Пандаренское чаепитие (гет)

Часть I. Вечерняя заварка, или Как уговорить себя не убивать бывшего

Дождь в долине Четырёх Ветров начинался всегда одинаково — с лёгкого, почти застенчивого шёпота по бамбуковой роще. А заканчивался неизменно оглушительным барабанным боем по черепице, словно небесные прачки выбивали пыль из гигантского одеяла. И, как назло, именно к вечеру, когда честной пандаренской хозяйке полагалось уже задраить ставни, пересчитать чайники и отправиться спать, чтобы на рассвете снова возиться с заваркой.

Мэйлин Лао, хозяйка чайного домика «Тихая Пиала», дождь не любила. Она не любила его той спокойной, устоявшейся нелюбовью, какой уважающий себя кулинар не любит забежавшего в кладовую гуся. Дождь означал, что посетителей не будет. Дождь означал, что придётся выставлять вёдра под протечки на северной стене. Дождь означал, что сырость проберётся в мешки с драгоценным нефритовым улуном и тот начнёт пахнуть не «сладкой росой на лепестках лотоса», а «мокрой шерстью яка». И, что самое противное, дождь всегда напоминал ей о Цзяне.

Она стояла на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела, как завеса воды превращает знакомые очертания сада в нечёткие тени. В правой лапе она машинально сжимала пустую глиняную кружку с отбитым краем. Любимую. В левой — тряпку для вытирания столов, которой только что прошлась по всем шести столикам, хотя на них уже сутки не было ни пылинки.

— Романтично, — ядовито прошелестел внутренний голос. Мэйлин называла его Саркастической Мэй. Та жила где-то в районе левой лопатки и имела привычку влезать ровно в тот момент, когда настоящая Мэйлин пыталась изобразить вселенскую скорбь. — Стоишь, смотришь в дождливую даль, сжимаешь кружку, как последнее письмо от ушедшего на войну. Прямо сейчас кто-нибудь должен войти и сказать: «О, прекрасная незнакомка, позвольте мне осушить ваши слёзы». Только никого нет, потому что ты всех распугала своим лицом «не подходи — убью чайником».

— Заткнись, — пробормотала Мэйлин вслух, потому что в одиночестве можно было и не сдерживаться. — Я, между прочим, просто проверяю, не размок ли порог. Он ещё дедушкин.

— Врёшь. Порог ещё тестя твоего дедушки пережил. Ты думаешь о том, как Цзян стоял тут и клялся, что вернётся через три луны, а сам даже не прислал весточки. Ой, смотри, смотри, у тебя нижняя губа задрожала. Ну-ка, добавь трагичности, вздохни поглубже.

Мэйлин не вздохнула. Она резко развернулась, едва не заехав кружкой по дверному проёму, и прошлёпала босыми пятками обратно в чайный зал. Тряпка полетела на стойку. Кружка с отбитым краем была бережно водружена на полку к другим, таким же одиноким и заслуженным.

«Тихая Пиала» внутри была под стать названию — тихой и круглой, как пиала. Шесть низких столиков, бамбуковые циновки на полу, гирлянды из бумажных фонариков под потолком, два прогорели, надо бы заменить, да всё лапы не доходят. Вдоль стен — открытые полки с чайной утварью: чайники из исинской глины, фарфоровые гайвани, деревянные коробочки с прессованным пуэром, стеклянные банки с травяными сборами. В углу уютно урчал самоварный элемент, Мэйлин ласково называла его Дедушка Пар — он достался ей ещё от настоящего дедушки и характер имел скверный: то шипел, то плевался кипятком.

За стойкой, на самом почётном месте, в горшке, расписанном иероглифами «долголетия», рос чайный куст. Мэйлин звала его Пых — за то, что однажды, переливая воду, она увидела, как из-под корней вырвался крошечный, почти невидимый клуб пара. Растение выглядело так, будто ему сто лет в обед: узловатый стволик, тёмно-зелёные глянцевые листья, похожие на маленькие ложки. Иногда, в особенно душные вечера, Мэйлин казалось, что куст поворачивается к ней «лицом». Но она списывала это на одиночество и пары чая.

— Ну что, Пых, — сказала она, машинально погладив жёсткий листочек, — сегодня без гостей. Значит, и готовить не буду. И посуду мыть не буду. И вообще, буду сидеть и смотреть, как ты растёшь. Это же очень увлекательно.

Куст, разумеется, ничего не ответил. Но Мэйлин показалось, что лист слегка качнулся, хотя сквозняка не было. Она решила, что это ей снова чудится, и принялась заваривать чай. Для себя. Не какой-нибудь парадный «Изумрудный Утёс» или «Слёзы Нефритовой Змеи», а простой, грубый чёрный чай, который пандарены в шутку называли «мужицким». Пять лет назад Цзян его терпеть не мог, говорил, что от такого чая во рту остаётся «вкус крестьянского восстания». Мэйлин теперь пила его каждый вечер и с удовольствием представляла, как бывший давится собственным снобизмом.

— Отличная идея — отомстить чаем человеку, который о тебе даже не вспоминает. Ты его так накажешь, да? — подала голос Саркастическая Мэй.

— Я не мщу, я наслаждаюсь вкусом, — процедила Мэйлин, заливая заварку кипятком. Дедушка Пар обиженно пшикнул, но выдал порцию воды. — А то, что он не вспоминает, — это его проблемы. Мне вот, например, плевать. Абсолютно. Вообще.

— Поэтому ты до сих пор хранишь его дурацкую нефритовую подвеску, которую он тебе подарил на пир Седьмой луны?

— Она красивая.

— И его вышитый халат, который ты якобы «используешь как тряпку для пыли», но тряпкой так ни разу и не воспользовалась?

— Там шёлк натуральный! Жалко переводить.

— И ту глупую открытку с нарисованным дракончиком, которая лежит в жестянке из-под печенья «к чаю», а на самом деле под половицей у очага?

Мэйлин резко отхлебнула чай, обожгла язык и зашипела. Саркастическая Мэй противно хихикнула. Спорить с собой было совершенно бесполезно: проигрывала ты в любом случае, потому что противник знал все твои слабые места, включая пароль от тайника под половицей.

С Цзяном её познакомил дедушка. Вернее, дедушка познакомил её с отцом Цзяна — уважаемым торговцем чаем из Столицы, а уж тот привёз на очередную сделку сына, наглого, красивого, с ослепительной улыбкой и манерами наследного принца. Мэйлин тогда было двадцать два, она только-только начала управляться с «Тихой Пиалой» после смерти дедушки Шу, и в её жизни царил полный раздрай. Цзян ворвался в этот раздрай как тёплый ветер, наобещал всего — от поездки в Нефритовый лес до собственной плантации чая. А потом внезапно объявил, что его «призвание — путь воина, а не чайные церемонии», и укатил в Кунь-Лай к шадо-панам, оставив на столе разорванное пополам приглашение на свадьбу. С тех пор прошло два года, но половина приглашения, та, что с именем Мэйлин, всё ещё лежала в той самой жестянке, потому что… да какая разница почему.

Дождь за окном усилился. Водяные струи забарабанили по крыше с таким усердием, что задребезжали плошки на полках. Где-то на северной стороне знакомо закапало — Мэйлин прикинула, не забыла ли она подставить ведро. Забыла. Придётся идти через холодный коридор, наступая босыми лапами на скользкий каменный пол, и исправлять ситуацию. Перспектива отвратительная. Но выбора не было: если к утру вода доберётся до мешка с белым чаем «Серебряные Иглы», проще будет сразу повеситься на собственном фартуке.

Она накинула на плечи тёплую шерстяную накидку, вышитую Цзяном, да-да, она помнила и, вооружившись масляной лампой, двинулась в обход по дому. Домик был небольшим, но старым, с запутанной системой коридорчиков и чуланчиков, которые дедушка пристраивал в разные годы по настроению. Мэйлин знала здесь каждую половицу: третья от порога скрипит, если наступить на край; пятая от стойки прогибается под весом даже самого лёгкого пандарена; а под лестницей в подвал живёт паук размером с кулак, которого она не трогала из уважения к его охотничьим заслугам.

Ведро под протечкой действительно отсутствовало. Лужа на полу уже набралась внушительная, растеклась языком к порогу. Пока Мэйлин водружала ведро и заодно подтирала пол всё той же многострадальной тряпкой, дождь успел превратиться в настоящий ливень. Теперь он не просто стучал — он лупил по черепице, будто хотел докричаться до самых духов. Ламповый огонёк тревожно метался, отбрасывая на стены размытые тени.

— Идиллия. Только кота не хватает, чтобы сидел на коленях и мурлыкал про вечность, — прокомментировала Саркастическая Мэй. — Или лучше — какого-нибудь залётного путника, который постучится в дверь и скажет: «О, спасите, я погибаю, благородная госпожа, а я за это починю вам всё, что надо, и разобью сердце во второй раз».

— Не каркай, — буркнула Мэйлин. Ей вдруг стало очень неуютно. Тишина в доме сделалась ватной, плотной, нарушаемой только грохотом воды и собственным дыханием. Она вернулась в зал, поставила лампу на стойку и решила, что с неё хватит. Пора закрываться окончательно.

Тяжёлая наружная дверь в «Тихой Пиале» запиралась на толстый деревянный засов, который дедушка собственноручно вырезал из цельного куска железной берёзы. Чтобы задвинуть его, требовалось приложить изрядное усилие, и Мэйлин каждый раз поминала дедушку добрым словом — особенно если спешила. Вот и сейчас она упёрлась лапами, налегла плечом, чувствуя, как неподатливое дерево скрипит и стонет… и вдруг остановилась.

Потому что с той стороны двери послышался звук.

Сначала она списала его на вой ветра. Но потом звук повторился — низкий, гортанный стон, который ни с чем нельзя было перепутать: так стонут живые существа, когда им очень, очень плохо. Мэйлин замерла, прижав ухо к холодной доске. Дождь плескал по ступеням, порыв ветра швырнул в ставни пригоршню воды. И снова стон, теперь уже ближе, прямо у порога.

— Ну вот. Я же говорила. Залётный путник, — тоскливо констатировала Саркастическая Мэй.

Мэйлин отодвинула засов обратно — на это ушло ещё несколько мучительных секунд, потому что механизм заело. Наконец она рванула дверь на себя, и ливень хлынул ей в лицо, мгновенно промочив накидку. Лампа позади всхлипнула, но устояла. А на каменном крыльце, у самых её ног, лежал таурен.

Вернее, сначала она не поняла, кто это. В темноте и потоках воды ей померещилась груда мокрой шерсти, из которой торчало что-то костяное. И только присев, Мэйлин разобрала очертания могучего тела, крутой изгиб рогов, тёмную, слипшуюся от влаги шкуру. Таурен был огромен. Даже скрючившись в неестественной позе, он занимал почти всё крыльцо.

— Только не это, — прошептала Мэйлин. Потом громче, перекрикивая бурю: — Эй! Эй, ты живой? Если ты умер, я тебя сама убью!

Таурен, разумеется, не ответил. Вместо этого из его груди вырвался ещё один стон, на сей раз совсем слабый. Мэйлин заметила, что одна его ручища прижимает к боку какой-то предмет — кажется, разбитый деревянный тотем, от которого тянуло холодом и чужой, незнакомой магией. И ещё она заметила рану: рваный порез на плече, из которого сочилась тёмная, почти чёрная жидкость, смешиваясь с дождевой водой.

— О, отлично. Сейчас ты, как благородная героиня, затащишь его в дом, перевяжешь раны, и он, конечно же, окажется заколдованным принцем. Или, что вероятнее, бандитом. Или шпионом. Или просто идиотом, который гуляет под дождём в горах.

— Заткнись, — сказала Мэйлин уже вслух, не разжимая зубов. Положение было дурацким. С одной стороны, оставить умирать на пороге живое существо, пусть и рогатое, она не могла — совесть, привитая дедушкой, такого бы не перенесла. С другой — затащить эту тушу в дом было задачей уровня «сдвинуть с места чайный домик». Мэйлин сама была пандаренкой не из хрупких, формы имела округлые, крепкие, наработанные многолетним тасканием мешков, но таурен весил явно центнера два-три, не меньше.

Она присела на корточки, бегло осмотрела раненого. Рога у него были массивные, загибающиеся кольцами, но один кончик обломан — след жестокой схватки. Шрам через всю левую щёку, пересекающий нос и губу, ещё не старый, багровый. И совсем уж неожиданная деталь: на широкой груди, среди слипшейся шерсти, болталась крохотная, совсем детская плетёная фенечка с выцветшей бусиной. Такие плетут малыши-таурены.

— Ага, вот и трогательная деталь. А ты уже почти сдалась. Ну, взваливай его на горб и вперёд, пока он окончательно не окочурился.

— Я тебя сейчас в тот угол мысленно переселю, где сквозняк, — пообещала Мэйлин внутреннему голосу и решительно ухватила таурена за рог. Именно за тот, что обломан, — чтобы было сподручнее. — Ну, давай, рогатый, покажи, что ты ещё жив. Хотя бы чуть-чуть.

Таурен, словно услышав, попытался опереться на лапу, но та подломилась, и он рухнул обратно, едва не придавив Мэйлин. Она успела отскочить и выругаться сложносоставным ругательством, которому её научил один знакомый пивовар. Дождь хлестал по спине, шерсть под накидкой промокла насквозь. Времени на раздумья не оставалось: если сейчас не затащить его в тепло, к утру у неё на крыльце будет натуральный труп, и тогда придут стражи Небесного Порядка, начнут задавать вопросы, и её идеально организованная тихая жизнь покатится в пропасть.

Мэйлин взялась за таурена иначе: подлезла под неповреждённое плечо, крякнула, напряглась всем телом и рывком подняла его до полусидячего положения. От него пахло кровью, прелой шерстью и чем-то неуловимо горьким — то ли дымом далёких пожаров, то ли сухой степью, которой пандаренка в жизни не видела. Голова таурена безвольно свесилась, рог чиркнул по дверному проёму, оставив на дереве белую царапину.

— Ну и рога у тебя, — пропыхтела Мэйлин, делая первый шаг через порог. — Прямо не рога, а оглобли. Ты их специально отращивал, чтобы усложнять жизнь спасательницам?

Таурен в ответ только шумно выдохнул ей в ухо. Мэйлин затащила его внутрь наполовину, потом сделала паузу, чтобы перевести дух. Спина нещадно ныла. Сердце колотилось где-то в районе горла. Дедушка Пар на плите неодобрительно зафыркал — мол, что за шум, барышня? Пых на подоконнике, кажется, наклонил ветку в сторону двери, но в полутьме было не разобрать.

Наконец, чудовищным усилием, Мэйлин втащила таурена в зал и уложила на ближайшую циновку у очага. Сама рухнула рядом, хватая ртом воздух и ненавидя всё на свете: дождь, мокрую шерсть, альтруизм, дедушкино воспитание и тот факт, что Цзян, паразит, даже не знает, какой героиней она сейчас была.

— Всё, — выдохнула она. — Если ты сдохнешь после того, как я чуть не заработала грыжу, я тебя воскрешу и снова убью.

— Как поэтично. Может, ещё чайку ему? — ехидно спросила Саркастическая Мэй.

Мэйлин скосила глаза на лежащего таурена. Тот лежал неподвижно, мокрый, жалкий, с зажатым в кулаке разбитым тотемом. И почему-то, глядя на то, как мерно вздымается его грудь, она вдруг подумала, что дедушка Шу, наверное, одобрил бы. Он всегда говорил: «Чай лечит не хуже магии, а сострадание — лучшая заварка». Интересно, что бы он сказал, увидев её сейчас — перемазанной в крови, злой, как сотня ша, и с непрошеным гостем на любимой циновке.

Скорее всего, рассмеялся бы и попросил заварить что-нибудь согревающее.

-

Часть II. О пользе старых тряпок и вреде воспоминаний

Когда первый шок прошёл, Мэйлин поняла, что романтический порыв «спасу-ка я несчастного путника» закончился, и началась суровая бытовая проза. А именно: нужно было как-то остановить кровь, пока таурен не залил ей всю циновку. Циновка была хоть и старая, но камышовая, ручной работы, и пятна от тауренской крови на ней, скорее всего, не отстираются.

Мэйлин тяжело поднялась, опираясь на стойку. Дедушка Пар, словно сочувствуя, выпустил длинную струю пара. Света от одной масляной лампы катастрофически не хватало, пришлось зажечь ещё две. В их неверном, дрожащем сиянии таурен на полу казался ещё громаднее. Мэйлин разглядела наконец, что рана на его плече — не просто порез, а оплавленная, словно от удара тёмной магией. Края раны были чёрными, пахло от них всё той же горечью, но с металлическим оттенком. Мэйлин такие раны видела однажды, когда в долину забрело раненое облачко ша — мелкая, но зловредная сущность. Пандарены тогда отбивались общими силами, а дедушка заваривал особый очищающий чай. Рецепт она, слава Небесам, помнила.

Но сначала — перевязка.

Она быстро сбегала в чулан, принесла чистую холстину, разорвала на полосы, плеснула в плошку рисовой водки из заначки, для готовки, да-да, исключительно для готовки, не надо тут, и, с сомнением оглядев рану, принялась за работу. Лапы её, привыкшие к точным движениям — отмерять чайные листья, насыпать специи, разливать кипяток — действовали почти самостоятельно. Промыла, наложила тугую повязку, попутно ворча. Таурен не просыпался, только изредка вздрагивал и сжимал тотем. Один раз он отчётливо прошептал на своём грубом наречии слово, похожее на «агол» — кажется, так таурены называют предков.

— О, он ещё и разговаривает. Скоро начнёт бормотать про великие подвиги, и ты окончательно растаешь, — заметила Саркастическая Мэй.

— Молчи, я сосредоточена, — огрызнулась Мэйлин.

Закончив с плечом, она заметила, что на боку таурена, прикрытый обрывком плаща, зияет второй порез, не такой глубокий, но тоже неприятный. И ещё ссадина на лбу, под левым рогом, от которой набухала здоровенная шишка. В общем, досталось парнокопытному знатно. Мэйлин обработала всё, что нашла, извела почти всю водку и полмотка холстины, и лишь потом позволила себе сесть на табурет и выдохнуть.

За окном продолжало бушевать ненастье. Завывания ветра стали почти мелодичными — так бывает в Нефритовом лесу, когда стихия резвится в кронах вековых деревьев. Мэйлин машинально поставила чайник — на сей раз не для себя, а чтобы заварить что-нибудь согревающее для раненого, когда очнётся. Руки сами собой потянулись к полке с травами: сушёный имбирь, женьшень, лакрица, корица… Она смешивала сбор, не задумываясь, а память тем временем унесла её далеко-далеко, в прошлое.

Вот она, семилетняя, стоит на коленках на табурете, потому что до стола ещё не доросла, и дедушка Шу, седой, пахнущий сандалом и табаком, подаёт ей деревянную лопаточку: «Смотри, Мэй, это имбирь. Он горячий, как сердце воина, но если положить слишком много — чай будет кусаться. Всё хорошо в меру. Даже любовь». Девчонка хихикала и совала в рот кусочек цуката, пока дедушка не видит.

— Всё хорошо в меру, — повторила Мэйлин вслух и горько усмехнулась. Память о Цзяне как раз в меру не помещалась — она лезла изо всех щелей, как сорняк. Стоило только почувствовать запах сандалового масла, которым она когда-то натирала шкатулку для его колец, и всё — день насмарку.

— Так, давай без лирики. У тебя на полу мужик, ты вылила на него водку, перемотала, теперь надо бы его раздеть, чтобы не простудился. Снимай с него всё мокрое, — вмешалась Саркастическая Мэй с абсолютно деловым тоном.

— Легко сказать, — буркнула Мэйлин. Перспектива раздевать незнакомого таурена её, мягко говоря, не вдохновляла. Но логика подсказывала: мокрая шкура вкупе с открытой раной — верный путь к горячке. И забот у неё тогда прибавится стократно.

Преодолевая смущение, она взялась за дело. Плащ с таурена был уже практически снят, вернее, сорван в драке. Оставалось стянуть некое подобие кожаного жилета и, прости Небеса, набедренную повязку. Мэйлин решила остановиться на жилете. Повязка пусть сохнет так — не хватало ещё, чтобы пациент очнулся и обвинил её в непотребстве. Жилет поддался с трудом, шнуровка разбухла, пришлось орудовать ножом. Мэйлин старалась не смотреть на мускулистую грудь — и не потому, что была ханжой, а потому что… в общем, просто не смотрела.

Когда раздевание закончилось, она накрыла таурена двумя сухими одеялами — теми, которые когда-то вышивала её бабушка. Одеяла были тяжёлые, шерстяные, с узором из иероглифов «спокойного сна». Мэйлин подоткнула края, поправила подушку из скрученной циновки и отошла на шаг полюбоваться делом своих лап.

Пациент выглядел чуть менее покойником. Цвет шерсти, кстати, оказался не чёрным, как ей померещилось сначала, а глубокого коричневого оттенка, с серебристыми подпалинами на загривке. Морда у него была… Мэйлин задумалась. Пандаренам таурены обычно казались грозными, но она вдруг отметила, что черты его довольно мягкие, несмотря на шрам. Широкий нос, губы, которые, наверное, умеют улыбаться.

— Ага, уже губы разглядываешь. Поздравляю, ты на полпути к тому, чтобы влюбиться в бессознательное тело, — фыркнула Саркастическая Мэй.

— Я просто оцениваю состояние, — холодно отозвалась Мэйлин, хотя щёки потеплели. Что ж, она и впрямь устала. Завтра, или уже сегодня, если судить по кромешной тьме, предстояло много дел: проверить, нет ли других ран, попытаться напоить таурена целебным отваром, а главное — выяснить, кто он и зачем припёрся в такую глушь.

А пока — чай. Она налила себе кружку того самого «мужицкого», посмотрела на лежащего, на чёрные провалы окон и неожиданно для самой себя сказала:

— Знаешь, рогатый, не знаю, слышишь ты меня или нет, но если ты тот самый залётный путник, который починит мне крышу и уйдёт, то лучше уж уходи сразу. Мне второй порции разбитого сердца не надо. У меня и с первой до сих пор осадок на дне.

Таурен, разумеется, ничего не ответил. Только его пальцы чуть крепче сжали тотем.

-

Часть III. Первая ночь и первая неловкость

Ночь тянулась долго, как переваренная лапша. Мэйлин не спала — она то дремала в кресле, накинув на колени шаль, то вставала проверить пациента. Тот метался в жару, бормотал на своём языке, пару раз вскрикивал так, что дребезжали чайники. Приходилось придерживать его за плечи и вливать отвар в приоткрытый рот. Таурен инстинктивно глотал, кашлял, обливал ей шерсть на лапах, но потом снова проваливался в беспамятство. Мэйлин тихо материлась, но продолжала своё дело.

Под утро, когда ливень наконец сменился нудной моросью, а небо на востоке порозовело, таурен затих. Дыхание выровнялось, жар спал. Мэйлин, совершенно измотанная, позволила себе минутную слабость — прикорнула прямо на циновке, положив голову на лапы. Ей снился дедушка: он стоял в саду, среди цветущих чайных кустов, и протягивал ей пиалу. «Попробуй, внучка. Это новый сорт. Называется „Встреча на рассвете“. Чувствуешь ноты надежды?» Во сне она пила, и чай был сладким, как мёд.

Проснулась она от ощущения, что на неё кто-то смотрит. Резко вскинулась — и встретилась взглядом с парой мутноватых, но вполне осмысленных карих глаз. Таурен лежал, повернув голову, и молча разглядывал её. Вернее, не совсем молча — из его горла вырвался хриплый, сорванный звук, будто он хотел что-то сказать, но голос не слушался.

— Очухался, — констатировала Мэйлин, потирая затёкшую шею. — Доброе утро. Как самочувствие? Хреново, я полагаю.

Таурен моргнул, потом медленно, очень медленно разлепил губы и просипел нечто нечленораздельное. Мэйлин поняла только последнее слово — «вода». Ну, с этого и надо было начинать.

Она поднесла ему пиалу с тёплой водой, помогла приподняться. Двигался он тяжело, морщась, но старался не стонать. Пил жадно, и вода стекала по шраму на подбородке. Мэйлин отметила, что он очень старается выглядеть достойно — даже в таком жалком положении. Это вызвало у неё невольное уважение.

— Ладно, рогатый, давай знакомиться. Меня зовут Мэйлин Лао, я хозяйка этого балагана. Ты валялся на моём крыльце, как подарок ко дню Зимнего Покрова, только без бантика. Я тебя перевязала, напоила чаем и вообще потратила всю ночь на твоё спасение. Поэтому теперь ты мне должен. Как минимум — объяснение, кто ты и что с тобой стряслось.

Таурен долго собирался с силами. Потом его лапа, та, что без тотема, слегка дёрнулась, как будто он хотел прижать её к груди. Хриплый, надтреснутый голос выдавил:

— Гром Камнеспин. Паломник.

— О, — Мэйлин скрестила лапы на груди. — Паломник. Куда ж ты паломничаешь в такую погоду, позволь спросить? К Храму Нефритовой Змеи, что ли?

Он слабо кивнул, и его глаза на миг затуманились. А потом он посмотрел на Мэйлин — прямо, без всякого стеснения, хотя и с заметным трудом — и прохрипел:

— Спасибо.

В этом коротком слове было столько беспомощной благодарности, что Саркастическая Мэй почему-то заткнулась. А настоящая Мэйлин вдруг ощутила, как внутри что-то ёкнуло. Она поспешно отвернулась к очагу, делая вид, что поправляет чайник.

— На здоровье. Ты главное не помирай. И кстати, если тебе станет лучше, крыша на северной стороне течёт. Заодно и калитку перекосило. Будешь должен по списку.

Она не видела, но готова была поклясться, что Гром Камнеспин — паломник с сорванным голосом и разбитым тотемом — в ответ на это чуть заметно улыбнулся. И улыбка эта зацепилась за край её разбитого сердца, как крючок за петельку.

— Ну, вот и всё. Доигралась, Мэйлин, — тихо шепнула Саркастическая Мэй, но на сей раз в её голосе не было яда. Только усталая, почти сочувственная ирония.

За окном окончательно рассвело. Сквозь остатки туч пробился первый робкий луч, и где-то в саду запела пичуга. А в чайном домике, пропахшем травами и промокшей шерстью, начало зарождаться что-то, чему Мэйлин ещё не придумала названия.

-

Часть IV. Бульон, бинты и искусство задавать вопросы, не получая ответов

Солнце, пробившееся сквозь поредевшие тучи, было ещё робким, словно извинялось за вчерашний потоп. Косые лучи легли на бамбуковые циновки «Тихой Пиалы» желтоватыми полосами, зажгли золотом пылинки, танцующие в воздухе, и добрались до одеял, под которыми лежал Гром Камнеспин. Таурен снова задремал — неглубоким, восстанавливающим сном, тем, который опытные лекари считают лучшим лекарством. Мэйлин, стараясь не шуметь, подбросила в очаг пару поленьев и принялась священнодействовать над горшками.

Если кто-то думает, что пандаренская кухня — это лишь лапша да пельмени, он глубоко заблуждается. Пандаренская кухня — это философия, особенно когда в доме раненый. Мэйлин достала с дальней полки костяную баночку с сушёными грибами шиитаке, пучок целебного корня астрагала и старый, ещё дедушкин, глиняный горшок для долгой варки. Бульон для выздоравливающих — это не просто вода с костями. Это симфония, где каждая нота должна звучать мягко, обволакивать, обещать, что всё будет хорошо.

Дедушка Шу учил её: «Бульон, внучка, как и чай, требует тишины. Не той, что снаружи, а той, что внутри. Когда ты варишь для больного, ты вкладываешь в каждый кусочек коренья частицу своего покоя. Тогда он передаётся. Это не магия, это что-то большее».

Мэйлин тогда фыркала — ну какой покой, когда надо успеть к обеду перебрать три короба улуна? Но сейчас, водя ножом по разделочной доске, нарезая грибы тонкими полупрозрачными пластинками, она вдруг ощутила, как в груди разливается что-то теплое и медленное. Может, и впрямь работало.

— Или ты просто рада, что рогатый выжил, и теперь у тебя есть перед кем геройствовать, — вмешалась Саркастическая Мэй, которая терпеть не могла, когда настоящая Мэйлин становилась слишком сентиментальной.

— Я рада, что у меня на полу не труп, — сухо отозвалась Мэйлин, ссыпая грибы в горшок. — Труп пришлось бы закапывать. А у меня лопата сломана.

— Лопату можно починить. Кстати, у нас тут теперь специалист по починкам. Если верить твоим фантазиям.

— Ага, да щас ... Может, он вообще жулик. Паломник… Знаем мы этих паломников. Придут, выпьют чай, наобещают вечного покоя, а потом уходят в туман. Как один конкретный шадо-пан.

— А вот и Цзян нарисовался. Быстро ты.

Мэйлин сжала зубы и ничего не ответила. Действительно, куда ни кинь взгляд — всюду Цзян. Вот он стоит в этом же самом углу и хвастается новой портупеей. Вот он критикует её бульон: «Мэй, ты пересаливаешь. Воины-шадо-паны едят пресное, это закаляет дух». Вот он вальяжно откидывается на циновке, пока она моет посуду. Дурак. Самовлюблённый, напомаженный дурак с нефритовыми запонками. И почему у неё так долго заживала эта рана? Ведь она же умная, рассудительная пандаренка. А всё туда же — повелась на улыбку и широкие плечи.

Сейчас, глядя на спящего таурена, она невольно сравнивала. Тоже широкие плечи. Даже ещё шире. Но улыбки она пока не видела, только мучительную гримасу боли и этот хриплый выдох «спасибо». И шрамы. Много шрамов — не парадных, как у Цзяна, тот каждую царапину, полученную на тренировке, демонстрировал как орден, а настоящих, глубоких, перечёркивающих жизнь. И этот сломанный тотем…

Бульон тихо забулькал, Мэйлин убавила огонь и присела на табурет. В доме стоял запах грибов и имбиря, смешанный с сыроватым ароматом высыхающей тауренской шерсти. Удивительно, но этот последний запах не был неприятным — скорее диковатым, напоминающим о чём-то древнем и просторном. О степях, о которых она только читала в книжках.

Гром пошевелился и открыл глаза. На сей раз взгляд был яснее, осмысленнее. Он медленно повернул голову, принюхался и сглотнул.

— Есть хочешь? — спросила Мэйлин без лишних церемоний. — Бульон почти готов. Сможешь сесть?

Вместо ответа таурен попытался приподняться на локтях. Получилось неловко — раненая рука подломилась, он зашипел сквозь зубы и едва не рухнул обратно. Мэйлин молниеносно оказалась рядом, подхватила его под спину и, крякнув, помогла принять полусидячее положение, подоткнув за спину скатанное одеяло.

— Тяжёлый ты, Камнеспин, — проворчала она, переводя дыхание. — Что вы, таурены, едите? Камни?

— Траву. В основном, — неожиданно отозвался он, и в его сорванном голосе промелькнуло что-то похожее на попытку шутки. Мэйлин от неожиданности уставилась на него, а потом хмыкнула.

— Ого, мы ещё и шутим. Прогресс. Держи.

Она подала ему глубокую пиалу с бульоном и ломоть рисового хлеба. Гром принял пиалу обеими лапами, тотем он, кстати, положил рядом с собой, словно боялся выпустить надолго, и поднёс к губам. Пил он медленно, с видимым наслаждением, хотя каждый глоток, наверное, давался с трудом. Мэйлин делала вид, что переставляет посуду на полках, а сама наблюдала украдкой.

— Вкусно, — прохрипел он, опустошив пиалу. — Как… зовут повара?

— Повара зовут Мэйлин, я ж говорила. Хозяйка, бульонщица и главный специалист по мокрым тауренам на пороге, — она отвесила шутливый поклон. — Добавки?

Он мотнул головой, но в глазах мелькнула благодарность. Повисла пауза. Мэйлин понимала, что сейчас самое время задать вопросы, но что-то её удерживало. В конце концов, таурен едва живой, куда там с расспросами.

Но Гром сам заговорил. Медленно, с остановками, словно каждое слово выталкивал силой:

— Я шёл от перевала. Напали… Ша. Мелкие, но много. И один большой. Тотем треснул. Я упал. Дальше темнота.

— Ша? — Мэйлин нахмурилась. — Здесь, у Нефритового леса? Но уже несколько лун как тихо… Откуда они взялись?

— Не знаю. Шли за мной. Или… за кем-то ещё, — Гром нахмурился, его брови сошлись к переносице. — Я чувствовал их запах. Горечь. Как этот дым.

Он кивнул на очаг, и Мэйлин вдруг поняла, что странный горьковатый оттенок в воздухе вокруг таурена — не от костра. Это след магии Ша. Она подошла ближе, принюхалась. Точно. От раненого плеча едва уловимо тянуло тем же запахом, что и от разбитого тотема. Нужно было срочно заварить Очищающий чай, иначе заражение могло вернуться.

— Ладно, паломник. С ша я разберусь — у меня против них есть рецепт, ещё дедушкин. Ты лежи. А я пока приготовлю отвар. И не вздумай опять терять сознание, у меня на тебя большие планы по ремонту крыши.

Гром чуть склонил голову, и в этом жесте Мэйлин прочитала согласие и, кажется, лёгкое веселье. О, Небеса, он всё-таки умел улыбаться — одними глазами, но умел. И от этой улыбки у неё внутри что-то дрогнуло, как струна плохо настроенного гуциня.

— О нет, только не говори, что ты уже поплыла. Он только что сказал «ага, меня преследуют ша», а ты уже готова петь серенады. Соберись, Лао, — предостерегла Саркастическая Мэй.

Мэйлин проигнорировала её и направилась к шкафчику с особыми травами.

-

Часть V. Дедушкин рецепт и маленькая фенечка

Шкафчик с особыми травами располагался в самом тёмном углу чайного домика, подальше от сквозняков и прямых солнечных лучей. Дедушка Шу называл его «аптечкой для души» и всегда держал запертым на маленький медный замочек. Ключ Мэйлин носила на шнурке на шее, рядом с нефритовой подвеской, той, от Цзяна, чтоб его. Отпирая замочек, она всякий раз вспоминала дедушкины руки — сухие, узловатые, с невероятно длинными пальцами, которыми он ловко отмерял щепотки порошков.

«Смотри, Мэй, — говорил он, насыпая в ступку серебристые лепестки лунного лотоса, — это главный ингредиент против порождений Ша. Лотос растёт только на высокогорных озёрах, куда не добираются дурные мысли. Он впитывает чистоту. Но если добавить слишком много, чай станет пресным и не подействует. Нужно ровно семь лепестков. Семь — число гармонии. Чувствуешь?»

И маленькая Мэйлин, затаив дыхание, считала лепестки, а потом долго растирала их пестиком, пока дедушка не скажет: «Хватит». Тот порошок потом добавляли в специальный чай «Ясность», который помогал изгонять из сознания тревоги и тёмные помыслы. Говорили, что против настоящих Ша он работал не хуже монашеских техник.

Вот и сейчас Мэйлин извлекла из шкафчика пучок сушёного лунного лотоса, перетянутый выцветшей шёлковой нитью. Лепестков было ровно семь — дедушка заготовил заранее, словно знал. Рядом лежал корень женьшеня «Золотая Лапа», немного толчёного нефрита и засушенные ягоды годжи. Всё это полагалось залить родниковой водой и томить на медленном огне, пока жидкость не станет прозрачно-зелёной, как весеннее небо.

Мэйлин занялась приготовлением, краем глаза поглядывая на пациента. Гром сидел неподвижно, прикрыв глаза, но было заметно, что он не спит — слишком ровным было дыхание и слишком напряжённой поза. В левой руке он всё ещё сжимал тотем. Мэйлин впервые разглядела его как следует.

Тотем был вырезан из цельного куска тёмного дерева и изображал некое животное — то ли медведя, то ли волка с поднятой головой. Но сейчас фигурка была расколота почти пополам, и из трещины сочилось слабое, едва видимое свечение. От тотема тянуло холодом, тем потусторонним холодом, который чувствуешь, когда проходишь мимо старого кладбища.

— Твой тотем, — Мэйлин кивнула на обломок, помешивая отвар. — Он разбит. Но, кажется, ещё живой? Я немного разбираюсь… мой дедушка был чаеведом и немного знахарем. Он говорил, что предметы силы тоже можно лечить, как людей.

Гром открыл глаза и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом еле слышно вздохнул:

— Это тотем предков. Племени Камнеспинов. Был. Когда племя… погибло, он раскололся. Но не до конца. Я несу его к Храму Нефритовой Змеи, чтобы… испросить совета у духов. Или просто положить там. Пусть покоится с миром.

Слова давались ему с трудом. Мэйлин заметила, как побелели костяшки его пальцев на тотеме. Она вдруг почувствовала острую, почти физическую потребность сказать что-то ободряющее, но что? Все слова, которые приходили на ум, были глупыми и пустыми. «Мне жаль»? Слишком банально. «Ты справишься»? Откуда ей знать. В итоге она просто сказала:

— Чай почти готов. Этот отвар помогает от ран души и тела. По крайней мере, так говорил дедушка. А он врать не любил.

Гром снова склонил голову — тот жест, который у тауренов, видимо, означал согласие и благодарность. Мэйлин зачерпнула ковшиком дымящуюся жидкость, перелила в пиалу и подала ему. Он принял, не глядя подул и выпил до дна. Лицо его на мгновение исказилось — видимо, вкус был специфический, — но он сдержался и даже не поморщился.

— Горько, — прокомментировал он.

— Так и должно быть, — Мэйлин забрала пустую пиалу. — Зато сейчас полегчает.

И ведь полегчало. Буквально через пару минут тёмные тени вокруг его глаз стали бледнее, а напряжённые плечи немного опустились. Мэйлин мысленно поставила галочку: дедушкин рецепт всё ещё работает. Саркастическая Мэй, впрочем, не преминула заметить:

— Отлично, ты снова всех спасла. Может, теперь начнёшь брать плату за лечение? Хотя бы починкой калитки.

Мэйлин на сей раз не ответила даже мысленно. Она смотрела, как Гром медленно откидывается обратно на одеяла, как его дыхание выравнивается, и вдруг заметила кое-что ещё. На его широкой груди, прямо поверх повязки, болталась та самая детская фенечка с выцветшей бусиной, которую она приметила ещё ночью. Теперь, при дневном свете, стало видно, что сплетена она из трёх нитей — красной, синей и жёлтой — и на бусине вырезан крохотный символ, похожий на рог.

— Это… от сына, — глухо сказал Гром, проследив её взгляд. — Он сплёл, когда ему было три зимы. Сказал, что это оберег, чтобы папа всегда возвращался. Теперь я ношу его… как память.

Мэйлин почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она резко отвернулась к плите, делая вид, что проверяет огонь, но пальцы у неё дрожали. Вот тебе и «просто раненый паломник». Перед ней сидит отец, потерявший сына, носитель разбитого тотема погибшего племени, которого ещё и ша преследуют. И он приполз к её порогу в надежде на глоток чая и, возможно, на капельку тепла.

— Так, всё, хватит соплей. Вспомни, как Цзян ушёл. Они все рано или поздно уходят. Этот уйдёт тоже. Не смей привязываться, Лао, — прошипела Саркастическая Мэй с какой-то отчаянной злостью.

Мэйлин прикусила губу. Да, она помнила. Слишком хорошо помнила. Но впервые за долгое время ей не хотелось слушать внутренний голос. Вместо этого она вытерла лапы о фартук и сказала:

— Знаешь что, Гром Камнеспин. Пока ты не поправишься, ты останешься здесь. У меня как раз пустует сарай, но в доме, у очага, теплее. Будешь лежать, пить чай и набираться сил. А там видно будет. И не спорь.

Таурен приподнял бровь, но промолчал. Только его пальцы чуть расслабились на тотеме.

-

Часть VI. Послеполуденный туман и вредный куст

К полудню небо над долиной Четырёх Ветров расчистилось окончательно. Выглянуло солнце, и весь мир вокруг «Тихой Пиалы» преобразился. Бамбуковые заросли, ещё час назад бывшие серым частоколом в пелене дождя, теперь сияли изумрудной зеленью, и каждый лист был унизан бриллиантовыми каплями. От земли поднимался пар, смешиваясь с остатками утреннего тумана, и казалось, что домик плывёт в облаках.

Мэйлин вышла на веранду, чтобы вдохнуть свежего воздуха и заодно проверить масштабы бедствия. Протечку в северной стене она заткнула временно — подставила ведро, но надо было чинить капитально. Калитка и впрямь покосилась, петли заржавели. А ещё ураган сорвал несколько бамбуковых циновок с навеса, и теперь они валялись в луже, похожие на мокрые блины. Мэйлин вздохнула и принялась собирать их, попутно отжимая воду.

За этим занятием её и застал странный шорох изнутри дома. Мэйлин навострила уши. Таурен? Нет, он спал. Тогда кто? Она осторожно заглянула в окно — и обомлела. Чайный куст Пых, тот, что стоял в горшке на подоконнике, самым натуральным образом вытянул одну ветку в сторону раненого гостя и тихонько шевелил листьями, словно обмахивая его. При этом из-под корней поднимался едва заметный пар, и Мэйлин готова была поклясться, что куст издаёт тихое, довольное урчание.

— Пых? — прошептала она, чувствуя, как разум отказывается принимать увиденное. — Ты что… ты живой?!

Куст замер. Ветка застыла в воздухе. Затем медленно, с видом оскорблённой невинности, вернулась на место. Мэйлин тряхнула головой и решила, что это последствия недосыпа. Но когда она вошла в дом, ей показалось, что горшок слегка повернулся к ней «спиной».

— Ладно, — пробормотала она, — сегодня я уже видела, как таурен ожил после смертельной раны. Почему бы чайному кусту тоже не ожить? Может, ты мне ещё и советы начнёшь давать.

Пых ничего не ответил, но один лист на его макушке чуть качнулся. Мэйлин решила больше не забивать голову и заняться обедом. Гром по-прежнему спал, но дыхание его было ровным, а раны перестали кровоточить. Отвар работал. Мэйлин на скорую руку сварила лапшу — для себя и, возможно, для гостя, когда проснётся — и присела у окна.

Туман окончательно рассеялся, и теперь с веранды открывался вид на долину во всей её красе. Вдалеке сияли на солнце водопады Нефритового леса — семь серебряных нитей, сбегающих по зелёным уступам. Ближе, у подножия холма, желтело поле зацветающего рапса, и над ним кружили пчёлы. А ещё выше, над горами, парил Юйлун — Нефритовый Змей, хранитель этих земель. Отсюда он казался крошечной точкой, но Мэйлин знала, что где-то там, в облаках, творится великая магия.

Дедушка всегда говорил: «Пандария красива, потому что в ней есть равновесие. В каждой капле воды — отражение неба. В каждой чашке чая — частица покоя. Ищи равновесие и в себе, Мэйлин. Тогда разбитое сердце зарастёт новой кожей, а старые раны станут просто шрамами на память».

Она тогда не понимала, как можно залечить то, что болит не переставая. Но сейчас, глядя на спящего таурена, на его умиротворённое лицо, она впервые подумала: а может, и правда можно? Может, жизнь подкинула ей шанс — не на новую любовь, а хотя бы на новое тепло? Даже если он уйдёт, даже если останется только на время — это время может согреть её остывший чайник души.

— Мечтай, мечтай, — ехидно шепнула Саркастическая Мэй, но уже без прежней уверенности.

— Я не мечтаю, — ответила Мэйлин самой себе. — Я просто… пробую.

И она отхлебнула чай, который на этот раз был не «мужицким», а тем самым улуном с нотками надежды. Вкус оказался неожиданно мягким и немного сладковатым. Как будто дедушка всё-таки где-то там, на небесах, одобрительно улыбался.

-

Часть VII. Вечерний разговор с тишиной

Вечер опустился на «Тихую Пиалу» мягко, почти беззвучно. Сумерки в Пандарии пахнут магнолией и сырой землёй. Мэйлин зажгла фонарики, бумажные, с нарисованными от руки дракончиками — и их тёплый свет заплясал на стенах. Гром проснулся и сидел на своём ложе, прислонившись спиной к стене. Выглядел он уже гораздо лучше: в глазах появился интерес, шрамы побледнели, и даже тотем, казалось, светился чуть ярче.

Мэйлин поставила перед ним ужин — рисовую кашу с кусочками тыквы и имбирный чай. Сама устроилась напротив с кружкой и принялась рассказывать. О себе. О дедушке. О чае. О том, как тяжело вести хозяйство одной. О Цзяне — вскользь, но так, чтобы стало понятно. Ей вдруг захотелось, чтобы этот молчаливый паломник знал. Знал и, может быть, понимал.

Гром слушал. Он почти не говорил — голос по-прежнему срывался, да и что тут скажешь? — но его огромные уши слегка поворачивались в такт её речи, а по глазам было видно: он слушает не из вежливости. Он слушает сердцем.

Когда Мэйлин закончила, повисла долгая пауза. За окном стрекотали сверчки. Дедушка Пар тихо посапывал. Пых на подоконнике, кажется, снова чуть-чуть повернулся.

Гром поднял свою кружку и, глядя Мэйлин прямо в глаза, прохрипел:

— За дом.

Это было так просто и так неожиданно, что у Мэйлин защипало в носу. Она подняла свою кружку и ответила:

— За гостей.

Они выпили. Чай был обычным, зелёным, без всяких примесей, но Мэйлин показалось, что он наполнен чем-то особенным. Может, и впрямь дедушка был прав: чай лечит не хуже магии, а улыбка — лучшая заварка.

Позже, когда таурен снова уснул, Мэйлин долго сидела на веранде, глядя на звёзды. Их было много — ярких, колючих, незнакомых и в то же время родных. Она вспомнила дедушкину фразу про того, с кем можно молча пить чай. Раньше ей казалось, что это невозможно. Но сегодня, в тишине, разделённой с раненым незнакомцем, она впервые за два года почувствовала, что тишина может быть не пустой. Она может быть наполненной.

— Ну, дедушка, — прошептала она в темноту. — Посмотрим, что из этого выйдет.

И где-то в саду, словно в ответ, зашуршал бамбук.