Ход Скорпиона (гет)

Бостонская ярмарка бурлила жизнью. Шёл 1691 год, год созыва Константинопольского Собора и войны в Ирландии, но здесь, под сенью дубов, что видели не одно поколение, люди жили простыми радостями. Воздух наполняла какофония звуков: мычание и блеяние скота, крики и смех, отдаленная мелодия волынки. Аромат жареного мяса смешивался с запахом свежеиспеченного хлеба, пряностей и терпким духом эля. Бок о бок теснились десятки шатров и палаток, украшенных яркими флагами и лентами. Гончары выставляли глиняные горшки и сверкающие глазурью кувшины. Ткачи демонстрировали рулоны шерстяных и льняных тканей, расцвеченных натуральными красителями. Кожевники предлагали крепкие сапоги, пояса и сумки. Скоморохи развлекали публику, менестрели пели баллады, а торговцы наперебой расхваливали товар — и побрякушки, и тончайшее венецианское стекло. На небольшой деревянной платформе выступал жонглер, подбрасывал яблоки и ловко их ловил. «Ну что, Том, засмотрелся? Помни, мы здесь не для развлечений, а для дела. Если хорошо поработаешь, к вечеру купишь себе что-нибудь вкусненькое», — напутствовал кузнец, заприметив рассеянность ученика. Паренёк подавал инструменты, раздувал меха и показывал, как заточить нож, даже успел продать несколько подков. К полудню толпа стала плотнее. Появились знатные гости, джентльмены в дорогих камзолах и дамы в пышных нарядах. Они неторопливо прогуливались вдоль лавок, иногда останавливались, чтобы послушать менестрелей. Позднее торговцы описывали одно интересное лицо — некоего мужчину в чёрном кожаном облачении, который расспрашивал про ножи, уделяя внимание качеству стали и остроте лезвия. Он был безупречно красив, но эта красота отличалась особым холодным оттенком, настораживала, словно ядовитый цветок. Прямой нос, тонкие губы, собранные в хвост волосы, не то седые, не то белые, и проницательные глаза, отражающие надменное спокойствие — такой портрет впоследствии получили дознаватели, когда пытались составить цельное полотно из рассказов впечатлительных посетителей. Ближе всех в тот день с ним познакомилась старая цыганка по прозвищу Дебби Гадюка, которую презирали не меньше, чем змею, избегали или делали вид, что её нет. Дебора наблюдала, как блондин с невозмутимой грацией двигался сквозь толпу, оглядываясь на сушёные травы и серебряные украшения.

— Ищущий не всегда находит, а ожидающий не всегда дожидается, — сообщила она скрипучим голосом. Господин в чёрном слегка приподнял бровь.

— Я вижу, как нити судьбы сплетаются и рвутся, — добавила с насмешкой, тем самым бросая собеседнику вызов. Обычно люди боялись её речей. Гадалку будоражило, как к предсказаниям отнесётся ворожей и чернокнижник: откажется ли из гордыни и веры в собственное превосходство, а может, согласится под натиском любопытства.

— Любопытство тоже своего рода сила, — отвечал он, услышав чужие мысли, и извлёк три золотые монеты, ослепительные, как если бы в каждую заточил солнце. Старуха вспомнила, что давно не носила хороших платьев, не ела оленины, не спала в тёплом городском доме.

— Любопытство ведёт к открытиям, а порой к опасностям, — Дебора обнажила редкие пожелтевшие зубы.

— Я готов заплатить за три предсказания. Три монеты за три вещи о будущем.

— Оскорбляешь святую Троицу. Истинно, ты ученик сатаны, — цыганка сощурила глаза. — Вот первая вещь: могущественный враг, состоящий из множества, кто жаждет твоей погибели, но суть его целая и неделимая. Само твоё существование угроза его власти.

Чернокнижник кивнул, принимая как должное слова Дебби Гадюки. Он посчитал сведения полезными и не был разочарован.

— Вот второе, получай: путешествие в далёкий край. Его нет на карте, и звезды там светят иначе, — жарко продолжала цыганка, подметив, что губы блондина изогнулись в довольной улыбке. Ему нравились приключения.

— Третье же, — старуха собиралась ужалить. — Ты встретишь любовь, которая перевернёт твой мир.

— Любовь? — произнёс он с недоумением и едва уловимой искрой презрения. — Я не способен на это чувство, оно для слабых.

— Никто не познал себя до конца, — прозвучало ехидное. — Ты просил о трёх вещах. Все три связаны: будет враг, будет путешествие и будет девушка.

Дебби Гадюка припала к золотым, поцеловала металл в надежде на сытую жизнь, позабыв, что не могла обнаружить ни последнюю её дату, ни печальных обстоятельств. Бог попускал многое, но ограничивал в главном: ведать свою судьбу запрещалось. Золото часто становилось причиной бед, а поскольку Дебора не пользовалась уважением, его наличие послужило вполне законным основанием для обвинений в чародействе и распространении ереси. Ошибку старуха поняла слишком поздно. Перед казнью удивлялась, как легко поддалась жадности и стремлению разбогатеть, — было же известно, что из рук чернокнижника нельзя брать дары. Горькую участь Дебби Гадюка списывала на мстительность колдуна. Обещание любви его не обрадовало, но цыганка не солгала ни разу — не захотела бы, даже обратись время вспять: выражение лица этого высокомерного чудовища стоило риска. В казематах Дебби смеялась, думая о механизмах мироздания, которые подозрительно смахивали на шахматную партию Света и Тьмы, игру по натуре более жестокую, чем человеческая война. Судей не заботило мнение сумасшедшей относительно божественного промысла, на допросе обсуждали его — статного мужчину с высокими скулами и серебристо-белыми волосами. Дебора не скрывала правду, пусть она и ужасала инквизиторов. Храмовники стояли перед выбором, держаться от чернокнижника подальше либо сражаться, подобно демонам, — и то и другое подразумевало катастрофу.

Зверолов Джайлз Редферн обычно не пропускал хорошие драки, однако с тех пор как женился, его редко замечали в тавернах и сомнительных компаниях. От странствий пришлось отказаться ради семейного счастья. Редферн слишком дорожил женой, чтобы снова ввязываться в авантюры: случись что, о Марион некому будет позаботиться. Её порядочностью и добротой пользовались в корыстных целях, но она нисколько не обижалась на это, веря, что сердца людей рано или поздно отзовутся на благодеяния. Марион исправно посещала проповеди и, как пристало массачусетской пуританке, исповедовалась, — если бы Редферн догадался, где укоренилось зло, он бы спас жену. Зло являлось в разных обличиях, а то, с чем столкнулся охотник, осквернило дом Господа, облачившись в рясу священника. Похоже, колдун испытывал наслаждение, обманывая служителей Церкви; он знал Библию и трактаты святых отцов получше многих епископов, а приятной внешностью и аристократичными манерами располагал к себе. Лишь гибель Марион раскрыла истинную коварную суть чернокнижника. Он пытался совратить её, в отместку за обиды желая причинить боль Редферну и заодно превратить набожную христианку в блудницу, толкнуть душу в адское пламя, надругаться над таинством брака. Марион не поддалась чарам. Мучилась от дурмана, резала тело ножом, прогоняя неестественную нужду выйти на улицу и утонуть в объятиях любовника. Магия в конце концов иссушила женщину, и Джайлз Редферн поклялся на могиле, что не успокоится, пока не освободит Массачусетс от приспешников дьявола.

На протяжении последующих двух лет он рыскал по окрестностям Бостона, Салема, Топсфилда и Андовера в поисках тех, кто возбуждал в умах ненависть и настраивал горожан друг против друга, предупреждал зачатие во чреве матерей, соблазнял невинных и наводил порчу. Зло смеялось над напуганными христианами, подталкивало к насилию и убийствам, порождало недоверие к церковникам; неугомонное, неусыпное, прожорливое, оно захватывало всё больше поселений и устраивало хаос. Редферна не интересовали африканки, нищенки, потаскухи и еретички; нет, он надеялся, подсудимые укажут на самого опасного зверя в их роду, помогут поймать преступника, однако ведьмы предпочитали виселицу. Ни одна не решилась донести, где чернокнижник прятался, и тогда охотник задумался, как велики возможности его врага, если приговорённые к казни отвергали своё спасение.

В 1693 году утомлённого, истрёпанного борьбой и погонями Джайлза Редферна навестил настоящий лорд. Мало кто из жителей Массачусетса и вообще американских поселенцев похвастался бы встречей со столь влиятельной особой. Граф де Вер угостил выпивкой — весьма дорогим вином — и вежливым тоном объяснил причину прихода в скромный, почти заброшенный дом.

— Индейцам не выстоять против армии. Мы не считаем дикарей проблемой, скорее, препятствием. Проблема — Салем. То, что происходит с фермерами.

— Вы имеете в виду колдовство, — бросил Редферн, испивая из чаши.

— Я политик, а ещё предприниматель. Англия поквиталась с католиками совсем недавно. Кто бы ни стоял за судебным процессом Салема, он явно хочет развязать очередную религиозную войну, — де Вер наградил мужчину внимательным взглядом. — Если кукловод продолжит играть в игры, Англия потеряет колонию.

— Государственные дела вряд ли его волнуют, сэр.

— Так вам знаком архитектор этих беспорядков?

— Конечно, — прошипел охотник сквозь зубы и выдохнул. — Самая мерзкая, богохульная тварь, какую преисподняя исторгла со времён Христа.

— Мы повидали всяких тварей, — граф ничуть не смутился. — И против каждой находили оружие.

— Вам известно, как одолеть колдуна?

— Одолеть. Обезвредить. Уничтожить, — де Вер коротко улыбнулся. — Но вам придётся отодвинуть в сторонку строгие пуританские запреты. Магия, она универсальна.

— Я воин Бога живого и истинного.

— Речь идёт о каббалистическом учении, которое старше Христа на тысячу лет. Не упрямьтесь. Если здесь ничего не изменится, Англия сгноит вашу американскую церковь, как расправилась с католической, и уж поверьте, корона не побрезгует сделать повешенных мученицами. Когда на континент ступит армейский сапог, вас казнят за преследование женщин, истязания, неправомерные…

— Достаточно, — в голосе Джайлза Редферна послышалась глубокая усталость. — Именно этого добивается колдун — человеческих жертв. Страданий. Он стравливает нас, как собак.

— Я не угрожать пришёл. А предложить знания. Тетраграмма обладает силой независимо от того, имеете вы об этом представление или нет. Все верили в плоский мир, но Земля так и осталась круглой.

В легендах благородные рыцари и герои, раздираемые отчаянием, не глядя на подводные камни, заключали союзы с волшебными помощниками, вот и Валентин де Вер не сомневался, когда снабжал дикаря редкой литературой, что отказа не получит. Новая пуританская община не приобрела иммунитета к языческим мистификациям, а бостонские пасторы — опыта, чтобы успешно контактировать с магами и тёмными духами. Спустя месяцы господа из Верховного суда штата Массачусетс с удивлением взирали на пентакль, красовавшийся на дубовой двери башни, где содержали побеждённого чернокнижника, и хотя метка противоречила основам их религии, не возразили ни словом, ни жестом, а напротив, с уважением отнеслись к советам Джайлза Редферна. Пожилые мужчины в мантиях наблюдали со смятением и страхом, как беловолосый ведьмак с закованными пальцами рук и ног поднял голову, намереваясь проклянуть, как проклинал других несчастных, которые лишились зрения из-за его чар. «Падшего не исправить, зря стараетесь. Сам выбрал судьбу!» — раздражённо выкрикнул председатель и ринулся прочь из камеры, не желая более подвергать себя риску.

— По-моему, они боятся смерти, — невозмутимо сказал блондин возникшему на пороге Редферну. Тот испытывал мстительное удовлетворение и не утаивал триумф.

— Ближе к смерти ты, а вовсе не они.

— Многое может измениться за день.

— Надеешься на чёрные силы, — охотник с издёвкой улыбнулся. — Думаешь, сатана спасёт? А вдруг не захочет?

В проницательных глазах противника зажёгся голод. Редферн понимал, что прибег к плохим методам, нарушил Божьи заповеди ради достижения цели, и эту уязвимость по его лицу прочёл чернокнижник.

— Он может и тебя спасти, — ответил колдун. И тогда мужчина ударил в челюсть, выплёскивая и гнев, и ненависть, и горечь.

— Больше я бить не стану, всё равно умрёшь. На свете нет твари хуже, чем ты!

— До смерти ещё далеко, — спокойно отозвался блондин. С уголка губ стекла струйка крови. Поразительно, однако, поверженный и униженный, ученик сатаны источал гордыню. Он не планировал умирать на виселице или в огне на площади, даже больше — позволял всем вокруг верить, будто одержали верх, тогда как в действительности люди невольно участвовали в игре. Редферн замер, осенённый подозрениями, затем, поразмыслив над ситуацией, предположил неприятный вариант — что купился на ненормальное спокойствие ведьмака, на хитрую маску.

— Смерть придёт, — сообщил напоследок врагу.

— Посмотрим.

Спускаясь по лестнице, внезапно вспомнил о Дебби Гадюке, одной из первых, чьи показания составили обвинительный акт; цыганка, как говорили, предрекла чернокнижнику будущее. Из-за пуританского воспитания Редферн допускал абсолютную власть судьбы, она доказывала могущество Бога над жалкими трепыханиями Его рабов, — и сразу устыдился, поскольку начал придавать гаданиям смысл, какого они, вероятно, не несли.

Дебби Гадюка не смела солгать. Ученик дьявола легко бы распознал обман. И вместо того чтобы готовиться к агонии в петле или костре, ждал, когда что-нибудь случится в деревеньке под Бостоном. Ведь ему обещали три вещи.

* * *

Густой удушливый запах ладана чудился последней насмешкой Всевышнего, которую Грейс Маршалл согласилась терпеть исключительно из уважения к покойному. Вокруг рыдали какие-то женщины в элегантных платьях, мужчины в строгих костюмах с почтительно скорбными лицами слушали псалом. Десять лет — это долго, думала она с невнятным сожалением, оглядывая присутствующих. Компанию отцу составляли бизнесмены и клубные дамы. Десять лет — досточно, чтобы бунтарь, возмутитель общественного спокойствия превратился в крупную шишку. Грейс помнила, каким отец был, пока не подался в юриспруденцию и не занялся адвокатской практикой. Успешной, судя по количеству гостей на похоронах. А в прошлом году открыл частную конторку вроде детективного агентства. Грейс смотрела сайт: услуги по слежке, сбору компромата, поиск мошенников и должников, проверка помещений на прослушку, словом, всё, как в низкопробных сериалах. Фотографии офиса с красивой мебелью прилагались. Максимилиан Маршалл быстро поднялся, но печально закончил, получив пулю в уличной драке, по официальной версии. Убийцу, наркомана со стажем арестовали на следующий день. У плачущих пользовалась популярностью версия, что стреляли специально по заказу сверху, и Грейс бы согласилась, если бы имела о делах чуть больше представления. Напичканный небоскрёбами, пропахший выхлопными газами Бостон прокляли ещё на стадии строительства. Подобно двуликому Янусу, он являлся как центром технологического развития, меккой для политиков и предпринимателей, так и сердцем преступного мира. Грейс поклялась не возвращаться сюда. Она и с отцом из-за этого ссорилась. Не отвечала на упорные приглашения, довольствовалась скупой перепиской в надежде сжечь старые страницы. К лежащему в гробу мужчине претензии иссякли. Вечный сон придавал сходство с греческим богом. Мало кто похвастал бы, что в посмертии стал краше.

Гвозди входили в дерево с утробным отрывистым стуком. Каждый удар молотка в продрогшем воздухе кладбища ставил точку. Помятая пачка сигарет услужливо вылезла из кармана, и холодные пальцы поднесли к кончику сигареты зажигалку. Лёгкие наполнил горький терпкий дым. Грейс курила, чтобы дышать свободнее. Никотин притуплял остроту ощущений, позволяя смотреть на ситуацию со стороны. Гулкая пустота казалась предпочтительнее боли. Боль отравляла, сковывала. Девушка затягивалась глубоко, жадно, до кисловатого ожога в горле, пока в яму опускали гроб. И зябко передёрнула плечами, заприметив, как над кронами деревьев неподалёку порхали вороны.

Из безликой массы осторожной тенью выскользнула плечистая фигура.

— Вы дочь Макса? — радушная улыбка в мгновение ока проломила внутренние щиты. — Мы не знакомы, я Джеймс Бёртон, для друзей просто Джим.

— Привет, просто Джим.

Густые брови, ясные голубые глаза, русые волосы и губы, привлекавшие слишком много внимания, — Грейс вычленила главное и поспешила отвести взгляд. Она не любила находиться в социуме, где требовалось, во-первых, вербальное соприкосновение, а во-вторых, подражание.

— Он много о вас рассказывал.

— Неужели?

— Однажды цитировал вашу статью из «Representations», — кивнул Джим. — Что-то о культе змеи в доколумбовой Америке. Я даже запомнил имя. Кукулькан.

— Папе действительно нравились мои работы?

— О, да. Он не говорил?

— Ну если считать похвалой фразочки «Когда возьмёшься за ум?» или «Ты снова укатила в Мексику и не предупредила», возможно, что-то такое было, — Грейс фыркнула. — Я не вписывалась в его систему.

— Макс и сам никуда не вписывался, — Бёртон ухмыльнулся. — Потому и открыл собственное агентство.

— Вы близко общались?

— Настолько, чтобы унаследовать акции компании.

— Поздравляю. А мне достался старый дом в Нидеме, двухуровневая квартира в Бостоне и счёт в банке.

— Макс хорошо постарался.

— По традиции нужно подраться за неучтёнку, — сыронизировала Грейс. — Собаку, например, или какой-нибудь сарай.

Напряжение понемногу отпускало, уступая место чему-то лёгкому на душе. Окружающие соревновались в любви к покойному, разжёвывая в деталях, как зависели от его помощи, но дочь Максимилиана Маршалла не играла показную, надрывную скорбь, — она уже выкурила полпачки и если это не впечатлило посторонних, им следовало посетить цирк. Джим рассмеялся на шутку, рассматривая Грейс по-новому, с удивлением и уважением.

— Почему вы с отцом не встречались?

— Сложный вопрос, — она по инерции перебирала в голове варианты, которые отбивали общественный интерес. — Десять лет назад он отказался от мамы в пользу мордашки из светской хроники, а девочке такое трудно пережить.

Затем направила разговор в противоположное русло.

— Вы юрист, бизнесмен, актёр?

— Я похож на актёра?

— Да, эпохи восьмидесятых.

— Моя сфера программное обеспечение.

— Айтишник?

— Взломщик, — Джим ухмыльнулся. — Преступники хранят кучу компромата в домашних ноутбуках.

— Порнушку?

— Самое невинное, что можно найти.

Вскоре из кладбища они перебазировались в кофейню. Перешёптывания «А кто та матрона в Баленсиаге?» — «Член городского совета» — «Серьёзно?» вызывали у невольных слушателей брезгливость: фирма Максимилиана Маршалла, помимо адвокатских услуг для обвиняемых в тяжких и особо тяжких преступлениях, обеспечивала юридическую защиту массачусетским департаментам от всех, кто желал побороться в суде с капиталистами в лице правительства. Здешняя публика прощалась с известным холостяком, идеальным партнёром для незамужних девиц, и Грейс кожей ощущала чужие ревнивые мысли на мотив, по какому праву она присвоила то, о чём не мечтала. С сумерками мартовская прохлада усилилась, и предложение выпить латте стало первой здравой идеей за минувший день. Грейс обнаружила, что не притворялась, пока спорила с Джимом о поп-культуре и обсуждала комиксы. Обычно перед знакомыми приходилось делать вид, будто ей интересны скандалы медийных персон, война, экономика и детские утренники. Бёртон считал ницшеанство Супермена увлекательнее евроазиатского конфликта, и это добавляло парню очков.

— Останешься в Бостоне?

— Точно нет. Если честно, я до сих пор не определилась с местом жительства, — Грейс вдохнула запах имбиря, пряностей и корицы. — После университетского кампуса побывала в Чикаго и Лос-Анджелесе. Пробовала работать в Нью-Йорке, но там ритм бешеный.

— Ты не боишься перемен.

— Я буквально живу на чемоданах. Как всякий прирождённый журналист.

— А что мама?

— У мамы новый ухажёр. Пчеловодческая ферма. Несколько коров и, кажется, мул.

— Вау.

Безопасные темы закончились, и девушка рискнула указать на слона в комнате. Она бы отметила и другие нюансы, но пока ограничилась тем, что являлось притчей во языцах.

— Ты веришь, что отца убили специально?

— Я в этом убеждён, — без тени сомнения отвечал Джим. — Взять хотя бы экологов: потеряли кучу денег, пока бодались за какой-то парк. Или редактора газеты «Рупор», Макс разорил их за статью о мэре. Даже если наркоман вспомнит, кто просил напасть на человека в потёмках, суд не примет признание. Галлюциногены надёжное прикрытие.

— Расследуй это. Я заплачу.

— Точно, ты же теперь богатенькая, — подколол Бёртон, а, не дождавшись реакции, неохотно произнёс: — Я изучаю дело. Прости, что не сообщил раньше.

— Отец назначил тебя наследником.

— Конечно. Компания «Ad Rem Legal» моё творение, — Бёртон выдержал паузу. — Наполовину.

— Вторая половина — детективное агентство, — догадалась Грейс.

— Полезный придаток. Хотя и не очень прибыльный.

— Вау.

Они выбрались на улицу, когда небо приобрело глубокий синий оттенок, переходящий в фиолетовый на горизонте. Один за другим вспыхивали огни города, жёлтыми пятнами горели окна таунхаусов. Вдалеке над крышами зданий виднелся шпиль церкви.

— Почему бы нам не выпить по чашечке кофе на неделе? — вдохновенно спросил Джим, наблюдая, как девушка топчется у машины, вылавливая ключи в сумочке.

— Посмотрим.

Приветливость и непринуждённость сползли с лица, едва Грейс села за руль. С каждым пролетевшим мимо фонарём зрела и развивалась мысль, что собеседник лгал, а значит, имел прямое отношение к убийству. Картину портили неверно расставленные акценты, которые могли сработать, если бы семья Маршалл укладывалась в рамки стандартной модели. Или если бы дочь Макса Маршалла оказалась дурой. Но неудобная правда заключалась в том, что бостонский адвокат и миллионер был злым человеком — жестоким, завистливым, вдобавок собственником. Он бы не отдал постороннему ни пенни, а Грейс воспринимал в ключе «плоть от плоти моей» — покровительствовал неуклюже и бескомпромиссно, из-за чего у неё возникла привычка находиться в бегах.

Наглая уверенность Джима, что он владел «Ad Rem Legal», перечёркивала план уехать подальше. Осложняла ситуацию. Отцу не требовались защита и сочувствие, и всё же Максимилиан Маршалл заслужил её уважение. Оплачивал образование. Отпустил мать, позволив устраивать судьбу как заблагорассудится. Для богатого ублюдка последнее означало выстрел в ногу, но он, скрипя зубами, согласился с условиями Грейс, потому что «нет» дочери причиняло больше боли, чем утрата власти над слабой женщиной.

— Продам дом и прощай Бостон. К чёрту, мне это не нужно.

Грейс заглушила двигатель на полпути в Нидем.

Бизнес — грязный мир, куда она не собиралась погружаться ради денег или популярности. «Representations» публиковал статьи о Мезоамерике, скульптурах ольмеков и государстве майя, Нью-Йорк подыскивал авторов, готовых отправиться в горячую точку, тихая Атланта коллекционировала новости о хоккейных клубах и Университете штата Джорджия, — расписывая дороги будущего, Грейс видела себя в безопасности, но почему-то недостаточно счастливой. Невовлечённой в процесс.

— Я ненавижу Бостон! — салон огласил истеричный крик, после которого в веренице решений проскользнуло намерение отмщения. Чистой воды безумие — соревноваться с акулами без страховки, но кто сказал, что проще проживать в сомнениях? Она собиралась выкурить последнюю сигарету перед сном и затариться в магазинчике у заправки, а там уже думать, куда деваться, как вдруг заметила пульсирующее свечение наверху. Сильные порывы ветра ударили в лобовое стекло, и тревожное чувство, иррациональное по природе, скрутило желудок в узел. Будто гигантский фонарь включили между чёрными облаками. Грейс затаила дыхание.

Прямиком на машину с грохотом рухнуло тело, и девушка взвизгнула от испуга. По переднему окну расползалась паутина из трещин.

Грейс выскочила наружу и, рвано дыша, попятилась к обочине. Небо померкло, ураган тоже пропал, в качестве напоминания оставляя холодный бриз. Тишина возвратилась: никто не выбежал из магазина, не проверил, какого чёрта случилось. На капоте авто лежал молодой мужчина с длинными белоснежными волосами.

— Что за…? Откуда ты свалился? Из самолёта? Эй, живой? — она глядела то ввысь, то на кровоподтёки у незнакомца, который, что поразительно, не переломал кости, ещё и шевелился, пытаясь встать.

— Не умирай, ладно? — прошептала Грейс, стараясь не заострять внимания на отсутствие обуви и порезах в районе сухожилий. Мужчину подвергли пыткам и, похоже, он спрыгивал наудачу. Повезло, хребет не повредил. Его палачи не торопились пикировать к заправке. Идею покинуть место происшествия сопровождало также отчётливое понимание, что бедолагу бросать неправильно, а звонок в 9-1-1 может окончательно похоронить этого красавчика. Грейс не была слепой. Однако находилась не в той ситуации, чтобы оценивать его внешность и тушеваться, как школьница. Спустя минуту суетливых метаний она лихо закинула на плечо тяжёлую мужскую руку, стащила человека с капота и усадила в кресло рядом с водительским.

— Вообще-то тебе надо в больницу. Но как я объясню властям, что ты упал с неба? — сказала она тёмным глазам, приоткрывшимся, когда неловко обняла туловище, пристёгивая ремнём. — Отдохнёшь у меня. К дьяволу властей.