Пандаренское чаепитие (гет)

Часть I. Вечерняя заварка, или Как уговорить себя не убивать бывшего

Дождь в долине Четырёх Ветров начинался всегда одинаково — с лёгкого, почти застенчивого шёпота по бамбуковой роще. А заканчивался неизменно оглушительным барабанным боем по черепице, словно небесные прачки выбивали пыль из гигантского одеяла. И, как назло, именно к вечеру, когда честной пандаренской хозяйке полагалось уже задраить ставни, пересчитать чайники и отправиться спать, чтобы на рассвете снова возиться с заваркой.

Мэйлин Лао, хозяйка чайного домика «Тихая Пиала», дождь не любила. Она не любила его той спокойной, устоявшейся нелюбовью, какой уважающий себя кулинар не любит забежавшего в кладовую гуся. Дождь означал, что посетителей не будет. Дождь означал, что придётся выставлять вёдра под протечки на северной стене. Дождь означал, что сырость проберётся в мешки с драгоценным нефритовым улуном и тот начнёт пахнуть не «сладкой росой на лепестках лотоса», а «мокрой шерстью яка». И, что самое противное, дождь всегда напоминал ей о Цзяне.

Она стояла на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела, как завеса воды превращает знакомые очертания сада в нечёткие тени. В правой лапе она машинально сжимала пустую глиняную кружку с отбитым краем. Любимую. В левой — тряпку для вытирания столов, которой только что прошлась по всем шести столикам, хотя на них уже сутки не было ни пылинки.

— Романтично, — ядовито прошелестел внутренний голос. Мэйлин называла его Саркастической Мэй. Та жила где-то в районе левой лопатки и имела привычку влезать ровно в тот момент, когда настоящая Мэйлин пыталась изобразить вселенскую скорбь. — Стоишь, смотришь в дождливую даль, сжимаешь кружку, как последнее письмо от ушедшего на войну. Прямо сейчас кто-нибудь должен войти и сказать: «О, прекрасная незнакомка, позвольте мне осушить ваши слёзы». Только никого нет, потому что ты всех распугала своим лицом «не подходи — убью чайником».

— Заткнись, — пробормотала Мэйлин вслух, потому что в одиночестве можно было и не сдерживаться. — Я, между прочим, просто проверяю, не размок ли порог. Он ещё дедушкин.

— Врёшь. Порог ещё тестя твоего дедушки пережил. Ты думаешь о том, как Цзян стоял тут и клялся, что вернётся через три луны, а сам даже не прислал весточки. Ой, смотри, смотри, у тебя нижняя губа задрожала. Ну-ка, добавь трагичности, вздохни поглубже.

Мэйлин не вздохнула. Она резко развернулась, едва не заехав кружкой по дверному проёму, и прошлёпала босыми пятками обратно в чайный зал. Тряпка полетела на стойку. Кружка с отбитым краем была бережно водружена на полку к другим, таким же одиноким и заслуженным.

«Тихая Пиала» внутри была под стать названию — тихой и круглой, как пиала. Шесть низких столиков, бамбуковые циновки на полу, гирлянды из бумажных фонариков под потолком, два прогорели, надо бы заменить, да всё лапы не доходят. Вдоль стен — открытые полки с чайной утварью: чайники из исинской глины, фарфоровые гайвани, деревянные коробочки с прессованным пуэром, стеклянные банки с травяными сборами. В углу уютно урчал самоварный элемент, Мэйлин ласково называла его Дедушка Пар — он достался ей ещё от настоящего дедушки и характер имел скверный: то шипел, то плевался кипятком.

За стойкой, на самом почётном месте, в горшке, расписанном иероглифами «долголетия», рос чайный куст. Мэйлин звала его Пых — за то, что однажды, переливая воду, она увидела, как из-под корней вырвался крошечный, почти невидимый клуб пара. Растение выглядело так, будто ему сто лет в обед: узловатый стволик, тёмно-зелёные глянцевые листья, похожие на маленькие ложки. Иногда, в особенно душные вечера, Мэйлин казалось, что куст поворачивается к ней «лицом». Но она списывала это на одиночество и пары чая.

— Ну что, Пых, — сказала она, машинально погладив жёсткий листочек, — сегодня без гостей. Значит, и готовить не буду. И посуду мыть не буду. И вообще, буду сидеть и смотреть, как ты растёшь. Это же очень увлекательно.

Куст, разумеется, ничего не ответил. Но Мэйлин показалось, что лист слегка качнулся, хотя сквозняка не было. Она решила, что это ей снова чудится, и принялась заваривать чай. Для себя. Не какой-нибудь парадный «Изумрудный Утёс» или «Слёзы Нефритовой Змеи», а простой, грубый чёрный чай, который пандарены в шутку называли «мужицким». Пять лет назад Цзян его терпеть не мог, говорил, что от такого чая во рту остаётся «вкус крестьянского восстания». Мэйлин теперь пила его каждый вечер и с удовольствием представляла, как бывший давится собственным снобизмом.

— Отличная идея — отомстить чаем человеку, который о тебе даже не вспоминает. Ты его так накажешь, да? — подала голос Саркастическая Мэй.

— Я не мщу, я наслаждаюсь вкусом, — процедила Мэйлин, заливая заварку кипятком. Дедушка Пар обиженно пшикнул, но выдал порцию воды. — А то, что он не вспоминает, — это его проблемы. Мне вот, например, плевать. Абсолютно. Вообще.

— Поэтому ты до сих пор хранишь его дурацкую нефритовую подвеску, которую он тебе подарил на пир Седьмой луны?

— Она красивая.

— И его вышитый халат, который ты якобы «используешь как тряпку для пыли», но тряпкой так ни разу и не воспользовалась?

— Там шёлк натуральный! Жалко переводить.

— И ту глупую открытку с нарисованным дракончиком, которая лежит в жестянке из-под печенья «к чаю», а на самом деле под половицей у очага?

Мэйлин резко отхлебнула чай, обожгла язык и зашипела. Саркастическая Мэй противно хихикнула. Спорить с собой было совершенно бесполезно: проигрывала ты в любом случае, потому что противник знал все твои слабые места, включая пароль от тайника под половицей.

С Цзяном её познакомил дедушка. Вернее, дедушка познакомил её с отцом Цзяна — уважаемым торговцем чаем из Столицы, а уж тот привёз на очередную сделку сына, наглого, красивого, с ослепительной улыбкой и манерами наследного принца. Мэйлин тогда было двадцать два, она только-только начала управляться с «Тихой Пиалой» после смерти дедушки Шу, и в её жизни царил полный раздрай. Цзян ворвался в этот раздрай как тёплый ветер, наобещал всего — от поездки в Нефритовый лес до собственной плантации чая. А потом внезапно объявил, что его «призвание — путь воина, а не чайные церемонии», и укатил в Кунь-Лай к шадо-панам, оставив на столе разорванное пополам приглашение на свадьбу. С тех пор прошло два года, но половина приглашения, та, что с именем Мэйлин, всё ещё лежала в той самой жестянке, потому что… да какая разница почему.

Дождь за окном усилился. Водяные струи забарабанили по крыше с таким усердием, что задребезжали плошки на полках. Где-то на северной стороне знакомо закапало — Мэйлин прикинула, не забыла ли она подставить ведро. Забыла. Придётся идти через холодный коридор, наступая босыми лапами на скользкий каменный пол, и исправлять ситуацию. Перспектива отвратительная. Но выбора не было: если к утру вода доберётся до мешка с белым чаем «Серебряные Иглы», проще будет сразу повеситься на собственном фартуке.

Она накинула на плечи тёплую шерстяную накидку, вышитую Цзяном, да-да, она помнила и, вооружившись масляной лампой, двинулась в обход по дому. Домик был небольшим, но старым, с запутанной системой коридорчиков и чуланчиков, которые дедушка пристраивал в разные годы по настроению. Мэйлин знала здесь каждую половицу: третья от порога скрипит, если наступить на край; пятая от стойки прогибается под весом даже самого лёгкого пандарена; а под лестницей в подвал живёт паук размером с кулак, которого она не трогала из уважения к его охотничьим заслугам.

Ведро под протечкой действительно отсутствовало. Лужа на полу уже набралась внушительная, растеклась языком к порогу. Пока Мэйлин водружала ведро и заодно подтирала пол всё той же многострадальной тряпкой, дождь успел превратиться в настоящий ливень. Теперь он не просто стучал — он лупил по черепице, будто хотел докричаться до самых духов. Ламповый огонёк тревожно метался, отбрасывая на стены размытые тени.

— Идиллия. Только кота не хватает, чтобы сидел на коленях и мурлыкал про вечность, — прокомментировала Саркастическая Мэй. — Или лучше — какого-нибудь залётного путника, который постучится в дверь и скажет: «О, спасите, я погибаю, благородная госпожа, а я за это починю вам всё, что надо, и разобью сердце во второй раз».

— Не каркай, — буркнула Мэйлин. Ей вдруг стало очень неуютно. Тишина в доме сделалась ватной, плотной, нарушаемой только грохотом воды и собственным дыханием. Она вернулась в зал, поставила лампу на стойку и решила, что с неё хватит. Пора закрываться окончательно.

Тяжёлая наружная дверь в «Тихой Пиале» запиралась на толстый деревянный засов, который дедушка собственноручно вырезал из цельного куска железной берёзы. Чтобы задвинуть его, требовалось приложить изрядное усилие, и Мэйлин каждый раз поминала дедушку добрым словом — особенно если спешила. Вот и сейчас она упёрлась лапами, налегла плечом, чувствуя, как неподатливое дерево скрипит и стонет… и вдруг остановилась.

Потому что с той стороны двери послышался звук.

Сначала она списала его на вой ветра. Но потом звук повторился — низкий, гортанный стон, который ни с чем нельзя было перепутать: так стонут живые существа, когда им очень, очень плохо. Мэйлин замерла, прижав ухо к холодной доске. Дождь плескал по ступеням, порыв ветра швырнул в ставни пригоршню воды. И снова стон, теперь уже ближе, прямо у порога.

— Ну вот. Я же говорила. Залётный путник, — тоскливо констатировала Саркастическая Мэй.

Мэйлин отодвинула засов обратно — на это ушло ещё несколько мучительных секунд, потому что механизм заело. Наконец она рванула дверь на себя, и ливень хлынул ей в лицо, мгновенно промочив накидку. Лампа позади всхлипнула, но устояла. А на каменном крыльце, у самых её ног, лежал таурен.

Вернее, сначала она не поняла, кто это. В темноте и потоках воды ей померещилась груда мокрой шерсти, из которой торчало что-то костяное. И только присев, Мэйлин разобрала очертания могучего тела, крутой изгиб рогов, тёмную, слипшуюся от влаги шкуру. Таурен был огромен. Даже скрючившись в неестественной позе, он занимал почти всё крыльцо.

— Только не это, — прошептала Мэйлин. Потом громче, перекрикивая бурю: — Эй! Эй, ты живой? Если ты умер, я тебя сама убью!

Таурен, разумеется, не ответил. Вместо этого из его груди вырвался ещё один стон, на сей раз совсем слабый. Мэйлин заметила, что одна его ручища прижимает к боку какой-то предмет — кажется, разбитый деревянный тотем, от которого тянуло холодом и чужой, незнакомой магией. И ещё она заметила рану: рваный порез на плече, из которого сочилась тёмная, почти чёрная жидкость, смешиваясь с дождевой водой.

— О, отлично. Сейчас ты, как благородная героиня, затащишь его в дом, перевяжешь раны, и он, конечно же, окажется заколдованным принцем. Или, что вероятнее, бандитом. Или шпионом. Или просто идиотом, который гуляет под дождём в горах.

— Заткнись, — сказала Мэйлин уже вслух, не разжимая зубов. Положение было дурацким. С одной стороны, оставить умирать на пороге живое существо, пусть и рогатое, она не могла — совесть, привитая дедушкой, такого бы не перенесла. С другой — затащить эту тушу в дом было задачей уровня «сдвинуть с места чайный домик». Мэйлин сама была пандаренкой не из хрупких, формы имела округлые, крепкие, наработанные многолетним тасканием мешков, но таурен весил явно центнера два-три, не меньше.

Она присела на корточки, бегло осмотрела раненого. Рога у него были массивные, загибающиеся кольцами, но один кончик обломан — след жестокой схватки. Шрам через всю левую щёку, пересекающий нос и губу, ещё не старый, багровый. И совсем уж неожиданная деталь: на широкой груди, среди слипшейся шерсти, болталась крохотная, совсем детская плетёная фенечка с выцветшей бусиной. Такие плетут малыши-таурены.

— Ага, вот и трогательная деталь. А ты уже почти сдалась. Ну, взваливай его на горб и вперёд, пока он окончательно не окочурился.

— Я тебя сейчас в тот угол мысленно переселю, где сквозняк, — пообещала Мэйлин внутреннему голосу и решительно ухватила таурена за рог. Именно за тот, что обломан, — чтобы было сподручнее. — Ну, давай, рогатый, покажи, что ты ещё жив. Хотя бы чуть-чуть.

Таурен, словно услышав, попытался опереться на лапу, но та подломилась, и он рухнул обратно, едва не придавив Мэйлин. Она успела отскочить и выругаться сложносоставным ругательством, которому её научил один знакомый пивовар. Дождь хлестал по спине, шерсть под накидкой промокла насквозь. Времени на раздумья не оставалось: если сейчас не затащить его в тепло, к утру у неё на крыльце будет натуральный труп, и тогда придут стражи Небесного Порядка, начнут задавать вопросы, и её идеально организованная тихая жизнь покатится в пропасть.

Мэйлин взялась за таурена иначе: подлезла под неповреждённое плечо, крякнула, напряглась всем телом и рывком подняла его до полусидячего положения. От него пахло кровью, прелой шерстью и чем-то неуловимо горьким — то ли дымом далёких пожаров, то ли сухой степью, которой пандаренка в жизни не видела. Голова таурена безвольно свесилась, рог чиркнул по дверному проёму, оставив на дереве белую царапину.

— Ну и рога у тебя, — пропыхтела Мэйлин, делая первый шаг через порог. — Прямо не рога, а оглобли. Ты их специально отращивал, чтобы усложнять жизнь спасательницам?

Таурен в ответ только шумно выдохнул ей в ухо. Мэйлин затащила его внутрь наполовину, потом сделала паузу, чтобы перевести дух. Спина нещадно ныла. Сердце колотилось где-то в районе горла. Дедушка Пар на плите неодобрительно зафыркал — мол, что за шум, барышня? Пых на подоконнике, кажется, наклонил ветку в сторону двери, но в полутьме было не разобрать.

Наконец, чудовищным усилием, Мэйлин втащила таурена в зал и уложила на ближайшую циновку у очага. Сама рухнула рядом, хватая ртом воздух и ненавидя всё на свете: дождь, мокрую шерсть, альтруизм, дедушкино воспитание и тот факт, что Цзян, паразит, даже не знает, какой героиней она сейчас была.

— Всё, — выдохнула она. — Если ты сдохнешь после того, как я чуть не заработала грыжу, я тебя воскрешу и снова убью.

— Как поэтично. Может, ещё чайку ему? — ехидно спросила Саркастическая Мэй.

Мэйлин скосила глаза на лежащего таурена. Тот лежал неподвижно, мокрый, жалкий, с зажатым в кулаке разбитым тотемом. И почему-то, глядя на то, как мерно вздымается его грудь, она вдруг подумала, что дедушка Шу, наверное, одобрил бы. Он всегда говорил: «Чай лечит не хуже магии, а сострадание — лучшая заварка». Интересно, что бы он сказал, увидев её сейчас — перемазанной в крови, злой, как сотня ша, и с непрошеным гостем на любимой циновке.

Скорее всего, рассмеялся бы и попросил заварить что-нибудь согревающее.

-

Часть II. О пользе старых тряпок и вреде воспоминаний

Когда первый шок прошёл, Мэйлин поняла, что романтический порыв «спасу-ка я несчастного путника» закончился, и началась суровая бытовая проза. А именно: нужно было как-то остановить кровь, пока таурен не залил ей всю циновку. Циновка была хоть и старая, но камышовая, ручной работы, и пятна от тауренской крови на ней, скорее всего, не отстираются.

Мэйлин тяжело поднялась, опираясь на стойку. Дедушка Пар, словно сочувствуя, выпустил длинную струю пара. Света от одной масляной лампы катастрофически не хватало, пришлось зажечь ещё две. В их неверном, дрожащем сиянии таурен на полу казался ещё громаднее. Мэйлин разглядела наконец, что рана на его плече — не просто порез, а оплавленная, словно от удара тёмной магией. Края раны были чёрными, пахло от них всё той же горечью, но с металлическим оттенком. Мэйлин такие раны видела однажды, когда в долину забрело раненое облачко ша — мелкая, но зловредная сущность. Пандарены тогда отбивались общими силами, а дедушка заваривал особый очищающий чай. Рецепт она, слава Небесам, помнила.

Но сначала — перевязка.

Она быстро сбегала в чулан, принесла чистую холстину, разорвала на полосы, плеснула в плошку рисовой водки из заначки, для готовки, да-да, исключительно для готовки, не надо тут, и, с сомнением оглядев рану, принялась за работу. Лапы её, привыкшие к точным движениям — отмерять чайные листья, насыпать специи, разливать кипяток — действовали почти самостоятельно. Промыла, наложила тугую повязку, попутно ворча. Таурен не просыпался, только изредка вздрагивал и сжимал тотем. Один раз он отчётливо прошептал на своём грубом наречии слово, похожее на «агол» — кажется, так таурены называют предков.

— О, он ещё и разговаривает. Скоро начнёт бормотать про великие подвиги, и ты окончательно растаешь, — заметила Саркастическая Мэй.

— Молчи, я сосредоточена, — огрызнулась Мэйлин.

Закончив с плечом, она заметила, что на боку таурена, прикрытый обрывком плаща, зияет второй порез, не такой глубокий, но тоже неприятный. И ещё ссадина на лбу, под левым рогом, от которой набухала здоровенная шишка. В общем, досталось парнокопытному знатно. Мэйлин обработала всё, что нашла, извела почти всю водку и полмотка холстины, и лишь потом позволила себе сесть на табурет и выдохнуть.

За окном продолжало бушевать ненастье. Завывания ветра стали почти мелодичными — так бывает в Нефритовом лесу, когда стихия резвится в кронах вековых деревьев. Мэйлин машинально поставила чайник — на сей раз не для себя, а чтобы заварить что-нибудь согревающее для раненого, когда очнётся. Руки сами собой потянулись к полке с травами: сушёный имбирь, женьшень, лакрица, корица… Она смешивала сбор, не задумываясь, а память тем временем унесла её далеко-далеко, в прошлое.

Вот она, семилетняя, стоит на коленках на табурете, потому что до стола ещё не доросла, и дедушка Шу, седой, пахнущий сандалом и табаком, подаёт ей деревянную лопаточку: «Смотри, Мэй, это имбирь. Он горячий, как сердце воина, но если положить слишком много — чай будет кусаться. Всё хорошо в меру. Даже любовь». Девчонка хихикала и совала в рот кусочек цуката, пока дедушка не видит.

— Всё хорошо в меру, — повторила Мэйлин вслух и горько усмехнулась. Память о Цзяне как раз в меру не помещалась — она лезла изо всех щелей, как сорняк. Стоило только почувствовать запах сандалового масла, которым она когда-то натирала шкатулку для его колец, и всё — день насмарку.

— Так, давай без лирики. У тебя на полу мужик, ты вылила на него водку, перемотала, теперь надо бы его раздеть, чтобы не простудился. Снимай с него всё мокрое, — вмешалась Саркастическая Мэй с абсолютно деловым тоном.

— Легко сказать, — буркнула Мэйлин. Перспектива раздевать незнакомого таурена её, мягко говоря, не вдохновляла. Но логика подсказывала: мокрая шкура вкупе с открытой раной — верный путь к горячке. И забот у неё тогда прибавится стократно.

Преодолевая смущение, она взялась за дело. Плащ с таурена был уже практически снят, вернее, сорван в драке. Оставалось стянуть некое подобие кожаного жилета и, прости Небеса, набедренную повязку. Мэйлин решила остановиться на жилете. Повязка пусть сохнет так — не хватало ещё, чтобы пациент очнулся и обвинил её в непотребстве. Жилет поддался с трудом, шнуровка разбухла, пришлось орудовать ножом. Мэйлин старалась не смотреть на мускулистую грудь — и не потому, что была ханжой, а потому что… в общем, просто не смотрела.

Когда раздевание закончилось, она накрыла таурена двумя сухими одеялами — теми, которые когда-то вышивала её бабушка. Одеяла были тяжёлые, шерстяные, с узором из иероглифов «спокойного сна». Мэйлин подоткнула края, поправила подушку из скрученной циновки и отошла на шаг полюбоваться делом своих лап.

Пациент выглядел чуть менее покойником. Цвет шерсти, кстати, оказался не чёрным, как ей померещилось сначала, а глубокого коричневого оттенка, с серебристыми подпалинами на загривке. Морда у него была… Мэйлин задумалась. Пандаренам таурены обычно казались грозными, но она вдруг отметила, что черты его довольно мягкие, несмотря на шрам. Широкий нос, губы, которые, наверное, умеют улыбаться.

— Ага, уже губы разглядываешь. Поздравляю, ты на полпути к тому, чтобы влюбиться в бессознательное тело, — фыркнула Саркастическая Мэй.

— Я просто оцениваю состояние, — холодно отозвалась Мэйлин, хотя щёки потеплели. Что ж, она и впрямь устала. Завтра, или уже сегодня, если судить по кромешной тьме, предстояло много дел: проверить, нет ли других ран, попытаться напоить таурена целебным отваром, а главное — выяснить, кто он и зачем припёрся в такую глушь.

А пока — чай. Она налила себе кружку того самого «мужицкого», посмотрела на лежащего, на чёрные провалы окон и неожиданно для самой себя сказала:

— Знаешь, рогатый, не знаю, слышишь ты меня или нет, но если ты тот самый залётный путник, который починит мне крышу и уйдёт, то лучше уж уходи сразу. Мне второй порции разбитого сердца не надо. У меня и с первой до сих пор осадок на дне.

Таурен, разумеется, ничего не ответил. Только его пальцы чуть крепче сжали тотем.

-

Часть III. Первая ночь и первая неловкость

Ночь тянулась долго, как переваренная лапша. Мэйлин не спала — она то дремала в кресле, накинув на колени шаль, то вставала проверить пациента. Тот метался в жару, бормотал на своём языке, пару раз вскрикивал так, что дребезжали чайники. Приходилось придерживать его за плечи и вливать отвар в приоткрытый рот. Таурен инстинктивно глотал, кашлял, обливал ей шерсть на лапах, но потом снова проваливался в беспамятство. Мэйлин тихо материлась, но продолжала своё дело.

Под утро, когда ливень наконец сменился нудной моросью, а небо на востоке порозовело, таурен затих. Дыхание выровнялось, жар спал. Мэйлин, совершенно измотанная, позволила себе минутную слабость — прикорнула прямо на циновке, положив голову на лапы. Ей снился дедушка: он стоял в саду, среди цветущих чайных кустов, и протягивал ей пиалу. «Попробуй, внучка. Это новый сорт. Называется „Встреча на рассвете“. Чувствуешь ноты надежды?» Во сне она пила, и чай был сладким, как мёд.

Проснулась она от ощущения, что на неё кто-то смотрит. Резко вскинулась — и встретилась взглядом с парой мутноватых, но вполне осмысленных карих глаз. Таурен лежал, повернув голову, и молча разглядывал её. Вернее, не совсем молча — из его горла вырвался хриплый, сорванный звук, будто он хотел что-то сказать, но голос не слушался.

— Очухался, — констатировала Мэйлин, потирая затёкшую шею. — Доброе утро. Как самочувствие? Хреново, я полагаю.

Таурен моргнул, потом медленно, очень медленно разлепил губы и просипел нечто нечленораздельное. Мэйлин поняла только последнее слово — «вода». Ну, с этого и надо было начинать.

Она поднесла ему пиалу с тёплой водой, помогла приподняться. Двигался он тяжело, морщась, но старался не стонать. Пил жадно, и вода стекала по шраму на подбородке. Мэйлин отметила, что он очень старается выглядеть достойно — даже в таком жалком положении. Это вызвало у неё невольное уважение.

— Ладно, рогатый, давай знакомиться. Меня зовут Мэйлин Лао, я хозяйка этого балагана. Ты валялся на моём крыльце, как подарок ко дню Зимнего Покрова, только без бантика. Я тебя перевязала, напоила чаем и вообще потратила всю ночь на твоё спасение. Поэтому теперь ты мне должен. Как минимум — объяснение, кто ты и что с тобой стряслось.

Таурен долго собирался с силами. Потом его лапа, та, что без тотема, слегка дёрнулась, как будто он хотел прижать её к груди. Хриплый, надтреснутый голос выдавил:

— Гром Камнеспин. Паломник.

— О, — Мэйлин скрестила лапы на груди. — Паломник. Куда ж ты паломничаешь в такую погоду, позволь спросить? К Храму Нефритовой Змеи, что ли?

Он слабо кивнул, и его глаза на миг затуманились. А потом он посмотрел на Мэйлин — прямо, без всякого стеснения, хотя и с заметным трудом — и прохрипел:

— Спасибо.

В этом коротком слове было столько беспомощной благодарности, что Саркастическая Мэй почему-то заткнулась. А настоящая Мэйлин вдруг ощутила, как внутри что-то ёкнуло. Она поспешно отвернулась к очагу, делая вид, что поправляет чайник.

— На здоровье. Ты главное не помирай. И кстати, если тебе станет лучше, крыша на северной стороне течёт. Заодно и калитку перекосило. Будешь должен по списку.

Она не видела, но готова была поклясться, что Гром Камнеспин — паломник с сорванным голосом и разбитым тотемом — в ответ на это чуть заметно улыбнулся. И улыбка эта зацепилась за край её разбитого сердца, как крючок за петельку.

— Ну, вот и всё. Доигралась, Мэйлин, — тихо шепнула Саркастическая Мэй, но на сей раз в её голосе не было яда. Только усталая, почти сочувственная ирония.

За окном окончательно рассвело. Сквозь остатки туч пробился первый робкий луч, и где-то в саду запела пичуга. А в чайном домике, пропахшем травами и промокшей шерстью, начало зарождаться что-то, чему Мэйлин ещё не придумала названия.

-

Часть IV. Бульон, бинты и искусство задавать вопросы, не получая ответов

Солнце, пробившееся сквозь поредевшие тучи, было ещё робким, словно извинялось за вчерашний потоп. Косые лучи легли на бамбуковые циновки «Тихой Пиалы» желтоватыми полосами, зажгли золотом пылинки, танцующие в воздухе, и добрались до одеял, под которыми лежал Гром Камнеспин. Таурен снова задремал — неглубоким, восстанавливающим сном, тем, который опытные лекари считают лучшим лекарством. Мэйлин, стараясь не шуметь, подбросила в очаг пару поленьев и принялась священнодействовать над горшками.

Если кто-то думает, что пандаренская кухня — это лишь лапша да пельмени, он глубоко заблуждается. Пандаренская кухня — это философия, особенно когда в доме раненый. Мэйлин достала с дальней полки костяную баночку с сушёными грибами шиитаке, пучок целебного корня астрагала и старый, ещё дедушкин, глиняный горшок для долгой варки. Бульон для выздоравливающих — это не просто вода с костями. Это симфония, где каждая нота должна звучать мягко, обволакивать, обещать, что всё будет хорошо.

Дедушка Шу учил её: «Бульон, внучка, как и чай, требует тишины. Не той, что снаружи, а той, что внутри. Когда ты варишь для больного, ты вкладываешь в каждый кусочек коренья частицу своего покоя. Тогда он передаётся. Это не магия, это что-то большее».

Мэйлин тогда фыркала — ну какой покой, когда надо успеть к обеду перебрать три короба улуна? Но сейчас, водя ножом по разделочной доске, нарезая грибы тонкими полупрозрачными пластинками, она вдруг ощутила, как в груди разливается что-то теплое и медленное. Может, и впрямь работало.

— Или ты просто рада, что рогатый выжил, и теперь у тебя есть перед кем геройствовать, — вмешалась Саркастическая Мэй, которая терпеть не могла, когда настоящая Мэйлин становилась слишком сентиментальной.

— Я рада, что у меня на полу не труп, — сухо отозвалась Мэйлин, ссыпая грибы в горшок. — Труп пришлось бы закапывать. А у меня лопата сломана.

— Лопату можно починить. Кстати, у нас тут теперь специалист по починкам. Если верить твоим фантазиям.

— Ага, да щас ... Может, он вообще жулик. Паломник… Знаем мы этих паломников. Придут, выпьют чай, наобещают вечного покоя, а потом уходят в туман. Как один конкретный шадо-пан.

— А вот и Цзян нарисовался. Быстро ты.

Мэйлин сжала зубы и ничего не ответила. Действительно, куда ни кинь взгляд — всюду Цзян. Вот он стоит в этом же самом углу и хвастается новой портупеей. Вот он критикует её бульон: «Мэй, ты пересаливаешь. Воины-шадо-паны едят пресное, это закаляет дух». Вот он вальяжно откидывается на циновке, пока она моет посуду. Дурак. Самовлюблённый, напомаженный дурак с нефритовыми запонками. И почему у неё так долго заживала эта рана? Ведь она же умная, рассудительная пандаренка. А всё туда же — повелась на улыбку и широкие плечи.

Сейчас, глядя на спящего таурена, она невольно сравнивала. Тоже широкие плечи. Даже ещё шире. Но улыбки она пока не видела, только мучительную гримасу боли и этот хриплый выдох «спасибо». И шрамы. Много шрамов — не парадных, как у Цзяна, тот каждую царапину, полученную на тренировке, демонстрировал как орден, а настоящих, глубоких, перечёркивающих жизнь. И этот сломанный тотем…

Бульон тихо забулькал, Мэйлин убавила огонь и присела на табурет. В доме стоял запах грибов и имбиря, смешанный с сыроватым ароматом высыхающей тауренской шерсти. Удивительно, но этот последний запах не был неприятным — скорее диковатым, напоминающим о чём-то древнем и просторном. О степях, о которых она только читала в книжках.

Гром пошевелился и открыл глаза. На сей раз взгляд был яснее, осмысленнее. Он медленно повернул голову, принюхался и сглотнул.

— Есть хочешь? — спросила Мэйлин без лишних церемоний. — Бульон почти готов. Сможешь сесть?

Вместо ответа таурен попытался приподняться на локтях. Получилось неловко — раненая рука подломилась, он зашипел сквозь зубы и едва не рухнул обратно. Мэйлин молниеносно оказалась рядом, подхватила его под спину и, крякнув, помогла принять полусидячее положение, подоткнув за спину скатанное одеяло.

— Тяжёлый ты, Камнеспин, — проворчала она, переводя дыхание. — Что вы, таурены, едите? Камни?

— Траву. В основном, — неожиданно отозвался он, и в его сорванном голосе промелькнуло что-то похожее на попытку шутки. Мэйлин от неожиданности уставилась на него, а потом хмыкнула.

— Ого, мы ещё и шутим. Прогресс. Держи.

Она подала ему глубокую пиалу с бульоном и ломоть рисового хлеба. Гром принял пиалу обеими лапами, тотем он, кстати, положил рядом с собой, словно боялся выпустить надолго, и поднёс к губам. Пил он медленно, с видимым наслаждением, хотя каждый глоток, наверное, давался с трудом. Мэйлин делала вид, что переставляет посуду на полках, а сама наблюдала украдкой.

— Вкусно, — прохрипел он, опустошив пиалу. — Как… зовут повара?

— Повара зовут Мэйлин, я ж говорила. Хозяйка, бульонщица и главный специалист по мокрым тауренам на пороге, — она отвесила шутливый поклон. — Добавки?

Он мотнул головой, но в глазах мелькнула благодарность. Повисла пауза. Мэйлин понимала, что сейчас самое время задать вопросы, но что-то её удерживало. В конце концов, таурен едва живой, куда там с расспросами.

Но Гром сам заговорил. Медленно, с остановками, словно каждое слово выталкивал силой:

— Я шёл от перевала. Напали… Ша. Мелкие, но много. И один большой. Тотем треснул. Я упал. Дальше темнота.

— Ша? — Мэйлин нахмурилась. — Здесь, у Нефритового леса? Но уже несколько лун как тихо… Откуда они взялись?

— Не знаю. Шли за мной. Или… за кем-то ещё, — Гром нахмурился, его брови сошлись к переносице. — Я чувствовал их запах. Горечь. Как этот дым.

Он кивнул на очаг, и Мэйлин вдруг поняла, что странный горьковатый оттенок в воздухе вокруг таурена — не от костра. Это след магии Ша. Она подошла ближе, принюхалась. Точно. От раненого плеча едва уловимо тянуло тем же запахом, что и от разбитого тотема. Нужно было срочно заварить Очищающий чай, иначе заражение могло вернуться.

— Ладно, паломник. С ша я разберусь — у меня против них есть рецепт, ещё дедушкин. Ты лежи. А я пока приготовлю отвар. И не вздумай опять терять сознание, у меня на тебя большие планы по ремонту крыши.

Гром чуть склонил голову, и в этом жесте Мэйлин прочитала согласие и, кажется, лёгкое веселье. О, Небеса, он всё-таки умел улыбаться — одними глазами, но умел. И от этой улыбки у неё внутри что-то дрогнуло, как струна плохо настроенного гуциня.

— О нет, только не говори, что ты уже поплыла. Он только что сказал «ага, меня преследуют ша», а ты уже готова петь серенады. Соберись, Лао, — предостерегла Саркастическая Мэй.

Мэйлин проигнорировала её и направилась к шкафчику с особыми травами.

-

Часть V. Дедушкин рецепт и маленькая фенечка

Шкафчик с особыми травами располагался в самом тёмном углу чайного домика, подальше от сквозняков и прямых солнечных лучей. Дедушка Шу называл его «аптечкой для души» и всегда держал запертым на маленький медный замочек. Ключ Мэйлин носила на шнурке на шее, рядом с нефритовой подвеской, той, от Цзяна, чтоб его. Отпирая замочек, она всякий раз вспоминала дедушкины руки — сухие, узловатые, с невероятно длинными пальцами, которыми он ловко отмерял щепотки порошков.

«Смотри, Мэй, — говорил он, насыпая в ступку серебристые лепестки лунного лотоса, — это главный ингредиент против порождений Ша. Лотос растёт только на высокогорных озёрах, куда не добираются дурные мысли. Он впитывает чистоту. Но если добавить слишком много, чай станет пресным и не подействует. Нужно ровно семь лепестков. Семь — число гармонии. Чувствуешь?»

И маленькая Мэйлин, затаив дыхание, считала лепестки, а потом долго растирала их пестиком, пока дедушка не скажет: «Хватит». Тот порошок потом добавляли в специальный чай «Ясность», который помогал изгонять из сознания тревоги и тёмные помыслы. Говорили, что против настоящих Ша он работал не хуже монашеских техник.

Вот и сейчас Мэйлин извлекла из шкафчика пучок сушёного лунного лотоса, перетянутый выцветшей шёлковой нитью. Лепестков было ровно семь — дедушка заготовил заранее, словно знал. Рядом лежал корень женьшеня «Золотая Лапа», немного толчёного нефрита и засушенные ягоды годжи. Всё это полагалось залить родниковой водой и томить на медленном огне, пока жидкость не станет прозрачно-зелёной, как весеннее небо.

Мэйлин занялась приготовлением, краем глаза поглядывая на пациента. Гром сидел неподвижно, прикрыв глаза, но было заметно, что он не спит — слишком ровным было дыхание и слишком напряжённой поза. В левой руке он всё ещё сжимал тотем. Мэйлин впервые разглядела его как следует.

Тотем был вырезан из цельного куска тёмного дерева и изображал некое животное — то ли медведя, то ли волка с поднятой головой. Но сейчас фигурка была расколота почти пополам, и из трещины сочилось слабое, едва видимое свечение. От тотема тянуло холодом, тем потусторонним холодом, который чувствуешь, когда проходишь мимо старого кладбища.

— Твой тотем, — Мэйлин кивнула на обломок, помешивая отвар. — Он разбит. Но, кажется, ещё живой? Я немного разбираюсь… мой дедушка был чаеведом и немного знахарем. Он говорил, что предметы силы тоже можно лечить, как людей.

Гром открыл глаза и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом еле слышно вздохнул:

— Это тотем предков. Племени Камнеспинов. Был. Когда племя… погибло, он раскололся. Но не до конца. Я несу его к Храму Нефритовой Змеи, чтобы… испросить совета у духов. Или просто положить там. Пусть покоится с миром.

Слова давались ему с трудом. Мэйлин заметила, как побелели костяшки его пальцев на тотеме. Она вдруг почувствовала острую, почти физическую потребность сказать что-то ободряющее, но что? Все слова, которые приходили на ум, были глупыми и пустыми. «Мне жаль»? Слишком банально. «Ты справишься»? Откуда ей знать. В итоге она просто сказала:

— Чай почти готов. Этот отвар помогает от ран души и тела. По крайней мере, так говорил дедушка. А он врать не любил.

Гром снова склонил голову — тот жест, который у тауренов, видимо, означал согласие и благодарность. Мэйлин зачерпнула ковшиком дымящуюся жидкость, перелила в пиалу и подала ему. Он принял, не глядя подул и выпил до дна. Лицо его на мгновение исказилось — видимо, вкус был специфический, — но он сдержался и даже не поморщился.

— Горько, — прокомментировал он.

— Так и должно быть, — Мэйлин забрала пустую пиалу. — Зато сейчас полегчает.

И ведь полегчало. Буквально через пару минут тёмные тени вокруг его глаз стали бледнее, а напряжённые плечи немного опустились. Мэйлин мысленно поставила галочку: дедушкин рецепт всё ещё работает. Саркастическая Мэй, впрочем, не преминула заметить:

— Отлично, ты снова всех спасла. Может, теперь начнёшь брать плату за лечение? Хотя бы починкой калитки.

Мэйлин на сей раз не ответила даже мысленно. Она смотрела, как Гром медленно откидывается обратно на одеяла, как его дыхание выравнивается, и вдруг заметила кое-что ещё. На его широкой груди, прямо поверх повязки, болталась та самая детская фенечка с выцветшей бусиной, которую она приметила ещё ночью. Теперь, при дневном свете, стало видно, что сплетена она из трёх нитей — красной, синей и жёлтой — и на бусине вырезан крохотный символ, похожий на рог.

— Это… от сына, — глухо сказал Гром, проследив её взгляд. — Он сплёл, когда ему было три зимы. Сказал, что это оберег, чтобы папа всегда возвращался. Теперь я ношу его… как память.

Мэйлин почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она резко отвернулась к плите, делая вид, что проверяет огонь, но пальцы у неё дрожали. Вот тебе и «просто раненый паломник». Перед ней сидит отец, потерявший сына, носитель разбитого тотема погибшего племени, которого ещё и ша преследуют. И он приполз к её порогу в надежде на глоток чая и, возможно, на капельку тепла.

— Так, всё, хватит соплей. Вспомни, как Цзян ушёл. Они все рано или поздно уходят. Этот уйдёт тоже. Не смей привязываться, Лао, — прошипела Саркастическая Мэй с какой-то отчаянной злостью.

Мэйлин прикусила губу. Да, она помнила. Слишком хорошо помнила. Но впервые за долгое время ей не хотелось слушать внутренний голос. Вместо этого она вытерла лапы о фартук и сказала:

— Знаешь что, Гром Камнеспин. Пока ты не поправишься, ты останешься здесь. У меня как раз пустует сарай, но в доме, у очага, теплее. Будешь лежать, пить чай и набираться сил. А там видно будет. И не спорь.

Таурен приподнял бровь, но промолчал. Только его пальцы чуть расслабились на тотеме.

-

Часть VI. Послеполуденный туман и вредный куст

К полудню небо над долиной Четырёх Ветров расчистилось окончательно. Выглянуло солнце, и весь мир вокруг «Тихой Пиалы» преобразился. Бамбуковые заросли, ещё час назад бывшие серым частоколом в пелене дождя, теперь сияли изумрудной зеленью, и каждый лист был унизан бриллиантовыми каплями. От земли поднимался пар, смешиваясь с остатками утреннего тумана, и казалось, что домик плывёт в облаках.

Мэйлин вышла на веранду, чтобы вдохнуть свежего воздуха и заодно проверить масштабы бедствия. Протечку в северной стене она заткнула временно — подставила ведро, но надо было чинить капитально. Калитка и впрямь покосилась, петли заржавели. А ещё ураган сорвал несколько бамбуковых циновок с навеса, и теперь они валялись в луже, похожие на мокрые блины. Мэйлин вздохнула и принялась собирать их, попутно отжимая воду.

За этим занятием её и застал странный шорох изнутри дома. Мэйлин навострила уши. Таурен? Нет, он спал. Тогда кто? Она осторожно заглянула в окно — и обомлела. Чайный куст Пых, тот, что стоял в горшке на подоконнике, самым натуральным образом вытянул одну ветку в сторону раненого гостя и тихонько шевелил листьями, словно обмахивая его. При этом из-под корней поднимался едва заметный пар, и Мэйлин готова была поклясться, что куст издаёт тихое, довольное урчание.

— Пых? — прошептала она, чувствуя, как разум отказывается принимать увиденное. — Ты что… ты живой?!

Куст замер. Ветка застыла в воздухе. Затем медленно, с видом оскорблённой невинности, вернулась на место. Мэйлин тряхнула головой и решила, что это последствия недосыпа. Но когда она вошла в дом, ей показалось, что горшок слегка повернулся к ней «спиной».

— Ладно, — пробормотала она, — сегодня я уже видела, как таурен ожил после смертельной раны. Почему бы чайному кусту тоже не ожить? Может, ты мне ещё и советы начнёшь давать.

Пых ничего не ответил, но один лист на его макушке чуть качнулся. Мэйлин решила больше не забивать голову и заняться обедом. Гром по-прежнему спал, но дыхание его было ровным, а раны перестали кровоточить. Отвар работал. Мэйлин на скорую руку сварила лапшу — для себя и, возможно, для гостя, когда проснётся — и присела у окна.

Туман окончательно рассеялся, и теперь с веранды открывался вид на долину во всей её красе. Вдалеке сияли на солнце водопады Нефритового леса — семь серебряных нитей, сбегающих по зелёным уступам. Ближе, у подножия холма, желтело поле зацветающего рапса, и над ним кружили пчёлы. А ещё выше, над горами, парил Юйлун — Нефритовый Змей, хранитель этих земель. Отсюда он казался крошечной точкой, но Мэйлин знала, что где-то там, в облаках, творится великая магия.

Дедушка всегда говорил: «Пандария красива, потому что в ней есть равновесие. В каждой капле воды — отражение неба. В каждой чашке чая — частица покоя. Ищи равновесие и в себе, Мэйлин. Тогда разбитое сердце зарастёт новой кожей, а старые раны станут просто шрамами на память».

Она тогда не понимала, как можно залечить то, что болит не переставая. Но сейчас, глядя на спящего таурена, на его умиротворённое лицо, она впервые подумала: а может, и правда можно? Может, жизнь подкинула ей шанс — не на новую любовь, а хотя бы на новое тепло? Даже если он уйдёт, даже если останется только на время — это время может согреть её остывший чайник души.

— Мечтай, мечтай, — ехидно шепнула Саркастическая Мэй, но уже без прежней уверенности.

— Я не мечтаю, — ответила Мэйлин самой себе. — Я просто… пробую.

И она отхлебнула чай, который на этот раз был не «мужицким», а тем самым улуном с нотками надежды. Вкус оказался неожиданно мягким и немного сладковатым. Как будто дедушка всё-таки где-то там, на небесах, одобрительно улыбался.

-

Часть VII. Вечерний разговор с тишиной

Вечер опустился на «Тихую Пиалу» мягко, почти беззвучно. Сумерки в Пандарии пахнут магнолией и сырой землёй. Мэйлин зажгла фонарики, бумажные, с нарисованными от руки дракончиками — и их тёплый свет заплясал на стенах. Гром проснулся и сидел на своём ложе, прислонившись спиной к стене. Выглядел он уже гораздо лучше: в глазах появился интерес, шрамы побледнели, и даже тотем, казалось, светился чуть ярче.

Мэйлин поставила перед ним ужин — рисовую кашу с кусочками тыквы и имбирный чай. Сама устроилась напротив с кружкой и принялась рассказывать. О себе. О дедушке. О чае. О том, как тяжело вести хозяйство одной. О Цзяне — вскользь, но так, чтобы стало понятно. Ей вдруг захотелось, чтобы этот молчаливый паломник знал. Знал и, может быть, понимал.

Гром слушал. Он почти не говорил — голос по-прежнему срывался, да и что тут скажешь? — но его огромные уши слегка поворачивались в такт её речи, а по глазам было видно: он слушает не из вежливости. Он слушает сердцем.

Когда Мэйлин закончила, повисла долгая пауза. За окном стрекотали сверчки. Дедушка Пар тихо посапывал. Пых на подоконнике, кажется, снова чуть-чуть повернулся.

Гром поднял свою кружку и, глядя Мэйлин прямо в глаза, прохрипел:

— За дом.

Это было так просто и так неожиданно, что у Мэйлин защипало в носу. Она подняла свою кружку и ответила:

— За гостей.

Они выпили. Чай был обычным, зелёным, без всяких примесей, но Мэйлин показалось, что он наполнен чем-то особенным. Может, и впрямь дедушка был прав: чай лечит не хуже магии, а улыбка — лучшая заварка.

Позже, когда таурен снова уснул, Мэйлин долго сидела на веранде, глядя на звёзды. Их было много — ярких, колючих, незнакомых и в то же время родных. Она вспомнила дедушкину фразу про того, с кем можно молча пить чай. Раньше ей казалось, что это невозможно. Но сегодня, в тишине, разделённой с раненым незнакомцем, она впервые за два года почувствовала, что тишина может быть не пустой. Она может быть наполненной.

— Ну, дедушка, — прошептала она в темноту. — Посмотрим, что из этого выйдет.

И где-то в саду, словно в ответ, зашуршал бамбук.

Часть I. Пробуждение, которое пахнет деревом и чем-то ещё

Гром Камнеспин открыл глаза на следующее утро своего пребывания в «Тихой Пиале».

И первым, что он осознал, был запах. Не боль, не слабость, не шершавая ткань одеяла под пальцами, а именно запах — сложный, многослойный, как старый свиток, который разворачиваешь медленно, боясь повредить. Пахло сухим чайным листом, разогретой глиной, имбирём, лёгкой затхлостью старых циновок и… да, мокрой шерстью. Его собственной. Но поверх всего этого струился ещё один аромат, тонкий и ускользающий — аромат жасмина, которым, кажется, натёрли деревянные балки под потолком.

Он лежал неподвижно, давая чувствам возможность проснуться по очереди. Зрение — лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь щели в ставнях, рисовали на полу золотые полосы. Слух — где-то рядом тихонько булькала вода и слышался мерный стук ножа о разделочную доску. Осязание — под спиной плотная, набитая гречишной шелухой подушка; плечо и бок туго стянуты повязками, ноют, но уже не горят. Вкус — во рту осталось послевкусие вчерашнего отвара: горькое, травянистое, но почему-то не противное.

Он чуть повернул голову. У очага, спиной к нему, стояла Мэйлин. Сегодня она была в светлом хлопковом фартуке поверх зелёного халата, и её уши, круглые и мохнатые, чуть подрагивали в такт движениям. Она что-то помешивала в горшке и вполголоса напевала — мелодию Гром не знал, но ритм был успокаивающим, как колыбельная. Он смотрел на неё и думал, что в Пандарии даже хозяйки чайных домиков, кажется, чуть-чуть волшебницы.

— Доброе утро, — прохрипел он, и собственный голос показался ему скрежетом несмазанной телеги. Связки всё ещё болели, но хотя бы слушались.

Мэйлин резко обернулась. В одной руке у неё был половник, в другой — тряпка, и на морде отразилась сложная гамма чувств: от «слава Небесам, он проснулся» до «опять придётся тащить завтрак и делать вид, что я не ждала».

— О, очнулся, — сказала она, и саркастические нотки в её голосе прозвучали как-то даже ласково. — А я уж думала, ты решил проспать до следующего ливня. Как самочувствие? Кроме «хренового»?

— Лучше, — выдавил Гром. — Намного.

— Это хорошо. Потому что у меня к тебе накопилось небольшое такое дельце. Списочек, знаешь ли. Пункт первый: ты весишь как молодой бычок, и я, пока тебя переворачивала, чуть не заработала межпозвоночную грыжу. Пункт второй: калитка. Пункт третий: крыша. Пункт четвёртый… — она сделала паузу, словно вспоминая, — пункт четвёртый пока пусть будет сюрпризом. Но ты не расслабляйся.

Гром моргнул. В её словах было столько напускной строгости, что он невольно почувствовал тепло. Так с ним давно никто не говорил: требовательно, но без страха или жалости. Просто как с тем, кто уже свой.

— Я починю, — сказал он просто. — Что смогу.

— Вот и ладушки. А пока — завтрак. Рисовая каша с тыквой и имбирём. И чай. Ты, кстати, какой предпочитаешь? Чёрный, зелёный, с жасмином? У меня есть «Молочный улун» — он мягкий, для больных самое то.

— Любой, — ответил Гром. — Я… не разбираюсь.

Мэйлин замерла с пиалой в лапе и посмотрела на него с выражением, какое бывает у пандаренов, когда им сообщают, что где-то не умеют готовить лапшу.

— Не разбираешься в чае? — переспросила она медленно, словно пробуя эту фразу на вкус. — То есть ты пришёл в Пандарию, страну, где чай — это религия, философия и валюта одновременно, и заявляешь мне, что не разбираешься в чае?

— В степях… — начал было Гром, но Мэйлин его перебила:

— Знаю-знаю, в степях пьют кумыс и заедают бизоньими лепёшками. Но ты, рогатый, теперь в Пандарии. И я, как твоя временная хозяйка, назначаю тебе обязательное чайное просвещение. Будешь дегустировать и запоминать. Понял?

Он кивнул. И уголок его губ — Мэйлин могла бы поклясться — дрогнул.

— Ага! Он улыбается! — взвизгнула где-то в затылке Саркастическая Мэй. — Спасайся, подруга, это заразно!

— Не отвлекай, — буркнула Мэйлин самой себе и поспешно отвернулась к плите.

-

Часть II. Калитка, которая не сдаётся без боя

Ближе к полудню Гром впервые поднялся на ноги.

Это был процесс, достойный отдельной хроники. Сначала он долго сидел на циновке, собираясь с духом. Потом, опираясь на здоровую руку и стену, медленно, словно древний дуб, начал выпрямляться. Мэйлин стояла в дверях, скрестив лапы на груди, и наблюдала с видом строгого экзаменатора.

— Плавнее, плавнее. Не спеши. У тебя швы на боку, если разойдутся, я тебя ими же и привяжу к батарее.

— К какой… батарее? — прохрипел Гром, замирая в полуприседе.

— Неважно. Просто медленно.

Наконец он выпрямился во весь свой немалый рост, и Мэйлин в очередной раз осознала, насколько же он огромен. Макушка таурена почти касалась низких потолочных балок, а рога и вовсе грозили задеть бумажные фонарики. Он стоял, чуть покачиваясь, и походил на гору, которая раздумывает, не сойти ли с места.

— Ну вот, — выдохнула Мэйлин. — А теперь, раз уж ты встал, пойдём на воздух. Тебе полезно. И заодно посмотришь на ту самую калитку, которая ждёт своего мастера.

Она помогла ему доковылять до веранды и усадила на деревянную скамью, покрытую старым ватным одеялом. С веранды открывался вид на сад, точнее, на то, что от него осталось после вчерашнего урагана. Дорожка, выложенная плоскими камнями, была усыпана бамбуковыми листьями. Кусты чайных роз примяло ветром. А калитка, ведущая на тропу к Нефритовому лесу, висела на одной петле, жалобно поскрипывая.

— Вот она, родимая, — Мэйлин указала лапой. — Если ты можешь её починить, я, так и быть, прощу тебе тот факт, что ты чуть не умер у меня на пороге и испортил мне настроение на целую ночь.

Гром внимательно осмотрел конструкцию. Калитка была деревянной, с коваными накладками, и судя по всему, служила ещё дедушке Мэйлин. Петли проржавели, нижняя часть рассохлась. Но в целом — работа на час-два, будь у него нормальные инструменты.

— Инструменты? — спросил он, переводя взгляд на хозяйку.

— В сарае. Там дедушкин ящик. Сейчас принесу.

Мэйлин скрылась за углом и вскоре вернулась, волоча за собой массивный деревянный ящик, обитый железными полосами. Ящик был старым, с выцветшими иероглифами «Дом там, где твой молоток». Она с грохотом опустила его на землю и откинула крышку. Внутри обнаружилось целое богатство: молотки разных размеров, стамески, рубанок, моток проволоки, гвозди в холщовом мешочке и даже маленькая пила с бамбуковой ручкой.

— Дедушка Шу был не только чаеведом, но и плотником в душе, — пояснила Мэйлин. — Говорил, что мужчина должен уметь всё: и чай заварить, и дом построить, и врага по башке огреть, если что. Последнее он, правда, не очень практиковал, но инструменты собрал отменные.

Гром опустился на колени, со стоном, который он постарался скрыть, и начал перебирать инструменты. Его большие, грубые лапы с удивительной нежностью прикасались к старому металлу. Чувствовалось, что он знает, с какой стороны браться за молоток. Мэйлин стояла рядом и наблюдала, как таурен отбирает необходимые предметы: молоток, пару гвоздей, напильник, проволоку.

— Ты… плотничал? — спросила она.

— У нас в племени каждый умел, — глухо отозвался он. — Строили загоны, тотемы, дома. Я делал колыбель для сына.

И замолчал. Мэйлин поняла, что ступила на зыбкую почву, и поспешила перевести тему:

— Ладно, мастер, не буду мешать. Я пока обед приготовлю. Если что — кричи. В смысле, зови. В смысле, просто дай знать.

Она ушла в дом, но из окна всё равно поглядывала, как Гром, превозмогая боль, начинает возиться с калиткой. Сначала он снял её с оставшейся петли, при этом едва не уронил, но удержал — сила в нём всё-таки таилась огромная. Потом, сидя прямо на траве, принялся зачищать ржавчину. Его движения были медленными, но точными. Казалось, он нарочно растягивает работу, чтобы дать себе время подумать о чём-то или, наоборот, ни о чём не думать.

Мэйлин поймала себя на том, что уже минуту стоит с пустым ковшом в руке и смотрит, как играют мышцы под его шерстью. Она резко отвернулась и шикнула на Саркастическую Мэй:

— Ну и что? Смотрела. Имею право. У меня, между прочим, давно не было такого качественного… ремонта.

— «Ремонта», как же. — Внутренний голос аж захлебнулся от сарказма. — Скажи честно: ты уже прикидываешь, как он будет таскать мешки с чаем без рубашки.

— Ничего я не прикидываю! — прошипела Мэйлин вслух и тут же закашлялась, потому что в комнату вошёл Гром. Вошёл с самым невозмутимым видом, держа в руках какую-то деталь.

— Нужна… — он замялся, подбирая слово, — смазка. Масло. Петли скрипят.

— Масло есть, — Мэйлин с готовностью метнулась к полке и достала бутылочку с рисовым маслом. — Держи. Слушай, ты бы хоть передохнул. Ты ещё бледный. То есть… бледный для таурена. В смысле, шерсть у тебя потускнела.

Гром взял бутылочку и замер. Он посмотрел на Мэйлин долгим взглядом, в котором смешались усталость, благодарность и что-то ещё, пока неопределённое. Потом кивнул:

— Я посижу. Пять минут.

И вышел обратно на веранду, где, прислонившись спиной к столбу, действительно присел и прикрыл глаза. Мэйлин видела, как он медленно, глубоко дышит, словно пытается удержать внутри рвущийся наружу стон боли. И она вдруг остро поняла: этот огромный, покрытый шрамами таурен не привык просить о помощи. Он привык быть опорой. А теперь эта опора треснула — как его тотем. И он не знает, как жить дальше.

— Мэйлин, ты опять за своё. Он уйдёт, помнишь? — напомнила Саркастическая Мэй, но уже без обычной едкости.

— Пусть, — прошептала Мэйлин. — Но пока он здесь, пусть ему будет немного легче.

-

Часть III. Тишина, в которой слышно больше, чем в словах

За обедом они сидели на веранде. День выдался ясным и безветренным, и с гор тянуло прохладой, смешанной с запахом хвои. Мэйлин принесла поднос с двумя пиалами лапши, маринованными овощами и чайником свежезаваренного «Молочного улуна». Гром снова сидел на скамье, укутанный в одеяло до пояса, Мэйлин настояла, и смотрел на долину.

Некоторое время ели молча. Мэйлин привычно болтала за двоих:

— Между прочим, лапша сегодня особенно удалась. Я добавила в тесто яичный желток, как учила бабушка. Секрет в том, чтобы месить не меньше ста восьми раз — это священное число, видишь ли. Цзян, кстати, всегда говорил, что лапша получается резиновой. Я потом поняла: он просто не умел жевать. У вас, тауренов, с жеванием как? Нормально?

Гром, уже привыкший к её манере, кивнул и отправил в рот очередную порцию. Лапша была выше всяких похвал, но сказать об этом он не мог — рот был занят, а голос расходовал силы. Вместо этого он просто одобрительно качнул рогами. Мэйлин приняла это как знак высшей похвалы и просияла.

— Вот! А этот паразит ещё привередничал. Ладно, не будем о грустном. Расскажи лучше о своей… о своих степях. Какие они? Я видела только на картинках в книжках, которые привозил Чэнь.

Гром отложил палочки и задумался. Его взгляд устремился куда-то далеко, за горы, за лес.

— Степи, — начал он медленно, и голос его был похож на ветер, гуляющий по сухой траве, — они… большие. Огромные. Когда стоишь в центре, кажется, что мир — это только небо и трава. Ветер всегда пахнет полынью. И ещё — простором. Там не видно стен. Не слышно эха. Только духи предков говорят с тобой через шёпот ковыля.

Мэйлин замерла. Она ожидала короткого ответа вроде «травы много, жарко», но этот молчун вдруг заговорил — и заговорил почти поэтично.

— Это, наверное, красиво, — тихо сказала она. — У нас тоже красиво. Но по-другому. Здесь всё близко. Горы, лес, река — всё рядом. И туман. Туман, знаешь… он скрадывает расстояния. Иногда кажется, что ты в коробочке. Уютной, но коробочке.

— Коробочка — это не всегда плохо, — отозвался Гром. — В степи бывает слишком много ветра. Иногда хочется… стен.

Они замолчали. И в этой тишине, наполненной стрекотом цикад и далёким шумом водопада, Мэйлин вдруг почувствовала то самое, о чём говорил дедушка. Молчание, в котором можно пить чай вместе. Не неловкое, не гнетущее, а такое, какое бывает между старыми друзьями, которым не нужны слова, чтобы понять.

Саркастическая Мэй внутри неё притихла. Даже она, кажется, была озадачена.

-

Часть IV. Крыша, вывеска и первое прикосновение

Ремонт калитки Гром завершил к вечеру того же дня. Мэйлин, выйдя проверить результат, ахнула: калитка стояла ровно, петли блестели от масла, а щель внизу была аккуратно заделана новой дощечкой, Гром нашёл подходящий обрезок в сарае. Мало того, он ещё и подправил покосившийся столбик, подложив под него плоский камень.

— Ну ты даёшь, — выдохнула Мэйлин. — Я думала, ты только петли смажешь, а ты полную реставрацию устроил. С тебя причитается… то есть, тебе причитается дополнительная порция ужина!

— Калитка хорошая, — сказал Гром. — Старая, но крепкая. Как её хозяйка.

И пошёл мыть лапы к бочке с водой, оставив Мэйлин переваривать услышанное. Она открыла рот, закрыла, потом открыла снова:

— Ты сейчас что, сделал мне комплимент? Ты?! Молчун Камнеспин?!

Гром не обернулся, но его уши — огромные, вислые — предательски дёрнулись. Кажется, он был доволен произведённым эффектом.

А на следующий день он взялся за крышу. Мэйлин пыталась протестовать: «Ты ещё не выздоровел, упадёшь, разобьёшься, мне потом снова тебя лечить!», но Гром уже притащил к стене лестницу, тоже дедушкину, скрипучую, но прочную и с поразительным упрямством полез наверх. Мэйлин стояла внизу и нервно кусала фартук.

— Если ты упадёшь, я тебе лично шею сверну! — крикнула она.

— Не упаду, — донеслось с крыши. — Я по горам лазил. Скалы. Лёд. Крыша — легко.

Действительно, двигался он на удивление ловко для своих габаритов. Мэйлин смотрела, как таурен осматривает черепицу, аккуратно сдвигает повреждённые пластины, заменяет треснувшие на запасные, что нашлись в сарае. Вскоре с крыши перестало капать даже при пробном ведре воды, которое Мэйлин подала ему на верёвке. Она испытала острейшее чувство облегчения, смешанное с досадой: теперь у неё не будет повода ворчать на протечки. Придётся искать другие.

К вечеру третьего дня Гром попросил кисть и краску. Мэйлин удивилась, но достала из чулана банку с остатками красной киновари, когда-то ею подновляли ставни и несколько кисточек. Таурен устроился на веранде и принялся выводить что-то на длинной доске, которую он предварительно обстрогал.

— Что это? — полюбопытствовала Мэйлин, подходя ближе.

— Вывеска, — коротко ответил он. — Старая потрескалась. Я сделаю новую.

— Ты умеешь рисовать? — изумилась она. — А, ну да, шаман, духи, всё такое…

Гром не ответил. Он сосредоточенно выводил иероглифы, и Мэйлин, заглянув через его плечо, ахнула. Иероглиф «Дом» был выписан каллиграфически безупречно. Почти. Она прищурилась:

— Подожди-ка… вот здесь, в нижнем элементе, не хватает черты. Должно быть три горизонтальных, а у тебя две.

Гром замер. Внимательно посмотрел на свою работу, потом на Мэйлин:

— Точно. Ошибся.

— Ничего, — она взяла у него кисточку, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Мэйлин показалось, что от этого прикосновения воздух вокруг заискрил, — сейчас поправим.

Она аккуратно добавила недостающую чёрточку, и иероглиф обрёл завершённость. «Дом» стал настоящим Домом. Гром смотрел на их совместную работу и молчал. Но в его взгляде Мэйлин прочла столько нежности, что ей пришлось резко отвести глаза.

— Вот так, — сказала она чуть более хрипло, чем обычно. — Теперь правильно. Дом — это когда всё на своих местах. Даже маленькая чёрточка.

— Спасибо, — сказал Гром. И его лапа, большая и тёплая, накрыла её лапу, всё ещё сжимавшую кисть.

Мэйлин замерла. Сердце пропустило удар, потом пустилось в галоп. Она чувствовала мозоли на его подушечках, тепло, исходящее от шерсти, лёгкую дрожь — то ли его, то ли свою. Саркастическая Мэй внутри что-то пискнула, но Мэйлин её не слушала. Она медленно подняла глаза.

Гром смотрел на неё так, словно видел впервые. И в этом взгляде был вопрос — безмолвный, робкий, но настойчивый.

Мэйлин открыла рот, чтобы сказать что-то остроумное, едкое, что-то, что разрядило бы обстановку. Но вместо этого у неё вырвалось:

— Пожалуйста.

Повисла пауза. Вечернее солнце заливало веранду апельсиновым светом. Пахло краской, чаем и чем-то невыразимо уютным. Гром убрал лапу первым — медленно, словно нехотя. И вернулся к вывеске, но Мэйлин заметила, что его уши слегка порозовели изнутри.

— Ох, подруга, — прошелестела на задворках сознания Саркастическая Мэй. — Похоже, нас накрыло. Полностью и бесповоротно.

— Я знаю, — одними губами ответила Мэйлин. И, что самое удивительное, ей было не страшно.

-

Часть V. Ночные демоны Грома

Той ночью Мэйлин проснулась от крика.

Не от стона, не от хрипа, а от настоящего, полного ужаса крика, который, казалось, сотряс стены «Тихой Пиалы». Она вскочила, запутавшись в одеяле, и кинулась в зал, где на своём обычном месте у очага спал Гром.

Он не спал. Он метался по циновке, сжимая в кулаке тотем и выкрикивая слова на родном языке. Его лицо было искажено, дыхание рваным, а из глаз, даже во сне, текли слёзы. Мэйлин, не раздумывая, кинулась к нему, схватила за плечи , здоровое и больное — о ране она забыла напрочь и принялась трясти:

— Гром! Проснись! Это сон! Сон, слышишь?!

Он распахнул глаза — дикие, белые от ужаса — и рванулся, чуть не ударив её рогом. Мэйлин пригнулась, но не отпустила.

— Тише, тише, это я, Мэйлин. Ты в безопасности. Ты в «Тихой Пиале». Всё.

Несколько мгновений он смотрел сквозь неё, потом зрачки сфокусировались. Грудь его вздымалась, как кузнечные меха. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

— Не говори, — Мэйлин инстинктивно прижала ладонь к его груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Молчи. Дыши. Я здесь.

Она сама не знала, откуда взялось это спокойствие. Наверное, сработал инстинкт, выработанный годами одинокой жизни: когда случается беда, сначала делаешь, а паникуешь потом. Она гладила его по плечу — туда-сюда, туда-сюда — и что-то тихо напевала, ту мелодию без слов, которую напевала по утрам.

Постепенно дыхание Грома выровнялось. Дрожь утихла. Он обмяк и, кажется, только теперь осознал, что лежит, придавленный одеялом, а над ним склонилась маленькая пандаренка с растрёпанными волосами и в сбившейся набок ночной рубашке.

— Прости, — прохрипел он. — Сон. Опять.

— Не извиняйся, — отрезала Мэйлин. — Мне тоже снятся кошмары. Иногда такие, что потом полдня хожу и вздрагиваю. Хочешь чаю? У меня есть успокоительный сбор — ромашка, мята, чуть-чуть лаванды.

Он мотнул головой, но потом всё же кивнул:

— Если можно… просто посиди.

— Конечно.

Мэйлин устроилась рядом, натянув одеяло на колени. В очаге ещё теплились угли, она подбросила пару щепок, и вскоре по стенам заплясал живой огонь. Гром лежал молча, глядя в потолок. Потом заговорил. Голос его был глух и монотонен, словно он читал древнюю, давно выученную наизусть молитву.

— Они погибли в огне. Моё племя. Мы стояли лагерем у Тернистой Долины. Никто не ждал нападения… Духи молчали. Я был шаманом, я должен был предвидеть. Я ничего не почувствовал. Потом был крик. Пламя. И… она. Моя жена. Она держала сына и бежала ко мне. Я стоял и не мог пошевелиться. А потом… обрушился свод пещеры. И я остался. А они — нет.

Он замолчал. Мэйлин почувствовала, как по щекам ползут слёзы, но не утирала их. Она просто слушала.

— С тех пор голос… пропал. Не сразу. Сначала я кричал. Долго. А потом — тишина. Духи ушли. Тотем треснул. Я остался один. И отправился в Пандарию, потому что больше некуда.

— Ты винишь себя, — тихо сказала Мэйлин, не спрашивая, а утверждая.

— Да.

— Мой дедушка говорил: вина — это чай, который перезаварили. Горчит, но пить надо. Иначе никогда не узнаешь, какая сладость придёт после.

Гром повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах стояла такая боль, что у Мэйлин сжалось сердце. Она осторожно, словно боясь спугнуть, положила свою лапу поверх его огромной, всё ещё сжимающей тотем.

— Ты не один, Гром Камнеспин. По крайней мере, сейчас.

И он не отнял руки. А только прикрыл глаза и едва слышно вздохнул. Пламя в очаге мерцало, и тени на стенах сплетались в причудливый узор. Где-то на подоконнике Пых тихо шевелил листьями, словно тоже пытался утешить.

-

Часть VI. Утренний туман и молчаливое обещание

Рассвет следующего дня Мэйлин встретила на веранде с чашкой чая. Она почти не спала — после ночного разговора сон не шёл, — но чувствовала себя странно наполненной. Будто в её внутренний чайник наконец-то долили свежей воды.

Туман в долине Четырёх Ветров в этот час был особенным. Он не стелился низко, как обычно, а стоял высокой белой стеной, из которой, словно острова, торчали крыши пагод и верхушки бамбука. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже налилось перламутром. Воздух был прохладным и необычайно чистым — таким, какой бывает только после сильных дождей.

Мэйлин сидела, поджав под себя лапы, и смотрела, как из тумана медленно проступают очертания гор. Она думала о том, что её собственное сердце сейчас напоминает эту долину: ещё вчера его затягивали тучи страха и прошлых обид, а сегодня туман начинает рассеиваться, и где-то там, за ним, угадывается что-то новое. Что-то светлое.

Сзади послышались шаги — тяжёлые, но уже гораздо более уверенные. На веранду вышел Гром. Он был без привычного одеяла, только в своей набедренной повязке и с тотемом в руках. Выглядел он уже значительно лучше: шерсть заблестела, раны поджили, и даже взгляд стал яснее. Он встал рядом с Мэйлин, опершись на перила, и устремил взор туда же, куда и она.

Молчание, которое воцарилось между ними, было уже совсем иного свойства, чем в первые дни. Не вынужденное, а избранное. Они стояли и смотрели, как туман начинает медленно, словно нехотя, оседать, открывая взору изумрудную зелень предгорий, серебряные нити ручьёв и далёкие, ещё сонные поля. Где-то высоко-высоко, в розовеющем небе, пролетела стая журавлей.

— Красиво, — выдохнул Гром, и в его голосе — Мэйлин могла бы поклясться — прозвучала дрожь, которую нельзя было списать на больное горло.

— Да, — согласилась она. — Я каждый день это вижу и никак не могу привыкнуть. Дедушка говорил, что Пандария — это чаша, до краёв наполненная красотой. Важно только не расплескать.

— Он был мудрым.

— Очень.

Снова тишина. Гром повернулся к ней — медленно, словно борясь с собой — и сказал:

— Мэйлин. Я… должен поблагодарить тебя. За то, что ты делаешь. Я давно не… не говорил ни с кем так.

— Ты вообще почти не говоришь, — улыбнулась она. — Но я уже поняла, что слова тебе не очень-то и нужны.

Он чуть склонил голову, признавая её правоту. Потом протянул ей свою раскрытую ладонь, на которой лежал тот самый обломок тотема.

— Я хочу… чтобы ты знала. Этот тотем — всё, что у меня осталось. Но пока я здесь, я могу… делать что-то ещё. Быть полезным. Ты сказала, что дом — это когда всё на своих местах. Мне кажется, я нашёл место. На время.

Мэйлин посмотрела на тотем, потом на него. Ей хотелось сказать очень многое. Например, что «на время» её категорически не устраивает. Что она боится, боится до дрожи в коленях, но готова рискнуть. Что ей, в конце концов, просто нравится, когда он рядом — такой большой, молчаливый, пахнущий деревом и степью.

Но вместо этого она сказала:

— Место за тобой закреплено. Пожизненно. Как за любимой кружкой с отбитым краем — её не выбрасывают, даже если она треснула. Понял?

Гром впервые улыбнулся по-настоящему. Не уголком губ, не глазами, а всей своей широкой, покрытой шрамами мордой. И от этой улыбки в груди у Мэйлин что-то окончательно перевернулось и встало на своё законное место.

Туман к тому времени рассеялся почти полностью. Солнце наконец показалось из-за гор и залило долину тёплым золотым светом. Новый день вступал в свои права. И в «Тихой Пиале» начиналась новая глава.

Часть I. Вторжение кузена, или Как Чэнь Буйный Портер едва не разнёс «Тихую Пиалу»

Прошло уже две недели с того утра, когда Гром впервые улыбнулся по-настоящему. Жизнь в «Тихой Пиале» вошла в ровное, уютное русло, напоминающее спокойное течение реки Цзюнь. Мэйлин по утрам заваривала чай, Гром, если позволяло здоровье, занимался мелким ремонтом, после калитки и крыши настал черёд рассохшихся ставен и скрипучей половицы, а после обеда они сидели на веранде и смотрели, как туман играет с верхушками бамбука. Саркастическая Мэй внутри хозяйки понемногу сбавляла обороты, хотя всё ещё иногда подавала голос, особенно когда Гром случайно касался Мэйлин, передавая чашку.

Но настоящий покой, как известно, в Пандарии — штука временная. И нарушил его не вражеский набег и не природный катаклизм, а родственник. А именно — кузен Мэйлин, Чэнь Буйный Портер.

Он появился на тропе, ведущей к чайному домику, солнечным утром, когда Мэйлин как раз развешивала на просушку вымытые чайники. Сначала послышался грохот — словно кто-то волок по камням мешок с металлоломом. Потом донёсся густой, раскатистый бас, исполняющий пандаренскую застольную песню на мотив, которого в природе не существовало. Мэйлин замерла, прислушалась, и её уши медленно прижались к голове.

— Нет, — прошептала она. — Только не это. Только не сегодня.

Но было поздно. Из-за поворота, пошатываясь и пиная перед собой пустую бочку, вывернул Чэнь. Собственной персоной. Он был ещё более круглым, чем помнила Мэйлин, одетым в заляпанную чем-то бурым рубаху и необъятные штаны. На спине у него громоздился мешок, из которого торчали пучки хмеля, а в лапе он сжимал глиняную кружку, содержимое которой подозрительно дымилось.

— Сестрё-ё-ёнка! — взревел он, завидев Мэйлин, и бочка, получив финальный пинок, покатилась прямиком в кусты чайных роз. — Спасай! У меня творческий кризис, депрессия, застой и полное отсутствие вдохновения! Дай чаю! И чего-нибудь съестного! И совет! И, может, деньжат взаймы, но это потом!

Мэйлин вздохнула, прикрыла глаза, сосчитала до десяти, как учил дедушка и поняла, что не помогает. Тогда она открыла глаза и сказала:

— Чэнь, я тебя люблю, как брата, но если ты сейчас же не уберёшь свою бочку из моих роз, я заварю чай лично для тебя. Из слабительных трав. Понял?

Чэнь икнул, посмотрел на кусты, потом на сестру, и его широкая морда расплылась в виноватой улыбке:

— Мэй-Мэй, ну ты чего? Я ж с мирными намерениями. Слушай, у меня реально проблема. Я новый сорт пива варю. Ну, как варю… пытаюсь. Третья партия взорвалась. Прямо в подвале. Я теперь без бровей, а подвал без потолка.

Мэйлин окинула его взглядом и убедилась: бровей у кузена действительно не было. Вернее, они присутствовали в виде двух неровных опалённых полосок. Это немного смягчило её сердце. Но лишь немного.

— Ладно, проходи. Только тихо. У меня… гость.

— Гость? — Чэнь тут же оживился, и его ноздри затрепетали, улавливая запахи из дома. — У тебя? В «Тихой Пиале»? Да ещё и утренний гость? Мэйлин, ты ли это? Неужели моя сестрица наконец-то перестала чахнуть по этому напыщенному…

— Чэнь! — рявкнула Мэйлин так, что кусты качнулись. — Заткнись и заходи. И бочку убери.

Пока кузен, ворча, выуживал бочку из роз, Мэйлин быстро прошла в дом. Гром, как обычно, сидел у очага и полировал свой починенный тотем. Он поднял голову на шум и вопросительно повёл ухом.

— Сейчас ты познакомишься с моим кузеном, — сказала Мэйлин таким тоном, каким объявляют о приближении тайфуна. — Его зовут Чэнь. Он пивовар. Говорит много, громко и беспрерывно. Если захочешь его прибить — я пойму, но прошу, не в доме. Тут только пол вымыли.

Гром моргнул. Потом кивнул с совершенно невозмутимым видом, и Мэйлин в который раз поразилась его способности сохранять спокойствие. Она подозревала, что после пережитых ужасов один шумный пандарен был для него не более чем лёгким сквозняком.

Чэнь ввалился в дом, заполнив собой, кажется, всё пространство. Он с ходу плюхнул мешок на пол, встряхнулся, разбрызгивая капли пота и хмеля, и только потом заметил таурена. Заметил — и замер. Кружка в его лапе накренилась, из неё вытекло немного пенного.

— Ого, — выдохнул Чэнь. — Мэй, а это кто? Ты себе завела… э-э-э… рогатого телохранителя? Или это новый сорт чая, который сам приходит?

— Это Гром Камнеспин, — спокойно ответила Мэйлин, наливая кузену чай, чтобы хоть чем-то занять его рот. — Паломник. Пострадавший. Временно проживает. Ведёт себя тихо. Чинит всё, что ломается. Бери пример.

Чэнь перевёл взгляд на таурена, потом на сестру, потом снова на таурена. По его морде медленно расползалась широченная улыбка, полная догадок и намёков. Мэйлин мысленно застонала.

— Паломник, значит, — протянул Чэнь, подсаживаясь ближе. — А я-то думаю, чего это у сестрёнки глаза блестят и фартук новый. Ну-ну. А ты, значит, из степных? По рогам вижу. Камнеспин — это клан?

Гром коротко кивнул. Он уже понял, что вопросы будут сыпаться градом, и приготовился терпеть. Впрочем, в глазах его читалось скорее любопытство, чем раздражение.

— А я Чэнь, — пивовар хлопнул себя по животу. — Буйный Портер. Лучший в долине, между прочим. Варю такие сорта, что монахи с гор спускаются и нарушают обет трезвости. Только вот с последним сортом незадача. Хочу сварить «Лазурный Туман» — лёгкое, с нотками мелиссы и послевкусием летнего дождика. Но оно взрывается. Всё взрывается. Я уж и хмель менял, и воду кипятил, и медитировал над бочкой — без толку. Бабах — и всё.

Он горестно уставился в свою кружку. Повисла пауза. Мэйлин уже открыла рот, чтобы предложить очередную порцию чая, как вдруг из угла раздался хрипловатый голос Грома:

— Добавь корень лотоса.

Чэнь подпрыгнул. Мэйлин уставилась на Грома. Таурен, казалось, сам удивился, что заговорил, но продолжил, медленно подбирая слова:

— Лотос… не только для чая. В алхимии он нейтрализует бурление. Если перегрев. У нас шаманы добавляли в настойки, чтобы не взрывались при ритуалах. Белый корень, сушёный. Три щепотки на бочку.

Чэнь слушал, открыв рот. Потом медленно перевёл взгляд на Мэйлин, потом обратно на Грома. Его глаза загорелись.

— Ты… ты знаешь алхимию? — прошептал он с таким благоговением, будто перед ним сидел сам Небесный Владыка. — Ты — шаман? О, духи! Мэй, почему ты сразу не сказала, что у тебя тут такой специалист?! Да я его сейчас расцелую! Корень лотоса! Как я сам не додумался!

Он вскочил, опрокинув табурет, и ринулся к Грому с распростёртыми объятиями. Таурен инстинктивно выставил вперёд ладонь, останавливая порыв, но Чэнь уже схватил его за плечи и начал трясти, приговаривая:

— Гений! Спаситель! Я назову новый сорт в твою честь! «Рогатый Шёпот»! Или нет — «Шёпот Камнеспина»! Или «Тауренский Поцелуй»! Как тебе?

— «Рогатый Шёпот» нормально, — прохрипел Гром, пытаясь высвободиться.

Мэйлин, наблюдавшая эту сцену, уже откровенно хихикала. Саркастическая Мэй внутри неё заходилась в приступе хохота:

— Ой, не могу! «Тауренский Поцелуй»! Чэнь в своём репертуаре. Но ты посмотри на Грома — он же сейчас лопнет от смущения, бедняга.

— Чэнь, отпусти пациента, — сжалилась Мэйлин, вытирая слезинку. — Он ещё не до конца здоров. И дай ему допить чай.

Пивовар с видимой неохотой разжал объятия, но тут же плюхнулся рядом и начал засыпать Грома вопросами: какие ещё травы использовать, как правильно сушить хмель, можно ли добавить в пиво немного шаманских духов, Гром ответил, что лучше не надо, и вообще — не согласится ли уважаемый таурен стать его консультантом? Гром отвечал односложно, но без раздражения. Видно было, что шумный пандарен его скорее забавляет.

Через час, выпив три чайника чая и записав на клочке бумаги рецепт, Гром коряво вывел символ лотоса и число «три», Чэнь засобирался. Он долго тряс лапу Грома, обещал прислать бочку первого «Рогатого Шёпота» и, уже стоя на пороге, вдруг обернулся к Мэйлин:

— А ты знаешь, сестрёнка, он мне нравится. Серьёзный. Не то что этот… с нефритовыми запонками. Держись за него.

И, прежде чем Мэйлин успела запустить в него чайником, исчез за поворотом, грохоча бочкой и распевая новую песню — на сей раз о «рогатых спасителях пивоварения».

Мэйлин повернулась к Грому, который стоял в дверях и задумчиво смотрел вслед Чэню.

— Прости, — сказала она. — Он всегда такой. Но вообще-то он хороший. Просто… шумный.

— Я заметил, — ответил Гром, и в его голосе прозвучало что-то похожее на смешок. — Зато чай вкусный.

И Мэйлин вдруг поняла, что её саркастический внутренний голос тоже улыбается. Широко и довольно.

-

Часть II. Джайна Праудмур и великое чайное фиаско

Не успели утихнуть отголоски визита Чэня, как «Тихую Пиалу» посетила новый гость. На сей раз — дама. И, как выяснилось, с магическими способностями, которые совершенно не сочетались с чайной утварью.

Это случилось на закате следующего дня. Мэйлин как раз закончила перебирать партию жасминового чая и теперь сидела на веранде, вдыхая аромат вечерних цветов. Гром был в саду — он взялся за починку старой каменной ограды и, кажется, увлёкся не на шутку. Из-за кустов доносился мерный стук молотка.

По тропинке от леса поднималась фигура в длинном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Фигура двигалась целеустремлённо, но при этом то и дело оглядывалась, словно боялась слежки. Посох в руке путника был инкрустирован синими кристаллами, и от него веяло холодом.

Мэйлин навострила уши. Её чутьё, отточенное годами одиночества, подсказывало: гость не простой. Но, памятуя о том, что чайный домик открыт для всех, кроме, пожалуй, нашествия ша, она приняла радушный вид и поднялась навстречу.

— Добрый вечер, путница! — окликнула она. — Ищете кров и горячий чай?

Фигура вздрогнула, потом медленно откинула капюшон. Под ним оказалось бледное, утончённое лицо женщины с серебристыми волосами, собранными в высокую причёску. Глаза её сияли холодной голубизной, а в уголках губ залегла горькая складка. Мэйлин мгновенно узнала её — сложно не узнать ту, чьи портреты печатают во всех газетах Азерота.

— Джайна Праудмур, — прошептала Мэйлин и тут же спохватилась: — Простите, госпожа! Я не ожидала… То есть, добро пожаловать в «Тихую Пиалу»!

Джайна слабо улыбнулась. Выглядела она смертельно уставшей.

— Прошу, без титулов. Я здесь инкогнито. Мне нужен отдых. Тишина. И, если можно, самый успокоительный чай, какой только существует в Пандарии. Политика… знаете ли… доводит.

— О, это мы можем! — оживилась Мэйлин, мысленно уже перебирая травы. — Проходите, присаживайтесь. У меня есть особый сбор: «Объятия Тишины». Ромашка, лаванда, немного мелиссы и секретный ингредиент. После него даже шадо-паны перестают медитировать и просто сидят, пуская пузыри.

Джайна кивнула и, осторожно прислонив посох к стене, устроилась за низким столиком. Мэйлин метнулась к полкам, выудила баночку с успокоительным сбором и поставила чайник. Дедушка Пар, как всегда, услужливо зафыркал. Где-то в саду мерно стучал молоток Грома — тук, тук, тук.

Чай был заварен по всем правилам: вода ровно той температуры, когда «рыбий глаз» сменяется «жемчужной нитью», настаивание три минуты, не больше. Мэйлин торжественно поднесла чайник к столу и начала разливать ароматную жидкость по пиалам. Джайна следила за её движениями с интересом, чуть склонив голову.

— У вас удивительный дом, — сказала она, беря пиалу. — Здесь пахнет покоем. Редкое качество.

— Спасибо, — Мэйлин зарделась. — Это дедушкина заслуга. И, возможно, чайного куста Пыха. Он у нас немного… живой.

— Живой? — бровь Джайны приподнялась.

— Не обращайте внимания, — отмахнулась Мэйлин. — Просто шучу. Попробуйте.

Джайна поднесла пиалу к губам и вдохнула аромат. На мгновение её лицо разгладилось, и она стала похожа на обычную уставшую женщину, а не на главу магического ордена и бывшую правительницу Терамора. Но тут случилось то, чего Мэйлин никак не ожидала.

Джайна сделала глоток, и по её телу прошла лёгкая дрожь. Видимо, вкус «Объятий Тишины» показался ей слишком тёплым, слишком расслабляющим — и её магия, привыкшая к вечному контролю, среагировала автоматически. Пальцы Джайны сжались на пиале, с губ сорвался короткий вздох — и вдруг из её ладони вырвался крошечный ледяной заряд, направленный прямиком в чайник.

Раздался громкий дзинь! и чайник взорвался ледяными осколками.

Мэйлин даже не успела вскрикнуть — её сбило с табурета, и она полетела на пол, инстинктивно прикрывая лицо лапами. Но прежде чем осколки достигли её, что-то огромное и тёплое заслонило собой весь мир. Гром, услышав шум, влетел в дом с невероятной для своих размеров скоростью, перепрыгнул через стол и прижал Мэйлин к себе спиной, принимая на свою широкую спину ледяной залп и осколки фарфора.

Наступила мёртвая тишина. Только звон последнего осколка, упавшего на циновку. Потом голос Джайны, полный ужаса:

— О, Небеса… Я… Простите! Я не хотела! Это вышло случайно!

Гром медленно развернулся, всё ещё держа Мэйлин за плечи. По его спине стекали капли ледяной воды, в шерсти застряли мелкие осколки, но сам он выглядел скорее удивлённым, чем раненым. Он оглядел Джайну, потом чайник, точнее, то, что от него осталось, потом Мэйлин, которая судорожно вцепилась в его жилет, и спросил:

— Ты цела?

Мэйлин, всё ещё не веря, что не превратилась в ледяную статую, слабо кивнула. И тут в её голове ожила Саркастическая Мэй — громко, возмущённо и с нотками истерического хохота:

— О, да вы посмотрите! Он спас тебя! От чайника! От магического, ледяного чайника! Я говорила, будет романтика? Вот она, родимая! Пиши, записывай в блокнотик: «Эпизод с героическим спасением от чайного взрыва». Золото, а не сцена!

Мэйлин тряхнула головой, пытаясь отогнать внутреннее хихиканье, и перевела взгляд на Джайну. Та стояла бледная, сжав посох до побелевших костяшек.

— Я возмещу, — быстро заговорила она. — Я всё возмещу! У меня есть артефакт, он может подогревать любую жидкость без огня. Я оставлю его вам. И ещё денег. И извинения. Тысячу извинений!

— Да ладно уж, — махнула лапой Мэйлин, всё ещё лёжа на полу. — Чайник был старый. Я всё равно хотела купить новый. А этот, признаться, был с трещиной. Вы просто… ускорили процесс.

— Я настаиваю, — твёрдо сказала Джайна и, порывшись в складках мантии, извлекла маленький серебряный амулет в виде чайника. — Вот. Приложите его к любому сосуду — и вода в нём всегда будет той температуры, какую пожелаете. Для чайного мастера — вещь незаменимая.

Мэйлин приняла амулет и тут же приложила к другому чайнику, благо запасной стоял тут же, на полке. Чайник тихо загудел и начал испускать пар — ровно той температуры, что надо. Саркастическая Мэй присвистнула.

— Ну, тогда мир, — улыбнулась Мэйлин. — И давайте всё-таки попьём чаю. У меня есть ещё один заварник. И новый сорт, который не взрывается. Гарантирую.

Джайна облегчённо выдохнула и даже улыбнулась. Вечер продолжился, и на сей раз обошлось без происшествий. Гром, удостоверившись, что опасность миновала, тихонько вышел во двор — отряхивать шерсть от осколков. А Мэйлин ловила на себе его взгляды через окно и думала, что, кажется, только что стала свидетельницей самого громкого признания в чувствах — без единого слова.

-

Часть III. Лес, светлячки и искусство собирать грибы

Прошло ещё несколько дней. Амулет Джайны работал безупречно, и Мэйлин теперь раздумывала, не заварить ли чай прямо в ведре — эксперимент ради. Гром же, получив очередную порцию комплиментов от Чэня, тот прислал с оказией бочонок «Рогатого Шёпота» — невзрывающегося!, казалось, начал привыкать к мысли, что его присутствие здесь не просто терпят, а ценят.

В одно прекрасное утро Мэйлин объявила:

— Так, рогатый. У нас почти закончились грибы сянгу. А без них лапша — не лапша. Идём в Нефритовый лес. Заодно проветришься, а то ты уже все половицы в доме перебрал по три раза.

Гром согласно кивнул. Ему и самому хотелось размять ноги, да и Нефритовый лес он видел только издалека, с веранды. Мэйлин собрала корзинку, прихватила пару рисовых лепёшек и флягу с чаем — и они двинулись по тропе, ведущей вверх, к тенистым зарослям.

Нефритовый лес встретил их прохладой и густым, влажным запахом мха. Солнце пробивалось сквозь листву редкими золотыми колоннами, и в этих лучах плясала пыльца. Бамбук здесь рос вперемешку с огромными папоротниками, а под ногами мягко пружинил ковёр из опавших листьев. Где-то высоко перекликались птицы с ярким оперением, а из чащи доносилось мелодичное журчание невидимого ручья.

Мэйлин шла впереди, ловко лавируя между корней. Гром следовал за ней, то и дело замирая и разглядывая местную флору. В степях такого не было — там всё было просто и открыто, а здесь каждый шаг открывал новое чудо. Вот гигантский цветок с лепестками, похожими на шёлк. Вот дерево, обвитое лианами, с которых свисают светящиеся ягоды. А вот, прямо на уровне глаз — паутина, в центре которой сидел паук с золотым узором на спинке.

— Красиво, — выдохнул Гром.

— А то! — гордо отозвалась Мэйлин. — Это наш главный заповедник. Тут даже ша редко появляются — природа не пускает. А вот и грибы! Смотри!

Она присела на корточки у замшелого пня и начала аккуратно срезать толстоногие коричневые грибы с широкими шляпками. Гром пристроился рядом и тоже принялся за работу. Его большие пальцы ловко справлялись с хрупкими грибами, и Мэйлин поймала себя на том, что с удовольствием наблюдает за ним.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — Цзян никогда не ходил со мной за грибами. Говорил, что это занятие для крестьянок и поварят. А сам потом уплетал лапшу за обе щёки, паразит.

— Дурак, — лаконично прокомментировал Гром, и Мэйлин чуть не выронила нож от неожиданности. Потом рассмеялась — легко, звонко:

— Вот именно! Дурак! Жаль, я этого раньше не понимала.

Они продолжили сбор, и постепенно их разговор перетёк в непринуждённое русло. Мэйлин рассказывала о том, какие грибы съедобны, а какими только краску для ткани делают. Гром в ответ делился степными рецептами: похлёбка из бизона с кореньями, лепёшки на камнях. Выяснилось, что он неплохо готовит, просто по-своему, по-походному.

— Может, как-нибудь приготовишь свою похлёбку? — предложила Мэйлин. — У меня как раз есть кусок говядины. Сравним кулинарные традиции.

— Я умею только на костре, — предупредил Гром.

— Ну так костёр во дворе мы разведём! — Мэйлин хлопнула в ладоши. — Вообще, отличная идея! Устроим вечер тауренской кухни! Чэнь, правда, опять припрётся, как узнает… Но ничего, переживём.

Они засмеялись. И в этот момент Мэйлин заметила, что начинает темнеть. То есть не вечереть, а именно темнеть — в кронах деревьев сгущались сумерки, хотя до заката было ещё далеко. Она подняла голову и ахнула.

С ветвей бамбука свисали тысячи, десятки тысяч крошечных огоньков. Светлячки. Они зажглись все разом, словно кто-то зажёг гирлянду, и теперь лес превратился в волшебную пещеру, полную живых звёзд. Светлячки кружили медленно, вальсируя, и их отражения плясали в лужицах на земле.

— Ого, — только и смог вымолвить Гром. Он стоял, запрокинув голову, и в его глазах плясали искорки. Шрам на щеке в этом освещении казался серебряным, а рога — отлитыми из тёмного нефрита. Мэйлин засмотрелась на него и даже забыла, что собиралась сказать какую-то колкость про «всего лишь жуков».

— Это светлячки, — прошептала она наконец. — Каждый год, перед сезоном дождей, они устраивают такие танцы. Дедушка говорил, что они разносят души предков на крыльях. Красиво, да?

— Очень, — ответил Гром и неожиданно добавил: — Как ты.

Мэйлин поперхнулась воздухом. Саркастическая Мэй внутри неё подавилась чаем. В лесу повисла звенящая тишина, нарушаемая только тихим жужжанием светлячков.

— Ты… это… — Мэйлин пыталась подобрать слова, но губы не слушались. — Ты вообще соображаешь, что говоришь? Или это от недосыпа?

— Я не сплю уже несколько ночей, — признался Гром. — Думаю.

— О чём? — выдохнула Мэйлин.

— О том, что я не хочу уходить.

И он посмотрел на неё тем самым взглядом — открытым, беззащитным, полным надежды и страха одновременно. И Мэйлин вдруг поняла, что все её внутренние стены, все эти «он уйдёт», «они все уходят», «не смей привязываться» — рухнули в один миг, как подточенный водой утёс.

Она шагнула к нему — маленькая пандаренка с корзинкой грибов — и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в нос. В мокрый, прохладный нос с белой отметиной. А потом быстро отстранилась и сделала вид, что поправляет причёску.

— Это случайно, — буркнула она. — Там была… мошка. На носу.

Гром моргнул. Потом его губы медленно расползлись в улыбке — той самой, от которой у Мэйлин всегда подкашивались колени. И он ответил:

— Угу. Мошка. Конечно.

И они пошли обратно, к дому, и светлячки провожали их, танцуя над тропой.

-

Часть IV. Лапша, мука и первое «случайное» объятие

Возвращение домой вышло триумфальным: с полной корзиной грибов, раскрасневшимися щеками и странным, невысказанным до конца ощущением, что между ними только что произошло нечто важное. Мэйлин деловито высыпала грибы на стол и скомандовала:

— Будем готовить лапшу. Настоящую, ручную. Я покажу, как замешивать тесто. Это целая наука, между прочим. Цзян считал, что мужчина не должен возиться с мукой, но я считаю иначе. Ты как? Не боишься испачкаться?

— Я не Цзян, — просто ответил Гром, закатывая рукава, вернее, подтягивая ремешки на жилете.

Мэйлин одобрительно хмыкнула. Она достала большую глиняную миску, муку, яйца, воду, соль и принялась колдовать. Гром стоял рядом, наблюдая, как её ловкие лапы смешивают ингредиенты, превращая рассыпчатую муку в упругое, гладкое тесто. Пахло свежестью, чуть-чуть дрожжами, и от этого запаха в доме становилось ещё уютнее.

— Теперь месить, — объявила Мэйлин, переворачивая ком теста на посыпанную мукой доску. — Главное — вложить силу, но не злость. Тесто чувствует настроение. Если месить с любовью, лапша будет нежной. Если с раздражением — резиновой. Давай, попробуй.

Гром неуверенно положил ладони на тесто. Его огромные лапищи смотрелись немного комично рядом с аккуратными лапками Мэйлин, но он старался. Начал мять тесто, и то послушно подавалось. Мэйлин подошла сзади, поправила его пальцы:

— Вот так, круговыми движениями. Надавливай сильнее, не бойся.

Её прикосновение было лёгким, как крыло светлячка, но Гром вздрогнул. Мэйлин поспешно убрала руку и, чтобы скрыть смущение, принялась сыпать муку на доску. Внезапно часть муки взметнулась облаком и осела на шерсти Грома — на ушах, на носу, на бровях. Он стал похож на привидение, и Мэйлин, взглянув на него, прыснула.

— Ой, прости! — захихикала она, пытаясь смахнуть муку с его морды. Но мука размазывалась, и таурен становился всё белее. — Ты прямо… как дух предков, честное слово!

Гром тоже начал смеяться — низким, рокочущим смехом, который шёл откуда-то из глубины груди. Он попытался отряхнуться, но только поднял новое облако, и теперь уже Мэйлин оказалась вся в муке. Они стояли друг напротив друга, белые, как снежные барсы, и хохотали до слёз.

— Ладно, хватит, — выдохнула Мэйлин, утирая глаза. — Давай я тебя отряхну.

Она потянулась к нему и вдруг замерла. Её ладони легли на его грудь. Гром перестал смеяться. Его глаза потемнели, а руки, до того беспомощно висевшие вдоль тела, медленно поднялись и обняли её — осторожно, словно она была хрупкой фарфоровой чашкой.

Мэйлин не дышала. Сердце стучало где-то в горле. Саркастическая Мэй орала что-то про «Сделай что-нибудь!», но настоящая Мэйлин и без того знала, что надо делать. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Уже не в нос — в губы. Быстро, невесомо, но этот поцелуй сказал больше, чем тысяча слов.

Когда она отстранилась, Гром выглядел так, будто его ударили молнией. Потом он медленно, очень медленно улыбнулся и прошептал:

— Лапша подождёт.

— Определённо, — согласилась Мэйлин, и они снова поцеловались, теперь уже по-настоящему, забыв и про муку, и про тесто, и про всё на свете.

-

Часть V. Тралл, тишина и мудрость, завернутая в чайный лист

Слухи о том, что в «Тихой Пиале» можно найти не только чай, но и душевный покой, распространяются быстро. После визита Джайны Мэйлин уже ничему не удивлялась, но когда на пороге её домика возник Тралл, бывший вождь Орды, она всё-таки на мгновение потеряла дар речи.

Это случилось тёплым вечером, через несколько дней после «мучного инцидента». Гром и Мэйлин сидели на веранде, пили чай и смотрели, как закат окрашивает облака в розовый и золотой. По тропинке медленно поднимался орк. Очень большой орк. В простой дорожной одежде, без доспехов, без свиты, только с посохом в руке.

— Добрый вечер, — произнёс он низким, спокойным голосом. — Я слышал, здесь можно выпить чаю в тишине. Это правда?

Мэйлин сглотнула. Гром рядом с ней чуть выпрямился, и его уши встали торчком — он узнал гостя, но молчал.

— Ч-чистая правда, — выдавила Мэйлин. — Проходите, садитесь. Чаю? Какой предпочитаете?

— Любой. Лишь бы без суеты.

Тралл тяжело опустился на скамью, положил посох на колени и устремил взгляд на долину. Мэйлин метнулась в дом и заварила большой чайник шу пуэра — землистого, густого, который пандарены называют «чай долгих разговоров». Вернувшись, она разлила напиток по трём пиалам и села на своё место, рядом с Громом.

Наступила тишина. Тралл пил чай, глядя вдаль. Гром молчал, держа пиалу обеими лапами. Мэйлин тоже молчала, но про себя думала: «У меня тут филиал молчаливых шаманов, что ли? Они сейчас начнут общаться телепатически, а я буду сидеть как дура».

Саркастическая Мэй внутри хмыкнула: «А ты как хотела? Это тебе не Чэнь. Тут элита. Терпи».

Прошло минут десять. Солнце почти село, и над горами зажглись первые звёзды. Вдруг Тралл заговорил:

— Иногда дом — это не место, а тот, с кем пьёшь чай.

Мэйлин вздрогнула. Она не ожидала, что легендарный орк выдаст что-то настолько… в точку. Она покосилась на Грома, тот сидел с совершенно непроницаемым лицом, но уши его слегка порозовели.

— Вы правы, — тихо ответила Мэйлин. — Я только недавно это поняла.

Тралл перевёл взгляд на неё, потом на Грома, и в его глазах мелькнуло понимание. Он кивнул:

— Тогда берегите это. Мир полон битв, но тишина у очага стоит сотни побед.

Он допил чай, поднялся и, коротко поклонившись, ушёл обратно в сумерки, так же неспешно, как и пришёл. Мэйлин и Гром остались на веранде.

— Знаешь, — сказала Мэйлин, глядя вслед орку, — кажется, нас только что благословил сам Тралл. Я чувствую себя героиней какого-то эпоса.

— Ты и есть героиня, — спокойно ответил Гром.

И Мэйлин, вместо того чтобы отшутиться, просто прижалась к его плечу. Так они и сидели, пока звёзды не высыпали сплошным ковром, а чайник не остыл окончательно.

-

Часть VI. Вывеска «Дом» и маленькая чёрточка

На следующее утро Гром закончил вывеску. Он работал над ней уже несколько дней, с тех пор как Мэйлин поправила ту самую недостающую черту. Теперь он вырезал иероглиф на толстой деревянной доске, покрыл лаком и закрепил над входом в «Тихую Пиалу».

Мэйлин вышла посмотреть и замерла. Вывеска сияла: тёмное дерево, золотистые иероглифы, по краям — резной орнамент из чайных листьев и маленьких рогов, Гром, оказывается, так замаскировал автограф. Внизу, под основным иероглифом «Дом», он добавил крохотную, едва заметную приписку по-тауренски.

— Что там написано? — спросила Мэйлин, прищуриваясь.

— «И тот, кто ждёт», — перевёл Гром, чуть смущаясь. — Так говорят у нас. Дом — это не стены. Это тот, кто ждёт тебя у очага.

Мэйлин перевела взгляд на него, потом на вывеску, потом снова на него. Глаза её подозрительно заблестели.

— Ты… ты, оказывается, романтик, Камнеспин, — сказала она и шмыгнула носом. — Я думала, ты только молотком машешь.

— Я много чего умею, — серьёзно ответил Гром. — Просто раньше не для кого было.

И Мэйлин, не выдержав, обняла его. Прямо посреди двора, под новой вывеской, пока Пых на подоконнике одобрительно шевелил листьями, а Дедушка Пар в доме выпустил пар — словно аплодировал.

Часть I. Карта, которая всё испортила

Всё началось с карты.

Можно было бы сказать, что всему виной дождь, или неосторожное слово, или чьё-то неудачное стечение обстоятельств. Но нет. Виной была именно карта — старая, потрёпанная, с обтрёпанными краями, нарисованная от руки на куске выделанной бизоньей кожи. Гром хранил её в свёрнутом виде на дне своего заплечного мешка, вместе с огнивом, точильным камнем и крохотным мешочком сушёных степных трав. До поры до времени Мэйлин даже не подозревала о её существовании. Да и Гром, казалось, забыл о ней — увлёкся ремонтом, чайными церемониями и тем странным, уютным бытом, который незаметно обвил их обоих, как плющ обвивает старую пагоду.

Но в то утро всё изменилось. Мэйлин возилась в чулане, разбирая старые дедушкины записи. Ей понадобился свиток с рецептом «Чая Ясности» — того, что помогал от ша. Она помнила, что дедушка прятал его в лаковой шкатулке с перламутровой инкрустацией, и решила, что пора переписать рецепт на свежую бумагу. Шкатулка нашлась на самой верхней полке, под слоем пыли и засохших лепестков хризантемы. Мэйлин встала на цыпочки, потянулась — и неловко задела локтем стопку коробок. На пол посыпались старые кисти, пустые баночки, клубок шерстяных ниток и… карта. Та самая, из Громова мешка. Видимо, таурен переложил её в чулан, чтобы не мешалась, и благополучно забыл.

Мэйлин, ворча, принялась собирать рассыпавшееся. Карта привлекла её внимание не сразу. Но когда она взяла её, чтобы отложить в сторону, взгляд зацепился за знакомые очертания. Это была карта Пандарии — грубоватая, начертанная неумелой рукой, но вполне узнаваемая. Залив, Нефритовый лес, Храм Нефритовой Змеи. И маршрут. Пунктирная линия, проложенная от перевала к храму, а от храма — дальше, через Кунь-Лайские горы, к какому-то месту, обозначенному символом, похожим на рог. Надпись на тауренском, которую Мэйлин не понимала, но интуитивно чувствовала: это не просто рисунок. Это план. План паломничества.

Сердце Мэйлин пропустило удар. Потом ещё один. Она стояла посреди чулана, сжимая в лапе карту, и чувствовала, как внутри медленно, словно холодный кисель, разливается знакомое, почти забытое ощущение. Так уже было. Два года назад, когда Цзян разорвал приглашение на свадьбу. То же самое предательское замирание, та же дрожь в кончиках пальцев.

— Нет, — прошептала она. — Это просто карта. Старая. Он мог забыть о ней. Может, это вообще не его. Может, это дедушкина. Может…

— Ага, дедушка, конечно, рисовал карты на бизоньей коже с тауренскими рунами. Мэйлин, ты себя-то не обманывай, — отозвалась Саркастическая Мэй с такой ядовитой заботой, что Мэйлин захотелось треснуть чем-нибудь по собственной голове, чтобы та заткнулась.

Она выдохнула, аккуратно свернула карту и вышла из чулана, держа её двумя пальцами, словно ядовитую змею.

Гром сидел на своём обычном месте, у очага, и полировал тотем. Он поднял голову, едва Мэйлин переступила порог, и его уши дрогнули, уловив её состояние. Она ничего не сказала — просто положила карту на стол перед ним.

— Это твоё?

Гром посмотрел на карту. Потом на Мэйлин. И она увидела, как в его глазах что-то изменилось — словно захлопнулась внутренняя дверь, которую он так долго держал приоткрытой.

— Да, — тихо ответил он. — Моё.

— И что это? — голос Мэйлин звучал ровно, слишком ровно, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Я видела маршрут. Ты собираешься уйти. Верно?

Гром молчал. Его пальцы сжались на тотеме, а взгляд упал на стол.

— Ответь мне, Камнеспин. — Мэйлин упёрла лапы в бока, и в её голосе зазвенели первые тревожные нотки. — Ты всё это время планировал свой уход? Чинил калитку, рисовал вывеску, целовал меня — а сам держал в кармане билет в один конец?

— Это не так… — начал он, но Мэйлин уже понесло:

— А как?! Объясни мне, как! Ты появляешься на моём пороге, полумёртвый, я выхаживаю тебя, как последняя дура, я пускаю тебя в свой дом, в свою жизнь, в свою… — она запнулась, но продолжила с ещё большим напором: — Я поверила тебе! А ты, оказывается, просто ждал удобного момента, чтобы свалить?

Саркастическая Мэй внутри неё ораторствовала с кафедры: «Давай, выдай ему по первое число! Он такой же, как Цзян! Они все одинаковые! Пусть знает, что нас нельзя бросать, как недопитый чай!»

Гром поднялся. Медленно, тяжело. Его лицо было бледным, шрам на щеке побелел, а в глазах плескалась такая мука, что Мэйлин на секунду сбавила напор. Но только на секунду.

— Мэйлин, послушай…

— Не хочу слушать! Я уже слышала всё это! «Прости, но мой путь зовёт меня», «ты не понимаешь, мне нужно идти», «я вернусь, обещаю, жди». Знаешь, чем кончилось в прошлый раз? Тем, что я два года чинила крышу в одиночку и заваривала чай, который некому пить!

Она почти кричала. Дедушка Пар испуганно зафыркал, выбросив струю пара. Пых на подоконнике втянул листья, словно хотел стать незаметным.

Гром стоял неподвижно, и только его грудь тяжело вздымалась. Потом он протянул лапу к карте, развернул её и глухо произнёс:

— Я не говорил тебе… потому что сам не знал, что делать. Это карта моего паломничества. Я начал его ещё до того, как пришёл сюда. Оно… не завершено. У Храма Нефритовой Змеи я должен оставить тотем. И испросить прощения у предков. Я поклялся. Если я не сделаю этого… я не смогу жить дальше.

— А здесь? — Мэйлин ткнула пальцем в карту. — Здесь ты что, не живёшь?! Ты живёшь уже несколько недель! Ты смеялся, ты целовал меня, ты чинил эту чёртову крышу! Этого мало для «жить дальше»?!

— Этого слишком много, — выдохнул Гром, и его голос дал трещину. — Пойми… каждую ночь, когда я засыпаю, я вижу их. Моих жену и сына. Они смотрят на меня и спрашивают: почему ты здесь, в тепле, а мы — там, в холоде? Почему ты счастлив, а нас уже нет?

Мэйлин опешила. Она ожидала чего угодно — оправданий, лжи, красивых слов, — но не этой простой, обнажённой боли.

— Я не могу строить новый дом, пока мой старый горит, — продолжил Гром, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Я должен погасить тот пожар. Иначе он сожжёт и этот дом. И тебя.

Наступила тишина. Где-то за окном ветер гнал по двору сухие листья, и они шуршали, как страницы невидимой книги. Мэйлин стояла, опустив руки, и чувствовала, как внутри неё борются два желания: броситься к нему и обнять — или вытолкать за дверь и закрыться на все засовы.

Саркастическая Мэй подала голос: «О, отлично. Он страдает. Ты страдаешь. Все страдают. Может, нам ещё оперу поставить? С хором ша и духами предков на бэк-вокале?»

— Ты замолчишь когда-нибудь? — процедила Мэйлин вслух, обращаясь к внутреннему голосу, но Гром принял эти слова на свой счёт. Он вздрогнул, словно от удара, и замолчал.

Мэйлин закрыла лицо лапами. Потом резко опустила их.

— Значит так, — сказала она ледяным тоном. — Ты хочешь уйти — уходи. Прямо сейчас. Зачем ждать? Собирай свои вещи, свою карту, свой тотем — и вперёд. К храму, к предкам, к своей великой миссии. Я тебя не держу.

— Мэйлин…

— Я сказала: я тебя не держу! — крикнула она, и голос сорвался на фальцет. — Ты свободен! Как ветер, как птица, как все мужчины, которые однажды решают, что дом — это всего лишь перевалочный пункт!

Она схватила карту и сунула ему в лапы. Потом развернулась и вышла вон, хлопнув дверью так, что с полки свалился и разбился старый чайник. Тот, с отбитым краем. Мэйлин этого даже не заметила.

-

Часть II. Двор, полный ветра и пустоты

На улице её встретил пронизывающий ветер. Он прилетел с гор, принеся запах снега и далёких ледников, и трепал бамбук, словно пытался расчесать его спутанные пряди. Небо затягивало серой пеленой, обещая очередной дождь. Мэйлин, не разбирая дороги, добежала до старой сливы в углу сада и опустилась на корточки, прижавшись спиной к шершавому стволу.

Сердце колотилось, как сумасшедшее. В висках стучало. Она не плакала — пока. Только дышала часто и глубоко, пытаясь унять дрожь в лапах.

— Ну и зачем я это сделала? — прошептала она в пустоту. — Зачем?

— Потому что ты боишься, — ответила Саркастическая Мэй, на сей раз без ехидства, устало. — Ты боишься, что он уйдёт, и поэтому решила вытолкнуть его первой. Знакомая стратегия. Срабатывает безотказно. В смысле, безотказно оставляет тебя в одиночестве.

— Он сам сказал, что ему нужно идти. Я только… ускорила процесс.

— Ага. Очень умно. Теперь он точно никуда не денется. Потому что ты ему показала, как сильно ты в нём не нуждаешься. Браво, Лао. Ты превзошла саму себя.

Мэйлин зажмурилась. Перед глазами встало лицо Грома — то, каким оно было в последние дни: мягкое, с морщинками у глаз, с этой новой, робкой улыбкой. А теперь она снова увидела его таким, каким он был в первые дни: замкнутым, погасшим. И это она сделала. Своими лапами.

— Но ведь он правда хочет уйти, — прошептала она, словно защищаясь. — Я видела карту. У него есть путь. Я не могу его держать.

— А он тебя держит? Ты у него спрашивала?

— Я боюсь спрашивать. Боюсь услышать ответ.

— Значит, ты предпочла не слышать никакого ответа. Логично. Очень по-взрослому.

Мэйлин уткнулась носом в колени. Ветер трепал её шерсть, бросал в лицо мелкие лепестки сливы. Где-то далеко гремел гром — видимо, собиралась гроза. В такое время хорошо сидеть у очага с чашкой чая и смотреть, как капли барабанят по стеклу. В такое время хорошо быть не одной.

Она не знала, сколько просидела так — может, полчаса, может, час. Потом за спиной послышались шаги. Тяжёлые, размеренные. Она не обернулась, но и так знала, кто это.

— Мэйлин, — раздался хриплый голос Грома. — Я… могу я сесть рядом?

— Это твой сад, — буркнула она. — Ты его починил. Можешь сидеть, где хочешь.

Гром опустился на корточки рядом с ней. Не близко, но и не далеко — на расстоянии вытянутой лапы. Некоторое время они молчали. Ветер выводил заунывные рулады в кронах бамбука.

— Я не хочу уходить, — сказал наконец Гром. — Но я должен.

— Почему? — Мэйлин по-прежнему не смотрела на него. — Почему именно сейчас? Мы только… только начали. Почему нельзя отложить? Подождать?

— Потому что я боюсь, что если я отложу, то никогда не решусь. И тогда мой долг перед ними останется неоплаченным. А я не смогу смотреть тебе в глаза, зная, что я трус.

— Ты не трус, — тихо сказала Мэйлин. — Ты просто… всё ещё там. В своей степи. Со своими погибшими. А я здесь. И я не могу до тебя докричаться.

Гром протянул лапу и осторожно накрыл её ладонь. Его пальцы были тёплыми и дрожали.

— Ты докричалась, — прошептал он. — Я слышу тебя. Но я должен погасить тот пожар. Иначе он сожжёт и нас.

Мэйлин, наконец, повернула голову и посмотрела ему в глаза. В них стояла та же мука, что и в её душе. И она вдруг поняла: они оба — две разбитые чашки, которые хотят склеиться, но у каждого не хватает своего кусочка.

— Ладно, — выдохнула она. — Иди. Завтра. Или послезавтра. Я не буду тебя держать.

Гром открыл рот, чтобы что-то сказать, но она приложила палец к его губам:

— Только пообещай мне одну вещь.

— Что?

— Что ты вернёшься. Не «возможно», не «я постараюсь». Просто — вернёшься.

Гром долго смотрел на неё. Потом кивнул:

— Вернусь.

— Точно?

— Точно.

Мэйлин вздохнула и позволила себе привалиться к его плечу. Гроза приближалась, но здесь, под старой сливой, пока было тихо.

-

Часть III. Ночь, свадебный наряд и тени прошлого

Но обещания обещаниями, а страх страхом. Когда наступила ночь, и Гром, усталый, забылся тревожным сном в своей постели у очага, Мэйлин не могла уснуть. Она ворочалась, сбивая одеяло, прислушивалась к завываниям ветра и ругала себя последними словами. «Отпустила? Молодец. Сильная? Как же. Ты просто боишься, что он не вернётся, и пытаешься убедить себя, что тебе всё равно».

В конце концов, она встала, накинула халат и прокралась в чулан. Там, в старом сундуке, обитом медными уголками, лежало то, к чему она не прикасалась два года.

Свадебный наряд.

Она не знала, зачем достаёт его сейчас. Может, чтобы ещё раз убедиться, что всё это было — и прошло. Может, чтобы оплакать наконец ту дурочку, которая верила в красивые слова и нефритовые запонки. А может, просто чтобы занять чем-то руки, потому что внутри всё дрожало.

Наряд был прекрасен. Настоящий пандаренский свадебный халат из тяжёлого красного шёлка, расшитый золотыми драконами и фениксами. Дедушка заказал его у лучшей мастерицы долины, когда Мэйлин объявила о помолвке. Она помнила, как примеряла его и кружилась перед зеркалом, а дедушка украдкой смахивал слезу. Тогда ей казалось, что счастье — это вот так: стоять в красном шёлке под руку с красивым женихом и знать, что вся жизнь впереди.

А потом жених ушёл к шадо-панам.

Мэйлин достала халат, встряхнула его. Запах сандала и старых лепестков ударил в нос, и к горлу подкатил ком. Она села на пол, расстелив наряд на коленях, и вдруг, сама того не ожидая, зарыдала. Не тихо, не сдержанно, а в голос, как не плакала с того самого дня, когда осталась одна. Слёзы капали на шёлк, и золотые драконы расплывались, как отражения в воде.

— Ну-ну, поплачь, — мягко сказала Саркастическая Мэй. — Два года держалась, а тут из-за какого-то рогатого паломника расклеилась. Хотя, знаешь… это, наверное, прогресс.

— Я не хочу, чтобы он уходил, — всхлипывала Мэйлин. — Я не хочу снова быть брошенной. Я не хочу сидеть тут одной и ждать. Я не хочу быть сильной. Я хочу, чтобы кто-то просто был рядом. Просто был.

— Так иди и скажи ему это. Прямо сейчас. Встань и скажи.

— Не могу. Он должен сам. Понимаешь? Сам. Если я попрошу его остаться, он останется, но будет терзаться. И в конце концов возненавидит меня за это.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Так уже было. Я не удерживала Цзяна, но если бы удерживала — было бы то же самое. Только ненависть не к себе, а ко мне.

Саркастическая Мэй замолчала. А настоящая Мэйлин сидела на холодном полу, обнимая свадебный халат, и тихо выла, пока за окном бушевала гроза и первые капли дождя стучали по крыше — той самой, которую починил Гром.

А за дверью, в зале, Гром не спал. Он лежал, глядя в потолок, и слушал её плач. Каждое всхлипывание отдавалось в его груди тупой болью. Он хотел войти, обнять, сказать, что никуда не уйдёт, — но не мог. Потому что это было бы ложью. Или не совсем правдой. Он и сам не знал, что правда.

Он достал из-под подушки фенечку сына и прижал к губам. Перед глазами встало лицо жены — не искажённое пламенем, а живое, каким оно было в день, когда они прощались. Она верила в него. Верила, что он защитит. А он не смог. И теперь этот долг давил на плечи, как каменная глыба. Пока он не завершит паломничество, пока не испросит прощения у духов, он не имеет права быть счастливым. Не имеет права строить новый дом, пока старый лежит в руинах.

Но Мэйлин… Мэйлин плакала там, за стеной. И от её слёз его сердце разрывалось на части.

-

Часть IV. Прощание в степи

Гром закрыл глаза и позволил памяти унести себя на много лун назад, в те дни, когда он ещё был шаманом племени Камнеспинов, а не бездомным паломником с разбитым тотемом.

…Степь пахла полынью и дымом. Не тем горьким дымом пожаров, который придёт позже, а мирным дымом костров, на которых женщины готовили похлёбку. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в густой оранжевый, и ветер колыхал траву, превращая равнину в золотое море. Гром стоял у входа в шатёр, поправляя ремни доспеха. Он был молод и полон сил, и духи предков ещё отвечали ему.

Жена вышла из шатра, держа на руках их сына. Мальчику было три зимы, он сжимал в кулачке ту самую фенечку, которую сплёл из трёх нитей, и смотрел на отца огромными, серьёзными глазами.

— Ты уходишь? — спросила жена. Она всегда задавала этот вопрос перед каждой его отлучкой, и в её голосе не было упрёка — только тихая грусть.

— Надо, — ответил Гром. — Духи говорят, что впереди опасность. Мы должны встретить врага до того, как он достигнет лагеря. Я поведу воинов.

— А если духи ошибаются?

— Духи не ошибаются.

Она покачала головой, но не стала спорить. Вместо этого она взяла его за руку и прижала к своей щеке:

— Ты вернёшься?

— Конечно. Я всегда возвращаюсь.

— Пообещай.

— Обещаю.

Сын потянулся к нему, и Гром принял его из рук жены. Маленькое тельце было тёплым и пахло молоком. Мальчик обвил его шею руками и прошептал:

— Папа, я сделал тебе оберег. Носи его, и духи тебя защитят.

Гром надел фенечку на шею — ту, с выцветшей бусиной в форме рога — и улыбнулся:

— Спасибо, маленький воин. Я буду носить его всегда.

— Всегда-всегда?

— Всегда.

Он поцеловал жену, в последний раз взглянул на сына и вышел из шатра. Впереди ждала битва. Он не знал, что она станет последней для его племени. Не знал, что духи молчали не просто так — они уже отвернулись от него. Не знал, что к утру от стойбища останется только пепел.

Когда он вернулся, всё уже кончилось. Пламя ещё лизало остатки шатров, дым застилал небо, и в этом дыму метались тени — не ша, а обычные мародёры. Гром не помнил, как дрался с ними. Помнил только, как нашёл жену и сына у обрушившейся пещеры, где они пытались укрыться. Жена ещё держала сына на руках. Оба были уже холодными.

В ту ночь Гром кричал. Он кричал так долго и так страшно, что сорвал голос. Духи не отвечали. Тотем, который он сжимал в руке, треснул. И с тех пор он перестал быть шаманом. Стал просто скитальцем. И поклялся дойти до Храма Нефритовой Змеи, чтобы вернуть то, что потерял. Или хотя бы попрощаться.

…Гром открыл глаза. В «Тихой Пиале» было темно и тихо. Только дождь стучал по крыше. Он сжал фенечку в кулаке и прошептал:

— Я вернусь. Я должен. Прости.

Но кому это было адресовано — жене, сыну или Мэйлин, — он и сам не знал.

-

Часть V. Сон Мэйлин и дедушкин вопрос

Мэйлин не заметила, как уснула. Она так и сидела на полу в чулане, привалившись к сундуку и обнимая свадебный халат. Слёзы высохли, оставив на щеках белёсые дорожки, и дыхание выровнялось. И во сне к ней пришёл дедушка.

Это был не тот дедушка, которого она помнила — усталый, сгорбленный, с трясущимися лапами. Во сне он стоял перед ней молодой, каким она видела его только на старых портретах. В руках он держал чайник, и от него исходил аромат свежезаваренного улуна.

— Внучка, — сказал дедушка, и голос его звучал, как перезвон колокольчиков на пагоде. — Ты опять сидишь в чулане и обнимаешь старые тряпки. Сколько можно?

— Деда, — прошептала Мэйлин, и слёзы снова навернулись на глаза, — он уходит. Как Цзян. Всегда все уходят.

— А ты пробовала не отпускать? — дедушка приподнял бровь.

— Не могу. Он должен. У него долг.

— У всех есть долг. У тебя тоже. Долг перед собой. Долг быть счастливой. Ты о нём помнишь?

Мэйлин молчала.

— Я задам тебе один вопрос, — продолжил дедушка, и его глаза стали серьёзными. — Ты боишься, что он уйдёт, или что он останется, а ты не сможешь сделать его счастливым?

— Обоих, — честно ответила Мэйлин. — Но второе, наверное… сильнее. Если он останется ради меня и будет несчастен, я себе этого не прощу.

— А если он уйдёт и будет несчастен там, без тебя?

— Это его выбор.

— Его ли? — дедушка хитро прищурился. — Может, ты просто не даёшь ему возможности выбрать тебя? Может, ты уже всё за него решила, как когда-то Цзян решил за тебя?

Мэйлин вздрогнула. А ведь правда. Она ведь даже не дала Грому договорить. Она сразу закричала, выставила за дверь, обвинила во всех грехах. А он… он просто сказал, что ему нужно завершить паломничество. Не «я ухожу навсегда», не «прощай», а «мне нужно идти, но я хочу остаться». Это ведь не одно и то же ...

— Я дура, да? — горько усмехнулась она.

— Ты просто пандаренка. Не бойся своей любви, Мэйлин. И не бойся его любви. Даже если он уйдёт, это не значит, что он тебя не любит. Любовь — это не всегда «всегда быть вместе». Иногда это «я уйду, но вернусь, потому что ты — мой дом».

Дедушка поставил чайник на пол и растворился в тумане, который наползал откуда-то снизу. Мэйлин проснулась оттого, что её разбудил Пых — чайный куст, который каким-то образом выбрался из горшка, подполз к чулану и тыкался ветками ей в лицо, издавая тихое встревоженное урчание.

— Пых? — прошептала Мэйлин. — Ты что тут делаешь?

Куст, поняв, что хозяйка проснулась, с достоинством отодвинулся и засеменил обратно к подоконнику, оставляя за собой дорожку из земли. Мэйлин потёрла глаза и поняла, что за окном уже светает. Дождь кончился, и мир окутывал густой, как молоко, туман — такой плотный, что из окна не было видно даже калитки.

-

Часть VI. Туманное утро и решение, которое не решает ничего

Утро после грозы всегда пахнет свежестью, мокрой землёй и какой-то особенной, пронзительной чистотой. Туман, пришедший с гор, был таким густым, что стирал все границы между домом, садом и небом. Мэйлин стояла на веранде, кутаясь в старую шаль, и не видела ничего дальше собственной вытянутой лапы. Мир сузился до крохотного островка, и это было странно утешительно.

В доме было тихо. Гром, видимо, ещё спал — или делал вид, что спит. Мэйлин не хотела его тревожить. После ночных рыданий и дедушкиного сна в душе поселилась странная пустота — не горькая, как раньше, а скорее выжидательная. Словно старый колодец, из которого вычерпали всю воду, и теперь оставалось только ждать, когда он снова наполнится.

Она заварила себе чаю — простого, зелёного, без изысков — и села на ступеньки, глядя в туман. Мысли текли медленно, как патока. Ей нужно было принять решение. Или не принять, а просто позволить случиться тому, что должно случиться. Но это оказалось самым трудным.

— Ну что, великая стратегиня? — подала голос Саркастическая Мэй. — Какие планы на сегодня? Будем дальше страдать? Или, может, сходим к нему и скажем: «Эй, рогатый, я передумала. Давай поговорим как взрослые люди»?

— Я не знаю, что сказать, — призналась Мэйлин. — Я запуталась.

— Тогда просто послушай, что скажет он. Ты вчера орала, как потерпевшая, а он стоял и слушал. Дай ему шанс высказаться. Без крика, без обвинений.

— А если он всё равно уйдёт?

— Тогда ты хотя бы будешь знать, что не вытолкала его сама. И что он уходит, зная, что ты его ждёшь. А это, знаешь ли, большая разница. Цзян ушёл и не знал, ждёшь ты или нет. И ему было всё равно. А Гром… ему не всё равно. Это видно.

Мэйлин допила чай и решилась. Она встала и вошла в дом.

Гром сидел у очага и смотрел на огонь. Его тотем лежал на коленях, и таурен водил по трещине пальцем, словно пытался исцелить её прикосновением. Услышав шаги, он поднял голову, и Мэйлин увидела, что у него красные глаза. Похоже, он не спал всю ночь.

— Можно? — спросила она, кивая на место рядом.

— Это твой дом.

— Хватит уже. Я вчера наговорила глупостей. Дом — это не только стены. Ты сам говорил. Дом — это тот, кто ждёт. А я… я вчера не ждала. Я выгоняла. Прости.

Гром тяжело вздохнул:

— Ты имела право. Я не был до конца честен.

— Ты был честен. Просто я не хотела слышать. — Она села рядом, обхватив колени лапами. — Расскажи мне про свой путь. Куда ты должен идти? Зачем?

И он рассказал. Медленно, трудно, с долгими паузами, но рассказал всё. Про храм, про духов, про то, что надеется обрести покой и, возможно, вернуть голос тотему. Про то, что это паломничество — последняя нить, связывающая его с прошлой жизнью, и он не может её оборвать, пока не завершит начатое. Но также он рассказал, что никогда не думал, что встретит кого-то на этом пути. Что Мэйлин стала для него чем-то большим, чем приют. Что он хочет вернуться. Хочет остаться. Но боится, что не имеет права просить её ждать.

— Ты не просишь, — сказала Мэйлин. — Я сама решу, ждать или нет.

— И что ты решишь?

— Пока не знаю. Но я не буду тебя держать. Иди. Заверши свой путь. А когда закончишь… возвращайся. Если захочешь.

— Захочу, — тихо, но твёрдо сказал Гром. — Обязательно захочу.

Они помолчали. За окном туман начал медленно рассеиваться, и сквозь его белую пелену пробивались первые солнечные лучи. На душе у Мэйлин всё ещё было муторно, но это была уже не та рваная боль, что вчера. Скорее, тихая грусть — как послевкусие хорошего чая, в котором есть и горечь, и сладость.

— Когда ты уходишь? — спросила она.

— Через два дня. Мне нужно собраться и… попрощаться. Если ты позволишь.

— Позволю. Только не прощайся навсегда. Я этого не вынесу.

— Не навсегда. — Он взял её за лапу, и она не отняла. — Я оставлю тебе кое-что.

— Что?

— Пока секрет.

Мэйлин шмыгнула носом и улыбнулась — слабо, дрожащими губами, но улыбнулась.

— Ладно, загадочный ты наш. А пока иди-ка умойся и поешь. У меня там лапша осталась. Холодная, но всё равно вкусная.

— Ты удивительная, — сказал Гром.

— Я знаю, — ответила Мэйлин, вставая. — И поэтому не смей умирать в своём паломничестве. А то я тебя воскрешу и убью снова. У меня, между прочим, сковорода тяжёлая.

Гром слабо хмыкнул, и это было лучшим звуком, который она слышала за последние сутки.

-

Часть VII. Два дня до прощания

Последние два дня перед уходом Грома были наполнены особой, щемящей нежностью, какой раньше между ними не было. Они не говорили о будущем, не строили планов, не давали обещаний — просто жили. Завтракали вместе, пили чай на веранде, ходили за грибами, готовили лапшу. Гром закончил ремонт ограды и подлатал рассохшуюся дверь сарая. Мэйлин собрала ему в дорогу припасы: рисовые лепёшки, сушёные ягоды, маленький мешочек чая «Ясность», на случай, если ша снова встретятся и, конечно, новый кожаный ремешок для тотема — старый совсем истрепался.

Вечером второго дня они сидели на веранде и смотрели на закат. Солнце медленно опускалось за горы, и небо было расцвечено в оттенки абрикоса и лаванды. Пахло вечерней магнолией и дымом очага. Гром достал из мешка что-то завёрнутое в тряпицу и протянул Мэйлин:

— Вот. Я обещал подарок.

Она развернула тряпицу и ахнула. Внутри была маленькая деревянная фигурка — пандаренка с чайником в лапах. Она была вырезана грубовато, но с огромной любовью: каждая складочка на халате, каждый пальчик на лапке, даже крохотный фартук. А на дне фигурки была надпись на тауренском.

— Что там? — прошептала Мэйлин.

— «Той, кто зажгла очаг», — перевёл Гром. — Я вырезал её по ночам. Думал о тебе.

Мэйлин прижала фигурку к груди и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. На этот раз — не горькие.

— Спасибо, — выдавила она. — Я поставлю её на полку. Рядом с Пыхом. Он будет её охранять.

— Пых сам кого хочешь охранит, — усмехнулся Гром. — Я видел, как он гонял мышей в саду.

— Да ладно?!

— Честное слово.

Они рассмеялись, и смех этот был лёгким, почти беззаботным, несмотря на предстоящую разлуку. Саркастическая Мэй внутри Мэйлин томно вздохнула: «Ну вот, теперь у нас ещё и любовное прощание с деревянными фигурками. Какая прелесть. Я, кажется, сейчас расплачусь от умиления».

— Молчи уж, — буркнула Мэйлин, но без злости.

На следующее утро Гром ушёл. Встал на рассвете, пока туман ещё клубился над долиной, и собрал свои немудрёные пожитки. Мэйлин тоже не спала — стояла на пороге, кутаясь в шаль, и смотрела, как он проверяет ремни заплечного мешка.

— Дорогу помнишь? — спросила она.

— Помню. Через Нефритовый лес, к храму. Потом — в горы.

— Если передумаешь, возвращайся. Я буду здесь.

— Знаю. — Он подошёл к ней и взял за лапы. — Мэйлин… я не умею говорить красивые слова. Но я хочу, чтобы ты знала: ты — лучшее, что случилось со мной за долгое время. Если я вернусь, я хотел бы… остаться. Насовсем. Если ты позволишь.

— Я позволю, — прошептала она. — Обещаю.

Он поцеловал её — нежно, долго, словно пытался запомнить вкус её губ. Потом отпустил, развернулся и зашагал по тропе, ведущей в лес. Мэйлин стояла на пороге и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в тумане. Саркастическая Мэй на удивление молчала. А Пых на подоконнике тихо, едва слышно заурчал — словно пытался утешить.

Когда туман окончательно скрыл Грома из виду, Мэйлин глубоко вздохнула и сказала вслух:

— Ну и пусть. Я сильная независимая пандаренка. У меня чай, лапша и вредный куст. Мне никто не нужен.

Но в кармане фартука она сжимала деревянную фигурку, и от этого было чуточку легче. Совсем чуть-чуть.

Часть I. Тишина, которая кричит

После ухода Грома «Тихая Пиала» словно оглохла.

Нет, звуки, конечно, никуда не делись: всё так же шуршал бамбук за окном, всё так же фыркал Дедушка Пар, всё так же скрипела пятая половица, если наступить на край. Но Мэйлин казалось, что дом погрузился в ватную тишину — ту, которая бывает, когда из комнаты выносят главный предмет мебели, и остаётся только эхо. Она ходила из угла в угол, бралась за дела и бросала, заваривала чай и забывала выпить. Даже Саркастическая Мэй внутри неё притихла, словно не решалась нарушить эту звенящую пустоту едким комментарием.

На второй день она всё-таки взяла себя в лапы. Достала тряпку и принялась перемывать все полки, хотя те и так сияли. Потом перебрала запасы чая — не потому, что было нужно, а просто чтобы занять руки. Мешок с белым чаем «Серебряные Иглы» отсырел у горловины, пришлось пересыпать в новую банку. Банка выскользнула из пальцев, покатилась по полу и с грохотом разбилась. Мэйлин тупо смотрела на осколки и серебристые листья, рассыпавшиеся по циновке, и чувствовала, как внутри закипает раздражение — не на банку, не на чай, а на саму себя.

— Ну и чего ты добилась? — тихо спросила Саркастическая Мэй. — Выгнала мужика, теперь сидишь, как сыч, и бьёшь посуду. Отличный план, Лао. Просто безупречный.

— Я его не выгоняла, — буркнула Мэйлин, подбирая осколки. — Он сам ушёл. У него паломничество, долг, предки, всё такое.

— Ага. А ты даже не попыталась его остановить. Хотя бы на пару дней. Хотя бы спросить, не хочет ли он взять тебя с собой.

— Куда? В горы? Через перевалы? Я, по-твоему, похожа на горную козу? У меня здесь чайная, Пых, Дедушка Пар, запасы на зиму. Я не могу всё бросить и уйти.

— А он мог бы остаться?

Мэйлин не ответила. Она выбросила осколки, подмела листья и снова села на порог. Вечерело. Солнце золотило верхушки бамбука, и где-то далеко, на склонах Кунь-Лая, уже зажигались первые снежные огоньки. Интересно, где сейчас Гром? Дошёл ли до храма? Вспоминает ли её? Или уже весь погружён в свои ритуалы, а «Тихая Пиала» для него — лишь эпизод, короткая передышка на пути?

От этой мысли ей стало так горько, что хоть плачь. Но Мэйлин Лао была не из тех, кто плачет дважды по одному поводу. Она решительно поднялась, одёрнула фартук и отправилась в сарай — разобрать старые ящики. Если уж тосковать, то с пользой.

Сарай стоял на задворках, увитый плющом и окружённый зарослями дикого имбиря. Внутри царил полумрак, пахло сухим деревом, пылью и чем-то таки не очень понятным, сладковато-гнилостным — кажется, в углу завелась плесень. Мэйлин зажгла масляную лампу и огляделась. Дедушкины инструменты, которые недавно перебирал Гром, лежали аккуратно, даже слишком аккуратно для неё. На верстаке стояла незаконченная деревянная заготовка — кажется, Гром начал вырезать ещё одну фигурку, но бросил. Мэйлин взяла её в руки и провела пальцем по грубым контурам. Похоже на черепаху. Странный выбор для таурена.

Она вздохнула и поставила заготовку обратно. Потом взялась за ящики. В первом оказались обрывки старых циновок. Во втором — ржавые гвозди. В третьем… Мэйлин замерла. Из-под крышки третьего ящика тянуло холодом. Не обычным холодом, что бывает в неотапливаемых помещениях, а потусторонним, липким, от которого шерсть встаёт дыбом. И запах — горечь, смешанная с железом. Запах ша.

Мэйлин отдёрнула руку. Сердце заколотилось. Она прислушалась. В сарае было тихо, но эта тишина казалась уже не ватной, а натянутой, как тетива перед выстрелом. Где-то в углу скрипнула балка, хотя ветра не было.

— Показалось, — прошептала Мэйлин, но её лапа уже сама собой потянулась к старой сковороде, висевшей на гвозде. Сковорода была чугунная, тяжёлая, с длинной ручкой — дедушка когда-то жарил на ней рисовые лепёшки, а Мэйлин использовала как средство устрашения особо наглых торговцев.

Она медленно попятилась к выходу, не сводя глаз с ящика. И тут из него вырвалось облако тьмы.

Это не было похоже на дым или туман — скорее, на сгусток самой ночи, вырвавшийся из заточения. Он клубился, менял очертания, и в его глубине что-то двигалось — что-то с рогами и горящими белым глазами. Мэйлин не стала дожидаться, пока оно оформится полностью. Она рванула к выходу, выскочила во двор и захлопнула дверь сарая, привалившись к ней спиной.

— Ша, — выдохнула она. — В моём сарае. Ша. Прекрасно.

Саркастическая Мэй внутри взорвалась фейерверком: «О, да ты везучая! Сначала мокрый таурен, потом взрывной чайник Джайны, а теперь вот — сущность из тёмных эмоций. Я говорила, что твоя тоска до добра не доведёт? Говорила!»

— Заткнись, сейчас не время! — рявкнула Мэйлин и бросилась в дом. За спиной уже слышался треск ломающегося дерева — тварь явно не собиралась сидеть в сарае.

-

Часть II. Бык из тени и аромат бергамота

Мэйлин влетела в чайный зал, сшибла табурет, чудом не задела Дедушку Пара и замерла посреди комнаты, пытаясь сообразить, что делать. Сковорода — это, конечно, аргумент, но против ша вряд ли сработает. Нужен был Очищающий чай. Рецепт она помнила наизусть: семь лепестков лунного лотоса, щепотка толчёного нефрита, ягоды годжи. Но этот чай надо было ещё заварить, а на это требовалось время. Время, которого у неё не было.

Сарай рухнул с оглушительным грохотом. Мэйлин выглянула в окно и увидела, как из обломков поднимается фигура. Это был бык. Огромный, чёрный, с дымящейся шкурой и витыми рогами, которые светились тусклым белым светом. Глаза твари горели, как два осколка льда, а из ноздрей вырывались струйки пара. Но самым жутким было то, что бык не был реальным — он колыхался, словно отражение в мутной воде, и от него исходили волны безысходной тоски. Это было Ша Сомнения. Мэйлин знала их повадки: такие твари питаются страхами, сомнениями, чувством вины. И сейчас, судя по размерам быка, еды у него было вдоволь.

— Ну конечно, — прошептала Мэйлин. — Он сожрал все мои страхи. И Громовы заодно. Чудесно. Теперь у нас тут персональный тауренский кошмар на выгуле.

Бык повернул голову и уставился прямо на неё. Из его глотки вырвался низкий, вибрирующий рёв, от которого задребезжали плошки на полках. Мэйлин инстинктивно присела за стойкой, сжимая сковороду. Саркастическая Мэй истерически хихикала где-то в районе левого уха:

«Сковорода против ша-быка! Ставлю на быка! Может, предложишь ему чаю?»

— А что, это идея, — прошептала Мэйлин, и в её глазах зажёгся опасный огонёк. Она метнулась к полкам, схватила банку с самым дешёвым, самым вяжущим чёрным чаем, который пандарены называли «Дубильным Ужасом», и швырнула её в окно. Банка попала быку в лоб и разорвалась облаком сухих листьев. Бык чихнул — громко, с присвистом, и на мгновение потерял ориентацию.

— Ага! Не нравится?! — Мэйлин вошла во вкус. Следом полетел мешок с бергамотом, она его терпеть не могла, но держала для особых гостей. Пыльца бергамота, смешавшись с воздухом, создала ароматное облако, и бык замотал головой, отступая на шаг. Кажется, резкие запахи сбивали его с толку.

Но радоваться было рано. Тварь быстро пришла в себя и, взревев, бросилась на дом. Удар пришёлся в северную стену — ту, которую Гром недавно починил. Брёвна жалобно скрипнули, но выдержали. Мэйлин кубарем покатилась по полу, уворачиваясь от града щепок. В руке у неё по-прежнему была зажата сковорода.

— Ах так?! Ну держись, рогатый! — крикнула она и, вскочив, ринулась к очагу. На плите как раз закипал огромный котёл с водой, она собиралась мыть посуду. Не раздумывая, Мэйлин ухватила котёл прихваткой и, напрягшись, опрокинула его содержимое в окно. Поток кипятка обрушился на быка. Тот взревел, но уже не злобно, а скорее удивлённо — кажется, кипяток причинял ему боль. Шкура твари зашипела, от неё повалил пар.

— О, ты горяченького не любишь? — Мэйлин зловеще ухмыльнулась. — Тогда у меня для тебя ещё кое-что есть.

Она нырнула в чулан и вытащила старый, дедушкин, медный таз для варенья. В тазу хранился запас особого чая «Красная Горечь» — смесь острого перца, имбиря и сушёной цедры, которую дедушка использовал для прочистки труб, но никогда — для питья. Мэйлин высыпала содержимое таза в ковш, плеснула кипятка из Дедушки Пара и, помешав для верности, швырнула получившуюся адскую смесь в морду быка.

Эффект превзошёл ожидания. Бык закашлялся, замотал башкой и начал тереться мордой о землю, пытаясь избавиться от жгучей субстанции. Мэйлин воспользовалась паузой и заметалась по дому, собирая арсенал: сковорода, уже в лапе, скалка, за пояс, мешок с остатками бергамота, на плечо, и, наконец, баночка с лунным лотосом — на случай, если удастся заварить Очищающий чай.

— Ну, кто кого падла? — прохрипела она, переводя дыхание. — У меня, знаешь ли, чёрный пояс по чайной магии. И сковорода. Тяжёлая.

Бык, оправившись от «Красной Горечи», уставился на неё с такой лютой ненавистью, что Мэйлин на миг пожалела о своих словах. Но отступать было некуда. За её спиной был дом, чайные запасы и Пых, который, кстати, что-то подозрительно активно шевелил листьями на подоконнике.

-

Часть III. Возвращение Камнеспина

Гром почувствовал неладное ещё на перевале.

Он ушёл из «Тихой Пиалы» три дня назад и успел добраться до предгорий Кунь-Лая. Дорога была трудной, но привычной: камни, редкие кустарники, пронизывающий ветер. Ночевал он в пещерах, питался лепёшками, которые собрала Мэйлин, и с каждым днём всё яснее осознавал, что идти ему, по большому счёту, некуда. Вернее, идти-то есть куда — храм, ритуал, прощание с прошлым, — но сердце осталось позади, в маленьком чайном домике, увитом туманом. Он ловил себя на том, что разговаривает с фигуркой пандаренки, которую вырезал в дорогу, да, он начал новую, более детальную. И ещё на том, что постоянно оглядывается — не идёт ли кто следом. Не Мэйлин, конечно, — он знал, что она не бросит дом. Просто… на всякий случай.

На третий день тотем заговорил. Не словами, нет — он завибрировал, потеплел, и от него пошло слабое свечение. Гром замер на месте и прислушался. Такого не было с тех пор, как духи отвернулись от него. То, что тотем ожил, могло означать только одно: где-то поблизости проявилась сильная тёмная сущность, и духи — или то, что от них осталось — пытались предупредить.

А потом он услышал грохот.

Это был далёкий, но отчётливый звук рушащегося дерева. И доносился он оттуда, откуда Гром пришёл. Из долины. Из «Тихой Пиалы».

Внутри у него всё оборвалось. Он развернулся и, забыв про усталость, про рюкзак, про боль в плече, побежал обратно. Рюкзак полетел в кусты — потом подберёт. Ноги скользили по камням, ветки хлестали по лицу, но он не замечал. Тотем в лапе пульсировал, как живое сердце, и Гром знал: он нужен там. Сейчас. Немедленно.

Путь, который занял три дня, он преодолел за несколько часов. Когда он выскочил из леса на поляну перед чайным домиком, его глазам предстала картина, от которой кровь застыла в жилах. Сарай лежал в руинах. Северная стена дома была пробита. А посреди двора, размахивая сковородой, стояла Мэйлин, вся в саже и чайной пыли, и что-то кричала в сторону гигантского чёрного быка, который, судя по всему, собирался протаранить веранду.

Времени на раздумья не было. Гром вскинул тотем и призвал силу, которая когда-то была его сутью. Это было трудно — духи всё ещё не отвечали ему так, как раньше, но то, что осталось, отозвалось. Воздух вокруг него задрожал, земля пошла трещинами, и из разлома вырвался каменный столб, врезавшийся в бок быка.

Тварь взревела, повернулась и увидела нового противника. Её белые глаза вспыхнули ярче, и Гром почувствовал, как в душу вползает холод. Ша Сомнения пыталось проникнуть в его разум, нашёптывая: «Ты опоздал. Ты снова не успел. Ты погубил свою семью, погубишь и её. Ты недостоин». Но Гром, стиснув зубы, отшвырнул эти мысли. Он прошёл через этот ад однажды и больше не собирался поддаваться.

— Не сегодня, — прорычал он и шагнул вперёд.

Мэйлин, увидев его, чуть не выронила сковороду.

— Ты?! — выдохнула она. — Ты вернулся?!

— Я услышал грохот, — мрачно ответил Гром, не сводя глаз с быка. — И тотем ожил. Что это за тварь?

— Ша Сомнения! Питается нашими страхами! Я его, кажется, разозлила бергамотом и кипятком, но этого мало. Нужен Очищающий чай! У меня есть ингредиенты, но его надо заварить, а я не могу отойти!

— Я прикрою, — сказал Гром, и в его голосе прозвучала такая спокойная уверенность, что Мэйлин без лишних слов метнулась в дом.

-

Часть IV. Гоблинша с черепахой и другие неожиданности

Пока Гром сдерживал быка, манипулируя камнями и призывая остатки шаманской силы, Мэйлин лихорадочно заваривала Очищающий чай. Руки тряслись, но рецепт был выучен наизусть. Семь лепестков лунного лотоса, щепотка нефрита, ягоды годжи, вода из Дедушки Пара. Ковш стоял на огне, жидкость начинала менять цвет с мутно-зелёного на прозрачно-золотой. Нужно было ещё три минуты. Всего три минуты.

И тут на сцене появилось новое действующее лицо.

Из леса, грохоча колёсами, выкатилась повозка. Это была не просто повозка, а настоящий передвижной балаган на колёсах, обвешанный связками сушёных трав, стеклянными бусами и вывеской «Вирсавия и Ко: Редкие животные, антиквариат, средства передвижения. Скидки оптовикам». Правила повозкой гоблинша — зелёная, ушастая, в кожаных очках-консервах и с таким количеством карманов на жилете, что в них можно было спрятать целую чайную плантацию.

— Эй, народ! — завопила она, осаживая свою колымагу. — Что тут у вас? Драка? Бесплатное шоу? Или, может, кому-то нужно срочно купить огнетушитель? У меня есть почти новый, слегка подержанный, всего три золотых!

— Вирсавия?! — изумилась Мэйлин, выглянув в окно. — Ты что тут делаешь?

— Мимо проезжала! — весело отозвалась гоблинша, спрыгивая на землю. — Слышу — шум, грохот, запах бергамота. Дай, думаю, загляну. А тут — бык! Огромный! Слушай, подруга, ты его продаёшь? У меня есть клиент в Оргриммаре, коллекционирует тёмные сущности.

— Он не продаётся! — крикнула Мэйлин, помешивая чай. — Он нас убить хочет!

— А, ну тогда ладно. Может, помочь? У меня есть сеть для ловли кодо, но она, правда, рваная… И дымовая шашка с ароматом лаванды! Говорят, ша боятся лаванды. Или это моль боится? Не помню.

— Давай шашку! — рявкнул Гром, уворачиваясь от очередного удара рогов.

Вирсавия порылась в одном из своих бесчисленных карманов и извлекла маленький шарик. Чиркнула спичкой, подожгла фитиль и швырнула в быка. Шашка взорвалась облаком густого фиолетового дыма, который пах так, будто в него вылили целую парфюмерную лавку. Бык закашлялся, замотал головой и на несколько секунд потерял ориентацию. Гром воспользовался моментом и прижал тварь каменной глыбой к земле.

— Мэйлин, сейчас! — крикнул он.

Мэйлин выскочила на крыльцо с ковшом в лапах. Жидкость в нём светилась мягким золотым светом. Она размахнулась и выплеснула чай прямо в морду быка, одновременно выкрикнув старинное пандаренское благословение, которому её научил дедушка:

— Силой листа и корня, ароматом цветка и вкусом покоя — изыди!

-

Часть V. Жертва Пыха и лепестки жасмина

Чай попал точно в цель. Бык замер, его тело пошло рябью, и из трещин в шкуре начал вырываться свет — не белый, не золотой, а какой-то радужный, как утренняя роса. Тварь издала протяжный, почти жалобный стон и начала распадаться на клочья тьмы, которые тут же растворялись в воздухе. Но напоследок Ша Сомнения выбросило щупальце тьмы в сторону дома — не в Мэйлин, не в Грома, а в то самое окно, где на подоконнике стоял Пых.

— Нет! — вскрикнула Мэйлин, но было поздно.

Щупальце ударило в горшок, и чайный куст окутало облако тьмы. А потом произошло нечто, чего никто не ожидал. Пых — скромный, ворчливый, вредный куст — вдруг расправил ветви и выпустил сноп ослепительного света. Тьма отпрянула, зашипела, а куст начал расти. Его корни прорвали горшок, ветви вытянулись до потолка, и по всей «Тихой Пиале» разнёсся аромат — не жасмина, не чая, а чего-то древнего, как сама Пандария.

— Пых! — ахнула Мэйлин. — Ты… ты что?!

Куст — теперь уже не куст, а небольшое деревце с серебристой корой и изумрудными листьями — заговорил. Не словами, нет, а образами, которые вспыхивали в сознании Мэйлин и Грома. Они увидели древний пандаренский сад, полный таких же кустов, и монаха, который поливал их чаем. Увидели, как один из кустов был перенесён в горшок и подарен дедушке Шу. И поняли: Пых — не просто растение. Он — хранитель, дух чая, который веками жил в этих местах и который теперь, повинуясь древнему долгу, встал на защиту дома.

Тьма, отброшенная сиянием, втянулась обратно в умирающего быка. Тот испустил последний вздох и рассыпался облачком лепестков жасмина — белых, душистых, которые закружились в воздухе, а потом мягко опустились на землю. Битва закончилась. Но Пых…

Свет вокруг него начал меркнуть. Листья поникли, серебристая кора потемнела. Деревце наклонилось и с тихим шорохом рассыпалось в прах. На том месте, где только что стоял горшок, осталась лишь горстка земли и одно-единственное семечко — крохотное, перламутровое, светящееся мягким внутренним светом.

Мэйлин медленно подошла и опустилась на колени. Слёзы текли по её щекам.

— Пых… — прошептала она. — Ты… ты дурак. Зачем? Мы бы справились.

В ответ семечко едва заметно потеплело в её ладони, и она услышала — или ей показалось? — тихий, довольный голос: «Вырасти меня снова. Только горшок побольше. И без бергамота».

Саркастическая Мэй шмыгнула носом: «Вот так. Даже куст у нас оказался героем. А ты боялась, что никто не придёт на помощь».

-

Часть VI. На руинах сарая

После битвы наступила тишина. Та самая, которую не хочется нарушать. Гром и Мэйлин сидели на обломках сарая, грязные, уставшие, но живые. Вирсавия, деловито осматривавшая поле боя, нашла уцелевший мешок с чаем и теперь заваривала его на походной горелке, бормоча что-то о «невиданных маркетинговых перспективах». Солнце клонилось к закату, и небо было затянуто дымкой — не то от пыли, не то от остатков ша.

Мэйлин молчала. Гром тоже. Он держал в руках тотем, который после битвы стал чуть светлее, и думал о том, что только что едва не потерял её во второй раз. Нет, в первый раз он потерял не её — но ту, другую. И сейчас, глядя на профиль Мэйлин, на её растрёпанную шерсть и обожжённый фартук, он понял: он не может снова пройти через это. Не может и не хочет.

— Мэйлин, — тихо позвал он.

Она повернулась. Глаза у неё были красные, но сухие.

— Что?

— Я… — Гром замялся. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Если ты опять про паломничество, то я сейчас тебя ударю. Сковородой. Она ещё горячая.

— Нет, не про паломничество. — Он глубоко вздохнул. — Когда я услышал грохот и понял, что ты в опасности, я… я понял, что мой путь закончился. Не у храма, не в горах. А здесь. Потому что мой путь — это ты. Мой дом — это ты. И если ты ещё хочешь меня видеть, я останусь. Навсегда.

Мэйлин замерла. Потом медленно поднялась, отряхнула с фартука щепки и подошла к нему вплотную.

— Ты хоть понимаешь, что я сейчас чувствую? — спросила она голосом, в котором смешались ярость и нежность. — Ты ушёл, не попрощавшись толком. Оставил меня одну. Потом явился, как герой, спас меня, и теперь заявляешь, что останешься? Да я тебя сейчас…

Она не договорила, потому что Гром притянул её к себе и поцеловал. На этот раз — без всяких «случайных мошек». Крепко, отчаянно, словно боялся, что её снова отнимут. И Мэйлин, которая собиралась разразиться гневной тирадой, вдруг обмякла в его объятиях и ответила на поцелуй.

Саркастическая Мэй внутри неё издала сдавленный писк: «Ну наконец-то! Я уж думала, мы так и будем до старости в гляделки играть!»

Когда они отстранились, Мэйлин ткнула его пальцем в грудь и сказала:

— Ладно, рогатый. Оставайся. Но с тебя — новый сарай. И новые полки. И чайник, потому что старый я разбила, когда ты ушёл. И вообще — ремонт по всему дому. И… и поцелуй. Ещё один.

Гром улыбнулся и выполнил требование в точности.

Вирсавия, наблюдавшая эту сцену, иронически хмыкнула и пробормотала:

— Ну вот, опять. Сначала драка, потом любовь. Как по учебнику. Ладно, ребятки, когда намилуетесь, подойдите ко мне. У меня к вам деловое предложение. Слыхали про гигантскую черепаху по имени Нудл? Она как раз ищет новых хозяев. И, кажется, у вас скоро появится нужда в передвижном чайном домике.

Мэйлин и Гром переглянулись. В их глазах зажёгся один и тот же вопрос — и один и тот же ответ.

Часть I. Знакомство с Нудл, или Как не прогадать с покупкой гигантской рептилии

Вирсавия не шутила. Вообще-то гоблинши редко шутят, когда речь заходит о бизнесе, а уж тем более — о бизнесе, связанном с гигантскими черепахами. Уже на следующее утро после битвы с Ша она стояла на пороге «Тихой Пиалы», точнее, того, что от неё осталось и энергично трясла каким-то свитком перед носом Мэйлин.

— Значит так, подруга! — тараторила она, не давая хозяйке и рта раскрыть. — Есть у меня одна зверюшка. Драконий Остров называется. Ну, то есть, это не остров в прямом смысле, а черепаха. Огромная. С панцирем размером с ваш сад. Раньше на ней пандарены путешествовали, а теперь она на пенсии. Скучает, бедняжка, ест водоросли и пускает пузыри. Ей нужен дом. Вам нужен дом. И средство передвижения. Я вижу идеальную сделку!

Мэйлин, всё ещё не оправившаяся после вчерашнего, во-первых, битва с Ша, во-вторых, героическое самопожертвование Пыха, в-третьих, Гром, который теперь официально и бесповоротно остаётся, потёрла виски и попыталась собрать мысли в кучу.

— Вирсавия, погоди. Ты предлагаешь нам купить черепаху? Живую черепаху? Размером с дом?

— Нет, я предлагаю вам купить черепаху размером с три дома. И не просто черепаху, а передвижной чайный домик! Слушайте, у меня бизнес-план уже готов. Я вам и черепаху продам, и стройматериалы со скидкой, и даже рекламную вывеску сделаю. «Тихая Пиала на колёсах»! Ну, то есть на лапах. Звучит?

Гром, который всё это время молча стоял, прислонившись к уцелевшей стене веранды, вдруг подал голос:

— А черепаха… она быстро ходит?

Вирсавия фыркнула:

— Быстро? Обижаешь, рогатый. Она ходит со скоростью… ну, как бы тебе сказать… со скоростью черепахи. Зато стабильно! И без остановок! Представляете: вы сидите на веранде, пьёте чай, а мир сам плывёт мимо. Красота же!

Мэйлин задумалась. С одной стороны, идея казалась безумной. С другой — после знакомства с шаманами, Ша и взрывающимися чайниками, безумие стало для неё чем-то вроде нормы. С третьей — она представила себе, как сидит на спине гигантской черепахи, смотрит на проплывающие мимо горы, а рядом Гром чинит очередную калитку. И сердце ёкнуло.

— Ладно, — сказала она. — Показывай свою черепаху.

Нудл — так звали черепаху, и имя это ей дали, судя по всему, ещё в те времена, когда она была размером с табуретку, а не с трёхэтажную пагоду — обитала в укромной бухте на южном побережье, в трёх днях пути от «Тихой Пиалы». Вирсавия, не будь дурой, организовала транспорт: ту самую колымагу, на которой приехала, но теперь запряжённую парой сонных яков, одолженных у Чэня. Чэнь, кстати, увязался за ними сам, заявив, что «пропустить покупку черепахи — это всё равно что не попробовать новый сорт пива, глупо и невкусно».

Дорога до бухты пролегала через Нефритовый лес, потом спускалась к рисовым террасам и, наконец, выходила к морю. Мэйлин, сидя на облучке повозки, смотрела по сторонам и думала, что мир никогда ещё не был таким прекрасным. То ли потому, что весна вступала в полную силу, то ли потому, что рядом сидел Гром и молча держал её за лапу. Саркастическая Мэй внутри тихо млела и даже не пыталась язвить.

Бухта открылась внезапно — лес расступился, и перед путниками распахнулась широкая лагуна с изумрудной водой. На берегу, полупогрузившись в воду, лежала Она. Черепаха. Нет, ЧЕРЕПАХА. Мэйлин, повидавшая на своём веку всякое, всё-таки ахнула. Панцирь животного возвышался над берегом, как небольшой холм, поросший мхом и мелкими кустиками. Голова, размером с добрую бочку, лениво повернулась в сторону гостей, и на них уставились два огромных, тёмных, как омуты, глаза. В них читалась древняя, вселенская мудрость и лёгкое любопытство: «Кого это там принесло? Опять гоблины с предложениями?»

Вирсавия деловито выскочила из повозки и начала презентацию:

— Вот она, красавица! Нудл, пятьсот тридцать два года, пол женский, проверена ветеринаром, прививки сделаны, характер нордический, выносливый. Питается водорослями, медузами и, простите за подробность, всем, что нарастает на днище. Панцирь прочный, выдерживает нагрузку до десяти тонн. Есть встроенная система обогрева — под панцирем тёплые камни, черепаха сама их греет. Идеально для чайной!

Гром обошёл черепаху вокруг. Потом ещё раз. Потом запрокинул голову и посмотрел на верхушку панциря, где росли настоящие деревца.

— А как на неё… забираться? — спросил он.

— О, это самое гениальное! — Вирсавия указала на заднюю лапу черепахи, где, при ближайшем рассмотрении, обнаружились вырубленные в чешуйках ступеньки. — Тут ещё прежние хозяева постарались, когда на ней монастырь стоял. Вам останется только смонтировать удобный пандус. Ну и построить собственно дом. У меня, кстати, есть отличный проект «Чайная на черепахе: бюджетный вариант» и «Чайная на черепахе: люкс». Какой берёте?

Мэйлин, не слушая её, уже карабкалась по ступенькам. Гром следовал за ней, готовый подхватить, если оступится. Но Мэйлин не оступалась — лапы у неё были цепкие, пандаренские. Наконец они выбрались на вершину панциря и замерли. Вид отсюда открывался потрясающий: лагуна, берег, лес, а вдалеке — синие горы, подёрнутые дымкой. Ветер пах солью и водорослями, кричали чайки, и где-то внизу, под ногами, глухо урчала черепаха, словно приветствуя новых пассажиров.

— Ну как? — крикнула снизу Вирсавия.

Мэйлин переглянулась с Громом. В его глазах она увидела то же, что чувствовала сама: изумление, восторг и зарождающуюся уверенность. Это место могло стать домом. Их домом.

— Берём! — крикнула она в ответ. — Люкс!

-

Часть II. Строительство на панцире, или Как мы чуть не уронили чайник в море

Сказать, что строительство чайной на черепахе было делом непростым — значит ничего не сказать. Это была эпопея. Сага. Легенда, которую потом пересказывали в долине Четырёх Ветров под аккомпанемент пива «Рогатый Шёпот». И началась она с того, что Гром, осмотрев панцирь, заявил: «Нужен фундамент».

— Фундамент? — переспросила Мэйлин. — На живой черепахе? Ты серьёзно?

— Нудл двигается. Панцирь дышит. Обычный дом развалится через неделю. Нужна амортизация.

И он ушёл в лес — искать подходящие брёвна. Мэйлин, оставшись на берегу, принялась рисовать план чайной. Саркастическая Мэй, разумеется, не преминула вставить свои пять копеек:

«Значит, план такой: мы строим дом на спине у гигантской черепахи. Прекрасно. А что дальше? Заведём дракона в кладовке? Или разведём сад на облаке?»

— Заткнись. Дракон — это уже потом. Сначала чайная.

Через неделю на берегу кипела работа. Гром сколотил бригаду из местных пандаренов — тех, что посмелее и не боялись высоты. Чэнь притащил бочку пива «для вдохновения» и категорически отказывался уходить, заявляя, что «такое пропустить нельзя, это ж исторический момент». Даже Вирсавия, которая обычно предпочитала продавать, а не строить, задержалась, заинтригованная процессом. Она ходила вокруг стройплощадки и давала ценные советы:

— Навес делайте шире. Черепаха любит, когда сверху тень. И не забудьте про слив для дождевой воды — ей пить полезно. И смотровую площадку на хвосте! Будете сидеть, ноги свесив, чай пить.

— На хвосте? — скептически переспросила Мэйлин. — А если она хвостом махнёт?

— Не махнёт. У неё характер флегматичный. Она, когда её прежний хозяин завёл, три года решала, куда ползти. Зато потом ползла без остановки. Надёжная, как скала.

Гром, который в этот момент как раз укреплял опоры для веранды, хмыкнул:

— Скала, которая ходит. То, что надо.

Самым трудным оказалось поднимать материалы наверх. Брёвна, доски, черепица, мешки с глиной — всё это приходилось таскать по вырубленным ступенькам, что были на лапе Нудл. Мэйлин предложила соорудить лебёдку, но Гром, подумав, сказал, что проще сделать верёвочную систему с блоком. И сделал. Такую хитрую, что даже Вирсавия присвистнула:

— Слушай, рогатый, а ты не хочешь запатентовать эту конструкцию? У меня есть связи в Подгороде…

— Не хочу, — отрезал Гром. — Я хочу чайную.

И работа закипела с новой силой.

К концу третьей недели на панцире Нудл уже красовался каркас будущей пагоды. Мэйлин лично проверяла каждую балку, каждый гвоздь, каждую циновку. Она была в своей стихии: командовала, распоряжалась, заваривала чай для рабочих, успела поставить временную жаровню прямо на панцире, и Нудл, кажется, одобрительно урчала, чувствуя тепло. Гром занимался тем, что у него получалось лучше всего: молча делал. И делал так основательно, что пандарены-рабочие только крякали от уважения.

Однажды вечером, когда все уже разошлись, а солнце садилось в море, Мэйлин и Гром сидели на недостроенной веранде и смотрели на закат. Ноги свешивались вниз, прямо над водой, и было в этом что-то бесконечно уютное.

— Знаешь, — сказала Мэйлин, — я никогда не думала, что буду жить на черепахе. Вообще никогда. В детстве я хотела быть чайным мастером, как дедушка. И жить в маленьком домике в Нефритовом лесу. А тут… черепаха. Ты. Взрывающиеся чайники. Ша. Сумасшедший кузен. Гоблинша с бизнес-планами. Я даже представить не могла.

— Я тоже, — тихо ответил Гром. — Я думал, что мой путь закончится в храме. Или не закончится никогда. А он привёл меня к тебе. И к черепахе.

Они замолчали. Нудл под ними тихо вздохнула, и от этого вздоха весь панцирь чуть приподнялся и опустился, как живая грудь.

— Ну вот, опять лирика, — буркнула Саркастическая Мэй, но как-то совсем уж вяло.

-

Часть III. Легенды в гостях, или Как Джайна чуть снова не всё испортила, а Тралл спел

Когда строительство вошло в финальную стадию, на черепаху начали подтягиваться гости. Первым, разумеется, заявился Чэнь — он и так не уходил далеко, но теперь пришёл официально, с бочонком «Рогатого Шёпота» и речью.

— Дорогие мои! — провозгласил он, стоя на бочке, та предательски покачивалась на неровном панцире. — Сегодня мы празднуем не просто открытие новой чайной! Мы празднуем победу здравого смысла над здравым смыслом! Ибо кто, кроме моей сестры, мог додуматься поставить чайный домик на черепаху? И кто, кроме нашего рогатого друга, мог эту идею воплотить? Предлагаю поднять кружки!

Кружки подняли. Нудл, кажется, тоже — хвостом.

Следующей гостьей, как ни странно, оказалась Джайна Праудмур. Она прибыла на берег в сопровождении небольшого эскорта магов Кирин-Тора, но эскорт оставила внизу, а сама поднялась на панцирь с коробкой в руках.

— Я слышала о вашем проекте, — сказала она, улыбаясь, на сей раз совершенно спокойно, без всяких ледяных зарядов. — И решила внести свой вклад. Вот. Это магический стабилизатор температуры. Установите его в кладовой — и ваш чай будет храниться идеально. Никакой сырости, никакого перегрева.

Мэйлин приняла подарок и, поколебавшись, обняла Джайну. Та слегка опешила, архимаги не привыкли к фамильярности, но потом улыбнулась ещё шире и даже похлопала Мэйлин по спине.

— Только умоляю, — прошептала Мэйлин ей на ухо, — не колдуйте сегодня над чайником. У нас тут дерево свежее, легко воспламеняется.

Джайна рассмеялась — искренне, звонко — и пообещала вести себя прилично.

А ближе к вечеру на берегу показалась знакомая фигура с посохом. Тралл. Он пришёл пешком, один, без всякой свиты, и поднялся на черепаху так спокойно, будто всю жизнь только и делал, что ходил по панцирям.

— Я рад, что вы остались вместе, — сказал он, глядя на Мэйлин и Грома. — Дом — это не место. Это люди. И черепахи, видимо, тоже.

— Присоединитесь к чаепитию? — спросила Мэйлин.

— С удовольствием. И, если позволите, я хотел бы спеть.

— Спеть?! — Мэйлин чуть не выронила чайник.

— Старую оркскую песню. О дороге и доме. Мне кажется, она подходит случаю.

И Тралл, бывший вождь Орды, спаситель миров, запел. Голос у него оказался глубоким, как море, и тёплым, как степной ветер. Песня была на оркском, но Мэйлин понимала каждое слово — может, магия, может, просто чувство. Там говорилось о воине, который долго искал свой дом, а нашёл его в сердце другого. Когда он закончил, над черепахой повисла тишина — та самая, наполненная чувствами и смыслом.

— Спасибо, — прошептала Мэйлин, смахивая слезу.

Гром просто молча пожал Траллу руку. И это рукопожатие сказало больше любых слов.

-

Часть IV. Свадебный переполох, или Как Мэйлин потеряла фату, а нашла скалку

Идея пожениться пришла им в голову одновременно. Это случилось за неделю до официального открытия чайной, когда они вдвоём развешивали гирлянды на веранде. Мэйлин, балансируя на табурете, тянулась к балке, а Гром страховал её снизу.

— Знаешь, — сказала она, закрепляя фонарик, — мы строим дом вместе. Живём вместе. Чай пьём вместе. Может, нам уже… ну…

— Пожениться? — спокойно закончил Гром, и Мэйлин едва не свалилась с табурета.

— Ты что, мысли читаешь?!

— Просто я тоже об этом думал. Давно. Ещё когда калитку чинил.

— И молчал?!

— Ждал подходящего момента.

— Ну и дождался! — Мэйлин спрыгнула с табурета и ткнула его пальцем в грудь. — Тогда готовься, Камнеспин. Свадьба будет через неделю. И что бы ни случилось — даже если Ша вернётся, даже если черепаха решит уплыть в открытое море, даже если Чэнь опять что-нибудь взорвёт — мы поженимся. Понял?

— Понял, — ответил Гром с той самой улыбкой, от которой у Мэйлин подкашивались колени. — Я согласен.

— Вот и ладушки.

Подготовка к свадьбе напоминала подготовку к битве — с той лишь разницей, что вместо оружия в руках у всех были рулоны шёлка и коробки с пирожными. Мэйлин металась между панцирем и берегом, раздавая указания. Чэнь взял на себя праздничное меню и, конечно, пиво. Вирсавия вызвалась поставить цветы — и притащила такое количество магнолий, что черепаха стала похожа на плывущий сад. Джайна, памятуя о прошлом фиаско, предложила магическую иллюминацию — крошечные ледяные фонарики, которые не таяли и парили в воздухе. Мэйлин, скрепя сердце, согласилась, но поставила условие: никаких фонариков рядом с чайниками в радиусе десяти метров.

За день до церемонии случился кризис. Мэйлин, примеряя свадебный наряд, новый, сшитый лучшей портнихой долины, а не тот, старый, красный, что остался в сундуке, обнаружила, что фата куда-то пропала.

— Где фата?! — её крик разнёсся над берегом, и чайки испуганно взмыли в небо. — Я оставила её здесь, на веранде! Кто взял?!

— Я не брал, — сказал Гром, который как раз прибивал последнюю табличку «Добро пожаловать на борт».

— Я не брала, — сказала Вирсавия и демонстративно вывернула карманы. Оттуда высыпались гаечные ключи, моток бечёвки, три пробки от бутылок и маленький резиновый дракончик, но фаты не было.

— Я тем более не брал, — сказал Чэнь и икнул. — Я бы запомнил.

Тут из-под веранды послышалось довольное урчание. Все заглянули вниз — и увидели Нудл. Черепаха, оказывается, нашла фату, упавшую с перил, и теперь неспешно её жевала, глядя на собравшихся невинными глазами.

— Нудл!!! — завопила Мэйлин. — Отдай! Это свадебная фата, а не водоросли!

Черепаха, кажется, поняла. Она остановилась, задумалась, а потом, с видимым сожалением, выплюнула обслюнявленный комок ткани обратно на берег. Фата была спасена, хотя и слегка пожевана. Мэйлин, повертев её в лапах, решила:

— Ладно, это даже символично. Черепаха благословила. Буду в ней.

Саркастическая Мэй внутри закатила глаза: «Фата, прошедшая через желудок рептилии. Эксклюзив. Высокая мода».

--

Часть V. Клятвы на панцире

День свадьбы выдался ясным и безветренным. Солнце играло на воде, отражаясь тысячами бликов, и казалось, что весь мир улыбается. На панцире Нудл собрались все, кого Мэйлин и Гром успели полюбить за эти сумасшедшие недели. Чэнь, разумеется, стоял в первом ряду с бочонком. Вирсавия деловито записывала расходы, но при этом украдкой смахивала слезу. Джайна сияла, сжимая в руках какой-то амулет, Мэйлин очень надеялась, что не взрывающийся. Тралл возвышался над толпой, как добрый дух-хранитель. И даже Лили Буйный Портер, которая забежала на минутку, осталась, пленённая ароматом чая и всеобщим весельем.

Мэйлин вышла из пагоды в своём новом наряде — нежно-зелёном, с вышитыми серебром чайными листьями. Фата, слегка помятая, но всё ещё элегантная, развевалась на ветру. В лапах она держала чайник — не простой, а тот самый, дедушкин, который она чудом не разбила во всех передрягах. Гром ждал её у алтаря, сложенного из бамбука и увитого жасмином. Он был в новой кожаной безрукавке, его рога были украшены лентами, идея Чэня, и в руках он держал свой тотем — который теперь светился ровным, мягким светом.

Церемонию проводили двое. Тралл — по тауренским обычаям, с воззванием к духам предков и стихиям. И старый пандарен-монах, друг дедушки Шу, которого Мэйлин разыскала в Нефритовом лесу — по пандаренским, с благословением Небес и Земли.

Тралл говорил о том, что духи ветра и воды, огня и камня приветствуют этот союз. Что путь воина и путь чайного мастера — это две стороны одной дороги. Что дом, который построен на спине черепахи, — самый крепкий, ибо он покоится на мудрости древних. Монах добавил, что чай, заваренный с любовью, не горчит, а лапша, приготовленная в четыре руки, всегда вкуснее.

Потом настал черёд клятв. Мэйлин нервничала: она так и не придумала, что скажет. Но когда она посмотрела в глаза Грому, слова пришли сами.

— Гром Камнеспин, — сказала она, и голос её, несмотря на волнение, звучал твёрдо. — Ты появился на моём пороге мокрый, грязный и полуживой. Я думала, что ты — проблема. А ты оказался… подарком. Ты чинишь всё, что ломается. Ты молчишь, но я слышу тебя. Ты рисуешь вывески, вырезаешь фигурки и приручаешь черепах. Ты — лучший таурен, которого я встречала. И я обещаю: я всегда буду заваривать тебе чай. Даже если ты опять уйдёшь в паломничество. Даже если черепаха решит повернуть не туда. Даже если у нас кончится улун — я найду, из чего сделать заварку. Потому что дом — это там, где ты.

Гром слушал, и по его морде текли слёзы. Он не вытирал их. Потом он заговорил — и его голос, обычно хриплый и надтреснутый, звучал удивительно ясно:

— Мэйлин Лао. Я пришёл к тебе, когда ничего не ждал от жизни. Мой голос был сломан, мой тотем разбит, моё сердце — пепел. Ты дала мне чай. Ты дала мне крышу. Ты дала мне смысл. Я не умею говорить красиво. Но я умею таскать мешки. Чинить калитки. Месить тесто. И обещаю: я буду делать это всегда. Я буду носить тебя на руках, если ты устанешь. Я буду разгонять тучи, если тебе станет грустно. Я буду любить тебя, даже когда ты ворчишь. Особенно когда ты ворчишь. Ты — мой дом. И если черепаха поплывёт на край света, я поплыву с ней. С тобой. Навсегда.

Повисла пауза. Чэнь громко высморкался в рукав. Вирсавия уронила блокнот. Джайна светилась, как магический фонарь. Нудл внизу одобрительно заурчала.

— Ну, — прошептала Мэйлин, когда Гром закончил, — а говорил, что не умеешь красиво.

— Я репетировал, — признался он. — Два месяца.

И тогда она рассмеялась — счастливо, звонко, запрокинув голову — и поцеловала его. И поцелуй этот был долгим, как дорога, и тёплым, как чай.

Саркастическая Мэй внутри произнесла короткую, но прочувствованную речь: «Ну вот. Дождалась. Теперь официально Мэйлин Камнеспин. Звучит как название нового сорта чая. Кстати, неплохая идея…»

-

Часть VI. Отплытие

Когда фонарики погасли, гости разошлись, и на берегу остались только Мэйлин, Гром и Нудл, наступила самая тихая часть свадьбы. Они сидели на веранде, завернувшись в одно одеяло, и смотрели, как луна чертит серебряную дорожку на воде.

— Куда поплывём? — спросила Мэйлин.

— Куда захочешь. Я теперь везде дома.

— Тогда давай для начала — к Нефритовому лесу. Хочу показать тебе, где я собирала грибы в детстве. А потом — к Кунь-Лаю. Я никогда не видела снежных вершин вблизи. А потом — к Великой Стене. Говорят, там чай по-особенному заваривается, с ветром.

— Значит, к Великой Стене.

Нудл, словно поняв, что маршрут утверждён, медленно, величественно вошла в воду. Огромные лапы мерно загребали волны, и берег начал отдаляться. Мэйлин смотрела назад, где ещё виднелись огоньки «Тихой Пиалы» — той, старой, на суше. Там остались сарай, который предстояло отстроить заново, и чайные кусты, и могила Пыха, вернее, то место, откуда проросло его семя. Но настоящий дом сейчас двигался. Дышал. Жил.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, что разбитое сердце — это конец. А это оказалась просто трещина. Через которую пророс новый чай.

— Красиво, — оценил Гром.

— Дедушкина мудрость. Он бы гордился.

— Я уверен, что он гордится.

Нудл выплыла из бухты в открытое море. Над головой раскинулось бескрайнее звёздное небо, и где-то в вышине, как всегда, парил Юйлун — Нефритовый Змей, хранитель Пандарии. Мэйлин помахала ему лапой — просто так, на счастье.

А потом она повернулась к Грому и сказала:

— Если ты сейчас скажешь, что забыл чайник, я тебя покусаю.

— Я взял три, — невозмутимо ответил он. — На всякий случай.

И черепаха поплыла дальше, унося на своей спине маленький светящийся домик, в котором поселились двое. И тишина вокруг была не пустой, а наполненной — шёпотом волн, скрипом дерева, дыханием черепахи и тихим смехом.

-

Эпилог. Год спустя

Год спустя, в маленькой бухте у подножия Кунь-Лая, можно было наблюдать странную картину. Огромная черепаха, на спине которой красовалась уютная пагода с вывеской «Тихая Пиала на колёсах», надпись была сделана на двух языках — пандаренском и тауренском, стояла на якоре. На веранде сидели двое: пандаренка с чайником в лапах и таурен, который вырезал из дерева маленькую фигурку черепахи.

Вокруг суетились гости. Чэнь, как всегда, спорил с Вирсавией о технологии варки пива на ходу. Джайна, она заглянула на огонёк, просто так, без повода, осторожно, под присмотром Мэйлин, заваривала чай. Тралл сидел на краю панциря и смотрел вдаль, изредка перебрасываясь парой слов с Громом.

А на подоконнике, в новом, просторном горшке, рос чайный куст. У него были глянцевые изумрудные листья, и если долго смотреть, можно было заметить, как один из листьев едва заметно подрагивает, словно куст хихикает над чьей-то шуткой. Семечко, оставшееся после Пыха, проросло. И новый куст был ещё более вредным и разговорчивым, чем прежний.

— Ну что, рогатый, — сказала Мэйлин, разливая чай по пиалам, — куда дальше?

— Ты хотела к Великой Стене, — напомнил Гром.

— Я и сейчас хочу. Но знаешь… может, ещё задержимся тут ненадолго? Уж очень закаты красивые.

— Задержимся, — согласился он. — Мы никуда не спешим. Черепаха всё равно быстрее не пойдёт.

— Эй! — возмутилась Нудл, или это просто ветер прошумел в её панцире?. — Я, между прочим, могу и прибавить!

Все рассмеялись. Солнце садилось в море, окрашивая мир в золотой и розовый. И казалось, что впереди — бесконечная дорога, полная чая, туманов и тихих разговоров без слов.

А что ещё нужно для счастья?

Конец.

П.с. Если вам понравился роман, оставьте пожалуйста свой комментарий.

Обратная связь от читателей, это лучшая награда для автора.