Искра (джен)

Феанор стоял у окна первого этажа форменосской башни, в большой мастерской, и ловил себя на том, что опять погружается в тяжелые раздумья. Вот уже долгие годы, с самого дня создания Сильмариллей, он не знал покоя — даже здесь, в этом замке, своём, безопасном, но ставшем ему тюрьмой. Лишь слегка он отвлекался от гнетущих мыслей, погружаясь в работу, но даже тут уже не мог так творить, как раньше. Он думал о Сильмариллях, о своем непокое в Благословенном Краю, о пережитом в Тирионе унижении, за которым последовало изгнание сюда, о Мелькоре, который — тут Феанор не сомневался — повсюду, даже здесь, имел глаза и уши — но не о своих трудах.

А ведь были же хорошие времена... Нет, для Феанора здесь, в Амане, не было замечательных времён никогда. Ему всегда казалось, что эльфы для Валар — что-то вроде домашних котов, милых, вызывающих желание позаботиться о них, но, увы, неспособных ни на какой самостоятельный поступок, неспособных ни в чем превзойти хозяина. Но хорошие времена были. Времена, когда Феанор выматывал себя трудами, чтобы доказать, что он — не какая-то там домашняя зверушка, что он творец, такой же, как сами Валар, что он может принести эльфам великую пользу, да такую, которую Валар принести не удосужились. И он приносил. Да, приносил! Новую письменность, которая была намного удобнее громоздких закорючек Румила, создал он. Тысяча и один способ работы с камнями он создал, он мог превратить алмаз с изъяном в целый, заставить его светиться собственным светом, наконец, он создал вирин — особое стекло, которое могло образовывать кристаллы ничем не хуже природных камней. А его труды о языках? Но все это было лишь приготовлением к настоящему делу. Феанор страстно желал создать что-то такое, чего Валар никогда создать бы не смогли, и он добился своего. Сильмарилли стали его шедевром. Да, они были наполнены светом Древ — чем-то, что создали Валар, но способ его заключить в камень, да и сам камень — силиму, ещё один особый кристалл, который был столь же твёрд и неразрушим, что и легендарный тилкал, создал он. Он сам себе назначил условия этого тяжелого соперничества, но не начинать его он не мог. Ему было тесно в мире, где он был ни за чем не нужен и где о нём заботились. Ему претила роль питомца. Он хотел внести свой вклад в будущее народа нолдор, и он его внёс.

Теперь же, однако, ему предстояло позаботиться о вкладе в будущее иного рода. Об учениках. Поэтому Феанор прервал свои раздумья, глядя влево, ведь именно оттуда в мастерскую должны были с минуты на минуту войти ученики. Оба его лучших ученика, которым он на днях дал особое задание. Один — родной сын, Куруфинвэ Атаринке. Другой — племянник супруги его Нерданэль, дочери Махтана, и по махтановой просьбе в ученики и взятый, и поначалу Феанору не очень-то и хотелось принимать этого приблуду — сестра леди Нерданэль по наивности спуталась с одним из тех, и по их сыну это было заметно. Нет, Феанора не особо заботило, что скажут добрые нолдор, но у него была другая причина избегать всего, что было связано с теми. Истар Морвион, вот, как его звали, этого талантливого, но злополучного ученика, с которым мастер в итоге свыкся и стал неподдельно его уважать. Сам Феанор не мог не признать, что со временем этот эльф вполне мог бы сравниться с ним самим — если дать те же время и возможности. Они вообще оказались похожи многим — в том числе и нравом, который у обоих отнюдь не располагал к счастливому сотрудничеству, и не раз одни гордость и упрямство лоб в лоб сталкивались с другими. Но старший сын Финвэ умел ценить в других ум — качество, которое единственно уважал в эльфах.

Только эти двое — Истар и Куруфин — могли справиться с заданием и помочь ему в работе над самым новым изобретением. Он работал который год над кристаллом, который позволял бы видеть дальние страны и отдаленные времена наяву и сообщаться мыслями даже тем, кто не был обучен искусству "мысленной речи" — осанвэ, но долго не достигал намеченной цели. Нет, удавалось создать множество пробных камней — но они были ущербны. В первых из них не было видно ничего кроме белого тумана; другие показывали иллюзии и видения несуществующего; но ни один пока не давал того, чего мастер хотел — и в досаде Феанор надолго бросал эту работу и спускался в подземные кузницы, где втайне ковалось его оружие. Оружие, которое, как он надеялся, поможет проложить путь к свободе. Однако в этом году ему наконец удалось. Пять сфер из тёмного стекла показали ему Тирион и Валмар. Он уже придумал им название — палантири. Дальновидящие. Или лучше будет назвать их видящими камнями? Не важно. Главное, он понял, в чём была ошибка, понял, как их делать, и показал это двум лучшим из своих учеников. Каждый из них должен был сделать сам по одному новому палантиру, следуя тому, чему научил их Феанор. Сделать и показать, как он работает, дабы мастер убедился, что ученик всё понял верно.

Тик-так, тик-так — раздавался откуда-то сверху размеренный звук башенных часов. Это было одно из недооцененных изобретений Феанора. У него часто спрашивали, зачем измерять время, да еще таким громоздким набором из грузов, колёс и маятника, занимавшим целую башню. Он знал, зачем измерять время. Знал, но не отвечал праздным любопытствующим. Он догадывался, что оно не бесконечно. И он не любил долго ждать, и любил всегда точно знать, который сейчас час и минута.

Вот и они, не заставили себя долго ждать, часы не успели пробить четыре раза, как они явились, и у каждого в руках по стеклянному шару. Тёмный с пылающим внутри огоньком у Истара. Хорошо, новый палантир выглядел почти так же, как и вышедшие из-под руки самого мастера-наставника, только был меньше размером. Феанор и не сомневался, что этому молодому эльфу хватит понимания на то, чтобы уверенно повторить его изобретение. А у Куруфина? Его шар был светлым и почти прозрачным, и это могло значить одно из двух: сын создал что-то свое и совершенно новое, или же попросту испортил хорошую идею.

Истар подал свой камень первым, подойдя к учителю. Постороннему взгляду все эльфы сперва показались бы молодыми, но с этим впечатление не обманчиво — ему и вправду не минуло и ста тридцати годов Древ, и невысокий рост — на полторы головы ниже Феанора — только усиливал это впечатление. Одет он в простую светло-серую рубаху, подпоясанную куском веревки, и шнурком от ботинка перехвачены на лбу черные в синеватый отлив волосы чуть ниже плеч. В протянутой руке — маленький палантир.

— Посмотрите на восток, учитель, и поверните его вот так — сказал Истар.

Феанор взял тяжеленький, увесистый шарик, повернулся на восток и внимательно посмотрел на огонек, как бы пытаясь его разглядеть, и камень ответил: огонек стал разгораться, расти и светлеть, постепенно становясь из красного белым. Неужели действует? Да, кажется, действует, и ничуть не хуже, чем его собственные пять. Белое свечение заполнило собой весь кристалл, и в нем, как в окне, появились какие-то образы. Земля с огромной высоты, куда выше облаков... Темнота, лишь звезды мерцают над дальними восточными землями. Какие-то леса, леса, горы, широкие реки... Это был явный успех! Камень действительно позволил увидеть то, от чего отделяют Великое Море и многие, несчетные дни пути! Феанор усилием воли направил взгляд на запад — и увидел с высоты птичьего полёта белые стены, башни и лестницы Тириона, прекрасные леса и луга Валинора, залитые светом... А вот и его замок — Форменос, вот и окно комнаты, где он сейчас стоит, вот и...

И...

Нет, сорвалось! Как только перед ним вот-вот должен был предстать он сам, смотрящий в камень, изображение вновь залилось светом, сперва белым, потом красным, дрогнуло и сжалось в крохотный огонек. Он снова видел только свою руку, сжимающую черный, холодный камень.

— Прекрасно — сказал Феанор, возвращая камень Истару. — Этот видящий камень ничем не хуже моих. И, кстати, с завидной дотошностью воспроизведена моя собственная ошибка: он не показывает сам себя и владельца. Но это несущественно. Я и не ожидал, что ты с первого раза её исправишь. А теперь посмотрим, что же получилось у тебя, сын и ученик.

Куруфин, ничего не объясняя, подошел к маленькому столику и положил свой светлый камень в середину. Рядом с ним он поставил огарок свечи, вытащил трутницу и начал возиться с трутом, пытаясь зажечь огонь.

— А это зачем? — недовольно спросил Феанор.

— Это нужно, чтобы он работал, отец — пояснил Куруфин.

— Странно. Для работы видящего камня не нужно никаких свечей. Я же показывал, как они должны работать. Мы смотрели на Тирион в один из моих.

— Ну... Это не совсем видящий камень — неуверенно начал разъяснять Куруфин. — Это моя собственная придумка. Я ее называю «слышащий камень».

— Вот как? Слышащий? Неужели ты заставил свой камень передавать звуки, чего не удалось даже мне?

Куруфин тем временем уже закончил зажигать свечу.

— Он не совсем в этом смысле слышащий. Истар, ты мне сейчас поможешь показать, как он работает. В общем, суть в том, что сам этот камень ничего не показывает...

Феанор, и без того не являвший собой образца жизнерадостности, помрачнел еще сильнее.

— Но он может принимать вызов от видящего камня, и тогда в него будет видно того, кто вызывает. За этим нужна свеча, поскольку собственного огня у него внутри нет. Истар, дай мне свой камень.

Истар протянул Куруфину свой палантир, тот взял его в руку и повернулся на восток.

— Теперь посмотри в мой камень, отец, а я проведу вызов, и в него меня будет видно.

Но Феанор не собирался участвовать в испытании «слышащего камня». Его настроение испортилось окончательно. И так ни на кого нельзя положиться. Прочие сыновья все в Тирионе — их-то никто не осуждал на тоску в этих стенах, и что-то нечасто стали они наезжать сюда. Стражам замка нет веры — никогда нельзя знать, хранят ли твой покой или держат тебя под замком, грань так незаметна... А от мысли, что кто-то из них, возможно, свелся с Мелькоровыми соглядатаями, вообще такое зло берет... Одной отдушиной были ученики, и вот теперь, когда его собственный сын, вызвавшийся продолжать дело отца, вместо этого занимался какой-то чушью, Феанора взяла такая злоба, что он не мог не сорваться.

— Итак, Истар сделал хорошее, крепкое подобие моих камней. Подобие нетворческое, воспроизводящее все недостатки, но и обладающее всеми достоинствами прародителя. От тебя, названного «Маленьким отцом», я ожидал намного большего. А ты приносишь мне какую-то бестолковую безделушку, всё достоинство которой заключается в том, что ты изобрёл её сам. Но это не палантир. А я требовал палантир, а не эту чепуху. Я разочарован в тебе, Куруфинвэ.

Этим вечером, в час смешения света, когда сияние Лаурелин догорало, а Тельперион вступал в свои права, оба ученика спустились в нижние мастерские. Им предстояла работа куда менее интересная, чем над палантирами: они должны были превращать алмазы с изъяном в целые. Занятие это было одним из первых, над чем в своё время работал Феанор, и принесло ему тогда немалую славу; теперь же ученики набивали на этом руку. Хоть эта работа и была скучновата, но она требовала немалой внимательности, ведь одними зачарованиями дело не обходилось: камень нужно было нагреть в особой печи, да так, чтобы он не начал сгорать на воздухе, и только после этого он становился в достаточной степени восприимчив к чарам. Нельзя было и перекалить, так как это не только грозило порчей камней, но и сама перегретая печь становилась опасной.

— Истар, принеси еще угля — попросил Куруфин в своей обычной манере, такой, что это звучало скорее приказом, нежели просьбой. — У нас кончается. Я послежу за твоей печью.

Недовольный, Истар отвлекся от печи и пошел к лестнице вниз, она вела к хранилищу, куда подвозили уголь. Он прекрасно знал, куда идти, ведь до того, как дедушка Махтан обеспечил ему поступление в ученики к великому мастеру, он сам занимался подвозом угля в Форменос и сам заполнял это хранилище. Работая в форменосской прислуге, он правил телегой с лошадью, возил уголь, руду, добытые камни и прочее сырьё, надеясь, что когда-нибудь выбьется в ученики. И вот, добился своего, хоть и не полностью сам.

Вот и хранилище. Кладовщика он прекрасно знал, этот нолдо по имени Алассур у него же и принимал доставленные грузы, когда он еще служил здесь.

— Айя, Алассур. Насыпь мне угольку, если не трудно. Да, для ученической мастерской. Немного, ведра хватит.

Теперь обратно по лестнице, ведущей вверх. Но едва он прошёл половину пути, как услышал через окно бой часов из соседней башни — они били шесть раз, как всегда в час смешения света, а носом почувствовал неприятный запах гари, и это заставило его стрелой взлететь по лестнице и одним махом преодолеть оставшийся путь. Да, запах исходил из его печи, которая дымила, как бешеная, и от жара начала трескаться каменная столешница.

— Ampamaite! — выругался он на Куруфина, поспешно туша прибор водой, что немедленно вызвало шипение и громкий треск лопающегося камня. — Ты же сказал, что последишь!

— Это кто ещё тут ampamaite — холодно ответил тот. — Ничего я тебе не говорил. Ты сам пошёл вниз за углём и не уследил за печью. А теперь испортил ее совсем.

— Ври, да не завирайся — зло буркнул Истар. — Я заложил в печь только одну навеску топлива. Не могла она на ней так разгореться. Ты нарочно доложил ещё пару навесок, чтобы отыграться на мне за неудачу с палантиром.

— Твоё слово против моего — нехорошо ухмыльнувшись, сказал Куруфин. — Завтра мы пойдем к моему отцу сдавать работу, и ты сам ему объяснишь, почему у тебя нет ни одного алмаза, и печи тоже нет.

Главное не было сказано. Не прозвучали слова «я — финвион и сын Феанора, а ты — приблуда из тех, порченых. Мне он поверит, а тебе нет». Но у Истара не было сомнений, что Куруфин имел в виду именно это.

Прекрасный день... Свежий ветер развевал придорожную траву, шелестела ближняя роща, а в небе сиял золотой и серебряный цвет Древ. В час их смешения, следующий за тем, треклятым, когда лопнула печь, когда Тельперион уже угасал, а свет Лаурелин разгорался, на дорогу от Форменоса вышел путник. Шел он быстрым шагом, заплечный мешок его не был тяжел, и волосы его развевались на ветру — но куда как тяжелее было думать о том, что же ждет его дальше. Он был горд. Он не хотел виниться незаслуженно. И в то же время он понимал, что даже если он убедит наставника в злокозненности Куруфина, это ничего не решит. Тот найдёт иной способ испортить ему жизнь в Форменосе.

Не впервой было ему быть бродягой, ведь из дома он ушел совсем еще юным. Отца же своего не видел ни разу — только помнил, что рассказывала ему тётя. Отец называл себя Морвэ, и он был одним из тех, о ком в Валиноре предпочитали говорить окольными словами. «Те», «бывшие», в лучшем случае «спасённые», а в устах недоброжелателей и «порченые». Они появились из садов Ирмо, ничего не помня о себе, и всё, что о них рассказали другим эльфам Валар — это то, что эти эльфы были из авари, преимущественно татьяр, и их спасли от искажения Мелькора во время Войны валинорские майар, а лишение памяти было необходимо, чтобы исцелить их от пережитого в руках Тёмного Валы. Почти все — дети, большинство взрослых исцелить не удалось. Впрочем, и это Валар рассказали с неохотой: у многих создалось впечатление, что они хотели вовсе скрыть, что был такой народ, но эльдар всё же были не дурней тяжеловоза и заметили, что есть среди них вот такие, не рожденные от известных родителей и не помнящие их, и стали задавать вопросы. Да и обликом большинство из тех отличалось от прочих валинорских народов. Полученными ответами, впрочем, удовлетворились все, кроме самих «бывших»: ну спасли воители Валар каких-то Невозжелавших от Искажения, ну вылечили как умели, ну стало быть, им теперь здесь жить. Будут теперь возжелавшими. Ну, а как звучало их настоящее название, и было ли у них такое, и вовсе никто не знал и не интересовался.

Силы Мира распределили тех по разным народам калаквэнди, но большинство их были причислены к нолдор, как к самому родственному им народу. Морвэ тоже поселился среди нолдор, но благая земля Валинора не дарила ему покоя, и он остался чужим среди эльдар, обретших здесь новую родину — даже в большей степени, чем прочие «спасённые». И вот, за несколько недель до рождения Истара, он сел на корабль и поплыл через Великое море, пообещав любимой вскоре вернуться забрать с собой. Он обещал, что их ждёт новая жизнь на том берегу, говорил, что там у него остался брат, который просил найти его в доме Нурвэ где-то на востоке.

Как он это вспомнил? Теперь уже не спросишь. Был ли такой дом, есть ли теперь, и где он на востоке? О том тоже никто не узнал. Морвэ не вернулся. Только недели спустя пришли из Гаваней моряки-тэлери и сказали, что невиданная буря разразилась в тот день на море, и только недавно нашли на берегу остов разбитого корабля. С тех пор никто и никогда не слышал ничего об эльфе по имени Морвэ. Убитая горем, мать дала сыну имя — и утратила волю к жизни, предпочтя уйти в сады Ирмо, чтобы не вернуться, а его отцовским именем осталось "Морвион" — просто "сын Морвэ"... Понятно, что Истар предпочитал называться материнским именем, данным даром предвидения, а не куцым отцовским, которое вообще ему никто не давал. А непокой, что погубил Морвэ, оказался присущ и его сыну, и он стал странствовать. За без малого три десятка годов Древ он обошел весь Аман, побывал на Тол-Эрессеа, но везде видел одно и то же — благословенные, счастливые, но однообразные в своём счастье земли, в которых все равно было нечем дышать. Потом по совету деда, искусника Махтана, он пришел к Феанору, и, казалось бы, должен был встретить понимание — но ушел и оттуда... Нет, вины Феанора в том не было. С мастером ему было хорошо, как нигде. Это сын Феанора, Куруфин, его невзлюбил.

Истар взглянул на восток — и какое-то странное чувство пробудилось в душе: не то страх и волнение, как перед грядущей великой бурей, не то радость свободы, не то печаль утраты того, что было ему близко... Пробудилось и погасло. Он сошел с дороги и лег в высокой траве, глядя на небо.

Где-то далеко пробили шесть раз башенные часы.