творение художницы было прекрасно и осязаемо, хотя от него всё ещё веяло едва уловимым запахом пепла. И всё же песочная структура раковины казалась прочной и чистой.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, Леокадия, — негромко произнес он, признавая её исключительный талант.

Повелитель Снов облетел раковину в поисках незапертого входа и наконец отыскал его. Дверца оказалась деревянной, покрытой старой обшарпанной алой краской, и совсем крошечной. Она была такой маленькой, что, когда Сон шагнул внутрь, ему пришлось сильно наклониться.

Внутри раковины пространство подчинялось совершенно иным, сложным законам. Это был настоящий лабиринт: стены извивались, словно внутренности гигантского живого организма, обшитые грубыми, неотполированными досками. Потолок терялся где-то в вышине, во тьме, которую лишь изредка прорезали тусклые лучи, проникающие сквозь невидимые щели.

Воздух здесь был странным, пропитанным запахом вековой пыли, тлеющих воспоминаний и чего-то сладковато-горького, напоминающего увядшие цветы. По узким коридорам разносился тихий, почти неслышный шепот. Голоса переплетались, создавая тревожную симфонию, в которой угадывались обрывки фраз, детские смешки и далёкие, затихающие всхлипы.

Морфей медленно продвигался вперёд, и его шаги не издавали ни единого звука. Он физически чувствовал, как это место реагирует на его присутствие, и как сновидение напряженно застывает вокруг него.

Он наткнулся на небольшую комнату. Из её окна прорывался яркий солнечный свет и доносился безмятежный щебет птиц. На запылённом столе лежала единственная вещь — старый, потрёпанный дневник. Морфей осторожно протянул руку к книжице и принялся перелистывать пожелтевшие страницы. Чернильные строки тут же свивались в нечитаемые петли, вибрировали, плавали и растекались размытыми вихрями.

Из раздумий его вырвал звонкий детский смех, раздавшийся за спиной. Повелитель Снов медленно повернул голову и увидел маленькое привидение. Из-под наброшенной белой простыни раздался задорный возглас: «Бу-у!» — и края ткани взвились вверх в уморительно-пугающем жесте. «Привидение» снова расхохоталось и бросилось наутёк по коридору, быстро топоча маленькими ножками.

Морфей поспешил за белым пятном, которое мелькало впереди, словно обрывок забытого сна. Его длинный черный плащ едва слышно шуршал по половицам, а в воздухе всё еще витал запах старой бумаги, смешанный с чем-то тревожным. Он чувствовал, как пространство вокруг начинает вибрировать. Стены коридора стали мягче, они словно дышали, а топот бегущего ребенка начал отдаляться, превращаясь в ритмичный стук сердца.

Морфей заметил, что солнечный свет теперь неотступно преследует его, ложась на пол длинными золотистыми полосами, хотя он давно покинул ту комнату.

«Эта игра... элемент недосказанности», — Повелитель Снов почувствовал легкое раздражение, которое тут же сменилось странным, почти забытым любопытством.

Впереди коридор резко оборвался, открывая вид на просторный зал, где потолок был затянут тяжелыми бархатными занавесями. Своды готических окон устремлялись ввысь, а под ногами ковром зеленели душистые полевые травы.

— Выходи, Леокадия, — его голос прозвучал низко, как рокот далекого грома. — Я знаю, что ты здесь.

Вновь раздался детский смех. Морфей медленно побрел по залу, рассматривая его удивительное убранство. В углу высился гигантский граммофон, на котором без устали крутилась пластинка, издавая ту самую загадочную, дисгармоничную мелодию. Другие виниловые диски лежали стопками друг на друге, устремляясь башнями к самым сводам потолка. Казалось, этих музыкальных колонн здесь было больше сотни.

Под ногами суетливо сновали крошечные лягушата, мимо пробежала пара белок. Внезапно за одной из них с громким урчанием понеслась кошка. Она была сине-зелено-лиловой и имела гораздо больше четырех лапок.

Морфей медленно шел по просторному залу, и каждый шаг отзывался в его сердце странным, непривычным чувством глубокого умиротворения. Воздух здесь был наполнен ароматами жизни и движения, а тонкие ноты старой бумаги и меди внезапно напомнили ему о тишине его собственных бескрайних библиотек.

«Слишком много деталей. Слишком много чистой жизни для одного-единственного сновидения», — подумал он, и в груди кольнуло что-то, подозрительно похожее на зависть к той легкости, с которой Леокадия создавала этот хрупкий мир.

— Твоё воображение стало более смелым, — тихо произнес он, и его глубокий, бархатистый голос плавно слился со звучащей балладой.

Он остановился перед одной из башен. Его пальцы едва коснулись ребристого края верхнего черного диска — холодный винил ощущался почти как лед под кожей. В этот момент Морфей уловил легкое движение воздуха за спиной. Кто-то стоял совсем рядом, но Повелитель Снов не спешил оборачиваться, сознательно продолжая эту детскую игру в прятки.

Боковым зрением он заметил край белой простыни, мелькнувший за ближайшей колонной. Переведя взгляд на пустую обложку гигантской пластинки, он прочитал выведенную на ней надпись: «Cristina play viola „Leocadia“». Он физически чувствовал на себе пристальный взгляд любопытных глаз. Стоило «привидению» сделать резкое движение, как Сон ловким, неуловимым жестом перехватил его сзади в свои цепкие руки.

Дитя залилось задорным смехом и принялось в шутку вырываться. Сон подошёл к круглому столу, усыпанному детскими рисунками и цветными карандашами. Когда ребенок устал баловаться, он бережно опустил малышку-призрака на деревянную поверхность и осторожно снял с неё простыню.

Девочка лет пяти смотрела на него исподлобья с любопытством и смущённой улыбкой. Её щеки горели ярким румянцем, а намагниченные волосы забавно растрепались, торча в разные стороны тоненькими антеннами.

— У тебя красивый замок, юная леди. Когда ты успела его возвести? — мягко спросил Сон, бережно приглаживая растрёпанные волосы ребенка.

Маленькая Леокадия внезапно наклонилась, подняла со стола альбомный листок и протянула Повелителю Снов. Тот с любопытством взглянул на изображение недавно пробежавшей многолапой кошки. Рисунок жировыми мелками был наивен и мил, а в нижнем углу красовались две кривые, старательно выведенные буквы: «Ли».

— Она действительно очень похожа на твою подругу из Яви, — ответил он, тепло улыбаясь девочке.

Малышка сосредоточенно и смущённо принялась покусывать кончики пальцев, не сводя с гостя любопытных глаз. Морфей смотрел на плотный листок, и внутри у него разлилось уже знакомое тепло. В воздухе появились новые ароматы — запах детских волос и чего-то сладкого, напоминающего сахарную вату, которая всегда сопровождает самые чистые, невинные сны.

«Как умно... Расщепить себя на фрагменты, чтобы сохранить целостность разума», — эта мысль промелькнула в его сознании, вызвав легкий укол меланхолии.

Малышка внезапно потеряла интерес к старому наброску, уселась прямо на стол и принялась за новую работу. Она сосредоточенно перебирала мелки и водила ими по бумаге, от усердия смешно высовывая кончик языка.

Морфей медленно опустился в винтажное кресло с алой бархатной обивкой, стоявшее возле стола, и продолжил наблюдать.

— Красивое платье, — негромко произнес он, и его глубокий голос обволок пространство, словно ночная прохлада.

Наряд девочки был траурно-черным и совершенно не вязался с её наивным, светлым образом.

Малышка кивнула и наконец ответила:

— Сегодня можно его надеть. Мне разрешили.

Сон нахмурил брови. Он сам искренне любил цвет ночной тьмы, но в детском сновидении это мрачное одеяние могло говорить лишь о совсем не праздничном событии.

Он осторожно задал следующий вопрос.

— Можешь познакомить меня с той, кто разрешил тебе надеть это платье?

Девочка беззаботно пожала плечами:

— Все заняты. Хочешь птичку подержать?

Она раскрыла ладошку, и на ней вместо цветного мелка внезапно очутилась маленькая синяя птичка. Морфей улыбнулся, с удовольствием глядя на мгновенно сотканную грёзу. В отличие от наивных детских рисунков, птичка была совершенно реальной и детальной. Сон протянул руку, и его длинные бледные пальцы замерли в сантиметре от раскрытой ладони ребенка. Он почувствовал исходящее от птицы едва уловимое тепло — живое, пульсирующее, почти настоящее. Это была не просто мимолетная фантазия; в самой структуре этой грёзы Повелитель Снов ощутил отголоски чего-то гораздо более глубокого и осознанного, чем обычный детский лепет.

«Слишком чисто. Слишком точно», — пронеслось у него в голове.

Он поймал себя на мысли, что эта маленькая копия Леокадии обладает силой, которую взрослая художница в Яви ещё даже не осознает.

Когда птица перелетела на его палец, он ощутил крошечные, почти невесомые коготки, слегка впившиеся в бледную кожу. Её тихое щебетание перекрыло монотонную музыку граммофона, создавая странный резонанс в тишине зала.

— Ты удивительно талантливо обходишься с моим песком, маленькая ведьма, — негромко произнес он, и его голос завибрировал низким рокотом, от которого сама ткань этого подсознательного мира слегка дрогнула.

Он смотрел на девочку, и в глубине его темных глаз-бездн вспыхнула искра искреннего любопытства. Но мгновение спустя по залу разнёсся страшный, протяжный гул, напоминающий раскат грома.

Малышка в мгновение ока спрыгнула со стола, подбежала к Морфею и испуганно уткнулась лицом ему в колени, прячась от грохота. Он бережно взял её на руки, прижал к груди и принялся мерно поглаживать по спине, укрывая своим тяжелым плащом.

— Всё хорошо, маленькая. Ты расскажешь мне, что это?

Девочка не желала отрывать лица от его груди, лишь сильнее прижимаясь к Повелителю Снов.

— Оно внизу. Оно всё рушит.

Морфей почувствовал, как маленькое тельце вздрогнуло в его руках, и это мимолетное проявление страха отозвалось в нём странным чувством защитника. Он ощущал тепло её лба через тонкую ткань своего одеяния и слышал прерывистое, частое дыхание, которое смешивалось с тяжелым эхом уходящего грома.

«Червоточина», — эта мысль заставила его внутренне напрячься.

Атмосфера в зале мгновенно изменилась, став вязкой, словно от внезапного мороза. Сон продолжал мерно гладить ребенка по спине, стремясь успокоить мелкую дрожь. Его голос звучал теперь не просто мягко, а властно, перекрывая нарастающий гул из глубин замка-аммонита.

— Внизу? — переспросил он, и в его сознании уже начали складываться фрагменты картины.

Синяя птичка, сидевшая теперь на краю стола, внезапно замолчала и осыпалась серым пеплом. Это было дурным знамением. Сон аккуратно отстранил малышку от себя и бережно приподнял пальцами её подбородок, заставляя посмотреть себе прямо в глаза.

— Мне нужна твоя помощь, Ли. Ты должна показать мне путь вниз. А сама спрячешься здесь. Договорились?

Девочка смотрела на него не моргая, будто целую вечность, а потом протянула ручку, указывая пальчиком на его лицо:

— Такие глазки красивые! Я люблю звёздочки. Люблю, когда их много.

Морфей улыбнулся. Эти слова разлились тёплым молоком по бескрайнему ночному небу его души. Переполненный нежностью, он заботливо одарил малышку благословенным поцелуем в лоб.

— Идём, дитя.

Вокруг снова повеяло ледяной стужей, принесшей с собой металлический привкус крови и старого ржавого железа. Само сновидение отчаянно протестовало против враждебного вторжения.

— Держись за мою руку, — произнес он, и в его тоне теперь зарождался низкий гул надвигающейся бури.

Он почувствовал, как крошечная ладошка доверчиво сжала его пальцы. Эта хрупкость казалась почти болезненной на фоне той колоссальной силы, которую он был вынужден призвать, чтобы сдержать разрушение внизу. Повелитель Грёз позволил малышке вести себя. Они подошли к гигантскому граммофону. Девочка указала на массивный тонарм с иглой. Сон плавно сдвинул его в сторону и поднял тяжелую пластинку.

Перед ними открылся потайной тоннель с длинной винтовой лестницей, уходящей в непроглядную тьму.

— Спасибо, дитя. Скоро всё закончится.

Спускаясь по бесконечной лестнице, Сон чувствовал, как с каждым шагом воздух становится всё более тяжёлым и ледяным. Стены тоннеля вибрировали от глухого, утробного рычания, которое он ощущал не столько слухом, сколько костями своего бессмертного тела. Этот звук... он был слишком хорошо ему знаком.

Запахи вокруг снова изменились. Теперь это были удушливые ноты застоявшейся болотной воды и гнили, оседающие на языке горьким привкусом меди. Повелитель Снов заметил, как его собственные шаги звучат неестественно громко в этой пустоте — сухой стук каблуков по камню зловещим эхом разносился по бездне. Он остановился на мгновение, прислушиваясь к тому, как пульсирует тьма внизу. Его пальцы коснулись перил; камень был скользким и влажным, словно стены самого Сновидения начали покрываться липким потом от ужаса перед тем, что скрывалось на глубине.

— Почти на месте, — прошептал он самому себе, и собственный голос показался ему чужим в этой давящей тишине.

Мрачный узкий коридор освещали редкие тусклые лампы. Сон продвигался по нему предельно осторожно. Даже зная, что его окружают грёзы, а всё это пространство — лишь часть его личного королевства, присутствие чужеродной скверны не позволяло ослабить бдительность. Он напряг все чувства своего существа, ощущая вибрацию реальности, похожую на натянутую до предела струну. Царящий здесь холод был иным — не просто отсутствием тепла, а активным, жадным высасыванием жизни. Его собственные одежды, сотканные из ночного дыма и звёзд, начинали тяжелеть, пропитываясь горелым ядом Безумия. Он поймал себя на мысли, что его пальцы непроизвольно сжались в кулаки: Король Снов совершенно не привык чувствовать себя чужаком в собственных владениях.

Свет над головой начал пульсировать в такт этому жуткому ритму, становясь всё более тусклым и желтушным. Воздух сделался настолько плотным, что каждый вдох давался с огромным трудом.

Он замер. Где-то впереди, за поворотом, раздался отвратительный звук: влажный, чавкающий всхлип чего-то огромного и бесформенного. И следом — снова те самые тысячи знакомых голосов. Сон отчетливо слышал их предсмертные мольбы. Его ладони мгновенно наполнились карающим песком.

Но в мгновение ока его кто-то резко схватил за запястье и увлек за собой.

— Уходим отсюда! Здесь опасно! — прокричал незнакомый голос сквозь мембрану.

Повелитель Снов быстро окинул взглядом своего внезапного проводника. Тот был одет в странный защитный костюм из грубого брезента, а на лице красовался армейский противогаз с круглыми стеклами окуляров. На нагрудном кармане была затерта именная нашивка, из-за чего отчетливо виднелись лишь несколько букв: «...ОКА...».

Шум за их спинами становился всё оглушительнее. Они ускорили шаг, уже почти переходя на бег. Через тонкую ткань своего одеяния Морфей ощущал шершавость брезентового рукава и странный, химический запах резины и застарелой пыли, исходящий от проводника. А ещё — её сбивчивое, тяжелое дыхание. Но страстная решимость в движениях и уверенность в каждом шаге были настолько осязаемыми, что это одновременно раздражало и завораживало его своей чистой человеческой приземленностью.

Они влетели в широкое помещение, похожее на подземный перекрёсток. Девушка резко развернулась к коридору, из которого они только что выбежали, и буквально закрыла его своей спиной. Она казалась такой маленькой, что едва ли смогла бы сдержать напор омута.

— Медленно, не оборачиваясь, движемся туда! — скомандовала она сквозь мембрану, указывая в направлении одного из темных ответвлений.

Морфей замер, глядя на то, как эта хрупкая фигура в грубом брезенте заслонила собой проход. Его восторженное любопытство смешалось с легким недоумением: её воля сейчас ощущалась как плотная, непреодолимая стена. Король Снов совершенно не привык, чтобы кто-то пытался защитить его в его же собственных владениях.

— Я последую за тобой, — произнес он.

Сон начал медленно отступать назад, внимательно наблюдая за каждым её действием. Его взор зацепился за то, как напряженно она держит осанку — эта решимость была почти физически ощутима.

Из коридора хлынула чернь. Она вибрировала, звала и извивалась, а её тысячи голосов звучали всё более раздражающе. Проводница громко хлопнула в ладоши. И внезапно из противоположного прохода выскочил огромный чёрный дракон. Его чешуя ядовито блестела бензиновыми разводами, а зубы были острыми, как кинжалы. Грозный ящер с ревом кинулся на чернильную массу. Морфей заметил, как его спутница едва заметно вздрогнула от этого рыка — и эта мимолетная слабость показалась ему куда более знакомой. Сон смотрел, как отчаянно созданная Леокадией грёза борется со скверной, и почти физически ощущал это эхо внутри себя.

— Нужно уходить! — она снова крепко схватила его за руку и потянула за собой.

Девушка задвинула тяжёлую металлическую дверь, густо увешанную засовами и массивными замками. Она методично, лихорадочно проверила и закрыла каждый из них.

Помещение, в котором они очутились, было просторным и напоминало то ли заброшенный индустриальный склад, то ли старую котельную. Оно было ярко, почти слепяще освещено, а в самом центре, тяжело пульсируя, глухо билось гигантское металлическое сердце — словно мощный, первобытный мотор. Сон смотрел на этот гулкий, механический ритм, который полностью сливался со стуком в груди его проводника.

Она сорвала с лица противогаз. По плечам тяжелыми прядями рассыпались абсолютно седые волосы. Лицо Леокадии выглядело измождённым и бесконечно усталым — казалось, за эти минуты она постарела лет на десять. Щёки и лоб покрывали россыпи мелких, затянувшихся шрамов.

— Я справляюсь, Сон, — сказала она твёрдым голосом, в котором всё же отчетливо слышался надрыв.

«Ложь», — мгновенно мелькнуло в его мыслях.

Она отчаянно лгала самой себе, и Повелитель Грёз чувствовал этот надрыв, как тонкую струну, готовую вот-вот лопнуть под тяжестью их общего молчания. Ему безумно захотелось протянуть руку и коснуться одного из этих свежих шрамов на её лбу, чтобы понять истинную цену её показного упрямства, но он остался неподвижен.

— Я вижу, — негромко ответил он. — Но ты слишком устала.

Девушка отошла в сторону и тяжело опустилась на ступени железной лестницы. Её измученный взор был прикован к бьющемуся мотору-сердцу.

— Я ждала тебя. Здесь всё рушится. Песок сдерживает скверну, но она раз за разом вырывается наружу. Моя стража гибнет в бою, и мне приходится создавать новых защитников. Это бесконечный, изнуряющий круг.

Сон подошёл ближе и сел рядом с ней на холодную ступень. Он бережно взял её руку в свою и тихо произнес:

— Потому что запереть свои кошмары за стальными дверями внутренней тюрьмы, пусть даже сотворенной с таким поразительным искусством, — этого мало. Проблема кроется куда более глубоко. И если мы не устраним первопричину, их будет становиться только больше.

Он повернул к ней голову. В его глазах-безднах, лишенных человеческой маски, отражались её седые пряди.

— Ты так отчаянно борешься, — искренне признался Повелитель Грёз, и его голос наполнился глубокой признательностью и нежностью — Ты оказалась гораздо сильнее, чем я мог себе вообразить. Я искренне восхищен тобой.

— Спасибо, — девушка наконец улыбнулась.

Морфей почувствовал, как её пальцы в его ладони слегка расслабились. Эта улыбка была едва заметной, надломленной, но настоящей. Его пальцы чуть сильнее сжали её ладонь — не требовательно, а как немое подтверждение того, что он здесь и больше никуда не уйдёт.

В тишине котельной послышалось, как тяжелый ритм металлического сердца в центре зала стал звучать чуть тише и спокойнее.

— Тебе больше не нужно сражаться в одиночку, Леокадия, — прошептал он.

Сон замер в ожидании её реакции, чувствуя холод металла через свою одежду и спасительное тепло её кожи. Он перевел взгляд на гигантский пульсирующий механизм:

— Так много тяжелого металла на столь хрупком, живом органе...

На стальной обшивке сердца то и дело появлялись тонкие трещины, но сквозь них теперь пробивался не черный пепел Безумия, а живые цветы — дикие алые маки и ночные маттиолы.

— Они пробивают сталь и растут даже в кромешной тьме, — тихо ответила девушка, отрешенно крутя в руках противогаз. — Это делает сердце уязвимым для пепла. Я без конца латаю дыры и вырываю сорняки, но всё без толку... А эти цветы..., они проклюнулись именно тогда, когда ты пришёл сюда.

Взор Сна скользнул по хрупким стеблям, пробивающимся сквозь закалённый металл. В его глазах отражались тусклые отблески от пульсирующего сердца, смешиваясь с вековой внутренней тьмой.

— Цветы снов, — негромко произнес он, и его голос стал совсем мягким, почти шепчущим. — Ты пытаешься вырвать собственные чувства, ошибочно называя их сорняками? Столько изнурительной борьбы, и всё ради того, чтобы избежать боли...

Повелитель Снов поднялся по железным ступеням лестницы к огромному пульсирующему органу. Его ладонь нежно погладила толстую ржавую обшивку. Затем он осторожно протянул пальцы и коснулся одного из алых маков. Стоило ему ощутить бархатистую текстуру лепестков, как, словно по волшебству, бутон вспыхнул и исчез, оставив после себя лишь крошечную искру звёздной пыли.

— Я понимаю, почему тебе хочется сбежать от меня, — продолжил Морфей, устремив тяжелый взгляд на Леокадию. — Ты создала эту крепость не только для того, чтобы удержать червоточину. Ты заперла здесь саму себя.

— Да? — девушка разозлилась. — Тогда чего ты ждёшь от меня? Признания своей слабости? Капитуляции?

— Я не воюю с тобой, моя прекрасная ведьма, — тихо ответил Сон, не поворачиваясь к ней. — Ты слишком многое отдала за одну ночь и один день. Твои дары украсили мою реальность и саму суть моего существа. Но твоя душа полна упрямства и опасных заблуждений. И от битвы с этой твоей особенностью я отказаться не могу.

Леокадия вздрогнула от этих слова. Её поза на лестнице стала жёстче, спина напряженно выпрямилась, а в голосе прозвучала глубокая горечь, смешанная с вызовом:

— Значит, завоевание? Наглость неслыханная!

Сон негромко рассмеялся, и этот смех был низким, глубоким, как шорох песка, просыпающегося сквозь пальцы. Он, наконец, повернулся к ней.

— Разве ты ни капли не хочешь сдаться? Возможно, проигрыш мне, наоборот, станет для тебя величайшей победой? Тем более что из-за интриг Страсти цена твоей автономии стала слишком высокой.

Морфей медленно спустился по ступеням. Его движения были грациозны и бесшумны. Он остановился прямо перед ней, слегка склонившись так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Между ними повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь гулким, тяжелым биением металлического сердца-мотора.

— Ты думаешь, что контролируешь свою боль, — продолжил он, и его бледные пальцы коснулись её щеки, едва заметно поглаживая шрам, который тянулся от виска к скуле. — Но на самом деле она контролирует тебя, Леокадия. Едва ли попытка заглушить одно чувство избавит тебя от остальных, разрывающих душу на части. А я… — он вновь взглянул на гигантский механизм в центре котельной. — Я вырву сорняк, затаившийся внутри. Я ведь пообещал тебе свою защиту. Даже если ты отвергаешь меня, я выполню своё слово.

Он вновь поднялся по лестнице и пошел вдоль обшивки сердца упрямым, уверенным шагом. Девушка провожала его немигающим взглядом.

Когда его ладонь открыла маленький круглый люк на поверхности сердца, изнутри пыхнуло горячее пламя. Лицо Морфея обдало жаром. Он не отшатнулся — лишь прищурился, и его черные глаза-бездны даже не моргнули, встречая огненный вызов. От люка потянуло невыносимой духотой и запахом раскаленного металла, смешанным с чем-то едким, почти кислотным. На голове Сна материализовался его шлем из древней кости. Он в последний раз бросил взгляд на изможденное лицо Ока — защитницы-проводницы, — мысленно прощаясь с этой частью её расколотого существа.

Тело его превратилось в песчаный вихрь, который стремительно влился в бушующее пламя механизма. Морфей нёсся сквозь кошмары и воспоминания, сквозь бурлящий огонь, который, казалось, был соткан из тысяч кричащих голосов. Каждый поворот этого внутреннего лабиринта бил по его чувствам, обдавая то ледяным ужасом детских страхов, то жгучей болью давнего предательства. Песчинки, из которых состоял его вихрь, были словно миллионы крошечных глаз, впитывающих образы: лица, искаженные отчаянием, моменты счастья, разорванные в клочья, — и всё это было пропитано приторным, сладковатым запахом тлена. Он отчетливо осязал яд — не физический, а ментальный, разъедающий саму структуру Сновидений.

Он упорно искал источник, чувствуя его пульсацию в самом центре этого огненного ада. Это было глубоко внутри, там, где даже самые смелые грезы не решались заглянуть.

Внезапно вихрь опал. Сон очутился в комнате старой квартиры, погруженной в беспросветный мрак. Только из окна струился бледный след луны, мертвенным светом озаряя истощенное девичье тело, неподвижно лежащее на кровати. Дия почти вся была покрыта густыми чернилами пепла. Одно лишь бледное лицо с грязными разводами от слез бессмысленно смотрело куда-то сквозь него.

Внутри Морфея всё болезненно сжалось от этой картины. Великий правитель не решался выйти из тени — иррациональный внутренний страх царапал его вечное, древнее сознание. Он панически не знал, как начать с ней разговор. Едкая вонь пепла смешалась здесь с едва уловимым, родным ароматом её волос, и это сочетание казалось Повелителю Снов почти невыносимым.

Его взор метался по комнате, цепляясь за случайные вещи: запылённую стопку книг на прикроватной тумбочке, одинокий стакан воды, засохший цветок в горшке. Каждый предмет, казалось, кричал о её безмолвной борьбе и тотальном одиночестве. Он видел тонкие синеватые вены на её веках, едва заметное дрожание пальцев, и в этом крылся такой пронзительный след человеческой уязвимости, что Сон почувствовал себя... неуместным. Его собственное вечное, космическое существование вдруг показалось ему слишком грубым и бесконечно далёким от этой хрупкой, смертной реальности.

Девушка медленно поднялась на постели и высыпала из пластиковой упаковки все таблетки прямо себе в ладонь. Ослепительно-белые, в её покрытых чернильной скверной руках они будто светились ядовитым неоновым светом. Пустой пузырёк выпал из её пальцев, глухо стукнул о пол и покатился, остановившись у ног Сна, замершего во тьме.

Морфей опустил взгляд на этикетку с разбросанными печатными буквами: «Д.И.Я.».

Он почувствовал ледяной укол в груди — не от страха, а от осознания той страшной грани, к которой она подошла. Это шло наперекор самой природе его существования. Повелитель Грёз медленно вышел из тени.

— Не надо, — тихо произнес он, и его голос был низким, почти осязаемым, сотканным из шёпота ночного ветра и шуршания песка. — Ты не должна этого делать.

В его словах не слышалось приказа — лишь глубокая, древняя мольба, обращённая к самой сути её угасающего существа. Он чувствовал, как воздух в спальне сгустился, насквозь пропитанный её отчаянием, и ему пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы удержать эту иллюзорную комнату от полного погружения в небытие. Его взор был прикован к её руке, где белые пилюли продолжали ярко фосфоресцировать в полумраке.

— Кто здесь?.. — голос Леокадии был медленным, надломленным и совсем тихим.

Морфей опустился на край матраса рядом с ней, испытывая очередной сокрушительный приступ. Глаза девушки были абсолютно черными, без белков и зрачков — сплошные бездонные колодцы пепла. Он осторожно потянулся к её лицу. Но стоило его пальцам коснуться бледной кожи щеки, как Повелитель Снов вынужден был судорожно стиснуть зубы: плоть на его собственной кисти прямо на глазах начала стремительно осыпаться прахом, обнажая белые фаланги костей.

Девушка испуганно вздрогнула и отпрянула в самый угол постели, судорожно прижимаясь спиной к стене.

Морфей резко отдёрнул руку. Его пальцы, ещё мгновение назад бывшие безупречным человеческим обличием, теперь представляли собой обнажённую кисть скелета. Острая физическая боль от соприкосновения с пеплом Безумия яростно спорила с невыносимой душевной мукой от осознания того, что он не способен даже просто коснуться её, не разрушая себя. Лицо Сна, обычно бесстрастное и холодное как мрамор, исказилось гримасой глубокого внутреннего страдания.

— Мне знаком ваш голос… — её слова прозвучали словно далёкий шёпот умирающего ветра.

— Это я, Леокадия, — произнёс он. — Я — Сон.

Её покрытое чернильными разводами тело ещё сильнее прижалось к стене, будто Леокадия отчаянно пыталась слиться с каменной кладкой. Белые пилюли всё так же лежали в её ладони, пугающе ярко выделяясь на фоне густой черноты.

Плоть на костяной кисти Морфея затягивалась мучительно медленно и болезненно.

— Я не могу тебя коснуться, пока ты забываешь меня, — негромко продолжил он. — Твой пепел отравляет мир Снов и Яви, и сейчас… сейчас мне впервые кажется, что я бессилен. Мне очень нужна твоя помощь. Когда-то я думал, что только космические Вихри способны разрушить Царство Сновидений. Но я и предположить не мог, что обычная горсть ядовитого мусора, брошенная Безумием, способна превратить всё моё королевство в хаос. Твоя жестокость к самой себе стала точкой отсчета. И иногда я злюсь… злюсь на тебя, на Страсть, даже на самого себя.

Сон произносил эти слова, будто наяву признаваясь смертной в собственной уязвимости. Его исповедь была слишком искренней, горячей и непривычной для Вечного.

— Но то, что я чувствую к тебе, — реально. И всё, о чём я прошу, — отдай мне этот пепел.

Он протянул ей руку — ту самую, которая только что была лишь обнажённой костью, а теперь медленно, с трудом восстанавливалась. Этот жест был осторожным, приглашающим, но не требующим. Он ждал. Его тёмные глаза-бездны были неотрывно устремлены на неё, и в их глубине мерцали крошечные звёзды, отражая всю боль и хрупкую надежду этого момента.

— Мир — тлен, и я — тлен, — едва слышно прошуршала девушка. — Я просто хочу стать пылью.

— Почему? — Морфей глубоко вздохнул, силой подавляя нарастающую ярость и отчаяние.

— Я не знаю. Мне сложно ответить… Просто внутри всё молчит. Там только тишина.

— Это не твоя тишина, это всего лишь яд, — отрезал он, и его взгляд вспыхнул звёздным огнём. — Поверь мне, Леокадия, во вселенной есть вещи куда интереснее смерти.

Голос его в мгновение ока стал твердым и решительным:

— Леокадия, я — Сон из рода Бесконечных, и я предлагаю тебе сделку. Каждую ночь я буду рассказывать тебе историю. Ровно столько ночей и столько историй, сколько таблеток сейчас лежит в твоей ладони. Они будут о прошлом и о будущем, о страхе, любви, надежде, , предательстве, вечности и обо всём, чем наполнена эта Вселенная. Каждая из них станет лекарством для твоей иссушенной души. И когда я закончу, ты сама примешь решение: будешь ли ты жить дальше или захочешь умереть. Если в финале ты выберешь встречу с моей старшей сестрой Смертью, я клянусь, что не стану препятствовать. Я жду твоего решения, дитя.

Его взор был прям и непоколебим. Он ждал.

Тишина в спальне сделалась такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом.

Девушка горько заплакала чернильными слезами:

— Я разрушаю миры, разрушая себя?

— Да, — тихо произнёс Морфей, и в его тоне слышалась такая бездонная глубина печали, что она способна была поглотить все звёзды на небе. — В тебе скрыто слишком много силы и боли. Знаешь ли ты, какова сейчас цена твоей жизни? Я понесу потери сновидений, но смогу это пережить… Но моя скорбь станет бесконечной, если я потеряю тебя.

Черные капли катились по щекам воплощения, оставляя грязные разводы на бледном лице, но её пальцы наконец разжались.

Теперь белые таблетки лежали на его бледной ладони, похожие на крошечные неоновые камни. Сон посмотрел на них, а затем снова заглянул в её тёмные глаза.

— Каждая из них — это одна ночь. Одна история. Одна частица тебя, которую мы можем вернуть. Или потерять навсегда.

Его голос звучал спокойно, но за этим спокойствием угадывалось стальное, непреклонное намерение. Он не давил на неё, не принуждал, но и не оставлял пути к отступлению. В его взгляде читалась не просто надежда, а древняя, непоколебимая вера в силу историй — в то, что даже самый мрачный пепел можно превратить в сияющий, живой сон.

— Я тоже люблю тебя, Леокадия, — он сам удивился собственным словам. Голос его едва заметно дрожал.

Тьма вокруг закружилась, унося с собой последние остатки ядовитых грёз, боли и вековой печали. Эта темнота была теплой, милосердной. Она дарила долгожданный покой и абсолютное умиротворение. В это самое мгновение спящие смертные по всему земному шару интуитивно откликнулись на зов вечной истины и безропотно приняли её, как и было положено от начала времён.

Морфей чувствовал, как длани первозданной ночи обволакивают его, проникая сквозь каждую пору бессмертного существа. Странное, забытое спокойствие окутывало его, окончательно заглушая былую ярость. Он ощущал, как его собственная суть сливается с этой невесомой, древней субстанцией, наполняя его силой, которой Король Снов не чувствовал уже очень, очень давно.

Белые колёсики таблеток взлетели ввысь, закружившись в тихом танце, и теперь мерцали тусклым, ровным сиянием. Отныне они остались лишь далеким воспоминанием, смутным отголоском безумной, тяжелой ночи — маленькие, мирные планеты и звезды в его безбрежной галактике.

Кастл проводил взглядом тонированный черный лимузин, из окна которого мистер Харт на прощание помахал ему изящной ручкой. Сердце промоутера разрывалось от непонятной, удушающей тоски. Он беспрекословно, словно сломанная кукла, подчинился офицеру полиции, застегнувшему на его запястьях наручники. Больше для Джереми ничего не имело смысла. Всё вокруг размывалось в утреннем тумане и суете: гудение толпы, завывание сирен скорой помощи и бесконечные проблесковые маячки. Его дивная, монументальная «Карусель» рассыпалась под лучами первого солнца, как и положено любой искусственной иллюзии. Но Кастлу было искренне плевать.

Полицейские грубо распихивали зевак, засмотревшихся на арест звездного магната, сопровождая свои действия громкими криками: — Всё! Тут больше не на что смотреть! Праздник окончен! Расходитесь!

Толпа гостей фестиваля теперь походила на массовую сходку зомби. Смертные никак не могли отойти от пережитого ужаса, но при этом никто из них не мог вспомнить четких подробностей минувшей ночи. Повсюду людей опрашивали следователи, медики перевязывали раны и укрывали пострадавших теплыми спасительными одеялами.

Кошка смотрела на уныло бредущего Кастла со сложной смесью триумфа и легкого разочарования. Она задумчиво крутила в руках разбитую цифровую камеру, искренне сожалея о невозможности запечатлеть этот исторический момент для передовицы.

Мытью подошел и опустил на землю несколько её сумок, принесенных из автобуса.

— Твой бывший конечно тот ещё придурок. — он брезгливо вскинул бровь. — Ума не прилажу, как ты с ним спуталась.

Кошка усмехнулась.

— Это долгая история. Что-то переклинило — и закипели страсти! Сам знаешь, как это бывает.

— Со Стратью знаком не понаслышке, — кивнул понимающе Мэтью.

— Двинемся по старой дороге? — спросила Кошка, вешая на себя одну из сумок.

— Да. Мы их там и встретим.

Мэтью нацепил на себя оставшиеся сумки, недоумевая, зачем ей с собой на одно мероприятие столько вещей.

— Тебе нравиться быть вороном? — спросила Кэт с искренним интересом.

— За столько лет, как-то привык. В полёте уже не укачивает. — Отшутился он.

И Кошка звонко захохотала, дружелюбно ткнув его ладонью в плечо.

Страсть, лениво откинувшись на кожаное сиденье в шикарном черном лимузине, медленно поглаживал по волосам Страдание. Сестра уютно устроилась рядом, положив свою тяжелую, испещренную шрамами голову ему на колени. Золотоглазый выглядела абсолютно довольной.

— Сон будет искать тебя, — нарушила тишину Страдание своим мрачным, загробным голосом.

— Да, милая. Придется снова поиграть с нашим педантичным братцем в прятки. Но нам ведь это не в первой, — в золотых глазах Страсти вспыхнул огонек азарта и искренней радости. — А девчонка-художница меня действительно удивила. Теперь я прекрасно понимаю, почему Сон так быстро перед ней капитулировал. Но их история ещё далеко не закончена.

— А фестиваль действительно был неплох, — Страдание впервые за долгое время выразила нечто, отдаленно похожее на искреннее удовольствие. — Мне понравилось. Столько прекрасной, чистой агонии...

Сестра мечтательно прикрыла глаза, вспоминая безумие уходящей ночи.

— Да, дорогая! Я несказанно рада это слышать. Наш совместный праздник удался на славу!

Страсть нежно приобнял сестру и в его зрачках хищно блеснуло живое, трепещущее золото.