Искра (джен)

Феанор стоял у окна первого этажа форменосской башни в большой мастерской, и ловил себя на том, что опять погружается в тяжелые раздумья. Вот уже долгие годы, с самого дня создания Сильмариллей, он не знал покоя — даже здесь, в этом замке, своём, безопасном, но ставшем ему тюрьмой. Лишь слегка он отвлекался от гнетущих мыслей, погружаясь в работу, но даже тут уже не мог так творить, как раньше. Он думал о Сильмариллях, о своем непокое в Благословенном Краю, о пережитом в Тирионе унижении, за которым последовало изгнание сюда, о Мелькоре, который — тут Феанор не сомневался — повсюду, даже здесь, имел глаза и уши — но не о своих трудах.

А ведь были же хорошие времена... Нет, для Феанора здесь, в Амане, не было замечательных времён никогда. Ему всегда казалось, что эльфы для Валар — что-то вроде домашних котов, милых, вызывающих желание позаботиться о них, но, увы, неспособных ни на какой самостоятельный поступок, неспособных ни в чем превзойти хозяина. Но хорошие времена были. Времена, когда Феанор выматывал себя трудами, чтобы доказать, что он — не какая-то там домашняя зверушка, что он творец, такой же, как сами Валар, что он может принести эльфам великую пользу, да такую, которую Валар принести не удосужились. И он приносил. Да, приносил! Новую письменность, которая была намного удобнее громоздких закорючек Румила, создал он. Тысяча и один способ работы с камнями он создал, он мог превратить алмаз с изъяном в целый, заставить его светиться собственным светом, наконец, он создал вирин — особое стекло, которое могло образовывать кристаллы ничем не хуже природных камней. А его труды о языках? Но все это было лишь приготовлением к настоящему делу. Феанор страстно желал создать что-то такое, чего Валар никогда создать бы не смогли, и он добился своего. Сильмарилли стали его шедевром. Да, они были наполнены светом Древ — чем-то, что создали Валар, но способ его заключить в камень, да и сам камень — силиму, ещё один особый кристалл, который был столь же твёрд и неразрушим, что и легендарный тилкал, создал он. Он сам себе назначил условия этого тяжелого соперничества, но не начинать его он не мог. Ему было тесно в мире, где он был ни за чем не нужен и где о нём заботились. Ему претила роль питомца. Он хотел внести свой вклад в будущее народа нолдор, и он его внёс.

Теперь же, однако, ему предстояло позаботиться о вкладе в будущее иного рода. Об учениках. Поэтому Феанор прервал свои раздумья, глядя влево, ведь именно оттуда в мастерскую должны были с минуты на минуту войти ученики. Оба его лучших ученика, которым он на днях дал особое задание. Один — родной сын, Куруфинвэ Атаринке. Другой — племянник супруги его, Нерданэль, дочери Махтана, и по махтановой просьбе в ученики и взятый, и поначалу Феанору не очень-то и хотелось принимать этого приблуду — сестра леди Нерданэль по наивности спуталась с одним из тех, и по их сыну это было заметно. Нет, Феанора не особо заботило, что скажут добрые нолдор, но у него была другая причина избегать всего, что было связано с теми. Истар Морвион, вот, как его звали, этого талантливого, но злополучного ученика, с которым мастер в итоге свыкся и стал неподдельно его уважать. Сам Феанор не мог не признать, что со временем этот эльф вполне мог бы сравниться с ним самим — если дать те же время и возможности. Они вообще оказались похожи многим — в том числе и нравом, который у обоих отнюдь не располагал к счастливому сотрудничеству, и не раз одни гордость и упрямство лоб в лоб сталкивались с другими. Но старший сын Финвэ умел ценить в других ум — качество, которое единственно уважал в эльфах.

Только эти двое — Истар и Куруфин — могли справиться с заданием и помочь ему в работе над самым новым изобретением. Он работал который год над кристаллом, который позволял бы видеть дальние страны и отдаленные времена наяву и сообщаться мыслями даже тем, кто не был обучен искусству "мысленной речи" — осанвэ, но долго не достигал намеченной цели. Нет, удавалось создать множество пробных камней — но они были ущербны. В первых из них не было видно ничего кроме белого тумана; другие показывали иллюзии и видения несуществующего; но ни один пока не давал того, чего мастер хотел — и в досаде Феанор надолго бросал эту работу и спускался в подземные кузницы, где втайне ковалось его оружие. Оружие, которое, как он надеялся, поможет проложить путь к свободе. Однако в этом году ему наконец удалось. Пять сфер из тёмного стекла показали ему Тирион и Валмар. Он уже придумал им название — палантири. Дальновидящие. Или лучше будет назвать их видящими камнями? Не важно. Главное, он понял, в чём была ошибка, понял, как их делать, и показал это двум лучшим из своих учеников. Каждый из них должен был сделать сам по одному новому палантиру, следуя тому, чему научил их Феанор. Сделать и показать, как он работает, дабы мастер убедился, что ученик всё понял верно.

Вот и они, не заставили себя долго ждать, и у каждого в руках по стеклянному шару. Тёмный с пылающим внутри огоньком у Истара. Хорошо, новый палантир выглядел почти так же, как и вышедшие из-под руки самого мастера-наставника, только был меньше размером. Феанор и не сомневался, что этому молодому эльфу хватит понимания на то, чтобы уверенно повторить его изобретение. А у Куруфина? Его шар был светлым и почти прозрачным, и это могло значить одно из двух: сын создал что-то свое и совершенно новое, или же попросту испортил хорошую идею.

Истар подал свой камень первым, подойдя к учителю. Постороннему взгляду все эльфы сперва показались бы молодыми, но с этим впечатление не обманчиво — ему и вправду не минуло и трех сотен лет, и невысокий рост — на полторы головы ниже Феанора — только усиливал это впечатление. Одет он в простую светло-серую рубаху, подпоясанную куском веревки, и такой же веревочкой перехвачены на лбу черные в синеватый отлив волосы чуть ниже плеч. В протянутой руке — маленький палантир.

— Посмотрите на восток, учитель, и поверните его вот так, — сказал Истар.

Феанор взял тяжеленький, увесистый шарик, повернулся на восток и внимательно посмотрел на огонек, как бы пытаясь его разглядеть, и камень ответил: огонек стал разгораться, расти и светлеть, постепенно становясь из красного белым. Неужели действует? Да, кажется, действует, и ничуть не хуже, чем его собственные пять. Белое свечение заполнило собой весь кристалл, и в нем, как в окне, появились какие-то образы. Земля с огромной высоты, куда выше облаков... Темнота, лишь звезды мерцают над дальними восточными землями. Какие-то леса, леса, горы, широкие реки... Это был явный успех! Камень действительно позволил увидеть то, от чего отделяют Великое Море и многие, несчетные дни пути! Феанор усилием воли направил взгляд на запад — и увидел с высоты птичьего полёта белые стены, башни и лестницы Тириона, прекрасные леса и луга Валинора, залитые светом... А вот и его замок — Форменос, вот и окно комнаты, где он сейчас стоит, вот и...

И...

Нет, сорвалось! Как только перед ним вот-вот должен был предстать он сам, смотрящий в камень, изображение вновь залилось светом, сперва белым, потом красным, дрогнуло и сжалось в крохотный огонек. Он снова видел только свою руку, сжимающую черный, холодный камень.

— Прекрасно, — сказал Феанор, возвращая камень Истару. — Этот видящий камень ничем не хуже моих. И, кстати, с завидной дотошностью воспроизведена моя собственная ошибка: он не показывает сам себя и владельца. Но это несущественно. Я и не ожидал, что ты с первого раза её исправишь. А теперь посмотрим, что же получилось у тебя, сын и ученик.

Куруфин, ничего не объясняя, подошел к маленькому столику и положил свой светлый камень в середину. Рядом с ним он поставил огарок свечи, вытащил трутницу и начал возиться с трутом, пытаясь зажечь огонь.

— А это зачем? — недовольно спросил Феанор.

— Это нужно, чтобы он работал, отец, — пояснил Куруфин.

— Странно. Для работы видящего камня не нужно никаких свечей. Я же показывал, как они должны работать. Мы смотрели на Тирион в один из моих.

— Ну... Это не совсем видящий камень, — неуверенно начал разъяснять Куруфин. — Это моя собственная придумка. Я ее называю «слышащий камень».

— Вот как? Слышащий? Неужели ты заставил свой камень передавать звуки, чего не удалось даже мне?

Куруфин тем временем уже закончил зажигать свечу.

— Он не совсем в этом смысле слышащий. Истар, ты мне сейчас поможешь показать, как он работает. В общем, суть в том, что сам этот камень ничего не показывает...

Феанор, и без того не являвший собой образца жизнерадостности, помрачнел еще сильнее.

— Но он может принимать вызов от видящего камня, и тогда в него будет видно того, кто вызывает. За этим нужна свеча, поскольку собственного огня у него внутри нет. Истар, дай мне свой камень.

Истар протянул Куруфину свой палантир, тот взял его в руку и повернулся на восток.

— Теперь посмотри в мой камень, отец, а я проведу вызов, и в него меня будет видно.

Но Феанор не собирался участвовать в испытании «слышащего камня». Его настроение испортилось окончательно. И так ни на кого нельзя положиться. Прочие сыновья все в Тирионе — их-то никто не осуждал на тоску в этих стенах, и что-то нечасто стали они наезжать сюда. Стражам замка нет веры — никогда нельзя знать, хранят ли твой покой или держат тебя под замком, грань так незаметна... А от мысли, что кто-то из них, возможно, свелся с Мелькоровыми соглядатаями, вообще такое зло берет... Одной отдушиной были ученики, и вот теперь, когда его собственный сын, вызвавшийся продолжать дело отца, вместо этого занимался какой-то чушью, Феанора взяла такая злоба, что он не мог не сорваться.

— Итак, Истар сделал хорошее, крепкое подобие моих камней. Подобие нетворческое, воспроизводящее все недостатки, но и обладающее всеми достоинствами прародителя. От тебя, названного «Маленьким отцом», я ожидал намного большего. А ты приносишь мне какую-то бестолковую безделушку, всё достоинство которой заключается в том, что ты изобрёл её сам. Но это не палантир. А я требовал палантир, а не эту чепуху. Я разочарован в тебе, Куруфинвэ.

Этим вечером, в час смешения света, когда сияние Лаурелин догорало, а Тельперион вступал в свои права, оба ученика спустились в нижние мастерские. Им предстояла работа куда менее интересная, чем над палантирами: они должны были превращать алмазы с изъяном в целые. Занятие это было одним из первых, над чем в своё время работал Феанор, и принесло ему тогда немалую славу; теперь же ученики набивали на этом руку. Хоть эта работа и была скучновата, но она требовала немалой внимательности, ведь одними зачарованиями дело не обходилось: камень нужно было нагреть в особой печи, да так, чтобы он не начал сгорать на воздухе, и только после этого он становился в достаточной степени восприимчив к чарам. Нельзя было и перекалить, так как это не только грозило порчей камней, но и сама перегретая печь становилась опасной.

— Истар, принеси еще угля, — попросил Куруфин в своей обычной манере, такой, что это звучало скорее приказом, нежели просьбой. — У нас кончается. Я послежу за твоей печью.

Недовольный, Истар отвлекся от печи и пошел к лестнице вниз, она вела к хранилищу, куда подвозили уголь. Он прекрасно знал, куда идти, ведь до того, как дедушка Махтан обеспечил ему поступление в ученики к великому мастеру, он сам занимался подвозом угля в Форменос и сам заполнял это хранилище. Работая в форменосской прислуге, он правил телегой с лошадью, возил уголь, руду, добытые камни и прочее сырьё, надеясь, что когда-нибудь выбьется в ученики. И вот, добился своего, хоть и не полностью сам.

Вот и хранилище. Кладовщика он прекрасно знал, этот нолдо по имени Алассур у него же и принимал доставленные грузы, когда он еще служил здесь.

— Айя, Алассур. Насыпь мне угольку, если не трудно. Да, для ученической мастерской. Немного, ведра хватит.

Теперь обратно по лестнице, ведущей вверх. Но едва он прошёл половину пути, как почувствовал неприятный запах гари, и это заставило его стрелой взлететь по лестнице и одним махом преодолеть оставшийся путь. Да, запах исходил из его печи, которая дымила, как бешеная, и от жара начала трескаться каменная столешница.

— Ampamaite! — выругался он на Куруфина, поспешно туша прибор водой, что немедленно вызвало шипение и громкий треск лопающегося камня. — Ты же сказал, что последишь!

— Это кто ещё тут ampamaite, — холодно ответил тот. — Ничего я тебе не говорил. Ты сам пошёл вниз за углём и не уследил за печью. А теперь испортил ее совсем.

— Ври, да не завирайся, — зло буркнул Истар. — Я заложил в печь только одну навеску топлива. Не могла она на ней так разгореться. Ты нарочно доложил ещё пару навесок, чтобы отыграться на мне за неудачу с палантиром.

— Твоё слово против моего, — нехорошо ухмыльнувшись, сказал Куруфин. — Завтра мы пойдем к моему отцу сдавать работу, и ты сам ему объяснишь, почему у тебя нет ни одного алмаза, и печи тоже нет.

Главное не было сказано. Не прозвучали слова «я — финвион и сын Феанора, а ты — приблуда из тех, порченых. Мне он поверит, а тебе нет». Но у Истара не было сомнений, что Куруфин имел в виду именно это.

Прекрасный день... Свежий ветер развевал придорожную траву, шелестела ближняя роща, а в небе сиял золотой и серебряный цвет Древ. В час их смешения, следующий за тем, треклятым, когда лопнула печь, когда Тельперион уже угасал, а свет Лаурелин разгорался, на дорогу от Форменоса вышел путник. Шел он быстрым шагом, заплечный мешок его не был тяжел, и волосы его развевались на ветру — но куда как тяжелее было думать о том, что же ждет его дальше. Он был горд. Он не хотел виниться незаслуженно. И в то же время он понимал, что даже если он убедит наставника в злокозненности Куруфина, это ничего не решит. Тот найдёт иной способ испортить ему жизнь в Форменосе.

Не впервой было ему быть бродягой, ведь из дома он ушел совсем еще юным. Отца же своего не видел ни разу — только помнил, что рассказывала ему тётя. Отец называл себя Морвэ, и он был одним из тех, о ком в Валиноре предпочитали говорить окольными словами. «Те», «бывшие», в лучшем случае «спасённые», а в устах недоброжелателей и «порченые». Они появились из садов Ирмо, ничего не помня о себе, и всё, что о них рассказали другим эльфам Валар — это то, что эти эльфы были из авари, преимущественно татьяр, и их спасли от искажения Мелькора во время Войны валинорские майар, а лишение памяти было необходимо, чтобы исцелить их от пережитого в руках Тёмного Валы. Почти все — дети, большинство взрослых исцелить не удалось. Впрочем, и это Валар рассказали с неохотой: у многих создалось впечатление, что они хотели вовсе скрыть, что был такой народ, но эльдар всё же были не дурней тяжеловоза и заметили, что есть среди них вот такие, не рожденные от известных родителей и не помнящие их, и стали задавать вопросы. Да и обликом большинство из тех отличалось от прочих валинорских народов. Полученными ответами, впрочем, удовлетворились все, кроме самих «бывших»: ну спасли воители Валар каких-то Невозжелавших от Искажения, ну вылечили как умели, ну стало быть, им теперь здесь жить. Будут теперь возжелавшими. Ну, а как звучало их настоящее название, и было ли у них такое, и вовсе никто не знал и не интересовался.

Силы Мира распределили тех по разным народам калаквэнди, но большинство их были причислены к нолдор, как к самому родственному им народу. Морвэ тоже поселился среди нолдор, но благая земля Валинора не дарила ему покоя, и он остался чужим среди эльдар, обретших здесь новую родину — даже в большей степени, чем прочие «спасённые». И вот, за несколько недель до рождения Истара, он сел на корабль и поплыл через Великое море, пообещав любимой вскоре вернуться забрать с собой. Он обещал, что их ждёт новая жизнь на том берегу, говорил, что там у него остался брат, который просил найти его в доме Нурвэ где-то на востоке.

Как он это вспомнил? Теперь уже не спросишь. Был ли такой дом, есть ли теперь, и где он на востоке? О том тоже никто не узнал. Морвэ не вернулся. Только недели спустя пришли из Гаваней моряки-тэлери и сказали, что невиданная буря разразилась в тот день на море, и только недавно нашли на берегу остов разбитого корабля. С тех пор никто и никогда не слышал ничего об эльфе по имени Морвэ. Убитая горем, мать дала сыну имя — и утратила волю к жизни, предпочтя уйти в сады Ирмо, чтобы не вернуться, а его отцовским именем осталось "Морвион" — просто "сын Морвэ"... Понятно, что Истар предпочитал называться материнским именем, данным даром предвидения, а не куцым отцовским, которое вообще ему никто не давал. А непокой, что погубил Морвэ, оказался присущ и его сыну, и он стал странствовать. За без малого три сотни лет он обошел весь Аман, побывал на Тол-Эрессеа, но везде видел одно и то же — благословенные, счастливые, но однообразные в своём счастье земли, в которых все равно было нечем дышать. Потом по совету деда, искусника Махтана, он пришел к Феанору, и, казалось бы, должен был встретить понимание — но ушел и оттуда... Нет, вины Феанора в том не было. С мастером ему было хорошо, как нигде. Это сын Феанора, Куруфин, его невзлюбил.

Истар взглянул на восток — и какое-то странное чувство пробудилось в душе: не то страх и волнение, как перед грядущей великой бурей, не то радость свободы, не то печаль утраты того, что было ему близко... Пробудилось и погасло. Он сошел с дороги и лег в высокой траве, глядя на небо.