Подари мне сердце, акварель, песок и пепел

— Почему я здесь? — спрашивает Леокадия.

Черный песок под её ногами замер, перестав засасывать тело, словно само время в этом месте решило взять паузу. Тень, отбрасываемая высокой фигурой, казалась гуще и длиннее, чем должна быть у любого существа, обладающего физической формой.

Морфей не шелохнулся. Его рука, всё ещё сжимавшая запястье девушки после того, как он вытащил её из зыбучих песков, оставалась холодной — не как лед, а как камень, который долго лежал в тени.

— Почему? — эхом отозвался его голос, и этот звук, казалось, прошел сквозь её тело, прежде чем достичь ушей. — Вопрос смертных. Вы всегда начинаете с этого.

Он медленно отпустил её руку и сделал шаг назад.

— Чувствую, что попала сюда случайно. Я видела себя маленькой девочкой, гуляющей по земляничной поляне. Я была счастлива. Но тут всё потемнело, поднялся ураган, и теперь я стою в этом месте. Мне кажется, я тебя знаю, — ответила Леокадия с сомнением, но с твердым ощущением, что её спаситель ей знаком.

Морфей слегка наклонил голову набок, изучая её лицо. Его взгляд — два мерцающих пятна в бездонных глазницах — задержался на ней дольше, чем того требовало обычное любопытство.

— Земляничная поляна, — повторил он, и в его голосе проскользнула тень чего-то, что можно было принять за раздумье. — Светлый сон. Чистый. Без примесей страха.

Он развернулся и пошел прочь; его черные одежды плавно скользили по песку, не касаясь его, словно Повелитель Грез парил в миллиметре над поверхностью. Ветер, который до этого завывал, мгновенно стих, стоило ему сделать шаг.

— Ты попала сюда не случайно, Леокадия.

Девушка пошла за ним следом. Ноги больше не тонули в песке. Он не оборачивался. Его спина была широкой, а темные одежды развевались на ветру. Леокадию не покидало ощущение того, что они уже давно знакомы. Возможно, он появлялся в ее других снах. В голове всплыли образы: черный пес, вылизывающий ее слезы, человек под фонарем, мальчик, протягивающий мертвого соловья. Во всех этих сонных видениях было что-то от мрачного незнакомца. Может, это и был он. Но она не стала об этом спрашивать. Ее вопрос звучал иначе:

— Куда мы идем?

Морфей не замедлил шаг, но его плечи едва заметно напряглись от звука ее голоса. Он продолжал идти, и черный песок под его ногами расступался, словно подчиняясь чужой воле, образуя ровную тропу.

— В мой замок, — ответил он, не оборачиваясь. — Здесь, в Пустоши, ты долго не протянешь. Ткань этого места нестабильна. То, что вырвалось из кошмаров, уже чувствует твой запах.

Словно подтверждая его слова, где-то в отдалении, за черным барханом, раздался звук — не то вой, не то скрежет металла по стеклу. Он был коротким, но Леокадия почувствовала его не ушами, а позвоночником.

— Ты думаешь, что знаешь меня, — произнес он.

— Да, — ответила она с дрожью в голосе. — Мне кажется, что я видела тебя в других образах и других снах. Что это был за звук? Как скрежет металла? — она оглянулась, и по телу пробежал мороз.

Морфей остановился. Он не повернулся к ней сразу, но тишина, последовавшая за его остановкой, была тяжелее, чем любой шум.

— Это был не звук, — произнес он ровным, почти безразличным тоном. — Это был голод. Нечто, что не должно было покинуть свои пределы.

Он наконец повернул голову. Его бледное лицо в полумраке казалось высеченным из кости. Звезды в его глазах не мигали.

— Ты видела меня в своих снах, потому что я везде, где есть сон. Но то, что ты помнишь — пес, фонарь, мальчик, — это были лишь отголоски. Ты выбирала образы, которые твой разум мог вынести.

Вдали появился силуэт замка. Леокадия спросила:

— А как выглядит этот Голод, что движется за нами? Он похож на кошмар?

Морфей возобновил движение, его шаги были бесшумными. Замок впереди рос, обретая четкие контуры — исполинское сооружение из темного камня, чьи шпили пронзали вечные сумерки, словно когти.

— Кошмар — это слово, которое вы используете для всего, чего не понимаете, — его голос был холодным и отстраненным. — То, что идет за тобой, не просто кошмар. Кошмар имеет форму. У него есть логика, пусть и искаженная. Это же — пустота, обретшая желание.

Он на мгновение замедлил ход, и Леокадия заметила, как его длинные бледные пальцы едва заметно сжались. Проследив за этим напряженным жестом, она заботливо спросила:

— Что-то не так? Ты злишься?

Морфей остановился так резко, что полы его одежд хлестнули по черному песку. Он медленно повернулся к Леокадии, и в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на искру раздражения, — но оно быстро угасло, сменившись ледяным спокойствием.

— Злость — это человеческое чувство, Леокадия, — сказал он, и его голос стал ниже. — Оно требует энергии, которой у меня больше нет на пустые эмоции. То, что ты принимаешь за гнев, — лишь реакция на нарушение порядка.

Он сделал шаг к ней, и пространство вокруг него словно сжалось.

— Ты спрашиваешь о том, что идет за нами. И при этом беспокоишься о моих чувствах. Смертная, ты либо невероятно храбрая, либо совершенно не понимаешь, где находишься.

Леокадия смутилась, но взяла себя в руки и гордо ответила с улыбкой:

— Предпочту быть храброй, этот вариант хотя бы звучит как комплимент. Но я признаю, что не слишком понимаю, где нахожусь, — Леокадия надеялась, что эта смелая шутка развеет создавшееся напряжение. — Во всяком случае, — добавила она, — если я здесь, значит, это не просто так. И, возможно, я смогу оказаться тебе полезной.

Морфей смотрел на нее несколько долгих секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, а глаза-звезды — неподвижными, но Леокадия заметила, как уголок его губ едва заметно дернулся — не то в усмешке, не то в признании ее наглости.

— Полезной, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Смертные всегда думают, что могут предложить что-то тому, кто видел рождение и смерть миров.

Он снова развернулся к замку, который теперь возвышался над ними, подавляя своим величием.

— Хорошо! — ответила она смело и придвинулась к нему ближе, чтобы взглянуть в суровые глаза.

Незнакомец ее не пугал, скорее вызывал неподдельный интерес и симпатию. Она чувствовала его могущество, но воспринимала его как нечто естественное, наполненное не строгостью, а скорее... родительской заботой.

Морфей на мгновение замер, когда она сократила дистанцию. В его взгляде что-то изменилось — не тепло, нет, но какая-то странная, почти забытая настороженность. Он привык, что смертные либо трепещут перед ним, либо пытаются его умолять, но эта девушка смотрела на него так, будто он был кем-то... родным.

— Родительская забота, — почти неслышно прошелестел он, в точности повторив ее неозвученную мысль, и в его голосе промелькнула тень иронии. — Не надейся на это. Я не родитель. Я — Сон.

— Хватит читать мои мысли, — пробубнила обиженным тоном девушка и нахмурила брови.

Он резко отвернулся и направился к массивным воротам, которые открылись сами собой, словно замок дышал.

— Внутри ты будешь в безопасности. По крайней мере, пока эти стены стоят, — бросил он через плечо.

Они зашли в просторный зал. Он был удивительно красивым: каменные стены возвышались к небу готическими сводами, а свет исходил от живых звезд, которые мерцали вместо крыши. Зал казался бесконечно длинным, в самом его центре высился трон, а вдоль стен располагались черные статуи мифических существ, животных, людей и кошмаров.

Морфей не направился к своему месту. Он шел вдоль стен, мимо изваяний, и Леокадия заметила, как его рука на мгновение задержалась у одной из фигур — существа с крыльями летучей мыши и человеческим лицом, застывшего в безмолвном крике.

— Это Сновидения, — произнес он, не оборачиваясь. — Каждая статуя — сон, который когда-то был забыт или уничтожен. Они находят здесь приют, когда им больше нет места в сознании людей.

Наконец он остановился у подножия трона. Тот не был позолоченным или украшенным драгоценностями — он казался вырезанным из цельного куска обсидиана, холодным и монументальным, словно сама ночь обрела форму.

— Ты видишь красоту в этом месте? — спросил Повелитель Грез.

— Да, — ответила Леокадия. — Она завораживает своим великолепием. Неужели это всё создал ты?

Морфей наконец сел на трон, но сделал это не расслабленно, а так, словно занимал место, которое принадлежало ему по праву и одновременно тяготило его. Его тонкие пальцы легли на подлокотники, и звезды над головой на мгновение вспыхнули ярче, откликаясь на его присутствие.

— Я не создаю вещи так, как создают их смертные, — ответил он, глядя куда-то сквозь стены. — Я не строю стены и не вырезаю камень. Я лишь даю форму тому, что уже существует в коллективном бессознательном. Я — архитектор, но материалы мне предоставляет человечество.

Он перевел взгляд на Леокадию.

— Спасибо, — ответила она неуверенно, — что спасаешь меня. Хоть ты и говоришь, что это не родительская забота, это всё равно очень мило.

Она подошла к трону и обошла его по кругу, стараясь, чтобы он не замечал, как пристально она его рассматривает. Ей казались загадочными его бледная, почти прозрачная кожа и волосы, усыпанные звездами. Это было невероятно красиво. Кончиками пальцев она коснулась пряди его волос, но так мимолетно, чтобы он точно ничего не почувствовал. Они оказались очень мягкими.

Отойдя от трона и повернувшись к нему спиной, она сказала: — Хочется есть. Может, угостишь меня ужином?

Морфей не шелохнулся, когда она прикоснулась к его волосам. Его лицо оставалось неподвижным, но звезды в темных прядях на мгновение запульсировали чуть быстрее, словно отголосок ее жеста.

— Мило, — повторил он, и в этот раз в его голосе не было иронии. Только странное, глубокое раздумье.

На ее вопрос про ужин он нахмурился — это было едва заметное движение бровей, но для него оно выглядело как целая буря эмоций.

— Еда, — произнес он, словно это слово было ему незнакомо. — Смертные всегда нуждаются в еде. Это... приземленно.

Он поднял руку, и пространство перед ним начало искажаться, как марево над горячим асфальтом. В центре зала возник стол. Он был огромен и заставлен разнообразными блюдами, от которых исходили удивительные ароматы. Тут стояли тарелки с фруктами, знакомыми и незнакомыми Леокадии, дичь, украшенная как во дворцах королей, а в самом центре возвышался замок из сладостей. Он был настолько искусно сделан, что невозможно было поверить, будто это десерт: крошечные шоколадные рыцари мерно расхаживали по замковой стене, патрулируя её. Вокруг цитадели разливалась река из ароматного вина. Лебеди из тончайшего воздушного зефира порхали над этой рекой, опускались в неё и плавно скользили по течению.

Морфей наблюдал за тем, как стол материализуется в зале. Его взгляд скользнул по шоколадным воинам, по винной реке и воздушным птицам. Он не проявлял восторга — он знал каждую деталь этого натюрморта, потому что сам был его источником.

— Это не просто еда, — сказал он, поднимаясь с трона. Его движения были плавными и почти бесшумными. — Это материализация самых ярких воспоминаний о вкусе. Мой замок может предложить тебе всё, что твой разум способен вообразить. Но помни: в Сновидениях насыщение бывает обманчивым.

Он подошел к столу и жестом указал на один из стульев. Леокадия послушно села. Она взяла гроздь винограда — ягоды были ароматными и спелыми, в реальном мире она никогда таких не пробовала. Девушка осталась в полном восторге. Взяв бокал с янтарной жидкостью, она сделала глоток. Вино оказало удивительным: оно пахло нежно, а вкус его был настолько необычным и свежим, что в голове тут же пронеслись приятные грёзы.

Она взглянула на дно бокала и увидела тысячи янтарных призрачных рыбок. Они плескались и ныряли, выписывая витиеватые узоры и вензеля.

Морфей сел напротив неё, не притрагиваясь к еде. Он просто сидел, сложив длинные пальцы в замок, и наблюдал за тем, как Леокадия погружается в этот пир чувств.

— Вино из снов, — произнес он, и его голос прозвучал почти как констатация факта. — Оно пьет твои воспоминания, превращая их в удовольствие. Будь осторожна: слишком много сладкого может заставить тебя забыть, кто ты есть на самом деле.

Он заметил, как она рассматривает рыбок на дне бокала, и на мгновение его взгляд смягчился — едва уловимо, как тень от облака на песке.

— Эти рыбки — детские сны о море, которые кто-то потерял в океане памяти, — добавил он.

— Мне никогда не снился океан, — печально, но мечтательно ответила Леокадия.

Морфей улыбнулся одним уголком рта и тоже взял свой бокал. В следующее мгновение он выплеснул его содержимое в сторону — и жидкость излилась мощным морским потоком.

Внезапно их окутала вода. Стол всё так же стоял на месте, но они уже находились на самом дне океана. Вокруг проплывали косяки редких рыб и неоновых медуз, мерно покачивались водоросли и кораллы, а в отдалении виднелись остовы старых кораблей, потерпевших бедствие и давно поросших полипами.

Раздался красивый, низкий звук. Леокадия подняла голову и увидела, как прямо над ними проплывает огромный горбатый кит. Он пел свою печальную песню, будто прощался с кем-то или чем-то далеким.

Морфей сидел на своем стуле, который теперь казался высеченным из кораллового рифа, совершенно невозмутимый посреди этого подводного мира. Вода не касалась его кожи, не мочила одежду — она просто обтекала его, как прозрачная ткань.

— Тебе никогда не снился океан? — спросил он, и его голос, вопреки законам физики, звучал отчетливо и глубоко, словно раздавался прямо в её сознании. — Тогда смотри на то, что ты упустила.

Песня кита наполнила пространство вокруг них. Звук был настолько мощным, что Леокадия почувствовала вибрацию в грудной клетке. Исполин проплыл совсем близко, и огромная тень на мгновение скрыла их от призрачного света, льющегося сверху.

— Так много интересного в твоем мире. Ты можешь наполнить его чем угодно, — девушка грустно улыбнулась, не сводя с него взгляда. — Но бывает ли тебе одиноко? Тут только ты и твои слуги-сны. Мне было бы, наверное, одиноко, но я человек и мыслю по-другому.

Она подняла ладонь: на ней лежала одна-единственная виноградинка. Силой мысли Леокадия вырастила ей хвостик, и вот на ладошке уже барахтался крошечный головастик. Еще мгновение — и он отрастил неуклюжие лапки, уморительно ими дёргая. Девушка завороженно смотрела и смеялась как ребенок, глядя на свое творение. Еще мгновение, хвостик уменьшился, и на руке возник причудливый лягушонок фиолетового цвета, сквозь кожицу которого проглядывали виноградные косточки.

— У тебя есть друзья? — тихо добавила она. — Кто-то, с кем можно это разделить?

Морфей замер, уязвленный вопросом об одиночестве, и по его лицу скользнула тень едва заметной печали. Он не знал, стоит ли открывать правду обычной смертной.

Морфей смотрел на фиолетового лягушонка, барахтающегося на её ладони. Его взгляд задержался на существе дольше, чем следовало, — на то, как виноградные косточки внутри существа мерцали, словно крошечные внутренние звезды.

— Друзья, — повторил он, и это слово прозвучало в его устах странно, как забытый термин из древнего языка. Он отвернулся к киту, который медленно уходил в глубину. — У меня есть сестра — Смерть, — произнес он без особой эмоциональности, но в этом простом факте чувствовалась тяжесть. — Мы видим друг друга. Но она... она другая. Она живет в мире, где всё заканчивается. Я же живу в мире, где всё лишь меняет форму.

Внезапно вокруг раздался громкий, раскатистый смех. Он был одновременно и женским, и мужским.

— Что это? — испуганно спросила Леокадия.

Морфей весь напрягся. Он знал этот смех слишком хорошо, и услышать его здесь не сулило ничего хорошего. Это был его младший брат — Страсть из рода Бесконечных. Сон никогда не любил владыку желаний: тот постоянно пытался поставить его в неловкое положение, сломить волю и лишить контроля. Страсть повелевал чувствами, которые сам Морфей привык строго обуздывать. И теперь Повелитель Грез предчувствовал неладное.

Незваный гость соткался прямо из алых неоновых лучей. Его андрогинный силуэт казался одновременно мужественным и женственным, пугающе красивым. Губы Страсти обрамляла яркая помада, волосы были белыми, как снег, а тонкая фигура была стянута кожаными ремнями и корсетом. На груди красовалось тату в виде красного, сочащегося кровью сердца — его каноничного символа.

Оказываясь среди смертных, Страсть ловко манипулировал их судьбами: играл, заставлял безумно влюбляться, а после отдавал на растерзание своей сестре-близнецу Страданию. Морфею глубоко не нравился их жестокий творческий тандем. Но Страсть не мог оставить в покое и самого Сна, вечно выискивая повод подчинить его своей воле.

— У тебя свидание, как я посмотрю! — с неприкрытой иронией и ехидством проговорил Страсть сладким, мелодичным голосом.

Он изящно и непринужденно опустился в кресло рядом с Морфеем. Повелитель Грез не шелохнулся, но воздух вокруг него стал тяжелее, плотнее, словно сама реальность сгустилась в ответ на присутствие брата. Тень от его фигуры вытянулась по подводному дну, становясь неестественно длинной и острой.

— Уходи, Страсть, — произнес Морфей. Голос его был тихим, но в этой тишине слышался рокот лавины. — Ты здесь не по делу. Мои владения — не твой театр.

Страсть лишь рассмеялся, и этот звук, как лезвие, разрезал толщу воды. Он лениво поправил ремень на груди, и татуированное сердце на его коже на мгновение запульсировало ярче.

Леокадия рассматривала загадочного, пугающе красивого незнакомца и не могла оторвать взгляд. Она чувствовала, как в теле закипает кровь. Возникло непреодолимое вожделение, дышать стало тяжело, а собственное сердце забилось так, будто девушка пробежала тысячу километров.

— Какая милая гостья! — приветливо и скользко заметил Страсть, явно наслаждаясь ее смущением. — Правда, мой брат весьма гостеприимен? Только взгляни на него!

Леокадия перевела взгляд на Морфея, а Страсть в этот момент едва заметно коснулся ее бедра — совсем легко, мимолетно. В ту секунду, когда глаза девушки встретились со взором Сна, в ней вспыхнул пожар: дикое желание слиться с ним в одно целое, быть рядом, любить его до безумия. И Сон почувствовал ровно то же самое. Чужое внушение пронеслось сквозь них разрушительной бурей. Они смотрели друг на друга с такой жаждой, что едва могли сопротивляться.

Страсть упивался своей победой, пока глаза Морфея не опустились ниже и не заметили чужую ладонь на бедре девушки. В ту же секунду Повелитель Грез взорвался. Он резко вскочил с кресла и мертвой хваткой вцепился брату в горло.

— Да как ты смеешь?! — прорычал Морфей прямо в лицо Страсти. Наведенные чары тут же спали. — Твоя наглость не знает границ! Я тебе этого не прощу.

Страсть вздрогнул, но не перестал улыбаться, даже когда его горло было безжалостно сдавлено.

— Ты совсем шуток не понимаешь, мой милый братец, — прошипел он.

Морфей сжал пальцы сильнее, и вода вокруг них начала закипать, пузырясь от неистовой энергии. Тень за его спиной разрослась, превращаясь в нечто чудовищное, многорукое, подавляющее само пространство океана.

— Я не шучу, Страсть, — прорычал Сон. — Твои игры закончились. Уходи из моих владений.

Младший из Бесконечных, несмотря на удушье, продолжал упиваться моментом. Его глаза горели лихорадочным блеском.

— О, ты злишься из-за неё? — выплюнул он сквозь сдавленный смех. — Ты чувствуешь это, брат? Это тепло, которое ты так долго отрицал? Это желание, которое ты пытаешься спрятать за своими правилами и вечным холодом?

— Не тебе это решать, брат! Ты ничего обо мне не знаешь! Не смей со мной играть!

Силой своего присутствия Страсть заставил пальцы Морфея разжаться и отступил на шаг.

— Ты опоздал, Сон, — его улыбка стала более злой и острой. — Игра началась еще до меня. Ты ведь знаешь, что за ней идет нечто куда страшнее. В твоих руках судьба этой смертной. Спасёшь ли ты её... или погубишь?

Страсть громко, оглушительно расхохотался. Он закружился вокруг своей оси, глядя вверх и упиваясь собственным коварством как настоящий безумец:

— Или погубишь, как и всех, кого когда-либо любил?!

Кручение его становилось всё быстрее. Морфей полыхал от злости, и как только он решил приблизиться, чтобы снова схватить брата, тот вспыхнул и исчез. Лишь в воде растворились последние ехидные слова:

— Приятного ужина, Сон! Ха-ха-ха!

Морфей остался стоять посреди подводной пустоты. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Воздух вокруг него вибрировал от остаточного гнева, заставляя песок под ногами мелко дрожать. Он замер на несколько секунд, пытаясь подавить бурю внутри себя. Слова Страсти — «погубишь, как и всех, кого любил» — эхом бились в его сознании, словно набатный колокол. Это был его самый старый, самый глубокий шрам.

Медленно он повернул голову к Леокадии. Его глаза, обычно холодные и отстраненные, сейчас горели неистовым, темным пламенем.

— Что идет? — спросила Леокадия, не поднимая глаз, и голос ее звучал мрачно. — О чем он говорил?

Морфей не ответил сразу. Он смотрел на нее, и в глубине его глазниц звезды вращались быстрее, отражая внутреннее смятение. Наконец он медленно опустил руки, но напряжение в плечах никуда не исчезло.

— Страсть любит искажать истину, превращая ее в яд, — произнес он, и каждое слово весило тонну. — Но он никогда не лжет полностью. То, что он называет «игрой», — процессы, которые ты, смертная, даже не можешь себе вообразить. Граница между мирами истончилась не просто так.

Он сделал шаг к ней, и донный песок затих, словно боясь шелохнуться. Морфей осторожно взял девушку за плечи и заставил взглянуть себе в глаза. В это мгновение все иллюзии, что бушевали в них совсем недавно и в которых он так отчаянно винил Страсть, вспыхнули с новой, сокрушительной силой.

«Он всё же добился своего», — обреченно промелькнуло в разуме Сна. Щемящее, болезненное чувство уже зародилось в его бесконечной душе. От этого Повелителю Грез стало неловко, грустно и одновременно зло.

Он опустил глаза и тихо произнес: — Тебе пора просыпаться.

И Леокадия начала таять как мираж. Она пыталась что-то спросить, но океан, кораллы и бледное лицо незнакомца растворялись, превращаясь в серый дым, сквозь который в испуганный разум проникал до боли знакомый, навязчивый звук будильника.

Леокадия открыла глаза. Потолок ее комнаты был привычным, знакомым до каждой трещинки в побелке. Утренний свет робко пробивался сквозь занавески, а в воздухе витал едва уловимый запах вчерашнего ужина. Будильник на тумбочке надрывался в своем обычном ритме, требуя, чтобы его наконец выключили.

Но в голове всё еще стояли недавние образы: алый неоновый свет, смех Страсти, тяжесть ладоней Морфея на ее плечах. Мир сновидений всегда казался ей удивительным и по-своему совершенным. Она искренне восторгалась способностью человеческого мозга создавать целые миры из ничего. Чистое, неподдельное искусство, где ты — всего лишь кисть в чьих-то руках, а финал картины до последнего неизвестен. Множество художников, таких как Сальвадор Дали, черпали идеи для своих полотен именно из ночных грез. Кто-то практиковал осознанные сновидения, а кто-то и вовсе прибегал к психотропным веществам ради активации областей мозга, отвечающих за видения. Так или иначе, людей всегда тянуло грезить. И Леокадия понимала эту тягу. Сны она считала самым чудесным даром уставшему человечеству. Она прилежно записывала их, зарисовывала, а некоторые из них и вовсе оказывались вещими.

Она села на кровати, чувствуя странную тяжесть в груди. Но, вопреки этой тяжести, шлейф от увиденного сна был светлым. В сердце разгоралась тихая радость, которая обычно затапливает сознание после удивительного ночного приключения. Подобные чувства приходят разве что в детстве — у них особый, пронзительный и яркий вкус.

Будильник был выключен, и умная колонка тут же запустила утренний плейлист. В динамиках зазвучала композиция Молли Элизабет «The Disappearing Girl», совершенно не вписывавшаяся в музыкальные вкусы Леокадии. Глубокий, тягучий вокал был наполнен тоской и сарказмом, искусно спрятанными за легким, романтичным мотивом. Певица сравнивала переживания человека, чьи проблемы близкие превратили в «зрелище» и шоу, с цирковыми фокусами и выступлением марионетки.

«Когда-нибудь они меня найдут. Спрятавшуюся за кулисами. Исчезающая девушка. Призрачная и жуткая. Но пока я — марионетка. Соберись, втяни живот и терпи. Смотрите, в её глазах пустота. Распилите её пилой пополам».

В этих строках сквозило что-то знакомое и пророческое, будто они служили прямым продолжением сна. И все же песня показалась Леокадии завораживающей. Подпевая, она принялась медленно пританцовывать, раздвигая шторы, заваривая чай и накрывая на стол.

«Пусть это всего лишь игра, — думала она, — но что помешает мне получить искреннее удовольствие?»

Субботнее утро казалось чудесным, и ничто, казалось, не могло его испортить. Достав из ящика стола плотную бумагу, краски и карандаши, Леокадия приготовилась перенести на холст свои ночные приключения. Вдохновение рвалось наружу.

Бумага под кистью казалась чистой и гладкой. Акварель ложилась мягко, и цвета сами собой складывались в знакомые образы: угольный песок, глубокие, бархатные тени, а в самом центре — тонкая фигура в черном, чьи глаза мерцали далекими звездами. Леокадия чувствовала, как рука движется словно сама по себе, уверенно вырисовывая резкие линии лица Морфея и его высокую, хрупкую осанку.

Но стоило ей коснуться кистью того места, где должны были быть глаза Повелителя Снов, как краска повела себя странно. Черная капля расплылась по бумаге гораздо быстрее, чем следовало, и на мгновение девушке показалось, что в глубине этого влажного пятна действительно вспыхнула и погасла крошечная, живая искра.

Леокадия замерла, боясь сделать вдох.

Морфей в задумчивости брёл вдоль высоких стеллажей своей библиотеки, когда его окликнул смотритель — Люсьен. Пожилой, элегантно одетый джентльмен в очках балансировал с высокой стопкой книг в руках.

— Мой господин! Как прошёл ваш ужин?

Морфея смутил этот вопрос. Он подумал, что после его долгого возвращения стоит быть строже: подданные стали слишком фамильярными и любопытными. Возможно, следовало добавить им работы, чтобы ни у кого не возникало соблазна совать нос в дела повелителя.

— Люсьен, любопытство тебе не к лицу, — строго отозвался он.

— Простите, сэр, я иногда забываюсь, — учтиво поклонился смотритель. — Просто с тканью сновидений произошло нечто подозрительное, и жители царства не могли этого не заметить.

Морфей нахмурился. Эта новость тревожила его: он понимал, что подобные аномалии быстро породят ненужные слухи среди подданных.

— Ты нашёл книгу, которую я просил?

— Да, сэр! — Люсьен протянул ему тяжелый фолиант в темно-алой обложке.

Сон принял его и принялся неторопливо листать страницы.

— Стоит ли нам беспокоиться, мой господин? — не унимался смотритель. — Ткань снов истончается. В Долине Глиняных горшков обнаружили настоящую червоточину.

— Я исправлю это, — твёрдо отрезал Морфей, торопясь закончить неприятный разговор. — У тебя, кажется, ещё много дел, Люсьен?

— Да, господин! Вы абсолютно правы, я удаляюсь, — намек был понят мгновенно. — Ещё столько томов нужно переписать.

В Долине Глиняных горшков, среди безжизненных осколков и высоких амфор, возвышалась изваяние. Статуя девушки, сидящей с красками и кистями над листом бумаги, выглядела совсем свежей. Местные попугайчики уже успели свить гнездо на её плече, и их слепое, еще безперое потомство неистово щебетало, требуя пищи.

Фигура казалась вылепленной из той же терракотовой породы, что и всё вокруг. Она возникла сама по себе, словно пробившись извне, и была слишком плотной и осязаемой для обычной, хрупкой иллюзии.

Морфей тревожно прикоснулся к изваянию. Птенцы защебетали громче, совсем не радуясь мрачному незнакомцу. Повелитель Снов почувствовал, что под его пальцами бьется совершенно иная материя. Эта фигура была соткана не из того податливого песка, из которого строились грезы в его царстве. Чужеродная субстанция вибрировала, обжигала кожу; в её глубине явственно слышались миллионы чужих голосов, шептавших на разных языках. Субстанция оказалась дикой, непослушной.

— Это не мой песок, — задумчиво проговорил Морфей.

— Леокадия… — он вгляделся в терракотовый силуэт, и внутри вопреки тревоге разлилось знакомое тепло. Он вспомнил свою недавнюю гостью, их тихую беседу и виноградного лягушонка. — Смертная не могла создать подобное сама. Здесь чувствуется чьё-то грубое вмешательство. Неужели это проделки Страсти? Но брат не властен в моем мире.

Он медленно обошел статую и взглянул на постамент. Прямо на глине проступала четкая надпись: «Исчезающая девушка, призрачная и жуткая, глаза её словно стеклянные. Исчезающая девушка. Куда она делась? Никто не знает. Куда она делась? Говорят: „Подходите все, поглядите на эту куколку“. Смотрите: в её глазах — пустота. Она задыхается в ящике. Её пилят пополам... И всё же она не чувствует ровным счетом ничего».

Морфей на мгновение задержал взгляд на изваянии — даже в этой пугающей аномалии он высоко оценил мастерство исполнения. Затем он решительно поднял руку и направил ладонь на статую.

Глина натужно затрещала. Поверхность покрылась сетью трещин, неохотно осыпаясь песком. Морфей нахмурился: субстанция яростно сопротивлялась разрушению, требуя от него гораздо больше усилий, чем он ожидал. Потусторонние крики и шепотки становились всё громче, перерастая в пронзительный визг.

Поднялся яростный вихрь. В ту же секунду на месте уничтоженной статуи материализовался пространственный разрыв. Словно голодная черная дыра, он принялся слепо всасывать в себя окружающие иллюзии. Уютное гнездо с беспомощными птенцами мгновенно улетело в звенящую темноту, а вслед за ним полетели тяжелые осколки вековых амфор.

Морфею это очень не нравилось. Перехватив инициативу, он свободной рукой крепко сжал рубин на груди. Древний артефакт вспыхнул багровым огнем, и ткань пространства, сопротивляясь, начала медленно затягиваться, пока дыра не исчезла окончательно.

Наступила тишина. Морфей опустил руку, чувствуя непривычную, давящую усталость.

— Это гораздо серьезнее, чем я мог предположить, — тихо произнес он в пустоту.

Морфей тяжело опустился в кресло, материализовавшееся из ночного тумана. Его пальцы всё ещё покалывало от контакта с чужеродной субстанцией. Ткань сновидений в этом месте была не просто повреждена — её отравило нечто, искусно имитировавшее форму грез, но обладавшее совершенно иной, агрессивной природой.

— Люсьен! — позвал он, не повышая голоса, но в пустынной Долине Глиняных горшков этот звук разнёсся подобно раскату грома.

Смотритель появился почти мгновенно, бесшумно скользя между высокими терракотовыми амфорами.

— Да, мой господин?

— Эта статуя... — Морфей указал на пустое место, где мгновение назад высилось изваяние смертной. — Она не была создана из песка сновидений. В ней скрывался сторонний, чуждый элемент. И текст на постаменте...

— Если хотите, я выясню, что это, — преданно отозвался Люсьен. — Думаю, мне удастся найти в архивах записи о подобных аномалиях.

Он осторожно подошёл к опаленному следу, где всё еще темнел чужеродный песок цвета пепла. Достав из кармана небольшую стеклянную колбу, смотритель аккуратно насыпал в неё плотную щепотку серой пыли. Затем он извлек из кармана шелкового жилета белоснежный платок и тщательно вытер пальцы.

— Ещё указания, мой господин? — Люсьен обеспокоенно заметил, что Сон выглядит глубоко утомлённым.

— Где Мэтью? — негромко спросил Морфей.

В груди Люсьена тут же поселилась тревога. К своему стыду, он не мог вспомнить, когда в последний раз видел верного ворона повелителя. Мэтью словно растворился, покинув пределы видимости этого мира уже несколько недель назад. Сон пристально взглянул на смотрителя, и тому показалось, будто его панические мысли прочитали насквозь.

— Найди его. Он мне нужен, — отрезал Морфей.

Люсьен заметно побледнел, его пальцы непроизвольно сжали край шелкового платка.

— Мэтью... Я... я немедленно займусь этим, мой господин. Простите, я должен был доложить вам о его отсутствии раньше.

Смотритель поклонился — низко, почти до самой земли — и поспешно направился к выходу из Долины, шурша полами своего элегантного сюртука.

Морфей остался один. Пепельный песок, который Люсьен унёс в колбе, всё ещё отзывался в нём фантомной болью. Повелитель Снов поднялся и направился прочь от Долины, к своему замку. Обычно путь через Сновидения занимал лишь мгновение, но сегодня сама реальность казалась вязкой. Каждый шаг давался с трудом, словно он шёл сквозь густой, сопротивляющийся кисель. Тени на самой периферии его зрения шевелились слишком активно, и это совершенно не было похоже на проказы привычных ночных кошмаров.

Леокадия отпрянула. Рисунки на столе начали двигаться. «Живые картины», — безумной вспышкой промелькнуло в голове. Акварель на свежем холсте неестественно растекалась, а на старых эскизах по соседству вдруг смазались контуры, словно в черной воде поплыли призрачные рыбы. Девушка попятилась от стола и зажмурилась. «Кажется, у меня начинаются галлюцинации». Она изо всех сил впилась ногтями в собственную ладонь. Больно — значит, не спит.

Вдруг в прихожей раздался резкий звонок. Не успела Леокадия среагировать, как входная дверь с грохотом распахнулась.

— Какого чёрта у тебя дверь не замкнута?! У нас не самый спокойный район! — с порога сердито выпалила Кошка.

Кэт была очень высокой и худой, но вопреки прозвищу совершенно не отличалась кошачьей грацией. Скорее, её холерическая манера двигаться, быстрая, путаная речь и живая, донельзя комичная мимика — пусть и обрамленная ярким готическим макияжем — роднили её с проворной городской крысой, чей длинный нос за версту чуял любые неприятности. Слово «Кошка» никак с ней не вязалось, но прочно заменяло имя. Леокадия вообще не могла вспомнить, слышал ли кто-нибудь, чтобы к Кэт обращались как-то иначе. Саму её жутко бесило, если люди пытались использовать её настоящее имя.

Длинное каре с неестественно короткой чёлкой, забритые под ноль виски, тоннели с огромными чёрными шайбами в ушах и хаотичные татуировки, убегающие с кистей на худые, лишённые женственной мягкости плечи, делали её похожей на дешёвого Носферату из старых фильмов ужасов. Но за этой пугающей внешностью скрывался уникальный, эксцентричный и очень дружелюбный человек. А ещё когда-то Кошка оказалась рядом в самую нужную минуту... Эту историю Леокадия всеми силами пыталась вычеркнуть из памяти, но прошлое неохотно поддавалось забвению.

Кошка стремительно подбежала к окну и рванула створки на себя. Насладившись ворвавшимся в комнату прохладным воздухом, она нервным, театральным жестом достала из кармана пачку тонких сигарет, вытянула одну и закурила, продолжая изливать свой бесконечный поток сознания в хаотичном трёпе.

— Прикинь, этот придурок заявил, что моя статья недостаточно хороша! «Мать его… „Слишком жёстко, даже для нашего журнала. Ты могла бы постараться“», — живо и театрально Кошка выдала пародию на нерадивого редактора. — Да это лучшее, что они когда-либо вообще смогут напечатать! Я предложила им чёртов бриллиант!

Статья с ярким названием «Многоликий Джереми Кастл: от продажи рок-мечты до кокаиновых грёз» была слишком смелой для маленького «независимого» музыкального журнала. При всей напускной демонстрации бунтарского духа, редакция не могла позволить себе шутить с такими гигантами индустрии, как Кастл. Там прекрасно понимали, что медиамагнат не оставит от них камня на камне. А вот Кошка не боялась вообще ничего. Леокадию это в ней одновременно вдохновляло и заставляло сильно переживать.

Кошка глубоко затянулась, выпустила струю дыма в открытое окно и обернулась к подруге, прищурившись сквозь сизую дымку.

— Эй, Ли, ты вообще меня слушаешь? — она бесцеремонно уселась на край стола, едва не смахнув разложенные кисти. — Слушай, я тут подумала. Если этот урод из редакции не оценит материал, я просто сделаю его героем следующей статьи. Назову как-нибудь вроде: «Как редактор издательства X убивает таланты своим убожеством». Ну что, как тебе идея?

Она выдохнула дым и внимательно посмотрела на холст, который всё ещё казался Леокадии пугающе живым.

— Кстати, что за чертовщина с этой краской? Она как будто сама по себе ползает… А, хотя ладно, наверное, ещё просто не высохла. Слушай, а вообще — вещь! Тебе реально стоит организовать выставку, я могу свести тебя с кое-кем из арт-бомонда. А этот парень хорош! — Кошка бесцеремонно подхватила набросок с изображением Морфея, крутя его перед глазами. — Этот его мрачный стиль прямо цепляет. Он напоминает мне юного Питера Мёрфи из Bauhaus. Эх, старый добрый постпанк… — мечтательно выдохнула она вместе с очередным облаком дыма.

— Все хотят только денег. Годной музыки становится всё меньше, — Кошка закинула голову назад, выпуская густое облако дыма в потолок, и на мгновение замерла, словно прислушиваясь к чему-то в тишине квартиры. — Это точно. Сейчас всё вокруг — либо пластиковый поп для тех, кто вообще не хочет думать, либо какая-то дрянь, сочинённая под кокаином. А настоящий дух... он выветривается, как вот этот дым от моих сигарет.

Она снова перевела взгляд на набросок Морфея, мерно постукивая по бумаге длинным ногтем с облупившимся чёрным лаком.

— Знаешь, Ли, если этот твой «мрачный парень» реально существует в жизни, я бы чертовски хотела его сфотографировать. Для обложки это был бы просто разрыв.

— К сожалению, он существует только в моих снах, — печально улыбнулась Леокадия.

— Жаль, — разочарованно протянула Кошка, рассматривая рисунок. — Он красавчик. Такой мрачно-готический принц со звёздным взглядом. Обожаю такой типаж.

Она небрежно бросила листок обратно на стол и, мгновенно переключившись, добавила:

— Я, кстати, рассталась с Шакалом. У парня напрочь отсутствуют мозги и какое-либо вменяемое будущее.

— Ему тоже не понравилась твоя статья? — спросила Леокадия, присаживаясь на соседний стул и подтягивая к себе колени.

— Ты попала в самую точку, Ли! — удивилась Кошка. — Ты либо пророчица, либо слишком хорошо разбираешься в людях.

Журналистка громко хохотнула, едва не выронив тлеющую сигарету, и картинно прижала ладонь к груди, усыпанной серебряными цепочками.

— Шакал — это как раз тот убогий тип, который сначала заливает, что ты его муза, а через неделю с пеной у рта требует, чтобы ты не смела писать про его дружков-наркоманов. У него мозг размером с изюминку, Ли, честное слово!

Она сделала ещё одну затяжку и задумчиво посмотрела на набросок Морфея, который всё ещё вертела в руках.

— Слушай, а если он живет только в твоих снах... Ты хоть когда-нибудь пробовала его вытащить? Ну, знаешь, как в тех тупых фильмах про осознанные сновидения. Типа, если он тебе так нравится, почему бы не сделать его реальным?

Леокадия рассмеялась, в её голове тут же пронёсся сюжет «Кошмара на улице Вязов» и Фредди Крюгера.

— Если у меня получится вытащить его из снов, ты узнаешь об этом первой, — пообещала она.

— Замётано! — легко согласилась Кошка. Она затушила окурок о подоконник и повернулась к подруге: — Поздравляю тебя с началом отпуска, кстати! Какие планы на сегодня?

— Как обычно, — ответила Леокадия, аккуратно складывая свои наброски в плотную картонную папку и пряча её глубоко в ящик стола.

— Знаешь, Ли, мне кажется, тебе больше не нужен мозгоправ. Ты и сама неплохо справляешься, — заметила Кошка, доставая из пачки следующую сигарету.

— Я в этом не уверена. Мне всё ещё помогает терапия, — тихо ответила Леокадия, стараясь не смотреть на подругу.

— Да я серьёзно! Тебе просто нужно немного разнообразия. Развеяться. Ходить куда-нибудь, общаться с живыми людьми, — задумчиво протянула Кошка и фыркнула. — Терапия — это хорошо, Ли, правда. Но иногда терапия — это просто платный способ поговорить с человеком, который тебя гарантированно не осудит. А я — твоя бесплатная версия. С повышенной дозой сарказма.

Она спрыгнула со стола, потянулась так, что громко хрустнули позвонки, и подошла к окну. На улице вовсю светило яркое солнце — оно резко подсвечивало кожу Кошки, и без того пугающе бледную.

— Ладно, хватит о твоих мозгах. У меня есть идея получше, чем твои наброски и мой псих-редактор. Сегодня вечером в «Красной Королеве» будет выступать одна группа... А, хотя! — Кошку вдруг осенило. — К чёрту «Красную Королеву». Есть кое-что получше!

С этими словами она выудила из кармана узких джинсов измятый глянцевый листок и протянула его подруге. Леокадия аккуратно развернула листовку:

«Фестиваль культуры, музыки и редкостей „Карусель иллюзий“ приглашает гостей! Вы окажетесь героем собственной истории и получите незабываемые впечатления».

Ниже пестрела подробная и хаотичная программа фестиваля.

— В пять вечера я жду тебя у касс железнодорожной станции. Мы туда поедем, и ты даже не отвертишься, — строго отрезала Кошка. Не дожидаясь ответа, она привычным жестом выбросила окурок в окно, уже давно не беспокоясь о том, что скажут чопорные соседи. — «Карусель видений» — слышала про такую? — она намеренно исковеркала название, словно это придавало событию ещё больше веса. — Там будет куча всякого трэша: от инди-групп до каких-то безумных перформансов. И, самое главное, там будут люди, Ли. Настоящие, живые люди, а не те, что заперты в твоей голове!

Она на секунду замолчала, прищурившись на листовку так, словно пыталась прочитать невидимый мелкий шрифт между строк.

— И вообще, ты в последнее время какая-то... бледная. Даже бледнее меня, — Кошка на мгновение замерла, пытаясь мысленно визуализировать недавние события. — Кстати, этот плакат мне дал очень необычный тип. Я встретила его вчера в нашем клубе. Хоть убей, не могу вспомнить его имя. Но он был одет невероятно эпатажно! Похож на Дэвида Боуи на самом пике карьеры. Этакий Зигги Стардаст, выкрученный на максимум своего стиля. И эти вызывающе красные губы... Они мне, кажется, ещё долго будут мерещиться.

Задумчиво постучав пальцем по подбородку, Кошка подвела итог:

— Боуи, эпохальный стиль... Если такой персонаж раздаёт листовки, значит, фестиваль — это не просто очередной сельский праздник с убогим караоке и дешёвыми шашлыками. Там явно намечается что-то концептуальное.

Она резко выпрямилась, и в её глазах загорелся тот самый азартный, почти безумный блеск, который всегда предвещал либо лучшее приключение в жизни, либо грандиозный, эпический провал.

— Слушай, Ли! — Кошка заговорщически подалась вперёд. — А вдруг этот твой «Звёздный мальчик» из снов встретится тебе именно там? И наконец-то станет реальностью?

4. ВЫЙТИ ИЗ ЗОНЫ КОМФОРТА

— Мэтью! — раздался знакомый, глубокий голос из сновидений.

Ворон открыл глаза и попытался расправить крылья, но клетка была слишком узкой для такой большой птицы, как он.

Во мраке душной комнаты, больше похожей на забитый до отказа старым хламом, театральным реквизитом и птичьими клетками сарай, соткался силуэт Морфея.

— Я звал тебя. Что ты здесь делаешь? — грозно спросил Король Снов.

Мэтью эта властная манера повелителя не на шутку злила, хотя он, разумеется, никогда не подавал виду.

— О, простите, господин! — с напускным почтением отозвался ворон. — Кажется, непредвиденные обстоятельства вынудили меня повторить ваш недавний подвиг с заточением, — птица хрипло и иронично застрекотала.

— Ты забываешься, Мэтью, — жёстко, но внешне абсолютно спокойно оборвал его Морфей.

Ворон тут же притих, поняв, что перегнул палку. И всё же надменность хозяина его задевала: Повелителю Снов, похоже, было совершенно не интересно узнать, как именно его верный спутник угодил в эту передрягу.

Морфей повелительно поднял руку, и железные прутья клетки вокруг птицы беззвучно рассыпались в серую пыль.

Мэтью не сразу решился сделать шаг вперёд. Он замер, чувствуя, как стремительно меняется воздух вокруг: из спёртого и пыльного он становился плотным, прохладным, словно за секунду до грозы. Мрачная тень Морфея, даже когда тот стоял неподвижно, жила своей жизнью — она пульсировала по стенам сарая, визуально раздвигая их до размеров бесконечного готического зала.

— Вы всегда так делаете, — ворон наконец уверенно расправил крылья, ощущая приятную, сильную тяжесть перьев. — Сначала разнесёте всё в щепки, а потом смотрите на меня так, будто я сам эту клетку на себя нацепил.

Психотерапевт медленно снял очки. Это был полноватый мужчина с густой, но аккуратно уложенной бородой.

— Что вы чувствуете, Леокадия? — задал он свой традиционный вопрос.

Леокадия так часто его слышала, что давно воспринимала как неотъемлемую часть неизбежного насилия над собственным измождённым разумом. Суть терапии, как ей казалось, и заключалась в этом регулярном окунании в ад собственного сознания. Пытка распознаванием эмоций, которые сложно даже уловить, не говоря уже о том, чтобы дать им имя.

— Не знаю, — искренне ответила она.

— А ощущения в теле что вам говорят? — не оставлял её в покое врач.

Леокадия лишь неопределённо пожала плечами. Ничего, кроме глухого предчувствия, что вот-вот должно произойти нечто непоправимое, в ней сейчас не возникало.

— Ваши сны стали пугающе яркими. Творческие и чувствительные люди иногда обладают удивительной способностью путать их с реальностью. Грезить наяву. Это похоже на синдром навязчивых грёз. Но скажите, раньше с вами подобного не случалось? Попробуйте вспомнить, — мягко попросил психотерапевт, откидываясь на спинку кресла, которое от этого движения тяжело и протяжно заскрипело.

Леокадия перевела взгляд на окно кабинета. Там, за чистым стеклом, по небу лениво плыли тяжелые, неестественно серые облака. Они казались слишком плотными, слишком осязаемыми для обычного субботнего дня.

— Раньше — нет, — ответила она, и её собственный голос показался ей чужим, словно доносившимся из глубокого колодца. — Сны всегда были... просто снами. Набором картинок, которые забываешь через пять минут после пробуждения. А теперь они как будто остаются на коже. Будто я просыпаюсь и физически чувствую запах пепла или холод чужой ночи прямо у себя в комнате.

Она замолчала, мучительно подбирая слова. В голове тут же всплыл образ того самого человека с её акварельных набросков — темноволосый, бледный, с глазами, в глубокой темноте которых мерцали далёкие звёзды.

— Вы сказали про синдром навязчивых грёз. Но это ведь не просто невинные фантазии, верно? Это когда сама реальность начинает...

— Нет, — доктор поторопился её перебить, не дав закончить мысль. — Я сказал «синдром», а это строго медицинский термин.

Он продолжил мерно раскачиваться в своём скрипучем кресле. Леокадия наморщила лоб и отвернулась к окну. Там, прямо на старую толстую ветку, тяжело приземлился огромный чёрный ворон. Его густые перья отливали глубокой синевой в скудных лучах солнца, с трудом пробивающихся сквозь плотные, налитые свинцом облака. Девушка раздражённо подумала, что доктор ведет себя не слишком тактично, пытаясь завуалированно намекнуть, будто у неё якобы едет крыша.

Врач на секунду замолчал, заметив, что её взгляд намертво прикован к чему-то за стеклом, но быстро вернул внимание к своему блокноту. Его перьевая ручка со скрипом прошлась по бумаге.

— Я вовсе не имею в виду, что вы галлюцинируете, Леокадия. Мы здесь собрались не для того, чтобы вешать ярлыки, — мягко добавил он. — Я говорю лишь о том, как именно ваша психика адаптируется к... определённым жизненным изменениям.

Он отложил ручку в сторону и плавно сложил пухлые руки в замок, внимательно глядя на пациентку поверх сползших на кончик носа очков.

— Когда внутренние ресурсы на исходе, сознание часто начинает искать опору вовне. Иногда — в вымышленных образах. Красивых, ярких, порой пугающих. И это абсолютно нормально до тех пор, пока вы четко понимаете, где заканчивается ночной сон и начинается дневная реальность. Но если вы постепенно перестаёте осознавать эту разницу...

— Как продвигается ведение дневника снов? — спросил он чуть более дружелюбным тоном, искренне стараясь вернуть уплывающий интерес девушки к их разговору.

— Выполняю поставленные задачи исправно, — ровно ответила Леокадия.

— Вы внесли туда планируемую поездку на фестиваль? — поинтересовался доктор.

— Да, — Леокадия на секунду замялась, а затем тихо добавила: — Хотя я до сих пор сильно сомневаюсь, что вообще хочу туда ехать.

Стоило ей закрыть глаза, как она тут же отчётливо представила огромные толпы незнакомых людей, удушающую суету и пронзительный шум — всё то, что она обычно выносила лишь через силу, расплачиваясь потом днями полнейшего опустошения.

Доктор понимающе кивнул, делая быструю пометку в своём кожаном блокноте.

— Поездка на этот фестиваль — отличный терапевтический шаг. Тот самый необходимый выход из зоны комфорта и прямой контакт с внешней средой. Даже если сейчас это решение вызывает у вас подсознательное сопротивление.

Он ненадолго замолчал, внимательно изучая её лицо. Леокадия физически чувствовала на себе этот профессиональный взгляд — холодный, почти рентгеновский.

— Скажите, Леокадия, когда вы думаете о предстоящей поездке... возникает ли у вас глухое чувство тревоги? Или, быть может, наоборот — предвкушение чего-то совершенно необычного?

В этот самый момент огромный чёрный ворон за окном внезапно яростно взмахнул крыльями и сорвался с ветки. Он пролетел в считаных сантиметрах от стекла, едва не задев его крылом. Его резкий, пронзительный крик заставил доктора ощутимо вздрогнуть и на секунду полностью потерять нить разговора.

Нарушая наступившую тишину, на столе психотерапевта электронно запищал будильник. Мужчина торопливо потянулся к телефону и выключил звук.

— Ох, я и не заметил, как наше время вышло, — произнёс он, мгновенно натягивая дежурно-вежливую улыбку. — И всё же я настоятельно советую вам отправиться в эту поездку. А на нашей следующей сессии вы подробно расскажете мне, как она прошла. До свидания, Леокадия!

Леокадия вышла из кабинета, и прохладный воздух коридора тут же ударил ей в лицо. В ушах всё ещё стоял тот странный, резкий крик ворона за окном. Она слегка тряхнула головой, отчаянно пытаясь прогнать наваждение.

— Просто птица, — едва слышно прошептала она себе под нос, крепче сжимая кожаную лямку сумки. — Обычная городская птица.

Выйдя на крыльцо клиники, она сразу достала из кармана телефон и наткнулась на новое сообщение от Кошки: «В 5 у касс. Не вздумай забиться в свою нору и рисовать этих своих призраков! Я жду».

Леокадия тяжело вздохнула и убрала гаджет обратно. До назначенного времени оставалось ещё пара часов — вполне достаточно, чтобы принять окончательное решение: поддаться уговорам подруги или остаться дома.