Искра (джен)

Феанор стоял у окна первого этажа форменосской башни в большой мастерской, и ловил себя на том, что опять погружается в тяжелые раздумья. Вот уже долгие годы, с самого дня создания Сильмариллей, он не знал покоя — даже здесь, в этом замке, своём, безопасном, но ставшем ему тюрьмой. Лишь слегка он отвлекался от гнетущих мыслей, погружаясь в работу, но даже тут уже не мог так творить, как раньше. Он думал о Сильмариллях, о своем непокое в Благословенном Краю, о пережитом в Тирионе унижении, за которым последовало изгнание сюда, о Мелькоре, который — тут Феанор не сомневался — повсюду, даже здесь, имел глаза и уши — но не о своих трудах.

А ведь были же хорошие времена... Нет, для Феанора здесь, в Амане, не было замечательных времён никогда. Ему всегда казалось, что эльфы для Валар — что-то вроде домашних котов, милых, вызывающих желание позаботиться о них, но, увы, неспособных ни на какой самостоятельный поступок, неспособных ни в чем превзойти хозяина. Но хорошие времена были. Времена, когда Феанор выматывал себя трудами, чтобы доказать, что он — не какая-то там домашняя зверушка, что он творец, такой же, как сами Валар, что он может принести эльфам великую пользу, да такую, которую Валар принести не удосужились. И он приносил. Да, приносил! Новую письменность, которая была намного удобнее громоздких закорючек Румила, создал он. Тысяча и один способ работы с камнями он создал, он мог превратить алмаз с изъяном в целый, заставить его светиться собственным светом, наконец, он создал вирин — особое стекло, которое могло образовывать кристаллы ничем не хуже природных камней. А его труды о языках? Но все это было лишь приготовлением к настоящему делу. Феанор страстно желал создать что-то такое, чего Валар никогда создать бы не смогли, и он добился своего. Сильмарилли стали его шедевром. Да, они были наполнены светом Древ — чем-то, что создали Валар, но способ его заключить в камень, да и сам камень — силиму, ещё один особый кристалл, который был столь же твёрд и неразрушим, что и легендарный тилкал, создал он. Он сам себе назначил условия этого тяжелого соперничества, но не начинать его он не мог. Ему было тесно в мире, где он был ни за чем не нужен и где о нём заботились. Ему претила роль питомца. Он хотел внести свой вклад в будущее народа нолдор, и он его внёс.

Теперь же, однако, ему предстояло позаботиться о вкладе в будущее иного рода. Об учениках. Поэтому Феанор прервал свои раздумья, глядя влево, ведь именно оттуда в мастерскую должны были с минуты на минуту войти ученики. Оба его лучших ученика, которым он на днях дал особое задание. Один — родной сын, Куруфинвэ Атаринке. Другой — племянник супруги его, Нерданэль, дочери Махтана, и по махтановой просьбе в ученики и взятый, и поначалу Феанору не очень-то и хотелось принимать этого приблуду — сестра леди Нерданэль по наивности спуталась с одним из тех, и по их сыну это было заметно. Нет, Феанора не особо заботило, что скажут добрые нолдор, но у него была другая причина избегать всего, что было связано с теми. Истар Морвион, вот, как его звали, этого талантливого, но злополучного ученика, с которым мастер в итоге свыкся и стал неподдельно его уважать. Сам Феанор не мог не признать, что со временем этот эльф вполне мог бы сравниться с ним самим — если дать те же время и возможности. Они вообще оказались похожи многим — в том числе и нравом, который у обоих отнюдь не располагал к счастливому сотрудничеству, и не раз одни гордость и упрямство лоб в лоб сталкивались с другими. Но старший сын Финвэ умел ценить в других ум — качество, которое единственно уважал в эльфах.

Только эти двое — Истар и Куруфин — могли справиться с заданием и помочь ему в работе над самым новым изобретением. Он работал который год над кристаллом, который позволял бы видеть дальние страны и отдаленные времена наяву и сообщаться мыслями даже тем, кто не был обучен искусству "мысленной речи" — осанвэ, но долго не достигал намеченной цели. Нет, удавалось создать множество пробных камней — но они были ущербны. В первых из них не было видно ничего кроме белого тумана; другие показывали иллюзии и видения несуществующего; но ни один пока не давал того, чего мастер хотел — и в досаде Феанор надолго бросал эту работу и спускался в подземные кузницы, где втайне ковалось его оружие. Оружие, которое, как он надеялся, поможет проложить путь к свободе. Однако в этом году ему наконец удалось. Пять сфер из тёмного стекла показали ему Тирион и Валмар. Он уже придумал им название — палантири. Дальновидящие. Или лучше будет назвать их видящими камнями? Не важно. Главное, он понял, в чём была ошибка, понял, как их делать, и показал это двум лучшим из своих учеников. Каждый из них должен был сделать сам по одному новому палантиру, следуя тому, чему научил их Феанор. Сделать и показать, как он работает, дабы мастер убедился, что ученик всё понял верно.

Вот и они, не заставили себя долго ждать, и у каждого в руках по стеклянному шару. Тёмный с пылающим внутри огоньком у Истара. Хорошо, новый палантир выглядел почти так же, как и вышедшие из-под руки самого мастера-наставника, только был меньше размером. Феанор и не сомневался, что этому молодому эльфу хватит понимания на то, чтобы уверенно повторить его изобретение. А у Куруфина? Его шар был светлым и почти прозрачным, и это могло значить одно из двух: сын создал что-то свое и совершенно новое, или же попросту испортил хорошую идею.

Истар подал свой камень первым, подойдя к учителю. Постороннему взгляду все эльфы сперва показались бы молодыми, но с этим впечатление не обманчиво — ему и вправду не минуло и трех сотен лет, и невысокий рост — на полторы головы ниже Феанора — только усиливал это впечатление. Одет он в простую светло-серую рубаху, подпоясанную куском веревки, и такой же веревочкой перехвачены на лбу черные в синеватый отлив волосы чуть ниже плеч. В протянутой руке — маленький палантир.

— Посмотрите на восток, учитель, и поверните его вот так, — сказал Истар.

Феанор взял тяжеленький, увесистый шарик, повернулся на восток и внимательно посмотрел на огонек, как бы пытаясь его разглядеть, и камень ответил: огонек стал разгораться, расти и светлеть, постепенно становясь из красного белым. Неужели действует? Да, кажется, действует, и ничуть не хуже, чем его собственные пять. Белое свечение заполнило собой весь кристалл, и в нем, как в окне, появились какие-то образы. Земля с огромной высоты, куда выше облаков... Темнота, лишь звезды мерцают над дальними восточными землями. Какие-то леса, леса, горы, широкие реки... Это был явный успех! Камень действительно позволил увидеть то, от чего отделяют Великое Море и многие, несчетные дни пути! Феанор усилием воли направил взгляд на запад — и увидел с высоты птичьего полёта белые стены, башни и лестницы Тириона, прекрасные леса и луга Валинора, залитые светом... А вот и его замок — Форменос, вот и окно комнаты, где он сейчас стоит, вот и...

И...

Нет, сорвалось! Как только перед ним вот-вот должен был предстать он сам, смотрящий в камень, изображение вновь залилось светом, сперва белым, потом красным, дрогнуло и сжалось в крохотный огонек. Он снова видел только свою руку, сжимающую черный, холодный камень.

— Прекрасно, — сказал Феанор, возвращая камень Истару. — Этот видящий камень ничем не хуже моих. И, кстати, с завидной дотошностью воспроизведена моя собственная ошибка: он не показывает сам себя и владельца. Но это несущественно. Я и не ожидал, что ты с первого раза её исправишь. А теперь посмотрим, что же получилось у тебя, сын и ученик.

Куруфин, ничего не объясняя, подошел к маленькому столику и положил свой светлый камень в середину. Рядом с ним он поставил огарок свечи, вытащил трутницу и начал возиться с трутом, пытаясь зажечь огонь.

— А это зачем? — недовольно спросил Феанор.

— Это нужно, чтобы он работал, отец, — пояснил Куруфин.

— Странно. Для работы видящего камня не нужно никаких свечей. Я же показывал, как они должны работать. Мы смотрели на Тирион в один из моих.

— Ну... Это не совсем видящий камень, — неуверенно начал разъяснять Куруфин. — Это моя собственная придумка. Я ее называю «слышащий камень».

— Вот как? Слышащий? Неужели ты заставил свой камень передавать звуки, чего не удалось даже мне?

Куруфин тем временем уже закончил зажигать свечу.

— Он не совсем в этом смысле слышащий. Истар, ты мне сейчас поможешь показать, как он работает. В общем, суть в том, что сам этот камень ничего не показывает...

Феанор, и без того не являвший собой образца жизнерадостности, помрачнел еще сильнее.

— Но он может принимать вызов от видящего камня, и тогда в него будет видно того, кто вызывает. За этим нужна свеча, поскольку собственного огня у него внутри нет. Истар, дай мне свой камень.

Истар протянул Куруфину свой палантир, тот взял его в руку и повернулся на восток.

— Теперь посмотри в мой камень, отец, а я проведу вызов, и в него меня будет видно.

Но Феанор не собирался участвовать в испытании «слышащего камня». Его настроение испортилось окончательно. И так ни на кого нельзя положиться. Прочие сыновья все в Тирионе — их-то никто не осуждал на тоску в этих стенах, и что-то нечасто стали они наезжать сюда. Стражам замка нет веры — никогда нельзя знать, хранят ли твой покой или держат тебя под замком, грань так незаметна... А от мысли, что кто-то из них, возможно, свелся с Мелькоровыми соглядатаями, вообще такое зло берет... Одной отдушиной были ученики, и вот теперь, когда его собственный сын, вызвавшийся продолжать дело отца, вместо этого занимался какой-то чушью, Феанора взяла такая злоба, что он не мог не сорваться.

— Итак, Истар сделал хорошее, крепкое подобие моих камней. Подобие нетворческое, воспроизводящее все недостатки, но и обладающее всеми достоинствами прародителя. От тебя, названного «Маленьким отцом», я ожидал намного большего. А ты приносишь мне какую-то бестолковую безделушку, всё достоинство которой заключается в том, что ты изобрёл её сам. Но это не палантир. А я требовал палантир, а не эту чепуху. Я разочарован в тебе, Куруфинвэ.

Этим вечером, в час смешения света, когда сияние Лаурелин догорало, а Тельперион вступал в свои права, оба ученика спустились в нижние мастерские. Им предстояла работа куда менее интересная, чем над палантирами: они должны были превращать алмазы с изъяном в целые. Занятие это было одним из первых, над чем в своё время работал Феанор, и принесло ему тогда немалую славу; теперь же ученики набивали на этом руку. Хоть эта работа и была скучновата, но она требовала немалой внимательности, ведь одними зачарованиями дело не обходилось: камень нужно было нагреть в особой печи, да так, чтобы он не начал сгорать на воздухе, и только после этого он становился в достаточной степени восприимчив к чарам. Нельзя было и перекалить, так как это не только грозило порчей камней, но и сама перегретая печь становилась опасной.

— Истар, принеси еще угля, — попросил Куруфин в своей обычной манере, такой, что это звучало скорее приказом, нежели просьбой. — У нас кончается. Я послежу за твоей печью.

Недовольный, Истар отвлекся от печи и пошел к лестнице вниз, она вела к хранилищу, куда подвозили уголь. Он прекрасно знал, куда идти, ведь до того, как дедушка Махтан обеспечил ему поступление в ученики к великому мастеру, он сам занимался подвозом угля в Форменос и сам заполнял это хранилище. Работая в форменосской прислуге, он правил телегой с лошадью, возил уголь, руду, добытые камни и прочее сырьё, надеясь, что когда-нибудь выбьется в ученики. И вот, добился своего, хоть и не полностью сам.

Вот и хранилище. Кладовщика он прекрасно знал, этот нолдо по имени Алассур у него же и принимал доставленные грузы, когда он еще служил здесь.

— Айя, Алассур. Насыпь мне угольку, если не трудно. Да, для ученической мастерской. Немного, ведра хватит.

Теперь обратно по лестнице, ведущей вверх. Но едва он прошёл половину пути, как почувствовал неприятный запах гари, и это заставило его стрелой взлететь по лестнице и одним махом преодолеть оставшийся путь. Да, запах исходил из его печи, которая дымила, как бешеная, и от жара начала трескаться каменная столешница.

— Ampamaite! — выругался он на Куруфина, поспешно туша прибор водой, что немедленно вызвало шипение и громкий треск лопающегося камня. — Ты же сказал, что последишь!

— Это кто ещё тут ampamaite, — холодно ответил тот. — Ничего я тебе не говорил. Ты сам пошёл вниз за углём и не уследил за печью. А теперь испортил ее совсем.

— Ври, да не завирайся, — зло буркнул Истар. — Я заложил в печь только одну навеску топлива. Не могла она на ней так разгореться. Ты нарочно доложил ещё пару навесок, чтобы отыграться на мне за неудачу с палантиром.

— Твоё слово против моего, — нехорошо ухмыльнувшись, сказал Куруфин. — Завтра мы пойдем к моему отцу сдавать работу, и ты сам ему объяснишь, почему у тебя нет ни одного алмаза, и печи тоже нет.

Главное не было сказано. Не прозвучали слова «я — финвион и сын Феанора, а ты — приблуда из тех, порченых. Мне он поверит, а тебе нет». Но у Истара не было сомнений, что Куруфин имел в виду именно это.

Прекрасный день... Свежий ветер развевал придорожную траву, шелестела ближняя роща, а в небе сиял золотой и серебряный цвет Древ. В час их смешения, следующий за тем, треклятым, когда лопнула печь, когда Тельперион уже угасал, а свет Лаурелин разгорался, на дорогу от Форменоса вышел путник. Шел он быстрым шагом, заплечный мешок его не был тяжел, и волосы его развевались на ветру — но куда как тяжелее было думать о том, что же ждет его дальше. Он был горд. Он не хотел виниться незаслуженно. И в то же время он понимал, что даже если он убедит наставника в злокозненности Куруфина, это ничего не решит. Тот найдёт иной способ испортить ему жизнь в Форменосе.

Не впервой было ему быть бродягой, ведь из дома он ушел совсем еще юным. Отца же своего не видел ни разу — только помнил, что рассказывала ему тётя. Отец называл себя Морвэ, и он был одним из тех, о ком в Валиноре предпочитали говорить окольными словами. «Те», «бывшие», в лучшем случае «спасённые», а в устах недоброжелателей и «порченые». Они появились из садов Ирмо, ничего не помня о себе, и всё, что о них рассказали другим эльфам Валар — это то, что эти эльфы были из авари, преимущественно татьяр, и их спасли от искажения Мелькора во время Войны валинорские майар, а лишение памяти было необходимо, чтобы исцелить их от пережитого в руках Тёмного Валы. Почти все — дети, большинство взрослых исцелить не удалось. Впрочем, и это Валар рассказали с неохотой: у многих создалось впечатление, что они хотели вовсе скрыть, что был такой народ, но эльдар всё же были не дурней тяжеловоза и заметили, что есть среди них вот такие, не рожденные от известных родителей и не помнящие их, и стали задавать вопросы. Да и обликом большинство из тех отличалось от прочих валинорских народов. Полученными ответами, впрочем, удовлетворились все, кроме самих «бывших»: ну спасли воители Валар каких-то Невозжелавших от Искажения, ну вылечили как умели, ну стало быть, им теперь здесь жить. Будут теперь возжелавшими. Ну, а как звучало их настоящее название, и было ли у них такое, и вовсе никто не знал и не интересовался.

Силы Мира распределили тех по разным народам калаквэнди, но большинство их были причислены к нолдор, как к самому родственному им народу. Морвэ тоже поселился среди нолдор, но благая земля Валинора не дарила ему покоя, и он остался чужим среди эльдар, обретших здесь новую родину — даже в большей степени, чем прочие «спасённые». И вот, за несколько недель до рождения Истара, он сел на корабль и поплыл через Великое море, пообещав любимой вскоре вернуться забрать с собой. Он обещал, что их ждёт новая жизнь на том берегу, говорил, что там у него остался брат, который просил найти его в доме Нурвэ где-то на востоке.

Как он это вспомнил? Теперь уже не спросишь. Был ли такой дом, есть ли теперь, и где он на востоке? О том тоже никто не узнал. Морвэ не вернулся. Только недели спустя пришли из Гаваней моряки-тэлери и сказали, что невиданная буря разразилась в тот день на море, и только недавно нашли на берегу остов разбитого корабля. С тех пор никто и никогда не слышал ничего об эльфе по имени Морвэ. Убитая горем, мать дала сыну имя — и утратила волю к жизни, предпочтя уйти в сады Ирмо, чтобы не вернуться, а его отцовским именем осталось "Морвион" — просто "сын Морвэ"... Понятно, что Истар предпочитал называться материнским именем, данным даром предвидения, а не куцым отцовским, которое вообще ему никто не давал. А непокой, что погубил Морвэ, оказался присущ и его сыну, и он стал странствовать. За без малого три сотни лет он обошел весь Аман, побывал на Тол-Эрессеа, но везде видел одно и то же — благословенные, счастливые, но однообразные в своём счастье земли, в которых все равно было нечем дышать. Потом по совету деда, искусника Махтана, он пришел к Феанору, и, казалось бы, должен был встретить понимание — но ушел и оттуда... Нет, вины Феанора в том не было. С мастером ему было хорошо, как нигде. Это сын Феанора, Куруфин, его невзлюбил.

Истар взглянул на восток — и какое-то странное чувство пробудилось в душе: не то страх и волнение, как перед грядущей великой бурей, не то радость свободы, не то печаль утраты того, что было ему близко... Пробудилось и погасло. Он сошел с дороги и лег в высокой траве, глядя на небо.

— Мы с тобой, значит, назначены на стражу в этот день, — говорил Вистано, его товарищ по Добровольному дозору Тириона. — Не хотят видеть нас на празднике, надо думать.

Говорил он это, впрочем, безо всякой горечи, с лукавой смешинкой в зелёных глазах. Очень светловолосый и зеленоглазый, Вистано, конечно же, был из «спасённых» — ни среди кого другого такое сочетание не встречалось, ни среди нолдор, ни среди ваньяр или тэлери. Таких в Добровольном дозоре собралось удивительно много, и тому была причина. Учрежденный приказом государя Финвэ тогда, когда между Домами началась подспудная вражда, Добровольный дозор не должен был принадлежать ни к одному Дому и не должен был становиться ни на чью сторону, кроме стороны порядка. Ну, а «бывшие» с большой неохотой примыкали к верным того или другого Дома, они старались держаться подальше от принцев нолдор и их склок, а те, кто все же примыкал, надолго не приживались, вот, как Истар — так что это всё-таки было неудивительно, что много их собралось в Добровольном дозоре. Первый дом носил чёрное и красное, Второй — белое и синее, ну, а в Добровольном дозоре носили только серое, отчего их и прозвали «серыми братьями». Небольшие команды спасателей, пожарных и целителей были и в Валмаре, и в Альквалондэ, и в Аваллонэ, но только в Тирионе из-за свары принцев была нужда содержать вооруженный отряд миротворцев. Туда-то и прибился Истар после нескольких лет очередных скитаний, и ученика самого Феанора, пусть даже и недоучку, приняли с большой радостью. В те годы среди обоих враждующих домов тайно обучались кузнецы-оружейники и ковали мечи, и кано дозора Раумион надеялся, что новенький придумает что-то, чтобы обезоруживать вооруженных длинными клинками без вреда для них. Истар и придумал: тоже клинок, только не острый, а вместо лезвия у него было подобие расчёски, между зубьями которой предлагалось зацеплять и зажимать меч неприятеля. Вскоре с этими «мечеломами» на боку уже ходил весь Добровольный дозор, и по одному сейчас висело на поясе у Вистано и у самого Истара.

Впрочем, вряд ли придётся их применять в полупустом городе. Стража предстояла скучная. Им с Вистано нужно было, сменяя друг друга на смотровой площадке башни Миндон Эльдалиева, наблюдать за опустевшим Тирионом. С башни было видно весь город как на ладони, и можно было переговариваться с помощью рупора с дозорными внизу — дома не мешали звуку распространяться над улицами, а кроме того, удобно было высматривать драки, пожары или прочие опасные происшествия, входившие в ведение «серых братьев». Каковых в городе быть просто не могло по одной понятной причине: почти все жители и совершенно точно все смутьяны из верных двух Домов ушли на великий праздник, устроенный Валар. Город был тих. Ничего не случится, это ясно. Поэтому они с Вистано собирались вовсе не взирать на город с высоты, сменяя друг друга, а вдвоем подняться на смотровую площадку и не спеша играть там в какую-нибудь сложную настольную игру. А когда надоест — кто-нибудь из них двоих сбегает вниз за арфой и бутылкой вина, и они попоют песни, все, которые знают. Так и скоротают время, пока праздник не закончится и их не сменят другие. Тем же самым собирались заняться на других постах и все прочие «одоброволенные» на стражу в этот день: по крайней мере, так рассказывал Истару Майканаро, еще один «бывший» в Добровольном дозоре, поставленный сегодня у ворот. Им не судьба попасть на настоящий праздник — значит, отпразднуют как могут.

— И меня не хотят там видеть, — ответил Истар. — Хотя я-то по матери нолдо.

— Зато ты сын отказника, — возразил Вистано. — Погибшего при попытке уйти на восток. А это, если верить некоторым очень светлым, куда хуже, чем просто порченый. Так что пошли на башню, насладимся нашим собственным маленьким праздником.

Пару часов спустя напарники уже вовсю разлеглись на смотровой площадке Миндона и резались в игру, которая носила торжественное название «Великий поход эльдар», но все называли ее просто «ван», то есть «гусь». Отчего она так называлась, спорили даже книжники из ламбенголмор: одни утверждали, что игровое поле изображало путь от Куйвиэнен до Амана, выгнутый в закорючку наподобие тенгвы «альда» — или шеи гуся, потому и название такое, другие спорили, что причина в ином: фишки двигались по пути друг за другом, как гусята за гусыней. Ещё её называли «Ava ursa, nilmo», то есть «не злись, дружок», и парочкой других, менее известных названий. Вистано бросил шестигранную кость, и увидев, что выпала пятерка, подвинул свою фишку на клетку ближе к концу «шеи гуся».

— Ага! — сказал он. — Пятерка. Я попал на Плавучий остров!

И он, следуя нарисованной на поле стрелке, передвинул свою фишку на предпоследнюю клетку. Всего один ход отделял Вистано от победы. Истар пожал плечами: у него не было шансов победить. Два хода назад он нарвался на «Исчезновение короля Эльвэ» — клетку жёлтого цвета, вынудившую его пропустить ход, и даже если бы ему выпала на кубике шестёрка, он бы не догнал Вистано.

— Сдаюсь, — сказал Истар. — Бестолковая игра, на самом деле.

— Не злись, дружок! — процитировал Вистано название игры.

— Нет, она и впрямь бестолковая. Всё решает кубик. Ты не принимаешь никаких решений, твою фишку несет по гуську по воле случая. Давай лучше в «квэнди-уркор» сыгранём. Вот это игра с умом.

Вистано сделал недовольное выражение лица. Ему не нравилось играть с Истаром в «квэнди-уркор», потому что эта игра действительно требовала и ума, и умения, и сын Морвэ играл в неё лучше, хоть и был значительно младше. Сложнее и мудрёнее, чем квэнди-уркор, была только араннехта — игра королей, которой эльфы научились от майар и в которой не были сильны ни Истар, ни Вистано (оба знали, как ходит всадник и как лучше начинать партию, но этим их познания и ограничивались). Для Вистано это скорее было хорошо, чем плохо, потому что шансы были равными, но ведь доски и набора фигур у них с собой не было.

— Давай лучше сперва винца выпьем и песни попоём, а потом и в квэнди-уркор срежемся, — предложил он.

Истар сразу проник в коварный замысел напарника: конечно же, Вистано хочет напоить его вином в надежде на то, что захмелев, он зевнёт пару фишек и даст Вистано выиграть. Он, впрочем, не возражал, да и попеть песни с башни, погромче, на весь Тирион — кто там ещё в домах остался? — было бы довольно весело.

— Ну, если ты предложил, ты и сбегай вниз за бутылкой и арфой. Если что, я люблю «Аваллонское золотое», так что его и возьми!

Свет Лаурелин медленно убывал, но Тельперион еще не разгорелся, и косые, тёплые лучи окрасили белые здания пустого города горячим сверкающим золотом. Дожидаясь напарника и друга, Истар сидел на краю смотровой площадки, свесив ноги вниз, откусывал мягкую свежую булку и разглядывал этот невесёлый, но прекрасный вид. Впрочем, ждать Вистано долго не пришлось, он вскоре поднялся на площадку с заказанным и подал со словами:

— Бутылку открой!

Истар легонько стукнул пробкой о колонну, ломая сургучную печать, ухватился за оголившуюся пробку и потянул, раздалось звучное «чпок». Вистано расставил бокалы, и секунды спустя два эльфа-дозорных уже пригубили.

— За спокойную смену! — предложил Вистано тост.

— Да, за спокойную смену. Nauvanque!

Затем Вистано заиграл, а Истар запел. В квэнди-уркор молодой дозорный играть умел хорошо, а вот на арфе мог только пару мелодий. Когда его спрашивали, умеет ли он играть на арфе, Истар обычно отвечал: «Умею, но не люблю. Фишки между струн проваливаются!». Вистано же играл отлично. Петь особо не умел ни один из них, но Истар знал наизусть больше слов. Сейчас он запел шутливую, но не злую переделку на гимн Элеммирэ к Валар, собственного сочинения. Они исполнили песню до конца и выпили ещё. Потом ещё, и тогда Вистано наконец согласился сразиться в квэнди-уркор. Игра эта тоже отсылалась ко временам Великого похода. На доске расставлялись белые фишки — квэнди, и в середине одна королевская, с тисненной на ней тенгвой «формен» — изображавшая Финвэ. По краям доски стояли чёрные фишки — «уркор», изображавшие тёмных тварей, напавших на отряд эльфов. Квэнди должны были спасти короля — довести его до края доски, а уркор должны были короля съесть, зажав между двумя своими фишками. Квэнди тоже могли убивать уркор таким же способом. Стратегий в этой игре было множество, и Истар знал почти все.

— Ты будешь играть за уркор, — настоял Вистано. — А я за квэнди. За уркор играть труднее.

— Легко. Я и за уркор твоего Финвэ съем, вот увидишь!

Вскоре Истар убедился, что уловка Вистано сыграла против него самого, и «Аваллонское золотое» скорее заставляло его зевать фишки, чем оппонента. Это было и неудивительно: он-то булкой заранее не наелся. Через пять минут Вистано и вовсе допустил глупую, достойную эльфёныша ошибку: нагло вышел королём в подготовленную Истаром засаду. Тот с торжествующим выражением лица сделал ход чёрной фишкой и снял короля с доски.

— Твой Финвэ убит!

И в этот момент тёплый золотистый свет как будто бы стал темнеть. Истар резко обернулся: свет Лаурелин вдали медленно мерк, на Древо уже можно было смотреть, не щурясь, а Тельперион не разгорался, а как будто бы тоже гас.

— Постой, Вистано. Что, уже час смешения? Быстро мы время убили... — затараторил он, пытаясь подобрать простое объяснение происходящему.

— Да, уже час смешения. Что с тобой, Истар? На тебе лица нет, — ответил Вистано.

— Сам посмотри. Тельперион. Он не загорается!

Из головы Истара стремительно улетучивался хмель. А свет Лаурелин гас. Он уже потускнел настолько, что приглядевшись, можно было разглядеть отдельные листья. И тут Истар понял точно, что да, и Тельперион тоже угасает. Вокруг заметно темнело.

— Что происходит? — тут уже и до Вистано дошло, что творится неладное. — А главное, почему в нашу смену?

— Если это продолжится, скоро тут станет темно. Быстро, вверх, разжигай маяк на Миндоне так жарко, как только сможешь. Возьми лом и открой заднюю створку, чтобы в сторону западной части города тоже светило. А потом возьмешь бочку масла и спустишь вниз, к караулке.

Вистано умчался наверх, разжигать огонь на Миндоне, а Истар сорвал со стены длинный, по пояс, железный рупор, поднял и приложил к губам, повернул раструб на пустой город внизу и прокричал:

— Кано, ответьте Миндону! Кано, ответьте Миндону! Что за upartale творится? Слушаю!

Снизу отозвалось голосом Майканаро, тоже с жестяным рупорным тембром:

— Миндон, ответь воротам! Кано нет на посту, что творится — не знаем! Слушаю.

Час от часу не легче. Раумиона нет на посту. А он, насколько было известно Истару, тоже собирался отметить праздник. И если он не может ответить, значит, наверное, уже укушался до полного забытья, и даже расталкивать его и обливать водой нет смысла — всё равно ничего путного не накомандует. Вторым после кано по старшинству был дозорный на Миндоне, а, хотя они и сидели на смотровой площадке вдвоём, по правилам Вистано должен был быть внизу, а он, Истар — на посту. Стало быть, именно ему придется исполнять обязанности кано.

— Миндон — всем постам! Миндон — всем постам! Я, Истар Морвион, принимаю обязанности кано! Всем дозорным покинуть посты и построиться на Великой площади у Миндона! Конец.

Вернулся Вистано. Маяк разгорелся на полную мощность, и вовремя: свет Древ уже померк настолько, что всё вокруг погрузилось в полумрак. Задняя створка, преграждавшая свету маяка путь на запад, была бесхитростно вскрыта ломом и распахнулась, и теперь свет Миндона было видно из всех кварталов города.

— Разжёг, открыл? А теперь кати вниз по лестнице бочку. Я тебе не помогу, мне нужно оставаться на площадке, чтобы переговариваться со всеми, кто внизу. Там возьмешь пожарный топор, разломаешь мебель в караулке и накрутишь факелов, которые обмакнешь в это масло и раздашь всем нашим, кто стоит на ногах и сейчас собирается у Миндона.

Истар взглянул вниз. Там, на просторной Великой площади — разровненной вершине холма Туна, уже собралось восемнадцать из двадцати четырех дозорных, их было еле видно в сгущавшихся сумерках. Он снова приставил к губам рупор и отдал следуюшую команду:

— Миндон — всему дозору, Миндон — всему дозору. Сейчас вам раздадут факела. Дозорным у всех ворот взять факела и вернуться на посты. Остальным двигаться взад-назад между Великой площадью и воротами, тоже с факелами. Вистано — найти и любыми средствами привести в чувство кано Раумиона и доставить на смотровую площадку. Конец!

Наконец, силуэты Древ окончательно померкли и перестали быть видны. Что было намного хуже, так это то, что ветер подул с моря и понёс на город то ли низкие облака, то ли туман — какую-то хмарь, так что и от звёздного света толку было мало. Даже огонь Миндона светил через этот туман тускло, и факела перемещающихся туда-сюда дозорных со смотровой площадки было видно с трудом. Послышались панические крики немногочисленных жителей города, по тем или иным причинам оставшихся в этот день дома, и пришлось Истару снова подать голос в рупор:

— Миндон — всем, кто слышит! Жители Тириона! Говорит кано Добровольного дозора. Причины случившегося неизвестны. Сохраняйте спокойствие и не покидайте домов. Мы работаем, применяем все возможные усилия, чтобы выяснить и устранить причины происшествия. Повторяю: сохраняйте спокойствие и не покидайте домов. Ожидайте дальнейших указаний. Конец.

Повторять не пришлось, расслышали все, и перепуганные крики внизу стихли. Около часа царила тишина, а туман сгущался. Стало холодно и сыро. Улиц внизу уже не было видно. С лестницы послышались шаги и сдавленное ругательство голосом Вистано, а через минуту на площадке появился и он сам.

— Кано Раумиона нигде нет. Нет, он не пьян. Его вообще нигде нет. На северных воротах его видели выезжающим на коне из города в самом начале праздника.

— Чудесно. Стало быть, командовать и дальше мне.

Так прошел еще час, другой, и наконец, снизу послышался жестяной голос:

— Миндон, ответь западным воротам! Вижу факела на западе, слышу копыта. Всадники скачут сюда. Слушаю!

«Уже легче», — подумал Истар, —«это, скорее всего, скачут сюда конники Домов с праздника».

С ними наверняка кто-то из принцев, а это значит, что в городе наконец-то появится кто-нибудь старше Истара по званию и примет командование. Добровольный дозор не должен был подчиняться принцам, дабы не участвовать во вражде домов, но таков был порядок для прежних времён, а сейчас, кажется, про грызню домов все забудут. Да и какой из него, Истара, кано? Он же не настоящий кано, на него эта должность, можно сказать, с неба свалилась. Сейчас он сдаст метафорические ключи от города первому же прибывшему финвиону, покинет пост и пойдёт додавит недопитую бутылку «Аваллонского золотого». Ему сейчас ужасно хотелось выпить.

— Миндон — западным воротам! Всадников проводить сюда, к башне. Конец!

Вскоре ему уже было прекрасно видно кавалькаду всадников с факелами, въехавшую в город и скакавшую сейчас по направлению к башне. Истар побежал вниз по лестнице, чтобы встретить их, стараясь не сверзиться со ступенек в полной темноте: у него-то факела не было. Нет, обошлось, и он невредимый выбежал из башни на площадь. Да, как в воду глядел: во главе кавалькады скакал Феанор. Он был в простой чёрной тунике без украшений, от него пахло едким конским потом. Дождавшись, пока тот спешится, Истар приблизился и доложил, немного заикаясь от волнения:

— Истар Морвион, исполняю обязанности к-кано Добровольного дозора Тириона, мой п-принц Феанаро!

Феанор его сразу узнал и, кивнув, ответил:

— Без чинов, Истар. Что происходит в городе?

— Древа п-погасли, причину не знаю. Кано Раумион пропал, я принял на себя его обязанности. Зачитал обращение ко всем, кто остался в городе, пресек панику. Раздал дозорным факела.

— Я зато знаю причину, — зло ответил Феанор. — Это Мелькор. Вернее, Моринготто — так мы теперь будем его называть. Древа погубил он. Возродить их невозможно, и Валар не могут. И это лишь часть его злодейства. Мой государь отец убит той же рукой.

— Разрешите сдать вам командование дозором, — деревянным голосом сказал Истар. Всё это было для него уж слишком, а выпить после услышанного хотелось с удвоенной силой. А если Феанор теперь король, то сдать ему командование точно можно.

— Отказано, — отрезал Феанор. — Вы, Истар Морвион, здесь единственный, кто еще не лишился разума. Распоряжаетесь толково, по уму, не дуболомствуете. Поступаете под моё начало, и вот вам приказ: разбейте на Великой площади лагерные кухни, на перекрестках костры, и готовьтесь принимать всех оставшихся нолдор с праздника. Прибывающих по домам не распускать, мирных горожан собирать на площади, я буду держать речь. С кухонь раздавать горячую еду. Сколько у вас дозорных?

— Восемнадцать, государь.

— Для исполнения приказа придаю вам двенадцать дюжин ополченцев Первого дома, они должны прибыть с минуты на минуту. Вот ключи от старых складов дома, на углу Восточной и Пекарской улиц, там возьмете утварь для кухонь.

— Принято! Разрешите задать вопрос: где брать продовольствие для кухонь и дрова для костров?

Феанор метнул глазами молнию.

— Вы же не дурак, Истар! Достаньте где-нибудь! Добудьте! Исполнять.

«Кажется, не видать мне сегодня той бутылки «Аваллонского золотого»» — подумал Истар. — «Хотя бы повезло, что займусь кухнями. Та булка провалилась, как не было её, и я жутко голоден...»