Наперекор (гет)

Серафима нажала кнопку блокировки, и экран телефона погас. Она устремила взгляд в потолок, подтянув одну ногу к себе и стала размышлять, перебирая пальцами цепочку от кулона на шее. А размышлять было о чем.

Юрий Николаевич, значит. Новое имя, новый статус. Новый классный руководитель. Новые правила, иной ритм и чуждые привычки. Новый человек в их уже более или менее устаканенном, предсказуемом маленьком мире. И именно в девятом классе — одном из самых сложных на протяжении всей учебы.

Подруги передавали обрывочные сведения о его возрасте, но Сера уже забыла эти цифры. Лишь смутно помнила: он молод. Не старше двадцати пяти лет. Может быть, двадцать два? А может, она ошиблась, и ему тридцать один.

Телефон завибрировал, разорвав тяжелое полотно тишины. Девушка лениво протянула к нему руку, экран озарился вспышкой, болезненно ослепившей глаза в мраке комнаты. Чуть поморщившись, Сера поспешила уменьшить яркость и взглянула на уведомление. Это Лиля, что-то прислала в общий чат.

Сера зевнула. Уже десять вечера. Время еще позволяло не спать, граница допустимого бодрствования пока что не была перейдена, но сон уже маячил где-то на горизонте, обещая скорое забвение. Склонив голову, Сера открыла сообщение. Фотография. И подпись, состоящая из бесконечного ряда «АХАХАХА». Это был снимок экрана с чьим-то профилем в мессенджере. Ну да, несколько специфичен… Но в чем же соль?

«И кто это?» — набрала Серафима.

Ответ пришел быстро, словно подруга только и ждала этого вопроса:

«Юрий Николаевич».

Сера снова открыла фотографию. И на этот раз сдержаться не смогла — короткий смешок вырвался наружу, перерастая в полный, искренний хохот.

Контекст изменил все. То, что минуту назад казалось просто странным, теперь приобрело оттенок абсурдного комизма. На аватарке будущего учителя, человека, призванного нести знание и авторитет, стояло фото, сделанное с ракурса, бросающего вызов всякой эстетике. Выражение лица парня на ней — именно парня, язык не поворачивался назвать его мужчиной в строгом смысле слова — было настолько нелепым, что становилось физически трудно дышать от смеха. Особенно остро это ощущалось от осознания того, что завтра этот человек будет стоять у доски и объяснять им новые темы.

Не желая отставать от общего веселья, Сера быстро настрочила набор случайных букв, имитирующих истерический смех, и отправила сообщение. Но тут же, остыв, она снова вернулась к изображению и стала вглядываться.

Ракурс был действительно неудачным, черты лица расплывались, терялись в тенях и искажениях объектива. Разобрать индивидуальность было невозможно. Но можно ли предположить, если сама фотография такая дерзкая, почти по-хулигански небрежная, что она отражает характер человека? Соответствует ли он в жизни своему образу в интернете? Такой же ли он неформальный? Свой?

«А сколько ему лет, напомни?» — спросила Сера, не успев как следует обдумать вопрос, повинуясь импульсу.

«21».

Ого. По-настоящему ого.

Может быть, он окажется тем, с кем можно найти общий язык? Тем, кто сможет стать не надзирателем, а старшим товарищем? С ней, по крайней мере. Остальные девочки… Сера смотрела на них с легким превосходством. Их интеллектуальный багаж, их интересы казались ей поверхностными, «базовой комплектацией», вряд ли способной заинтересовать человека образованного, мыслящего. В отличие от нее — настоящий подарок для учителя литературы. За свои годы она прочла больше, чем все ее подруги вместе взятые, и не просто прочла, а пропустила через себя. Французские классики, и особенно Гюго, занимали особое место в ее сердце. На ее полках стояло его полное собрание сочинений. Читая громадные описания, она смаковала каждую строчку, каждое слово, наслаждаясь непростым слогом, находя в нем укрытие от обыденности.

Конечно, тяжеловесная классика соседствовала у нее с современной прозой, преимущественно романтической, но именно это сочетание делало ее вкусы глубокими и разносторонними. Она могла стать любимицей нового учителя, его собеседницей, если только…

Если только он не окажется пустым местом. Ничем не выделяющимся функционером без собственного мнения, с интеллектом, сравнимым разве что с примитивными реакциями простейших организмов, например, кубомедузы. Эта мысль порождала внутри неприятные ощущения.

Но надежда, как известно, умирает последней, а фантазия, получив пищу, начинает работать неудержимо. Сера встряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение, но картина уже рисовалась перед внутренним взором с кинематографической четкостью. Вот она, наклонившись вперед за партой, горячо, с блеском в глаза, рассуждает о «Соборе Парижской Богоматери». А он, учитель, пока что еще лишенный конкретных черт, слушает ее, внимательно, увлеченно, то и дело вставляя свои комментарии, никак ей не перечащие, что доказывает, что все ее слова абсолютно верны и не противоречат канонам произведения или биографии писателя.

А ведь у Серы был такой страх — она боялась быть ошибиться, оказаться неправой в том, что считала святым. Соврать, пусть даже нечаянно, уверенно утверждать ложь, принимая ее за истину. Настолько, что, если хоть одна капля неуверенности появлялась у нее в середине монолога, она тушевалась, тускнея и замолкая, сминая конец речи в попытке побыстрее завершиться. Боялась показаться в глазах других необразованной, не такой ярой любительницей чего-либо, допустив где-то ошибку. Этот страх, свойственный многим, у нее был гипертрофирован, отточен до такой боли, что на него нельзя было просто так перестать обращать внимание. Он засел глубоко внутри, и иногда портил такие потрясающие речи, достойные было самых великих ораторов.

Но, может, если Юрий Николаевич все-таки хороший человек, при ошибке он не посмотрит на нее косо, как это делали иные люди? Вообще, Сера нередко ставила себя на место других людей, представляла себя в различных ситуациях. И ей хотелось верить, что люди способны на деликатность. Что, если она ошибется, они промолчат, не говоря о лжи, слетевшей с ее уст, не будут тыкать носом в ошибку при всех. Нет, наедине, тет-а-тет, она бы приняла исправление, даже поблагодарила бы за него. Но унизиться, громко проговорив что-то неверное, а затем быть исправленной кем-то другим, было для нее самым кошмарным страхом, могущим случиться при обсуждении чего-то любимого. Поэтому в таких ситуациях ей хотелось бы одного: чтобы собеседник промолчал. А потом, наедине, тихо, бережно просветил ее, сохранив лицо и не оставив в неведении.

И снова она уходит в мечты и фантазии, забывая про реальность.

Сера потерла виски. Прежде чем что-то представлять, для начала нужно узнать, каков этот человек. Может, все не так прекрасно, а отвратительно. Или, наоборот, еще лучше. Во-всяком случае, она это узнает завтра.

Завтра.