Наперекор (гет)

Серафима нажала кнопку блокировки, и экран телефона погас, оставив наедине с потолком и тихим звоном в ушах. Пальцы привычно нащупали холодное серебро кулона на шее — шпага, ее личный тотем.

Юрий Николаевич.

Звучало как приговор. Или как название скучной главы в учебнике, которую задали на дом, но никто не собирается читать. Новое имя, новый статус. Новый классный руководитель. Новые правила, иной ритм и чуждые привычки. Новый человек в их уже более или менее устаканенном, предсказуемом маленьком аквариуме девятого «А».

Телефон вздрогнул в руке, разорвав тяжелое полотно тишины. Сера лениво подняла его, щурясь от внезапной вспышки в темноте. Чуть поморщившись, она поспешила уменьшить яркость и взглянула на уведомление. Лиля, что-то прислала в общий чат. Фотография и бесконечный ряд «АХАХАХАХА».

Сера зевнула, не прикрывая рта. Одиннадцать вечера. Сон уже маячил где-то на периферии, обещая спасительное забвение от завтрашнего дня, но любопытство — эта назойливая муха — не давало уснуть. Склонив голову, Сера тапнула на изображение.

Сначала она не поняла. Просто какой-то смазанный силуэт, чудовищный ракурс снизу, двойной подбородок, которого, скорее всего, нет в реальности, и выражение лица человека, которого застали врасплох во время попытки изобразить мудрость.

«И кто это?» — пальцы сами набрали вопрос.

Ответ прилетел мгновенно, будто Лиля только и ждала, сидя с телефоном наготове:

«Юрий Николаевич».

Сера перечитала, посмотрела на фото еще раз. И не сдержалась. Смех вырвался наружу, переходя в беззвучное сотрясение плеч. Она прижала ко рту кулак, чтобы не разбудить родителей за стеной.

Контекст меняет все. Минуту назад это было просто уродливое селфи. Теперь это был портрет их нового наставника, человека, призванного сеять разумное, вечное, снятый с точки, где вечное выглядело как минимум комично.

«Парень». Язык не поворачивался назвать это существо мужчиной. На аватарке будущего учителя, от которого зависели их оценки и нервные клетки, красовался мем собственного производства.

Сера отправила в чат набор случайных букв, имитирующих истерику, чтобы поддержать общее веселье. Но когда экран снова потух, улыбка сползла с ее лица. Она приблизила сохраненное фото.

Ракурс был преступлением против эстетики. Черты лица тонули в тенях и искажениях объектива. Но ведь кто-то осознанно выбрал это фото.

«Сколько ему?» — спросила Сера, повинуясь импульсу.

«21».

Двадцать один. Сера присвистнула в темноту.

Ого.

Разница всего в шесть лет. Смешная цифра, даже ничтожная, если смотреть на нее сквозь призму романов, но огромная, если вспомнить школьный устав.

Может, он окажется тем самым? Тем редким экземпляром, с которым можно говорить не о датах жизни Пушкина, а о самом Пушкине? Не надзиратель, а старший товарищ.

Собеседник.

Сера покосилась на книжный стеллаж. Гюго, Бодлер, томик современной поэзии, который она стыдилась любить, но читала запоем. Она прочла за свои пятнадцать лет больше, чем весь ее класс, вместе взятые. Она знала это, чувствовала, когда одноклассницы обсуждали очередного тиктокера, а ей хотелось цитировать «Собор Парижской Богоматери».

Она была бы подарком для такого учителя. Интеллектуальной находкой.

Если только…

Если только за этой нелепой аватаркой не скрывается пустота, функционер, человек-методичка с интеллектом табуретки, который будет требовать пересказывать параграфы и ставить двойки за отсутствие запятой.

Сера закрыла глаза, позволяя фантазии дорисовать картину. Вот она, чуть наклонившись вперед за партой, ловит его взгляд. Он слушает ее — внимательно, жадно. Она говорит о боли, про которую сложно читать, и он не зевает, а кивает, понимает. Не перебивает ее речь глупым уточнением из учительской книги.

Ведь это был ее главный кошмар: быть непонятой. Или хуже — быть понятой неправильно. Ошибиться в цитате, которую считала частью своей души, и увидеть в глазах собеседника снисходительное: «Вообще-то, там было не так.

Она ненавидело это чувство. Этот стыд, когда ты пытаешься быть искренней, а тебя поправляют, как двоечника. Ей хотелось, чтобы ее слушали молча. А если уж исправляли, то потом, тихо, наедине и бережно.

Сера потерла виски. Голова начинала болеть.

Хватит мечтать. Реальность редко совпадала с тем, что крутилось у нее в голове. Может, этот Юрий Николаевич окажется самовлюбленным индюком. Может, дураком. А может…

Она снова посмотрела на черный экран телефона, где в отражении виднелось ее собственное бледное лицо.

Во всяком случае, завтра она узнает правду. Завтра.

Завтра.

1-4.

— С самым ужасным днем года, — хмыкнула Диана вместо приветствия.

— И тебя тоже. — Сера нерешительно замялась, но, когда подруга обняла ее, коснулась ее спины в ответ. Затем быстро отстранилась. — Будем надеяться, что это действительно окажется худший день, тогда остальные будут намного лучше.

— Оптимистка.

— Пессимистка.

— И как вы вообще подружились?

Лиля, сияя, вынырнула из толпы первоклашек. Рядом с ней, слегка отставая и поправляя сползшие на нос очки, плелся Егор. Он выглядел так, будто его разбудили посреди интересного сна и попросили решить интеграл: спокойный, чуть полноватый, с короткими черными волосами, торчащими ежиными иголками.

— Крутое появление, — похвалила Диана, — долго подготавливала?

— Нет, на ходу придумала, — Лиля махнула рукой, едва не выбив телефон из рук Егора. Тот лишь флегматично поправил дужку очков и улыбнулся уголком губ.

— Весьма удачно, — Серафима кивнула.

— Спасибо, — фыркнув, отозвалась Денисенко. — Егор, ты вообще мне сегодня комплименты делал?

— Делал, — пробасил он. — Могу еще. Своей красотой ты скоро захватишь этот мир. Или хотя бы школьную столовую.

Лиля довольно хихикнула и чмокнула его в щеку. Егор принял ласку с достоинством статуи, но в его глазах мелькнуло тепло. Сера наблюдала за ними со смешанными чувствами. Странная пара. Вечный двигатель Лиля и ее персональная гравитация — Егор. Говорили, что Мильному все равно, с км Лиля флиртует, лишь бы она возвращалась к нему. Сера считала это либо высшей формой любви, либо полным отсутствием самоуважения. Пока не решила, чем именно.

— Ну что? — Сера осмотрелась, поднявшись на носки. — Где же наш новый прекрасный учитель?

— Не терпится увидеть его вживую? — поддела ее Диана.

— Ага. Может, он симпатичный.

— Симпатичный? — прыснула Лиля. — Ты тут романы собралась крутить?

— Ну а что? — с вызовом подняла голову Сера. — Разница в шесть лет — это совсем немного. Вот у моих бабушки с дедушкой целых восемь.

— Да у тебя же парень есть, — нахмурившись, напомнила Диана.

— Подумаешь, — девушка театрально махнула рукой. — Афоня не узнает.

Диана поджала губы:

— Все равно, мне кажется, это как-то неправильно.

Серафима улыбнулась и замолчала, но по тонкому стеклу радостного настроя в первый учебный день пробежала почти невидимая, но ощутимая трещинка. Вот всегда так. Когда Сере хочется сделать небольшой шаг за поставленные кем-то рамки, никто не решится поддержать ее. Все уверены в правильности и нужности этих рамок. Быть может, правильность — она и есть правильность, да и в нужности тоже сомневаться не стоит. Но ведь если жить четко по ним, жизнь станет похожа на скучный и монотонный цикл, повторяющийся из поколения в поколение, не меняясь ни на малейшую долю. Важны стандарты и принципы, за которые грех заступить. Но Сере так не хотелось. Она мечтала прожить бурную жизнь, ненадолго, только для перерыва замедляющуюся, словно море в штиль. А потом опять в шторм, в бурю, захватывающую с головой, где каждая минута не похожа на прошлую, где ничего не повторяется.

Однако мир упорно ставил блок: это нельзя, то запрещено, ненормально, неэтично, пошло, по-детски. Есть шаблон — вот и живи. «Шаг влево, шаг вправо считается побегом, конвой открывает огонь без предупреждения». Только в жизни конвой — это окружающие люди, всегда готовые вскричать: «Что ты творишь! Это неправильно!»

— Правильно — это скучно, — вдруг вмешался голос сбоку, словно прочитав ее мысли.

К ним присоединился Нежнов. Высокий, с растрепанными светло-русыми волосами, которые, казалось, жили своей жизнью, и наглыми голубыми глазами.

— Привет, Саш, — кивнула Сера.

— Здарова, — он ухмыльнулся, демонстрируя ямочку на щеке. — Если учитель будет дубом, я лично напишу на него эпиграмму. И посвящу тебе, Некрасова. Ты же у нас муза.

— Я твоя муза только в кошмарах, — парировала она. Сашка был невыносим, но с ним никогда не было скучно.

Сера еле заметно вздохнула и снова огляделась. Чувство обособленности поползло по спине — практически все классы стояли вокруг руководителей, только их, девятый и выпускной, находился в разрозненном порядке, все еще ожидая нового учителя. Сера впилась ногтями в кулаки — это слишком напоминало прошлый год, оставивший яркую травму в еще не разочарованной тогда в мире душе. Все повторялось, суля повторный кошмар, ведь именно тогда она возненавидела неорганизованность, безответственность, особенно со стороны старших людей.

На этом парадоксе и строилась ее жизнь: четкость шла под руку со свободой, они словно танцевали, и вела то одна, то другая в зависимости от ситуации.

Но сейчас главную роль на себя должна была взять организованность. И что? И ничего.

Паника начинала овладевать Серой. Она вглядывалась в чужих учителей, пытаясь понять размер катастрофы — насколько те серьезны? Сильную ли конкуренцию будут они составлять только-только попавшему в эту школу Юрию Николаевичу?

Сера разрывалась между ненавистью и сочувствием молодому учителю.

Неожиданно Лиля с Дианой встрепенулись, глядя куда-то поверх толпы.

— Кажись, он, — еще не уверенно проговорила Диана.

Сера молча подняла бровь и тоже попыталась рассмотреть их нового учителя среди огромной толпы учеников, руководителей, работников и родителей. Это оказалось нетрудно — статная фигура, бывшая немного выше всех остальных, одетая во все черное, приближалась к ним. Чем меньше оставалось между ними расстояния, тем лучше Сера могла его разглядеть. У него были мягкие черные кудри с теплым отблеском, хотя, наверное, все дело было в пестреющей осенними листьями улице и неярком, все еще летнем свете солнца. Сера невольно задержала взор на этих теплых бликах, а потом перевела его на глаза, цвет которых уже можно было различить, и подивилась их контрастности с волосами. Холодно-зеленые, правильной формы, с нейтральным наклоном, они беспокойно бегали по толпе, высматривая кого-то. Вот они скользнули по девятиклассникам, побежав дальше, вдруг вернулись, задержались, прищурились и раскрылись — теперь учитель шел прямо, наконец найдя свою цель.

— Модель, — фыркнул Нежнов, оказавшись рядом. — Ставлю десятку, что он цитирует Бродского и носит водолазки.

— Заткнись, — шикнула Сера, но сама не могла отвести взгляд.

— Я думала ты пошутила! — встревожилась Диана.

— Почему? — несколько холодно спросила Сера, отворачиваясь.

— Потому что это несерьезно, — зашипела Лаврова.

— Эй? Смотрите, и Несс бежит! — Лиля пихнула Серу в плечо.

— О!

И Диана тут же перестала терзать подругу, отчего Сера облегченно вздохнула.

Собравшаяся компания только-только успела обменяться приветствиями и обняться друг с другом, как воздух прорезал мягкий баритон:

— Девятый «А»! Будьте добры построиться!

Лиля подхватила под руку Серафиму, засмеявшись. Та покосилась на нее и снова подняла бровь:

— Мы что, женаты уже тридцать лет?

— Ну да, а что?

Сера прыснула.

Ванесса и Диана встали вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, прямо за Серой и Лилей.

— Я не хочу туда заходить, — страдальчески вздохнула Диана, глядя на школу.

— А кто хочет? — Несс тряхнула рыжей косой.

Вокруг них происходила традиционная возня — родители других классов напутствовали дорогих им чад на удачное начало; выправляли и одергивали их костюмы так, будто собирались выпускать детей на модельный подиум или на сцену Большого театра. Сера закатила глаза: ясно, когда так поступают с первоклассниками, но с теми, кто уже проучился в школе несколько лет?..

И вдруг ее кто-то довольно сильно хлопнул по плечу.

Она обернулась, подобравшись и готовясь с достоинством встретить обидчика, однако это оказался парень, заметно выше Серы, с не очень длинными волосами холодного коричневого оттенка, крупными каре-зелеными глазами и смелой, уверенной ухмылкой.

— Гришка! — Сера замерла, а потом бросилась на шею другу, почти забыв о своей нелюбви к тактильности. — Ты же говорил, что уйдешь в другую школу!

— Я передумал, — протянул тот в своей обычной манере, обнимая Серу в ответ. — Мне тут нравится больше.

— Сера, ты мне изменяешь?! — вскрикнула вдруг Лиля. — Мы же женаты столько лет!

Зелин рассмеялся, поворачиваясь к Лиле спиной, тем самым отдаляя от нее Серу.

— У вас развод, — хмыкнул тот, повернув голову в сторону, чтобы боковым зрением видеть напрягшуюся от притворного возмущения фигуру Денисенко, — она моя.

— У нас развод, — возразила Серафима, обращаясь к Грише. — У меня парень, вообще-то, есть.

— Вы тоже разводитесь, — высокомерно отозвался он. — Ты моя.

— Так, Григорий.

Сера уперлась рукой ему в грудь, настойчиво отодвигая.

— Мне тут не нужна твоя любовь.

— Но как, Сера… — Зелин с прекрасно сыгранной тоской посмотрел на нее. Но она все равно разглядела в его шутке долю правды — Сера действительно ему нравилась, и он даже когда-то объяснялся перед ней. Правда, Сера мягко отказала ему, предложив взамен дружбу. Гриша с радостью согласился и теперь старался вести себя искренне по-дружески, хотя чувства еще находились в силе.

— Гриша, милый. — Сера положила ему на плечи обе руки и мягко оттолкнула. — Иди к кому-то другому подкатывай. Хотя бы к Лиле.

— Что-о? — взвыла Денисенко.

Гриша повернул голову, пристально рассматривая ее, и отшагнул от Серы, принимая правила игры.

— Как скажешь, дорогая Серафима.

Та утрированно вытерла рукой лоб, словно от пота. Зелин медленно переходил в наступление, готовясь брать Лилю штурмом:

— Ты, случайно, не железная горка в летний день? Тогда почему ты такая…

— Заткнись! — давясь смехом, Лиля шлепнула его по протянутой к ней руке.

— …горячая? — жарко прошептал Гриша, игнорируя удар.

Наблюдающие за этой сценой Сера, Диана и Несс расхохотались, хватаясь друг за друга и теряя равновесие от неудержимого смеха. Егор глядел на девушку с легким, почти неуловимым интересом.

А Зелин продолжал:

— Ты случайно не…

— У нас ничего не будет! Пробуй счастья с Несс! — закрыв щеки руками и выпучив глаза, выпалила Лиля.

На удивление, Гриша повернулся вправо, будто стрелка компаса, вцепившись взглядом в Ванессу.

— Как тебе удалось сбежать, красавица Лебедева? Ангелы должны быть на небесах…

Несс захихикала, прикрыв рот ладонью.

— Фас на Диану!

Лаврова подняла брови, конфузясь под неотрывным взором Зелина.

— Тебя пчелы не кусают? — поинтересовался он. — Просто ты…

— Девятый «А»! Я неясно сказал всем построиться? Или вы решили провести этот день на улице? — прогремел уже знакомый баритон, в разы агрессивнее, чем в прошлый раз. Сера вздрогнула, и холодное чувство неприязни пробежало по позвоночнику.

— Как он тебе? — спросила она шепотом у Лили, когда девушки снова встали рядом друг с другом.

— Да не буду я с ним мутить, ты чего…

— Погоди, — Сера мотнула головой, — я не про Гришу.

— А про кого?

— Про него, — она кивнула на учителя.

Лиля пожала плечами.

— Да нормально.

— А мне он уже не нравится.

— Ты же так хотела с ним пофлиртовать! — удивилась Лиля.

— Я думала, он будет классным. А оказался, каким-то… пластиковым, что ли. Ненастоящим. Я могла бы что-то попробовать, но удовольствия совсем не получу.

— Кошмар, — Лиля чуть улыбнулась и покачала головой. — Давай ты больше не будешь играть в запретную любовь.

— Я и не собиралась! — непривычно ярко вспылила Сера. — Это должно было быть всего лишь мимолетное увлечение, и ничего серьезного.

— А, да?

— Ну конечно!

Гнев бурлил и кипел внутри Серафимы, смешиваясь со стыдом.

— Просто ты так серьезно говорила… ну, вот я и подумала…

— Мне потом проблемы не нужны! — глаза Серы сверкали от злости, руки сжались в кулаки, ногти больно впились в кожу. Она сама не понимала, отчего так разъярилась.

— Тише, тише, — Лиля подняла руки в защитном жесте, — не кричи ты так. Я поняла, что ты не хочешь добиваться отношений.

— Спасибо, — недовольно буркнула Сера и отвернулась, скрестив руки на груди.

— Ну, не обижайся, — Лиля обняла подругу за плечи. Сера вывернулась.

— Я не обижаюсь.

— Обижаешься.

— Нет.

— Да.

Лиля пафосно откашлялась и вдруг забасила:

— Как законный супруг, официально заявляю, что знаю тебя лучше, чем ты себя сама, поэтому я на все сто процентов уверен в том, что ты на меня обижаешься.

— Какой супруг? — Сера не выдержала и рассмеялась. — Мы в разводе уже как три года.

— Три года? — Лиля почесала затылок.

— Ага. Зелин Григорий тому причина и свидетель.

— Я отомщу.

— Не посмеешь. Я не прощу тебе, если подружка невесты окажется не в состоянии прийти на свадьбу.

— Какая подружка невесты?

— Гриша, кто же еще?

Лиля засмеялась.

— А за кого ты выходишь, изменщица?

— За Афанасия Покровского.

— Афанасий, так Афанасий. Горько.

Краем глаза Сера заметила чью-то темную фигуру, широкими шагами прошедшую мимо них к началу колонны. Инстинктивно повернула голову — разумеется, Юрий Николаевич. Про то, что он ей не понравился, она не лгала. Если бы ее спросили причину, она бы ответила просто: «Тупой какой-то». Его холодные глаза горели совсем не тем огнем, который притягивает и манит. Наоборот… от него будто бы хотелось держаться как можно дальше. И через те немногие слова, которые он успел произнести за это утро, просвечивала некоторая агрессия, весьма и весьма отталкивающая. Он был похож на модель на обложке дорогого журнала — стройный, одетый с иголочки, с безукоризненными чертами лица, но взгляд мрачный, почти волчий. Таким человеком можно восхищаться, глядя на фотографию, но никак не вживую. А представить, что он может улыбнуться, вообще невозможно. Может, это не его настоящая фотография стояла тогда на аватарке? Но тогда какая? Все варианты отпадали, потому что, если фото было, значит, он туда его поставил.

Неправильная колонна девятиклассников наконец двинулась по направлению к входу в школу. Ученики громко смеялись между собой, болтали о чем-то и страдающе жаловались друг другу на начинавшийся учебный год. Делились никак не заканчивающимися впечатлениями от прошедшего лета, кто-то радостно, а кто-то с печалью. Сера и Лиля обсуждали предстоящие экзамены, как вдруг Несс обратилась к ним, пихнув в плечо и Диану, чтобы она тоже ее слушала:

— У нас в этом году не классрук, а модель. Все девчонки из школы за ним бегать будут.

— И ты тоже? — хмыкнула Лиля.

— Может быть, — ухмыльнулась Несс.

— Он тебе нравится? — недоверчиво поинтересовалась Сера. Диана удивленно взглянула на нее, но промолчала.

— А тебе нет? Он же такой секси.

— И ты туда же? — отчаянно спросила Диана, чуть не запнувшись о порог школы и ругнувшись.

— Куда — туда же?

— Да ведь Се…

Вдруг Диана замолчала, получив ощутимый пинок в щиколотку. Серафима убийственно глядела на нее через плечо.

Но Несс все еще ждала ответа.

— Ничего, я просто романов начиталась, — сморщилась Диана.

— Сидела ночью, под одеялом, при свете яркого белого фонаря и плакала, потому что профессор Дэйк не может быть вместе со студенткой Оливией? — нараспев проговорила Сера.

— Какие еще Дэйк и Оливия?

— Только что придуманные мной персонажи.

Девушки замолчали, потому что Юрий Николаевич отворил дверь кабинета и прошел внутрь. Ученики потянулись за ним, сминаясь в кучу в проеме. Каждый спешил занять любимое место, возле задних парт уже кто-то не на шутку ругался. Подруги переглянулись и бросились к середине крайнего ряда возле окна, их постоянной территории в прошлом году. Несс подозвала к себе Толю, своего лучшего друга, с которым просмеялась весь прошлый год, и они разместились за четвертой партой, позади них уселись Лиля и Сера, а Диана, как всегда, спряталась за надежными спинами за шестой партой, в одиночестве.

Но вдруг она, пока одноклассники ерзали на стульях и меняли места, снова наклонилась к Сере:

— Ты что, приревновала Юрия Николаевича к Несс?

— Что?!

Сера подскочила, как ошпаренная. Лиля коротко взглянула на нее и вернулась к беседе с Ванессой и Толей.

— Ты так спросила, нравится ли он ей…

— Я так спросила, потому что он мне самой не нравится! — хмуро отозвалась Сера. Если этот разговор продолжится, она окажется в полной ярости. Правда, пока на нее начнут кричать в ответ — тогда сработает защитный механизм, и она превратится в маленькую беспомощную зверушку.

— Ты же…

— Да, я знаю, что хотела завести небольшую интрижку, и что? Он мне не нравится, и я не буду этим заниматься!

— А почему ты не хотела, чтобы Несс знала о твоих намерениях?

— Бывших намерениях, — поправила Сера.

— Ну да.

— Потому что чем меньше людей об этом знают, тем лучше. Я не люблю гласность.

— Ты же поэтесса, — удивилась Диана. — И мне казалось, ты говорила, что хочешь публиковаться.

— Под псевдонимом. К тому же, личная жизнь и творчество — это разные вещи.

— Может бы…

— Сера! — шикнула Лиля, дав подруге щелбан. — Вам сейчас прилетит.

— Ты чего? — притворно разозлилась Сера.

— Я не шучу, — зашипела Денисенко и кивнула куда-то на доску.

Сера, расправив плечи и приподняв голову, высокомерно взглянула туда, куда показывала Лиля. Чаще всего она глушила людей не огнем, а холодом, и считала эти манеры своим главным оружием. Юрий Николаевич недовольно буравил глазами болтавших Диану и Серу. Некрасова подняла бровь, склонив голову — презрение и самоуверенность так сквозили через ее жесты, и учитель это чувствовал. Недовольно передернув плечами, он попытался вернуть свое превосходство словами:

— Я могу начать? — сухо поинтересовался он.

Сера ограничилась еле заметным кивком, не сводя глаз с Юрия Николаевича.

— Спасибо.

От его манеры общения хотелось рвать и метать. Какого черта именно она? Как будто остальные ученики не переговаривались, перевешиваясь через спинки стульев и края парт. Сера ненавидела иерархию «старший-младший», ненавидела, когда старшие принимали уважение как должное и ждали его. Нет, даже не уважение — пресмыкание перед ними. Быть может, каждый человек по умолчанию имеет право на примитивное уважение, но те, кто требуют большего — явно нет. Сера придерживалась такой точки зрения: искреннее уважение, идущее от сердца, а не от головы, нужно заслужить, а младшие порой могут быть значительно умнее и благороднее старших.

Лиля успокаивающе положила ладонь ей на плечо:

— Бывает.

— Бывает, бывает, — передразнила ее Сера тихим шепотом, повела плечом, скрестила руки на парте и положила на них голову. — А потом здрасьте заниженные отметки по литературе. С меня хватило прошлого года и человека — нет, ее нельзя назвать человеком! — монстра, чудовища, полностью испоганившего мой любимый предмет.

Прошлая классная руководительница была попросту ужасной. Сере не хотелось подбирать для нее более красочные эпитеты, одного слова было вполне достаточно. Слишком это большая честь — быть описанной в красках, пускай и в грязных. Агафья Анатольевна при первой встрече, как и Юрий Николаевич, показалась не такой до крайности кошмарной, какой была на самом деле. Однако чем дальше, тем яснее, и с каждым днем она падала в глазах Серы все ниже и ниже, хотя казалось, что дальше уже некуда. От нее веяло поистине странной и мерзкой атмосферой — вульгарной, не особенно умной. Она была блондинкой и полностью олицетворяла стереотип уровня интеллекта людей с таким цветом волос. Глупая, пошлая, до тошноты яркая, пухлая, розовая, мозолящая глаза и заботящаяся только о себе. И такому человеку могли дать классное руководство!.. Вспоминая тот год, Серу передергивало от презрения, от того, что она была знакома с этим существом… Агафка — так ее кликали ученики — никогда не помогала собственным ученикам, не решала поставленные классом и для класса задачи, а уроки вела просто отвратительно: частенько занижала девочкам отметки, а парням, наоборот, завышала, обращаясь к ним медовым тоном и стараясь вставать всегда поближе, блеща перед ними своей огромной грудью, постоянно подпрыгивающей при ходьбе и всегда открытую глубоким вырезом. Словно она чего-то хотела от мужской половины класса, и это «что-то» было слишком непристойным…

Серу снова взяла неприятная дрожь, прокатившаяся по телу с головы до пят. Ну как, как забыть тот ужас?

Она ненавидела в этой жизни то, что плохие воспоминания отпечатываются в памяти так же ярко, как и счастливые.

Юрий Николаевич закинул ногу на ногу и откинулся на спинку удобного офисного стула.

— Предлагаю познакомиться. Давайте я сначала отмечу вас по списку, постараюсь запомнить, а потом сделаю попытку назвать всех по именам. Договорились?

Ученики закивали, несколько человек пробормотали: «Да».

— Итак. Кто из вас Аламов Костя?

— Я! — вальяжно выкрикнул парень с пятой парты.

— Прости, не вижу… А, вот. Приятно познакомиться, Константин. Голиков Женя?

— Его нет! — ответил за друга Алешка Смирняк. — Он завтра приедет, на море задержался.

— Понял. Денисенко Лилия?

— Я, — протянула руку девушка. — Если кратко, то Лиля.

— Хорошо. Лиля, Лиля… Где же твой Маяковский? — тихо пробормотал он.

Юрий Николаевич пошел дальше по списку. Кого-то еще не было, кто-то поправлял учителя, если имя или фамилия были произнесены неправильно.

— Так, хорошо… Ковалева Эмилия?

Девушка, сидевшая на второй парте среднего ряда, поправила очки и небрежно махнула рукой.

— Есть сокращение имени, или тебя все время Эмилией зовут?

— Мила или Эмма. Как захотите.

Юрий Николаевич кивнул и снова взглянул в список.

— Лебедева Ванесса?

— Здесь! — широко улыбаясь, прокричала она. — Я Несс, если что!

— Красивое имя, Несс, — усмехнулся учитель. — Заморское такое.

Сера выпучила глаза. Комплименты? Он способен на комплименты?

— Следующий…Прошу прощения, следующая. Лаврова Диана?

— Я, — негромко отозвалась девушка.

— Может, тебя друзья тоже как-нибудь оригинально зовут? Ди, там? Нет?

Диана прыснула и отрицательно помотала головой.

— Ладно, хорошо.

На этом веселье кончилось. Юрий Николаевич назвал еще пару человек, пока не наткнулся на Серу.

— Некрасова… М-м, фамилия прекрасного поэта, а имя… Ого, какое имечко! Серафима! Ну прям-таки ангельское.

Сера даже не улыбнулась.

— Это я.

Юрий Николаевич опомнился.

— А-а, — протянул он уже без энтузиазма. — Найдется сокращение?

— Нет. — неожиданно даже для самой себя заявила она. Сера внезапно решила, что называть себя кратко позволит только самым близким людям.

Она чувствовала на себе взгляды. Егор смотрел с одобрением — он любил принципы. Гриша и подруги — с непониманием, но Сера молча покачала им головой. А Юрий Николаевич так, будто уже знал, сколько проблем доставит ему эта девочка с практически белыми волосами.

— Просто Серафима, — уточнила она, отворачиваясь к окну и подпирая щеку кулаком.

— Как скажешь, — хмыкнул Юрий Николаевич.

— Ладно, пойдем дальше.

Сера снова положила голову на руки.

— Я теперь ненавижу предмет литературы.

— Почему? — спросила Лиля.

— А ты не видишь? — сморщилась Сера. — Он думает, что понял меня за три секунды. А я не люблю, когда меня читают как дешевый детектив. Я устану второй год подряд вытаскивать этот предмет на поверхность.

— Что?

Вместо ответа Сера мотнула головой. Она сама почти не поняла, что только что сказала.

— А… Нам тоже нельзя теперь звать тебя Серой?

— Можно.

— Тогда почему ты ему не сказала?

— Я его ненавижу, — выдохнула она с тоской. Неужели начальству так принципиально, чтобы классный руководитель, меняющийся у них чуть ли не каждый год, вел у них именно ее любимые предметы?

— А мне он нравится, — извиняющимся тоном сообщила Лиля.

— Чем? — протянула Сера.

— Не знаю. Прикольный.

— Нет.

На этом их разговор закончился.

Я — диссонанс. Я — тот непризнанный солист,

Чью никогда не признаёте прямоту.

Услышав звонок, Сера облегченно выдохнула. В коридоре воздух был заметно свежее — ну почему в их кабинете всегда царили духота и жара?

— Какой следующий урок? — спросила Несс, выходя вместе с Милой.

Сера пожала плечами. Открывать расписание на телефоне было слишком лень.

— Общество. — отозвалась Диана.

— А кто его ведет? — спросила Лиля. — Кто-то новый?

— Наверное, та историчка ведь уволилась. — Диана заглянула в телефон. — В расписании написана какая-то О. В. Хамутовская.

— Мы таких не знаем, — зевнула Сера.

— Ну скоро узнаем.

Кабинет обществознания — и по совместительству истории — находился на втором этаже. Случайно бросив взгляд в закуток возле окна, Серафима удивленно воскликнула:

— Настольный теннис!

И правда — теперь в этом уголке стоял новенький стол для тенниса. В картонной коробке, стоявшей возле стены, лежало четыре ракетки неярких цветов с деревянными ручками и несколько пластиковых белых шариков.

— О-о, — протянула Ванесса и бросилась к столу, скинув с плеча рюкзак. — Я, конечно, больше люблю обычный… ладно, пофиг. Толя, ты где? Толя!

Шарин оказался тут как тут.

— Толян, ты со мной в команде!

Несс бросила ему ракетку, и он с возгласом: «Понял!» поймал ее в воздухе.

— Беру в напарники Лилю! — поспешно проговорила Сера. — Диана — судья.

— А я? — раздался спокойный, чуть гнусавый бас.

Сера обернулась. Прислонившись спиной к стене, стоял Егор. Рядом с ним Лиля уже прыгала на месте, разминаясь.

— Ты будешь подавать мне мячи и восхищаться моей ловкостью, — заявила Денисенко.

— Договорились.

Диана пожала плечами и подтащила к противоположной стене пуфик.

За игрой друзья провели целую перемену. Победили Толя и Несс, но с небольшим отрывом, поэтому Сера не очень расстроилась. Она пожала руки противникам и Лиле, и компания устремилась в кабинет.

Шумные подростки неспешно растекались по классу, пока учительница терпеливо ждала. Видимо, понимала, что им еще пока трудно — каникулы только-только закончились, и к дисциплине еще нужно успеть привыкнуть.

— Девятый «А», — вежливо попросила она, — давайте побыстрее и потише, пожалуйста.

Новая учительница оказалась не особенно злой, но весьма строгой. Ольга Владимировна сразу заслужила уважение, хотя и пресекала все попытки разговоров, но была очень внимательна к ученикам. Сера осталась довольна, а вот Несс, кажется, явно нет.

— Что за дела?! — то и дело вскрикивала она на перемене. Я даже замазку попросить не могу!

— Пиши мне в следующий раз карандашом на полях, — флегматично успокаивал подругу Толя.

— Ты уверен в том, что у меня есть карандаш?

Остальные прыснули.

* * *

День прошел вполне неплохо. По крайней мере, он не отбил у Серы желание учиться — наоборот, только усилил его. Шагая в одиночестве по ярко освещенной теплым солнцем улице, она раздумывала о том, что в школе ей осталось учиться только год — после девятого класса она планировала поступать в колледж на филологический факультет. Многие внушали ей то, что лучше отучиться одиннадцать классов, а затем сразу в университет, но Сера упрямо хотела поступить по-своему. Она старалась ориентироваться в основном только на свое мнение — книги уже давно рассказали ей, что чужое не всегда верно, будь его обладателем взрослые, пусть даже родители. Да, при таком раскладе она теряет год времени, но тогда она сможет активнее искать источники вдохновения. Колледж казался ей намного свободнее, чем школа, пусть даже только в моральном плане. И она наконец сможет найти толчок к написанию чего-то грандиозного.

— Сера!

Девушка вздрогнула и обернулась. Сзади ее догонял, махая рукой, Гриша.

— Тебе не скучно одной идти? — спросил он, запыхавшись.

— Скучно. Пошли вместе.

— Вообще-то это должен был предложить я, — в шутку обиделся Зелин.

— Ладно, давай сначала.

— Дорогая госпожа Некрасова, не слишком ли обременительно вам идти в одиночку?

— Знаете, месье Зелин, весьма.

— Тогда я осмелюсь предложить вам свою компанию, если, конечно, не окажусь еще более скучным…

— Ах, Гриша, с тобой — и скучно?

За эти манеры Сера больше всего и любила его — он умел заговорить так, как та представляла это только у себя в голове.

— Как твой день? — поинтересовался Гриша.

— Мы в одном классе, забыл?

— На всякую ситуацию можно смотреть под разными углами.

— Ты прав, — вздохнула Сера. — В принципе, я не нашла причин для кардинального недовольства.

— Я тоже. Правда, Жека в параллель перешел…

— Не в другую школу же. Вы все равно можете пересекаться на переменах.

— Да, — кивнул Гришка и замолчал.

Они подошли к пешеходному переходу. Дорога оказалась загруженной, и машины сновали туда-сюда, а светофора не было — что поделать, нерегулируемый переход.

— А по утрам здесь почти никто не ездит, — вслух подумала Сера.

— Да, я тоже замечал. В прошлом году, кстати, я не припомню такого потока.

Они все ждали, когда машин станет хоть немного меньше, но тщетно. Устало выдохнув, Гриша неожиданно подхватил Серу под локоть и повел вперед. Возле края дороги он остановился, глядя на машины с вызовом.

— Эй, вы, железные коробки! — крикнул он в сторону ближайшей иномарки, и та, будто испугавшись его напора, притормозила. — Пропустите королеву!

Сера почувствовала, как краска приливает к щекам.

— Гриша, ты с ума сошел?

— Я? — он ухмыльнулся. — Я просто требую должного уважения к прекрасному. Пойдем.

Он шагнул на переход, увлекая ее за собой. В его жесте не было страха, только абсолютная уверенность в том, что мир обязан прогнуться под него. И мир, черт возьми, прогибался.

— Ты ведешь себя как… не знаю, как Маяковский перед трибунами, — пробормотала Сера, оказавшись на тротуаре, и высвободила руку. — Спасибо, конечно. Надеюсь, так будет не каждый день.

Гриша странно взглянул на нее, но потом кивнул.

— Конечно, не будет.

— А если все-таки они продолжат ездить в таких количествах?

— Тогда я буду провожать тебя каждый раз.

Сера смущенно улыбнулась.

— Необязательно зависеть от загруженности трафика.

Гришка весь встрепенулся.

— Правда?

— Правда.

Они двинулись по направлению к домам, углубляясь в жилые кварталы.

— Ты все еще помнишь, где я живу? — спросила Сера расслабленно. — Мы же этим летом почти не гуляли.

— Глупые вопросы задаешь, Некрасова.

Она улыбнулась, потому что предугадала этот ответ.

— Кстати, — начал Гришка, — мне стало интересно, какого мнения ты о нашем новом учителе?

Настроение упало. Все-таки причина для кардинального неудовольствия обнаружилась.

— О Юрии Николаевиче?

— Ну да, о ком же еще?

Сера помолчала.

— Честно? Так себе.

— Почему?

Она поджала губы.

— Ну не понравился он мне.

— А чем именно?

— Не знаю! — вспылила она. — Не понравился, и все!

— Бывает, — мягко сказал Зелин, будто успокаивал человека с помутившимся рассудком. — Не всему есть причины.

На это Сера ничего не ответила. Желание идти вместе, а тем более разговаривать, исчезло без следа.

— Ладно. — Сера вдруг резко остановилась. — Я дальше сама, и нам не по пути. Пока.

Гриша наклонил голову.

— Но ведь твой поворот дальше.

— Я теперь хожу по другому маршруту.

— Сера, послушай.

Он заглянул ей в глаза.

— Если я тебя чем-то обидел, прости, пожалуйста. И скажи, что я сделал не так.

Эти слова еще больше раздражили ее.

— Все в порядке, — прошипела она. — Я просто устала. До завтра, Гриш.

И развернулась, ушла. Как хорошо, что Зелин не бросился за ней, хотя мог. Как хорошо, что по-настоящему услышал. Она чувствовала, что любой разговор, так или иначе касающийся Юрия Николаевича, выведет ее на негативные эмоции.

* * *

Дома никого не было. Немного постояв в прихожей, слушая тишину, Сера наконец скинула ветровку и кроссовки, прошла в свою комнату. Не стала включать лампы и закрывать дверь — неяркий, рассеянный за счёт тонкого белого тюля, холодный солнечный свет в сочетании с легким полумраком в углах создавал ощущение свежести. Девушка опустила рюкзак на кровать и поправила уголок черно-белого постера с Куртом Кобейном, отклеившийся от стены. Фронтмен «Нирваны» динамично застыл на изображении, зажмурившись и почти касаясь губами микрофона, изящно согнутые пальцы одной руки зажимали сложную позицию на ладах гитары, а второй держали медиатор, уже готовый ударить по струнам. Сера чуть улыбнулась, разглядывая любимого певца. Вот бы тоже научиться так играть на гитаре…

Вот только ни гитары, ни времени, ни возможности у нее не было.

Она сменила одежду на более простую, домашнюю, отправилась на кухню. Холодильник не был забит едой до отказа, но на полке нашлись вчерашние котлеты. Сера кинула их на сковородку, оставив разогреваться, и набрала кастрюлю воды.

Шипение масла будто вернуло квартиру к жизни, бывшую до того момента какой-то пустой, но не сказать, что Серафиме это не нравилось. В такой обстановке она обычно чувствовала себя наиболее комфортно.

Однако готовка ассоциировалась скорее с приятным уютом, поэтому Сера включила свет. Кухня оказалась залита теплым светом, и словно даже температура поднялась на пару градусов. Сера подошла к окну, разглядывая улицу с высоты десятого этажа. Люди с колясками и без, большие и маленькие, одинокие и в компаниях, с собаками на поводках и просто так, медленные, быстрые, веселые, грустные… Казалось бы, такие разные, но такие одинаковые. Точно ли они все сами по себе? Может, ими кто-то управляет? Говорит, что нужно делать, или… Или сам двигает, как шахматными фигурами. И всегда с одной и той же стратегией, ничего не меняя. А ведь правда — сколько бы времени не прошло, люди всегда оставались одними и теми же. Но если это шахматная партия, то против кого и на что идет игра?

Из размышлений Серу вывело ставшее непростительно громким бульканье воды. Она бросилась к плите и отправила пасту в кипяток. Подумав, сбегала в комнату, взяла со стола небольшую блютуз-колонку и включила альбом «Insecticide». Бас-гитара заиграла вступление к «Dive», и Сера сразу заулыбалась, покачиваясь в такт музыке. Да, готовить обед под гранж — лучшее, чем можно заниматься после школы.

Звякнул телефон. «Кто гулять?» — писала Несс в группу. Сера не собиралась, поэтому перевернула мобильник экраном вниз и немного прибавила громкости к музыке. Такая плотная, без пауз, она помогала избавиться от мыслей, лишних или нужных. Единственное, что сейчас имело значение, это аппетитный запах, обволокший кухню, и Сера в предвкушении вкусного обеда облизнула губы.

Пока еда доготавливалась, она стала подпевать Кобейну, иногда невнятно мыча, иногда пропевая со словами целые куски — в основном припевы. Телефон на столе разрывался нестройной вибрацией сообщений, но она полностью отдалась любимой музыке, чувствуя, как усталость покидает ее, а запас сил, истраченный за день, стремительно восполняется.

* * *

— Как первый день? — спросила мама скорее дежурно, чем с искренним интересом.

— Нормально, — Сера пожала плечами. — Представляешь, Гриша остался!

— Это хорошо или плохо? — невнятно уточнил отец, хрустя листьями салата.

— Это превосходно, — в ее голосе промелькнула обида, хотя она понимала, что обижаться тут не на что. Родители — а в особенности папа — почти не интересовались жизнью дочери.

— Вы встречаетесь?

— Нет! Я уже сотню раз говорила, что это мой лучший друг!

— До поры до времени, Сера, — вздохнула мама. — Потом ты поймешь, что все это время была в него влюблена.

— Нет. Никогда.

Сера бросила вилку на тарелку сильнее, чем следовало бы, оставила посуду в раковине и удалилась.

Закрывшись в комнате, она первым делом нацепила наушники. Музыка всегда помогала убежать, спрятаться от реальности, и сейчас оказалась весьма кстати. Но, разблокировав телефон, она обомлела, обнаружив чуть ли не сотню уведомлений из мессенджера. Она не брала телефон в руки с того момента, как вернулась из школы, и, честно говоря, не была этим недовольна. Голова поражала ясностью, мысли текли свободно и чисто. Однако экран притягивал к себе, и Сера принялась читать сообщения.

Почти все были от группы класса. Сера бегло пролистала чат. Попытки Несс добиться компаньонов на прогулку, выяснения домашнего задания и расписания. Кто-то скинул список телефонов учителей, потом его закрепили. Среди них был и телефон Юрия Николаевича. Подумав, Сера сохранила его в записной книжке — а вдруг что-то случится?

Дальше ей в личку писала Лиля. Предлагала завтра прийти в одинаковых образах. Девушка невольно улыбнулась: одинаковые у них точно не получатся. Лиля, как помешанная, обожала юбки, а Сера, наоборот, предпочитала брюки. Поэтому она ответила подруге мягким отказом, но выдвинула вариант одеться в одной цветовой гамме.

Следующий отправитель заставил Серу прикусить губу. Гриша.

«Я надеюсь, что не обижаю тебя, но мне важно знать, все ли с тобой порядке. Пойми, я тревожусь, и то, как ты меня прогнала сегодня, не столько разозлило, сколько напугало. Сера, скажи, как ты».

Его заботу следовало принять с благодарностью, но Серафима ее не чувствовала. Только неприятное ощущение, что Зелин зря старается.

Ты неправа, — сказал внутренний голос. Сера вздохнула.

«Извини. Я не хотела».

Поразмышляв, решила сказать ему правду.

«Новый классрук вызывает во мне отторжение. Я его ненавижу. И каждый раз, когда кто-то говорит со мной о нем, я ненавижу еще и того, кто говорит».

Гриша ответил почти сразу — видимо, очень ждал.

«Я понял. Хорошо. В следующий раз говори сразу».

«Окей».

Тут ей как раз в сеть зашла Лиля, и в окошке ее чата засветилось: «печатает».

Она не оценила идею с одной цветовой гаммой и решила махнуть рукой на всю эту затею. Сера грустно улыбнулась.

Дел совершенно не осталось. И тогда она взяла со стола небольшой блокнот с видавшей виды обложкой, из пружин которого торчал недлинный простой карандаш.

Сера задумчиво закусила его кончик. Через несколько мгновений на бумаге появилась первая строчка:

«Идея. Слово. Посреди — обрыв».

* * *

Она перечитывала стихотворение уже девятый раз.

Идея. Слово. Посреди — обрыв.

Туда я прячу все, что не сбылось.

Твой голос был настойчив и красив,

Но эхо превратило его в гвоздь.

Я не пишу о солнце и цветах —

Мой сад засох еще в начале дня.

Я завещаю свой посмертный страх

Тому, кто сможет разгадать меня.

Не надо жалости. Не надо теплых слов,

Они скользят, как масло по воде.

Моя любовь (иль ненависть?) без берегов

Тонула в вашей правильной среде.

Оставь мне паузу. Оставь мне этот лист.

Пускай пустой. Сама суждение найду.

Я — диссонанс. Я — тот непризнанный солист,

Чью никогда не признаёте прямоту.

Время уже давно перевалило за полночь, а Сера все проходилась по строчкам, исчерканным вдоль и поперек. Где-то были надписаны слова, где-то нарисованы маленькие стрелочки. Она достала из ящика новый листок и переписала стихотворение начисто, стараясь, чтобы буквы выглядели ровно и аккуратно.

В последний раз перечитала его, и, оставшись довольной, убрала лист в толстую папку, лежавшую тут же, на столе. Из нее случайно выпал другой — Сера подняла его и улыбнулась, взглянув на первую строфу:

Ах, Покровский, ты прекрасен!

Мы встречаемся не зря.

Добр, мил и неопасен —

Я теперь навек твоя.

Стихотворение было датировано мартом этого года. В воспоминаниях пронесся вечер, когда Сера, нетерпеливо грызя колпачок от любимой ручки, сочиняла, просто потому что ей было скучно. Она тогда еще верила, что любовь — это всегда вдохновение, а не рутина. Теперь эти строки казались наивными, почти детскими, но оттого не менее ценными. Сера до сих пор не показала Афоне этот восторженный стих — считала, что будет несколько неловко. Причем и ей, и ему. Ведь за то время, что они встречались, горячий пыл любви немного утих — осталась лишь уютная, теплая нежность.

Сера зевнула и мысленно упрекнула себя за то, что засиделась допоздна. Завтра придется весь день ходить сонной и разбитой.

Зато какое стихотворение у нее получилось…

Наскоро сметая со стола все лишнее, она раздумывала, о чем оно. Почти всегда, когда Сера начинала творить, чувства подергивались мутной дымкой, и потом приходилось разгадывать, о чем вышел стих. Иногда это было даже интереснее, чем разбирать написанное кем-то другим. Предоставлялся повод покопаться в себе, узнать что-то новое — пусть и не всегда приятное.

Но ни одной мысли, ни одной догадки не возникло, пока она готовилась ко сну.

Сера погасила настольную лампу. Комната погрузилась во мрак, нарушаемый лишь бледным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь тюль, как надежда на что-то светлое.

Природная, не календарная осень наступила резко, будто кто-то щелкнул выключателем. Еще неделю назад воздух пах прелой листвой и теплым асфальтом, а сегодня небо затянуло тяжелой, свинцовой пеленой, и с неба моросил мелкий дождь, превращающий школьный двор в грязное месиво. Сера стояла у окна кабинета русского, глядя на капли, стекающие по стеклу. Они оставляли мутные разводы, искажая вид на серые панельки за окном. Ей нравилось это ощущение отстраненности: быть внутри, в тепле и сухости, наблюдая за хаосом снаружи. Хотя внутри хаоса тоже хватало.

За ее спиной гудел класс. Шум был привычным, фоновым, но сегодня он раздражал особенно сильно. Сера медленно повернулась, опираясь ладонями о холодный подоконник. Ее взгляд скользнул по рядам, пока не остановился на первой парте у доски.

На ней — именно на ней — сидела Несс.

Девушка буквально сияла. Ее рыже-каштановые волосы, обычно собранные в тугую косу, сегодня были распущены и лежали пышной гривой на плечах. Она активно жестикулировала, обращаясь к учителю, который сидел за столом, проверяя тетради. Юрий Николаевич слушал ее с легкой, вежливой улыбкой, периодически кивая.

Сере стало тошно от абсурдности происходящего. От того, насколько пустым и бессмысленным казался этот спектакль.

Она помнила свои мысли, которым не исполнился еще и месяц. Тогда она верила, что найдет по-настоящему хорошего человека. А потом, когда он предстал перед ними не через экран смартфона, надежда сменилась разочарованием, а затем и холодным презрением. Сера убедилась, что за красивой, модельной оболочкой не было ничего. Ни души, ни искры, ни той самой глубины, которую Сера так ценила в людях и книгах. Он просто выполнял свою работу.

И вот теперь Ванесса, эта энергичная, живая девушка льстила этому пустому месту. Она смеялась слишком громко, ее глаза блестели так, будто она увидела чудо, а не обычного мужчину, который едва ли способен связать два слова без шаблона.

«Что они в нем нашли? — думала Сера, пока внутри закипала злость, смешанная с недоумением. — Он же пустышка. Он не понимает ни черта. Он просто сидит там и кивает, потому что так положено. А она… она тратит на него свою энергию, свои эмоции. Зачем? Ради чего?»

Для Серы это было оскорблением интеллекта. Оскорблением самого понятия общения. Если уж восхищаться или флиртовать, то с кем-то достойным, кто сможет ответить мыслью на мысль, чувством на чувство.

Здесь же была игра в одни ворота.

— Сера! — голос Лили вырвал ее из задумчивости. — Ты чего такая грустная? Опять думаешь о вечном?

— Нет. — тихо ответила Сера, отворачиваясь обратно к окну. — Не о вечном. О том, как некоторые люди готовы поклоняться идолам, которые даже не умеют говорить.

Она покосилась на Несс. Лиля проследила за ее взглядом и рассмеялась.

— Ты о Несс? Да брось! Она просто общительная. Ей нравится новый учитель, вот и все. Он же прикольный.

— Прикольный? — фыркнула Сера. — Нет, Лиля. Он скучный, как картонная коробка. А она ведет себя так, будто перед ней живой человек. Это жалко!

— Ну, каждому свое. Мне, например, нравится, что он не душный. В отличие от Агафки, помнишь? Вот, где был настоящий кошмар. А тут хоть посмеяться можно.

Сера промолчала. Конечно, она помнила. По сравнению с тем чудовищем Юрий Николаевич действительно казался глотком свежего воздуха. Но именно это и бесило Серу больше всего, потому что она знала, что это иллюзия. И видеть, как другие покупаются на эту дешевую имитацию жизни, было невыносимо.

Звонок прозвенел пронзительно, заставив всех вздрогнуть, как будто никто еще не успел за три недели привыкнуть к этому звуку. Ученики стали рассаживаться. Сера прошла к своей парте, стараясь не смотреть в сторону учительского стола. Но тщетно. Она не смогла удержаться от того, чтобы прострелить Юрия Николаевича холодным, высокомерным взглядом. Вот только он посмотрел на нее в тот же момент, и их взоры встретились.

Сера посмотрела сквозь него, будто он был частью интерьера. Уголок его губ едва заметно дернулся. Не улыбка, скорее, реакция на вызов. Он понял, что она играет в молчанку.

— Добрый день, девятый «А». Присаживайтесь. Сегодня продолжим изучение пьесы Грибоедова. Прошу открыть учебники на странице сорок восемь.

Класс зашуршал страницами. Сера открыла свой учебник, но читать не стала. Она слушала, как он говорит. Его речь была плавной, грамотной. Он умело вплетал цитаты, задавал вопросы, которые заставляли думать, а не просто искать ответ в тексте.

— Но кто на самом деле болен? Фамусовское общество, которое боится просвещения, или сам Чацкий, который не умеет молчать? — спросил Юрий Николаевич, обводя класс взглядом.

Несс тут же вскинула руку.

— Чацкий просто токсичный! — выпалила она, даже не дожидаясь разрешения. — Он приходит и всех оскорбляет. Понятно, почему его считают сумасшедшим. Кто будет терпеть такого душнилу?

Сера закусила губу, чувствуя, как внутри закипает холодное раздражение. Душнила? Они решили судить персонажа девятнадцатого века мерками своих чатов?

Юрий Николаевич чуть наклонил голову, его лицо осталось непроницаемым.

— Уклон к современности? Хорошо. Но Чацкий нарушает их покой. А покой для Фамусова — это главное.

— А может, покой — это просто болото? — донеслось с задней парты.

Сера обернулась. Нежнов сидел, закинув ноги на соседний стул, и крутил в пальцах ручку. Волосы падали на глаза, придавая лицу выражение вечной, сонной насмешки.

— Поясни, — попросил учитель.

— Ну, — Саша лениво потянулся, — если в болоте сидеть, то тепло, и комары не кусают, если намазаться грязью. А Чацкий орет, что вода тухлая. Его не любят не потому, что он умный, а потому что он их будит. А никто не любит, когда их будят.

Сера слушала, и внутри нее росло странное чувство. Это было грубо, неотесанно, но… точно. Это была правда, сказанная языком улицы, а не учебника.

— Интересная метафора, — кивнул Юрий Николаевич.

Сера знала ответы на эти вопросы, но принципиально молчала. Если она заговорит, вступит в диалог, это будет означать капитуляцию. Признание того, что он достоин ее внимания. А она не хотела давать ему этого удовлетворения.

Более того, она боялась, что если начнет говорить, то обнаружит, что за его словами действительно что-то есть, хотя и не хотела себе в этом признаваться. Ведь если он пустой, то так проще.

— Серафима?

Она вздрогнула. Он почти никогда не вызывал ее.

— Горе Чацкого не в том, что он умен, — начала она, глядя на корешок учебника. — А в том, что он искренен в мире, где искренность считается опасным политическим преступлением. Его «безумие» — это просто нежелание носить маску. А общество всегда объявляет сумасшедшим того, кто отказывается играть по его правилам.

В классе повисла тишина. Юрий Николаевич смотрел на нее. В его холодно-зеленых глазах не было учительской снисходительности. Он чуть прищурился, словно проверяя ее на прочность.

— «А судьи кто?» — мягко процитировал он, не отводя взгляда. — Запишите, класс. Истинное горе от ума — когда видишь фальшь, но нет сил притворяться слепым, как все.

Сера опустила глаза. Сердце пропустило удар. Он не просто согласился. Он услышал ее.

Саша подмигнул Сере через весь класс. Мол, видишь, мы с тобой одной крови — мы видим суть, а не форму.

Но она отвернулась.

Сера почувствовала, как напряжение спадает, оставляя после себя пустоту. Она победила в этом маленьком противостоянии, показав, что может говорить на равных, при этом оставаясь недоступной. Но победа эта была горькой. Потому что, сделав первый ход, ей придется идти до конца. А она не знала, какой ход сделать дальше.

После урока, когда подруги коротали время возле кабинета биологии, Сера повернулась к Несс. Та залипала в телефон, где быстро мелькали кадры какой-то игры.

— Почему он так тебе нравится?

Лебедева оторвалась от экрана и уставилась на Серу.

— Кто?

— Юрий Николаевич.

Несс нахмурилась, переглянувшись с Лилей.

— А что?

Сера уже начинала жалеть, что задала этот вопрос.

— Просто интересно, — пробормотала она, рассматривая собственные руки.

— Ну, с ним прикольно. Он не такой, как другие учителя. Они сразу начинают нудеть. А этот… — Несс мечтательно закатила глаза. — Он слушает все, что я говорю. И не смотрит так, будто я дебилка. Плюс, согласись, он ничего такой. Симпатичный.

Сера мысленно скривилась.

— И все?

— А мне больше и не надо, — Несс хищно улыбнулась, возвращаясь к игре. — Энергетика у него вкусная.

— Ясно… Спасибо.

Сера прислонилась к стене, делая вид, что печатает сообщение. Энергетика. Вот как.

Она чувствовала себя максимально неловко под взглядами Дианы и Лили, а затем и подошедшего Егора. Какой черт дернул ее спрашивать? Теперь они думают, что она ревнует. А она… она просто пыталась понять, как можно восхищаться пустотой.

Звонок прозвенел спасением. Сера вскочила — быть может, слишком резко — и поспешила в класс. Новая тема помогла отвлечься от неприятных мыслей, и Сера целиком и полностью сконцентрировалась на ней, прогоняя воспоминания о Юрии Николаевиче и Несс.

* * *

Погода оставляла желать лучшего — ноябрь принес с собой резкие, холодные ветра и постоянные дожди. Температура не поднималась выше десяти-тринадцати градусов даже днем, и солнце уже не нагревало воздух, не говоря о земле. Несмотря на это Сере было настолько жарко, что приходилось прикладывать ко лбу рукав прохладной куртки.

Она опаздывала, и сильно. Еще и на урок к самому нелюбимому учителю, а все из-за того, что мама забыла развесить белье и оставила его в стиральной машине. Пришлось досушивать рубашку феном, и теперь Сера почти бежала по тротуару, лавируя между пешеходами, фонарными столбами и мусорками. Мелкие, колючие капли моросящего дождя вонзались в щеки, попадали в глаза, и Сера то и дело опускала голову, совершенно не видя, куда идет. Накинутый на голову капюшон не спасал, а только мешал, трепыхаясь от малейшего ветра.

— Черт! — выругалась она, когда на следующем переходе зеленый сигнал светофора только-только погас — ждать следующего надо было полторы минуты. К счастью, спустя треть этого времени поток машин ненадолго прекратился, и Сера, наплевав на все правила, перебежала через дорогу.

Первый урок длился уже пятнадцать минут, когда девушка оказалась на дорожке, ведущей прямо к школе. Закусив губу, она еще больше ускорилась. Охранник задумчиво посмотрел ей вслед, но, даже если он и хотел остановить Серу, она бы не услышала и не заметила. Все ее внимание было сконцентрировано на том, чтобы оказаться в классе как можно скорее.

— Здравствуйте, извините за опоздание, — заученной за восемь лет учебы скороговоркой протараторила Сера, не успев как следует отдышаться. Мало того, что Юрий Николаевич пристально глянул на нее, так еще и головы всех одноклассников обратились к ней, как по команде. На некоторое мгновение Сера почувствовала дискомфорт и тревогу ожидания чего-то нехорошего. Но девятиклассникам требовалось узнать лишь то, кто именно припоздал на урок, поэтому через секунду от интереса не осталось и следа. Правда, Нежнов негромко, но показательно хмыкнул, однако это было уже слишком привычно. А Юрий Николаевич коротко кивнул ей, небрежно бросив: «Заходи» и обратился к классу, возвращаясь к прерванному объяснению темы. Сера, стараясь не шуметь, прошла к своему месту, по пути дружески коснувшись кончиками пальцев плеч Дианы и Несс. Устроившись за партой, неловко приобняла Лилю и, как обычно, подперла подбородок рукой, закинув ногу на ногу.

Следующие пару часов прошли в каком-то вязком тумане. Обществознание, где Сера рисовала на полях тетради бесконечные спирали, пока учительница что-то вещала об общественной морали; алгебра, на которой Сера тупо смотрела в учебник, не видя формул. Весь появившийся было в сентябре энтузиазм к учебе таял прямо на глазах в последние дни, а от осознания того, что неделя только началась, стало еще хуже. Ничего не приносило радость, время тянулось однообразно, и день, кажется, совсем не собирался заканчиваться. Даже веселье подруг не заражало. Они все смеялись над чем-то глупым и поверхностным, что совершенно не представляло для нее интереса. Сера улыбалась… тогда, когда это требовалось. Но не искренне. Искренность осталась где-то далеко, здесь ее не было уже слишком давно.

— Мы идем к этому, — вдруг сказала Ванесса после геометрии, только-только оказавшись в коридоре и хитро улыбнувшись. Сера молча и вопросительно склонила голову набок.

— К кому? — переспросил Егор, маяча за спиной Лили, как тень.

— Отвали, Мильный, — бросила Несс. — Без тебя.

Он не двинулся с места, глядя только на Денисенко, ожидая ее слова.

— Иди, Егор, — она нежно улыбнулась, махнув рукой, и он наконец отступил. Лиля обратилась к Несс: — Так к кому?

— Ну, к Юрию Николаевичу.

— Зачем? — прищурилась Диана. — У нас же следующий урок у него.

— Надо пожаловаться на Зелина.

Зелин?

— А что тебе Гриша сделал? — Сера вступилась за друга, покидая чертоги своего разума.

— Он меня из своего канала удалил!

Сера подняла бровь.

— А Юрий Николаевич тут при чем?

— Да по приколу.

— А погнали, — приняла решение Диана.

Лиля закивала, а Сера протестующе замахала руками.

— Погодите, что вы…

Но компания, хихикая, устремилась к лестнице.

— Черт меня побери, — пробормотала девушка себе под нос и бросилась догонять подруг.

Какого лешего?! Им скучно живется? Юрий Николаевич просто пошлет их, разве не очевидно? Тогда какой смысл лишний раз видеть этого человека? Неужто он им всем так понравился, а в особенности Несс? Как! Разве никто не видит? Почему они тащатся за ним, как собачонка за лишним куском мяса? Что они в нем нашли?..

Несс, не переставая ухмыляться, мелко постучала в дверь ненавистного Сере кабинета.

— Так свет же выключен, — скептически произнесла Некрасова. — Вряд ли он там.

И, будто бы насмехаясь над словами Серы, за стеклом вдруг замаячил черный силуэт, раздалось щелканье замка, и дверь отворилась, открыв взор на несколько усталого Юрия Николаевича.

Сера почувствовала отвращение, ее верхняя губа еле заметно дернулась, выражая презрение. Девушка скрестила руки на груди и отшагнула назад, подальше.

А Несс стояла максимально вплотную к учителю, вскинув голову наверх и преданно глядя ему в глаза.

— Можно к вам? Поболтать?

Сера не сдержалась и фыркнула, взор Юрия Николаевича скользнул по ней. Неприятно. Словно облили чем-то липким. Раздражившись, она впилась в него глазами в ответ, вкладывая во взгляд всю свою ненависть. Юрий Николаевич сразу повернулся к Несс.

— Поболтать? — протянул он, хмыкнув. — Ну, заходите.

Сера мысленно застонала, еще на что-то надеясь, но Ванесса вприпрыжку забежала в кабинет, Лиля и Диана тоже не замедлили оказаться внутри. Оставаться одной совершенно не хотелось, и Сера могла только последовать за остальными.

Она захлопнула за собой дверь немного громче, чем следовало. Лампы решили оставить выключенными, и теперь в неярком свете включенного монитора компьютера выделялась композиция фигур: Несс и Лиля уселись за ближайшей первой партой, Диана сдвинула стул поближе, в проход. Сере хотелось оскалиться, подобно зверю, пнуть учительский стол и убежать вон отсюда. Вместо этого она вскочила прямо на вторую парту, на середину, находясь там одновременно выше и дальше всех от Юрия Николаевича.

— Представляете, меня Зелин в своем канале забанил! — воскликнула Несс.

— Правда? — на лице Юрия Николаевича появилось слабое подобие улыбки. Кажется, Ванесса осталась довольной. Но Сера искренне ее не понимала. Разве не видно, что учитель не в восторге от их визита? Неужели ее подругам нравится такая беседа? И ладно сама Сера, которой Юрий Николаевич в принципе не нравится, но ведь если они так восторженно к нему относятся, зачем насилуют его своим присутствием? Сера что-то не поняла, и это и была цель посещения? Может, девушки не в состоянии разглядеть выражение лица Юрия Николаевича? Что вообще происходит? Это даже не похоже на обычный разговор! Это… странно!

Тем временем Несс вместе с Лилей принялись перемывать косточки Грише, а затем и другим парням. Диана то и дело смеялась, вставляя свои замечания. Они все казались такими расслабленными… Но как? Они доверились Юрию Николаевичу? Сера сидела, как на иголках, не позволяя губам растянуться хотя бы в намеке на усмешку, ее глаза бегали с подруг на учителя, пронзая насквозь. Она была настороже. Мало ли. Несколько раз ее острый взор пересекался с усталым взглядом Юрия Николаевича. И она замечала его каждое невольное движение мышц лица, каждый поворот головы, будто он снова и снова натыкался на острый гвоздь, колющий в самое больное место. Вот, что действительно нравилось Сере. Она упивалась все нарастающей суетливостью учителя, увеличивающейся частотой беспокойных взглядов, посвященных ей. В этот момент ей было наплевать, кто это — она наслаждалась самим фактом психологического издевательства.

Сера твердо решила узнать, какая точка окажется невозвратной.

И, когда Диана в очередной раз сменила тему, Юрий Николаевич в последний раз взглянул на Серу и поднялся из-за стола.

— Так, ладно, давайте на выход. Скоро урок.

Серафима еле удержалась от того, чтобы не расхохотаться. Это была победа, настоящая победа. Торжество светилось в ее бледных глазах, и она его не скрывала.

— Ну бли-ин, — протянула Несс, нехотя поднимаясь со стула.

Сера мягко соскользнула с парты, бесшумно встав на ноги.

— Давайте-давайте, — поторопил их Юрий Николаевич.

Сера ухмыльнулась себе под нос и зашагала к выходу рядом с Дианой, не оборачиваясь. Чем ближе к заветной двери, тем быстрее она шла, постепенно обгоняя подругу. Вот ее ладонь легла на ручку, и в кабинет хлынули потоки яркого света. Сера с облегчением зажмурилась, оказываясь в коридоре — темнота ей порядком надоела.

И вдруг за ее спиной раздались смешки. Она обернулась. Диана и Лиля смеялись и хихикали, глядя куда-то вглубь класса.

— Ванесса! — прикрикнул Юрий Николаевич, стоя возле первых парт и скрестив руки на груди.

Непонимающе подняв бровь, Сера прищурилась и наклонилась вперед, стараясь что-то различить в темном, контрастирующим с освещенным холлом классе. Наконец что-то шевельнулось в крохотном тупике между учительским столом и большим окном — это оказалась Несс, забившаяся в угол и теперь выползающая оттуда со сдавленным хохотом.

Юрий Николаевич, не сдерживая улыбку, мотнул головой в сторону выхода. Девушка поднялась с пола и, изредка шаркая, двинулась к двери. Подруги покатились со смеху

Сера усмехнулась. Пусть он ей и не нравится, но если эти двое не станут лучшими друзьями, она полностью разочаруется в мире.

Перемена началась с привычного гула. Двери кабинетов распахивались, выпуская в коридор потоки учеников, жаждущих свежего воздуха и свободы. Сера вышла из кабинета физики последней. В голове играл хриплый вокал Курта Кобейна. Строчка «Allinallisallweallare» раз за разом прокручивалась в мыслях. Ей не хотелось никуда идти. Не хотелось видеть его — всего лишь урок назад была литература! — и участвовать в этом фарсе, который подруги называли общением на протяжении уже трех дней.

Она попыталась свернуть к лестнице, надеясь затеряться в толпе, но Лиля уже тянула ее за рукав.

— Пошли! — шепотом скомандовала она, глаза ее горели азартом. Егора возле нее не было. Видимо, снова отослала куда-то. — Мы просто спросим про контрольную. Ну или поболтаем, как обычно.

Сера поморщилась. «Как обычно». Эти слова стали для нее пыткой. Ритуал поклонения пустоте. Вчера этот ритуал повторялся каждую перемену, и сегодня начало дня было абсолютно идентичным: подруги не собирались снижать планку.

Она уже подумывала отказаться, уйти в библиотеку, спрятаться среди стеллажей, где было тихо, и никто не заставлял играть роли. Но одиночество пугало сильнее, чем фальшь. Быть изгоем — значит признать поражение. А Сера ненавидела проигрывать.

Поэтому она кивнула, натянув на лицо маску равнодушия, и пошла следом.

Кабинет был открыт. Юрий Николаевич сидел за столом, проверяя тетради. Он выглядел уставшим: плечи слегка ссутулились, пальцы то и дело взметались к переносице, массируя ее. Когда девушки вошли, он поднял голову. Его глаза без особо сильной радости — казалось, эти бесконечные визиты высасывали из него жизнь по капле, и Сера с мрачным удовольствием отмечала этот прогресс — скользнули по группе, задержавшись на мгновение на Серафиме, прежде чем перейти к самой яркой из всех — Несс.

— О, наши постоянные посетители, — произнес он с легкой усмешкой — но она не дошла до глаз: это было еще одним доказательством его пустоты. — Чем могу служить?

Несс тут же оказалась ближе всех, опираясь локтями о край стола.

— Мы соскучились! — выпалила она, широко улыбаясь. — И хотели узнать, когда будет следующая контрольная.

Юрий Николаевич вздохнул.

— Через неделю. Так что готовьтесь.

Разговор завязался сам собой. Несс болтала без умолку, Лиля смеялась, Диана вставляла свои реплики и кивала. Они окружили учителя плотным кольцом, создавая иллюзию близости и дружбы. Их смех звенел в ушах Серы, как колокольчики на шее дрессированной обезьяны.

Сера стояла чуть дальше, прислонившись к краю второй парты. Она скрестила руки на груди, сразу почувствовав себя защищеннее. Ее взгляд был прикован к Юрию Николаевичу. Она наблюдала за ним, пристально и внимательно.

«Это роль, — думала она. Он знает, что они ждут от него и дает то, что они хотят. Но это — лишь эхо чужих слов».

— Сера, ты чего молчишь? — вдруг обратилась к ней Несс. — Тебе неинтересно?

Их взгляды были и в половину не так остры, как взор Юрия Николаевича. Он будто ждал, включится ли она в игру, и был всегда готов, потому что беспрекословно играл по ее правилам. Сколько раз он слышал, как подруги зовут ее Серой, а сам неуклонно следовал ее замечанию, что она только Серафима.

«Нет, — одернула она себя, — никакой игры здесь нет. Это его задача».

Но Несс ждала ответа. Сере захотелось закричать, что это самообман, что ей тошно от этой болтовни, но вместо этого она лишь пожала плечами.

— Мне есть, о чем думать. Домашка по географии, например.

Лиля фыркнула.

— Ой, да ладно тебе. Карты подождут. Тут лучше.

— Сомневаюсь, — буркнула Сера, потупившись.

Только бы перестать быть частью этого абсурдного спектакля.

Но он — спектакль — продолжался. Юрий Николаевич снова начал что-то рассказывать, и девушки снова засмеялись.

В Сере появилось странное, мазохистское желание досмотреть этот спектакль до конца.

Она стиснула кулаки так сильно, что ногти впились ладони до боли.

Вдруг Юрий Николаевич взглянул на наручные часы, и тут же прозвенел звонок, разрывая полотно ложного уюта.

— Ладно, девочки, на урок. — Он встал. — Не опаздывайте.

Подруги поднялись со своих мест, переговариваясь. Сера отошла к шкафам и постояла там несколько секунд, провожая взглядом удаляющуюся фигуру учителя. Он прошел мимо нее, даже не посмотрев, словно ее не существовало. В каждом его движении читалась та самая вежливая, пластиковая пустота, которую она так презирала.

Сера выдохнула, чувствуя внутри волну холодной ярости, но на что она была направлена — оставалось неясным. Казалось, на все: на него, на Несс с ее преданными глазами, на Лильку и Диану с их глупым смехом — даже на саму себя, стоящую здесь и теряющую время.

Она быстрым шагом вышла из кабинета, обгоняя подруг. Ей нужно было уйти одной.

«Ладно, — подумалось ей. — если ты решил играть в эту игру, чертов учитель, я тебя обыграю».

Но победное шествие в одиночестве сорвалось на следующем же уроке. Виктория Максимовна, после того, как девятиклассники сдали небольшие проверочные работы по прошлой теме, принялась что-то рассказывать о литосферных плитах.

Сера сидела, уставившись в окно на свинцовое небо. К концу шестого урока ноги практически гудели, а голова будто утяжелилась в несколько раз. Хотелось просто добраться до дома, рухнуть на кровать и включить песни Кобейна на полную громкость.

После звонка она с неимоверным облегчением собирала вещи, уже мысленно подходя к своему подъезду. Но планам на тихий вечер не суждено было сбыться.

— Ну мы же не пойдем просто так? — Несс вдруг возникла возле ее парты, блестя глазами. В ее голосе звенело то самое неуемное желание продлить этот день…

И Сера с ужасом понимала, каким способом.

— Зайдем к Юрию Николаевичу? Просто на минуточку! Ну пожалуйста!

Диана улыбнулась, но без снисходительности, а скорее с поддержкой. Лиля с радостным лицом вскочила, хватая рюкзак, хлестнув волосами по лицу проталкивающегося к выходу Грише. Тот было возмутился, но Денисенко даже не повернулась в его сторону. Сера неискренне хихикнула, наблюдая за другом. Сейчас ей было не до шуток.

— Может, не стоит? — вымолвила она.

— Стоит, и еще как! — вскричала Несс. — Бежим!

— Лиль? — раздался бас, появлявшийся везде, где была Денисенко. Сера не удержалась и закатила глаза. Постоянное присутствие Егора, совершенно не вписывавшегося в их компанию, постепенно начинало раздражать.

— Иди домой, Егор.

Хихикнув, Лиля потрепала его по волосам.

— Бежи-им! — напомнила Несс, стоя возле двери на низком старте.

— Бежим!

— Но…

Сера могла бы не идти, не сворачивать к его кабинету вместе со всеми… Но решила поступить иначе, пойти со всеми. Не в ее духе было отступать. Отсутствие трактовалось бы как уступка или, что еще хуже, проигрыш.

Ну уж нет. Ни за что.

— Ладно. Только на две минуты, — пробормотала она, плетясь за подругами.

Коридоры пустели, пахло мокрой одеждой. Дверь кабинета была приоткрыта, внутри горел свет.

Несс, не постучав, толкнула дверь и влетела внутрь, словно ураган.

— А у вас есть девушка?

Сера уставилась на нее, как на больную.

Спрашивала Несс, а провалиться сквозь землю захотелось Сере…

Но еще больше она изумилась, когда Юрий Николаевич, чуть усмехнувшись их неожиданному вторжению, кивнул.

У него? Девушка?!

Сера мысленно пожелала неизвестной даме стальных нервов и вечного счастья.

— Обычно школьники после уроков домой идут. Или у вас еще седьмой есть?

В его фразе слишком легко угадывалась попытка перевести тему, и Сера с трудом сдержала смешок.

— Нет, мы просто к вам зашли! — лучезарно улыбнулась Лиля. Но Несс, зациклившись на одном, уже не могла переключиться на другое, и теперь переходила в наступление, требуя подробностей:

— А как ее зовут? Сколько ей лет? Фотка есть? Покажите!

Перевести тему не удалось. Юрий Николаевич вздохнул. Не страдальчески, как показалось Сере сначала, а скорее с видом человека, который понимает, что осада неизбежна.

— Ванесса, тебе не кажется, что…

— Ну мне же просто интересно, — заныла она, извиваясь ужом. — Хотя бы имя скажите. Ну пожалуйста.

«Порчу навести хочет, не иначе», — развеселилась Сера, скрестив руки на груди. Несс была настолько предсказуемой в своей жажде внимания, что это вызывало почти жалость. Ей просто нужно было быть везде первой: первой узнать, первой спросить, первой понравиться. Глубины — ни грамма.

Учитель прищурился.

— Имя… — протянул он задумчиво. — В античной культуре оно трактуется как «гостеприимная». Или «принимающая гостей».

Несс нахмурилась. Очевидно, она ожидала услышать «Настя» или «Лена». Ее кругозор, ограниченный рамками школьной программы и трендами, дал сбой.

— Не знаю, — Ванесса быстро сдулась, как воздушный шарик.

— Ну вот и все.

Юрий Николаевич с ироническим сочувствием пожал плечами.

На лице Серы появилась ухмылка — вот это действительно было классно. Ловкий, элегантный, как пируэт, уход. Все-таки есть плюсы в том, чтобы быть ходячей методичкой.

И кто-то эту методичку полюбил настолько, что даже согласился на отношения.

— А сколько ей, ну примерно? — чуть тише продолжила Несс, не в силах смириться с поражением. «Не умеет проигрывать, — подумала Сера. — Как я». Вот только Лебедева всегда требовала громкого реванша.

— Достаточно, чтобы быть мудрее тебя, — парировал Юрий Николаевич, не отводя глаз от монитора компьютера.

Сера прыснула в кулак. Одно очко в пользу учителя.

В этот момент телефон в кармане брюк дал короткую вибрацию. Сера отвлеклась от этого глупого, но не менее интересного представления и вытащила его. Внизу светилось уведомление от Афони:

«Привет. Как там твой новый препод? Все еще бесит?J Вечером созвонимся?»

Теплая волна прошла по телу. Вот он, человек, которому она по-настоящему дорога. Ему важна была настоящая Сера, а не та, чью маску она носила здесь.

Сера быстро набрала ответ: «Бесит. Спасай», и сунула телефон обратно. Настроение поползло вверх, и она, чуть отвернувшись от компании, позволила себе искренне улыбнуться.

Беседу оборвал Юрий Николаевич. Со стороны его слова были вежливыми, по-учительски нейтральными, но Сера увидела в них усталость. Ему надоела их компания. Каждый день на протяжении этой недели, почти каждую перемену он видел их, слышал их голоса, тараторящие всякий подростковый бред. Сначала он мирился, да… Может, ему даже нравилось. Но, — Сера с наслаждением это признала, — всему есть конец.

Школу девушки покинули вместе. Сера шла сзади, вставив в ухо один наушник. Гитарный риф ударил по перепонке, проникая в мозг, и она буквально чувствовала, как мысли становятся чище, яснее, словно раскладываясь по полочкам. Она не сразу услышала, как ее позвала Диана:

— Сера! Ты с нами?

— Что?

Некрасова нехотя уменьшила громкость музыки.

— Мы в магазин идем. Ты с нами?

— Нет. — резко ответила она. — Я домой.

— Почему? — спросила Несс. Глупый вопрос. «Почему ты идешь домой?»

— Просто не хочу, — отрезала Сера.

— Ну и ладно.

— Я завтра с тобой жвачкой не поделюсь! — засмеялась Лиля.

— И не надо.

Пути разошлись: подруги свернули в переулок, а Сера продолжала идти прямо. На этот раз она нацепила оба наушника, и теперь, наедине с любимыми песнями, ей казалось, что она наконец свободна. Да, ненадолго. Но хотя бы на один вечер.

На перемене кабинет русского языка и литературы, как обычно, превратился в точку притяжения. Несс уже сидела на краю первой парты, болтая ногами в воздухе, Лиля устроилась на стуле, Диана облокотилась на его спинку. Юрий Николаевич стоял у окна, прислонившись плечом к стеклу, и что-то рассказывал — негромко, без учительской назидательности, просто перебирая слова, как четки. И лишь Сера держалась поодаль, практически прячась за спинами подруг, молча, будто ее здесь не было. Принцип, граница, способ не подпускать его — того, кого девчонки принимали за своего лучшего друга — ближе, чем позволяла роль ученицы. Она наблюдала за тем, как Несс смеется, Лиля кивает, учитель иногда улыбается уголком губ, и чувствовала только холодное отчуждение. По крайней мере, так она себе это объясняла.

Но сегодня в кабинете было как будто немного теплее, чем обычно. Юрий Николаевич говорил о чем-то, связанном с текстом, который они будут проходить чуть позднее — о том, как автор прячет смысл не в словах, а в паузах, в том, что остается невысказанным.

Несс хмыкнула, перебросив косу через плечо:

— Ну да, типа как когда ты молчишь, а все думают, что ты злишься, а ты просто устал?

Сера почувствовала, как внутри поднялось раздражение. То самое знакомое, почти физическое ощущение, когда чужая мысль проходит мимо сути, царапая по нервам, как ноготь по стеклу. Ее пальцы, до этого спокойно лежащие на предплечьях, непроизвольно сжались. Ногти, белые, аккуратно покрытые гель-лаком, вдавились в ткань черного пуловера.

Она не планировала говорить. Она дала себе слово не вступать в диалог, не давать ему повода думать, что ее молчание — это приглашение. Но слова уже поднимались к горлу.

— Не совсем, — произнесла она еле слышно. Но в классе, где громкий гул коридора оставался за дверью, этого хватило.

Все обернулись. Несс удивленно приподняла брови, ее улыбка стала чуть кислее. Юрий Николаевич медленно повернул голову. Его взгляд, холодно-зеленый, обычно скользящий по классу без задержки, на этот раз остановился на ней, внимательно разглядывая. Он чуть склонил голову, и Сера почувствовала, как жар заливает щеки.

Она не отвела глаз.

— Пауза — это не усталость, — продолжила она, и голос вдруг окреп, звеня от напряжения. — Это пространство. Автор оставляет его, чтобы читатель сам заполнил пустоту. Если заменить паузу объяснением, текст теряет вес. Становится… плоским.

Она замолчала. Внутри тут же поднялась паника. Зачем? Зачем она это сказала? Она же не хотела. Она же держала дистанцию. Она же… Пальцы еще сильнее впились в одежду, сердце застучало так, словно взбесилось. Сера уже готова была отвернуться и уйти, но Юрий Николаевич не дал ей это сделать.

Он отстранился от окна, выпрямился.

— Именно, — сказал он. — Ты права.

В этом согласии было только признание равного голоса.

Звонок должен был прозвенеть через минуту. Кто-то из девчонок потянулся, зевая, но для Серы время изменило плотность. Она смотрела на Юрия Николаевича, а он — на нее. Так, что она поняла: граница, которую она считала бетонной, оказалась стеклянной. И она сама только что коснулась ее рукой.

— Зовите меня Серой, — попросила она и отвернулась первой.

Некрасова вышла в коридор, где воздух был свежее. Прижалась спиной к стене рядом с дверью, пока никто не видел, закрыла глаза. И губы сами собой дрогнули в тихом, внутреннем «черт».

Она проиграла.

* * *

На доске мелом выводились бесконечные формулы сокращенного умножения, превращаясь в белую вязь на темно-зеленом фоне. Квадрат суммы, разность кубов, вынесение общего множителя — все это казалось Сере верхом утилитарной банальности. Математика была честной: она не врала, не притворялась глубокой и не пыталась казаться тем, чем не являлась. Если «икс» равен двум, то он равен двум, и никаких тебе двойных смыслов, подтекстов или скрытых пауз, которые нужно разгадывать. Твердь логики, понятная, изученная вдоль и поперек еще в седьмом классе. Никаких тайн, никакой мистики.

В отличие от…

Она резко одернула себя, впиваясь ногтями в ладони под партой так сильно, что осталось восемь полукруглых следов, по четыре на каждой. Никаких «в отличие от». Запретная конструкция. Юрий Николаевич — просто учитель. Функция в системе координат школьной жизни. Хороший, плохой, компетентный или пустой — неважно. Он выполняет свою работу, она — свою. Точка.

Но почему тогда его фраза о том, что она была права, до невозможности короткая и банальная, звучала сейчас в ее голове громче, чем скрипучий голос математички, вещающей о дискриминанте? Почему его слова накладывались на уравнения, искажая их, заставляя цифры плясать перед глазами в каком-то нелепом, раздражающем танго?

Сера злилась на собственную память, на этот предательский механизм воспроизведения, который работал до ужаса идеально. Она хотела забыть этот разговор, вычеркнуть те десять минут как потраченное впустую время, но вместо этого мозг, годами тренированный понимать сложные тексты, искать метафоры и скрытые мотивы, теперь с тем же остервенением анализировал его интонацию.

Это бесило. Это было физически невыносимо, как зуд в месте, до которого невозможно дотянуться. Даже не сделав ничего особенного, не пытаясь понравится ей специально, он вторгся в ее ментальное пространство. Он заставил думать о себе на уроке алгебры, среди сухих цифр и переменных. А Сере ненавистно было чувствовать, что кто-то имеет над ней власть, пусть даже такую призрачную, существующую только в ее собственной голове.

Весь класс решал уравнения. Кто-то делал наперед, кто-то усиленно пытался понять сам процесс, внимательно переписывая с доски. Но Сера решала другое уравнение, над которым не бился никто: загадку по имени Юрий Николаевич. И решения не было.

— Зелин!

Гриша прямо-таки встрепенулся, вытянувшись в струнку и весело отозвался:

— Чего?

— Мне ску-учно.

Он удивленно повел бровью, словно говоря: «Вот это у тебя запросы, Некрасова».

— Ты хочешь, чтобы я тебя развлек? — Гриша поднялся с пуфа, потягиваясь и разминая затекшее тело.

— Очень.

Сера подошла ближе, уловив аромат мандаринов — Зелин их просто обожал. Ей вдруг захотелось, чтобы он обнял ее, несмотря на все протесты, и заглушил собою все мысли.

— О, так мы веселимся таким образом? — пониженным тоном поинтересовался Гриша. В его голосе проскользнула надежда.

Сера вздрогнула. Эта надежда резанула по совести.

— Зелин, ты хоть понимаешь, что ты чертовски красив? — выпалила она, глядя ему прямо в глаза. Это была правда. И ложь одновременно. Правда — потому что он действительно был хорош собой. Ложь— потому что сейчас ней было плевать на его красоту. Ей нужно было просто чувствовать что-то живое, теплое, доступное.

— По-твоему, я никогда не смотрюсь в зеркало? — усмехнулся он, но улыбка не дошла до глаз.

— В жизни люди видят нас на сорок пять процентов красивее, чем мы себя.

— Спасибо за информацию.

Они продолжали стоять друг напротив друга, и воздух между ними будто становился все наэлектризованнее. Гриша медленно поднял руку, собираясь коснуться ее щеки, но остановился в сантиметре от кожи.

— Серафима, я тебя так поцелую. — прошептал он.

Девушка промолчала.

— Не играй с огнем, пожалуйста, — взмолился Зелин, опуская руку. — Я сгорю.

— Это тренировка, — глухо сказала Сера.

— На что?

— Не знаю. Сказала же, мне скучно.

— А мне нет. Мне больно.

Слова ударили точнее любой пощечины. Она резко развернулась.

— Иди к своим пацанам, Гриш. Им ты нужен. Целиком.

И тут же испарилась, оставив его стоять посреди коридора.

А Сера шагала к кабинету, опустив взгляд в пол.

Зачем она это сделала? Почему ей нужно было так подразнить друга? Получить его ведение на провокацию и ощутить презрение? Ради чего это все было?

«Я сучка», — думала она. «Самая настоящая сучка». Так беспардонно издеваться над самым больным чувством… Она ведь знала. Знала, что Гриша любит ее еще с четвертого класса и готов последовать за ней везде. Ловит каждую кроху ее внимания, боится переступить черту. Надеется, что она примет его. Но Сера не может. Просто не может. Да, она видит в нем привлекательного парня — но друга. К тому же, у нее есть, кого любить. Афоня, хоть красотой и не блещет, зато понимает ее лучше всех и ухаживает именно так, как она любит — с балансом нежности и доминирования. Именно поэтому сразу позволила себя уломать, буквально отдалась в руки Покровскому. И теперь считает себя полностью счастливой.

Но Гриша, Гриша, бедный Гриша. Что она с ним творит? Она ведь играется, видит в нем развлечение, в чем сама только что ему и призналась. От скуки решила соблазнить и так влюбленного. И что это дало? Ей не нужны его ласки, поцелуи, ухаживания. Когда-то Сера так ему и сказала: не нужны. С тех пор Гриша старается как-то скрывать их, не показывать слишком явно. Но он все еще надеется.

Какой-то мальчик из начальных классов вылетел из-за угла, чуть не сбив с ног Серафиму. Она вскрикнула и выругалась. Мальчик бесследно исчез за поворотом. Ну и дети пошли. В то время, когда Сера сама училась в началке, они всегда извинялись перед старшеклассниками, если причиняли им какое-то неудобство. Сейчас же все происходит наоборот.

Да, раньше и трава была зеленее…

Раньше и учителя-красавчика они не имели.

Девушка остановилась, как вкопанная.

— Сера! — приветливо воскликнул Юрий Николаевич и помахал ей рукой. Полы длинного угольно-черного пальто взметнулись, и она восхищенно выдохнула.

— Здрасьте! — кивнула она, с трудом скрывая бешеную радость. Пришел. Пересекся с ней. Поздоровался, назвав по имени. По-доброму поздоровался! Да он даже как будто рад ее видеть! И это всего лишь после недели чуть более тесного общения?

— Занесешь портфель? — учитель вопросительно взглянул на Серу, провернув между пальцев ключи от кабинета и тут же вставив их в защелку.

— Давайте, — согласилась она, с трудом оторвавшись от наблюдения за четкими движениями длинных, красивых пальцев. К тому времени, как Сера оказалась возле двери, Юрий Николаевич находился уже внутри, включая свет и что-то поправляя на столе. Стояла тишина. Сера не знала, как для Юрия Николаевича, но для нее она была уж очень неловкой. Вспомнив, как Несс и остальные беззаботно затягивали разговор, она коротко вдохнула и улыбнулась:

— А как у вас дела?

Юрий Николаевич вздохнул, пожал плечами.

— Терпимо, хотя обычно у людей в день рождения все хорошо…

— Ой, у вас день рождения сегодня?

Он кивнул, улыбнувшись.

— Поздравляю! Счастья, здоровья и… Что вам еще можно пожелать?

— Спасибо, милая, мне и этого достаточно, — усмехнулся Юрий Николаевич. — Обычно учителям желают всего учительского…

— Ну, мы же не в началке, чтобы желать вам послушных учеников. А почему у вас не все так хорошо, как хотелось бы?

— Слишком много дел. Работа, университет… Еще и с семьей надо как-то видеться.

— И с девушкой? — услужливо подсказала Сера.

— И с девушкой.

Сере показалось, что это он произнес с какой-то другой интонацией — натянутой, что ли. Но, может, ей просто захотелось услышать именно так.

— То есть, вы не вместе живете? — продолжала осторожно расспрашивать она.

Юрий Николаевич покачал головой.

— А вы хотите?

Неопределенное пожатие плечами.

— Наверное, да. — добавил он. — Не знаю, это трудно.

— Разве? — заинтересованно спросила Сера. В книгах съезжавшимся героям вроде бы было не очень легко, но и не так, чтобы прям сложно.

— Да. К тому же, я боюсь потерять нашу романтику — быт ее изгоняет.

Сера разочарованно опустила голову. Она уже вовсю планировала, как в скором времени они с Афоней будут жить вместе, и каждый день будет наполнен любовью… Ей не хотелось, чтобы их отношения стали такими же, как и ее родителей: общаются между собой так, будто просто хорошие знакомые, редко даже просто обнимаются… Неужели это все совместный быт?

— А с друзьями вы часто видитесь?

— Ты уверена в том, что они у меня есть?

Сера не заметила, как задержала дыхания. У Юрия Николаевича… нет друзей?

— О… — с печалью выдохнула она. — Постойте, а как же я… мы?

Учитель усмехнулся.

— Ну ладно, есть. И вижусь я с ними пять дней в неделю.

Она улыбнулась, но улыбка вышла печальной.

— Послушай, что я скажу.

Он подозвал ее жестом, прося подойти чуть ближе. Сера, непонимающе наклонив голову, сделала шаг к учительскому столу и наклонилась вперед.

— Будь аккуратна, выбирай друзей с умом. Не теряй тех, кто дорог, выкидывай из жизни тех, в ком сомневаешься. Не совершай чужих ошибок.

Сера медленно кивнула, с трудом удержавшись от того, чтобы отвести взгляд от стыда — но не перед ним, а перед Гришей.

— Почему вы…

— Юрий Николаевич!

Оба вздрогнули от неожиданности: Сера отшагнула назад, Юрий Николаевич отъехал к стене на своем офисном кресле.

— Здравствуйте! — радостно воскликнула Ванесса и, оставив рюкзак возле парты, в один миг оказалась у учительского стола. — Я по вам уже соскучилась!

— Всего за день? — хмыкнул Юрий Николаевич.

— Да!

Взгляд Несс был таким искренне обожающим, что Сера удивилась. Нет, конечно, Юрий Николаевич оказался вполне приятным человеком… но не до такой же степени! Хотя… чего она удивляется? Это же Несс!

Телефон коротко завибрировал. Сера выудила его из кармана, заведя выбившуюся прядь волос за ухо.

«Привет, солнце. Свободна сегодня?» — интересовался Афоня.

«Привет, да».

«Тогда мы идем на свидание. Я зайду за тобой».

Сера хихикнула.

«Нет собственной машины, поэтому не можешь написать «заеду», да?»

Через пару секунд сообщение оказалось исправлено на «заеду».

«А на чем? Бентли или какая-нибудь Тесла?» — Серафима добавила ухмыляющийся смайлик.

«ПАЗ. Подъедет по расписанию, с целым конвоем личной охраны, большой и просторный».

«Хахаха. А вдруг ты украдешь меня?»

«Тебе же будет лучше. Провести выходные с любимым парнем — разве не мечта?»

«Мечта, только запретная».

«Ну, не бойся, малыш».

Он вышел из сети на полминуты, потом снова зашел.

«Все, приеду часов в пять, чтобы к этому времени была просто сногсшибательна».

«Я всегда сногсшибательна!»

Но Афоня снова покинул сеть.

Сера радостно подскочила — наконец-то им удастся вырваться на свидание! И неважно, куда ее повезет Афоня — главное, что вместе, что вдвоем! Может, они просто погуляют в парке, а может, съездят куда-нибудь в ресторан или кафе, прямо как взрослые. От предвкушения задергались пальцы, перебирая в воздухе, и Сера прикусила губу.

И вдруг у нее в голове зазвучал голос Дианы. Гордый, напыщенный, но обращалась она не к Сере.

«Представляете, Некрасова на выходных наконец-то ходила на свидание со своим парнем!»

Серафима вздрогнула и покраснела, когда в представлении возник второй собеседник.

«Правда? — хмыкнул мягкий баритон. — А что, раньше не гуляли?»

Сера встряхнула головой. Почему именно Юрия Николаевича представило ее воображение?

Но сцену, возникшую в таких ярких и четких красках, нельзя было оставить без внимания. Девушка быстро открыла заметки на телефоне, намереваясь записать этот придуманный диалог, пока что без имен — а вдруг получится хороший материал для какой-нибудь книги?

«Гуляли, — оправдываясь, звенел в голове ее собственный голос, — только редко».

«Раз в тысячу лет!» — пылко добавляла Диана.

«А чего так?»

«Да как-то времени не находили…» — смущенно тянула Сера.

Юрий Николаевич кивал, затем с неподдельным интересом спрашивал:

«Куда ходили?»

«В корейское кафе», — не успев подумать, сразу представила Серафима. Конечно, вряд ли Афоня поведет ее сегодня именно туда, но в разговор вписывалось гармонично.

Учитель вдруг усмехнулся.

«Целовались?»

Сера вздрогнула, телефон чудом не выпал у нее из рук. Да уж, фантазии явно выходят из-под контроля. Что за бред? Юрий Николаевич никогда бы не спросил о таком. Нет, это надо вычеркнуть.

Сера стерла последние реплики и быстро дописала нейтральную концовку. Перечитала. Вышло очень гладко, и ей по-настоящему понравилось. Вот бы так в реальности поговорить.

И вдруг ее осенило.

Да ведь это возможно!

Будто бы только сейчас открылись глаза, и перед ней пронеслась вся эта неделя, каждая перемена, заполненная разговорами. Юрий Николаевич всегда говорил именно так! Именно поэтому Сере удалось настолько четко перенести его манеру общения в вымышленный диалог. Она знала его ритм, паузы.

Она ощутила пустоту — ей не хватало этого. Не хватало его привычки несуетливо растягивать слова; тона, от которого любая реплика прозвучала бы галантно и вежливо. С ним хотелось делиться чем-то своим, даже если не в тему, или если не был задан вопрос. Он тянул к себе, буквально побуждая открыться, рассказать про что-то интересное, что, казалось, другим просто не объяснить. С ним не было страшно, неловко — с ним было уютно, спокойно и приятно. «Можно даже к психологу не ходить, просто поговорить с ним — и все», — развеселилась Сера, пытаясь свести все к шутке.

Но вдруг поняла: ей необязательно разговаривать с им в реальности. Достаточно просто представить. Перенести на бумагу или в электронный формат, а потом перечитать и почувствовать, как с плеч спадает тяжелая гора бремени.

И сразу захотелось, чтобы поскорее наступил понедельник.

Сера представила, как Несс снова потащит всех в кабинет, и будет юлить перед Юрием Николаевичем, чтобы тот их пустил — ну прямо как собачонка, еще немного — и хвостом завиляет! Но тот, конечно, их пустит, хоть и сделает вид, что нехотя. А в глазах явно будет читаться радость — его, все еще незнакомого и чужого, приняли, не отвергли. Он, как обычно, не включит свет, хлопнет дверью, и из Ванессы польются слова, связные и нет, осмысленные и просто случайные, но Сера наконец поймет, почему она так говорит. Просто Несс первая сломалась под чарами нового учителя, на нее первую подействовала его притягательная аура. В нем словно находился магнит, мягкий, но сильный, вытягивающий слова, пусть даже какие-то простые, неважные.

И броня Серы, самая крепкая из всех, наконец треснула.

Она не заметила, как оказалась за этими размышлениями дома, и теперь сидела в комнате, не включив свет — случайно или нарочно? В телефоне снова светился чат с Афоней, Сера чувствовала, как внутри нее что-то необратимо меняется. Она думала, до чего же была глупой, если не разглядела Юрия Николаевича сразу. А еще считала себя знатоком психологии…

Нет, все не так. Просто он — не простая личность, которую легко можно раскусить, прочесть, будто открытую книгу.

Сера выключила телефон, отбросив его на кровать. Экран погас, оставив ее в тишине. Но в этой тишине звучали голоса. Их голоса.

Она закрыла глаза и прикусила губу до боли.

Только бы дождаться понедельника.

Сера потянула на себя дверь, и теплый, почти горячий плотный воздух из обогревателей обволок ее замерзшее лицо — она наконец снова почувствовала онемевший было нос. Турникет запищал, пропуская вперед. Под ногами, громко переговариваясь и хихикая, сновали первоклашки с громоздкими портфелями, то и дело задевая ими девушку. Это раздражало. Она закатила глаза и поспешила оказаться в крыле средней школы, где было немного тише и спокойнее.

Первый урок здесь — у него.

Выходные прошли в тягостном ожидании, и сейчас Сера чувствовала нарастающий жар предвкушения. Везде скука, везде пошлые, банальные слова, и только он мог понять ее манеру речи, мысли — жизни. Не только понять, но еще и поддержать ее. В этих беседах ее разум может раскрыться полностью, не боясь непонимания и упиваясь свободой мысли и ее выражения. Свобода, да, именно свобода. Она охватывает подобно азарту, и, когда Сера находится в пылу описания, спора или объяснения, все вокруг замолкают и смотрят. Они — с непониманием, либо же с тупым интересом. Он — с таким же горячим воодушевлением. А когда она завершает речь, он подхватывает, и говорит, говорит так же, как она. Они меняются ролями, теперь она сосредоточенно вслушивается, вглядывается в него, стараясь не потерять ни одной детали, ни одного словечка, а он говорит — беспрерывно, связно, свободно.

Конец — приход к общей точке. Оба торжественно глядят друг на друга, обоих охватывает гордость — мол, вот моя родственная душа. Сердца стучат немного быстрее, чем требуется, дыхание часто, но глубоко. Однако этот момент прерывается самым глупым образом — кто-то из зрителей решается сменить тему, вставить слово. И оно звучит так неправильно, так неподходяще, что весь восторг уходит без следа, появляется мерзкий повседневный осадок. И вот, разговор снова входит в обыкновенное русло, в изъезженную сотни раз колею, он уже ничем не отличается от иных разговоров. Егои ееплечи почти незаметно опускаются — хочется еще. Это своеобразный наркотик; элита, не всегда доступная, а тем более и понятная, без которой счастливцы, могущие, но еще не пробовавшие понять, живут в удовольствие, но стоит только прочувствовать ее вкус — она становится необходимой. Без этого разум голодал, питаясь мусором школьных сплетен и пустых разговоров.

Сера спустила рюкзак с плеча и легким движением отправила его на пуфик возле кабинета. Но вес портфеля предательски переместился, и он печально сполз на пол, звякнув молнией. Она ругнулась себе под нос, наклонилась, подхватила его за лямку и аккуратно опустила обратно на пуф.

Без пятнадцати девять. Где остальные?

Вопрос был глупым, но Сера задала его себе с риторической целью. Несс и Лиля всегда приходили поздно, минут за пять до начала урока. Диана появлялась раньше, но Сере все равно часто приходилось ее поджидать.

И какой же получился сюрприз, когда Серафима завернула в гардероб и увидела саму Лаврову.

— У нас что, сегодня праздник? — поинтересовалась Сера, обнимая подругу. — Или у меня галлюцинации? Кажется, мы впервые пришли в одно время.

— Нет, просто маме сегодня на маникюр, — Диана повесила свою куртку на крючок и принялась стаскивать короткие зимние сапожки. — Вот и выгнала из дома пораньше.

— Молодец твоя мама, можно так почаще? Не люблю тут находится одна.

— Почему?

— Не знаю, — Сера пожала плечами, — причина неопределенная. Просто не нравится.

— Ладно.

Некоторое время девушки молчали.

— Кстати, — заговорила Диана, — как у тебя с Афоней? Ты в последнее время как-то не очень о нем распространяешься. А раньше о нем только и говорила.

— О чем распространяться? Это тогда у нас интриги кипели, а теперь так, переписываемся, нежностями обмениваемся. Рутина.

— «Ты мое солнце», «А ты мой зайка»?

Сера улыбнулась.

— Иногда. Чаще остроумничаем.

— А на свиданки не ходите?

— Редко. Времени нет. Ни у него, не у меня.

Диана заметно удивилась.

— А он инициативу проявляет вообще?

— Я тебе так скажу: всегда, а я чаще отказываюсь. Жалко, конечно, редко вживую видимся. Но я свободна тогда, когда он занят, и наоборот.

— Чем он занят? Ты, знаю, французский постоянно учишь, стихи пишешь, а он?

Подруги покинули гардероб и медленно двинулись к кабинету.

— То компьютерные классы, то шахматные занятия и соревнования.

Диана что-то неопределенно промычала и села на пуф. Сера поместилась рядом.

— А ты парня себе найти не хочешь?

— Не, — Лаврова мотнула головой. — Романтика не для меня. Все эти ваши сопли и слюни — мне и в качестве пассивного участника достаточно, — она красноречиво провела большим пальцем по горлу, страдательно закатив глаза.

— Ну, могу и не делиться с тобой своей личной жизнью, если ты так устала… — протянула Сера.

— Я не это имела в виду. Сплетни мне нравятся. — Глаза Дианы задорно сверкнули.

— Противоречивая ты, — Серафима вздохнула и откинулась назад, упершись спиной в твердую белую стену.

— Сколько времени? — вдруг спросила Диана.

— У тебя телефон тоже есть, между прочим.

Диана фыркнула и достала телефон из кармана, включила экран.

— Без пяти.

— И где все?

Возле кабинета, помимо Серы и Дианы, находилось еще человек десять из их класса.

— Придут. Они же все опаздуны.

Прошло две минуты. Сера начинала все чаще поглядывать на дверь. Обычно в это время она уже была открыта, но, кажется, Юрий Николаевич еще не желал никого видеть. Конечно, в понедельник никто ничего не хочет.

— Чего ты? Так не терпится зайти? — поддела Серу подруга.

— Не люблю, когда график сдвигается, — проворчала она, поерзав на пуфе.

— Верю, — ухмыльнулась Диана.

Еще две минуты. Одноклассников прибавилось, но остальной части их компании еще не было.

Дверь все не открывалась.

— Мне так не нравится, — Сера не вытерпела и вскочила, закидывая рюкзак на спину.

В эту же секунду по коридору раздались цокающие звуки ударов каблуков о плитку. Резкие, сухие, как удары хлыста. Какая-то учительница, держа в руках черную папку и глядя поверх голов, приближалась к ним. Серафима отвернулась, прикусив губу, не придавая женщине значения, но та подошла вплотную к их кабинету.

Она не постучалась. Вместо этого щелкнул проворачивающийся ключ, дверь растворилась, учительница прошла внутрь и включила свет.

— И что это значит? — спросила Диана.

— Мне-то откуда знать? — прошептала Сера, внутри нее все ухнуло вниз.

Учительница выглянула в коридор.

— Девятый класс, проходите, — манерно произнесла она. Зазвенел звонок.

«Его сегодня нет», — подумалось Сере.

* * *

Она почти ничего не слушала. Просто сидела, подперев щеку и уставившись куда-то в стену. Она думала.

Почему он не явился именно в тот день, который Сера ждала с таким нетерпением? Ведь сегодня у нее в планах было взять инициативу разговора целиком на себя, не давая права слова другим. В особенности тяжело было бы заглушить Ванессу, но Сера готовилась и была полна решимости. Так почему судьба настолько нагло отказала ей в этом?

Ее взгляд скользнул по учительскому столу. Ярко-неоновый, обычно собранный кубик Рубика по какой-то причине стоял разобранным. Хаотичность цветов непривычно напрягала глаза. Сера вздохнула. Несобранная головоломка навевала еще большую тоску. Девушка постаралась не смотреть на нее.

Учительница тараторила тему урока так, будто боялась, что слова закончатся. Ее голос был плоским, лишенным интонация, скрипучим, как несмазанная дверь. Даже те, кто сначала находился в оптимистичном настроении, постепенно заскучали, потеряв смысл урока. Класс погрузился в апатию. Но вот учительница ненадолго прервалась, чтобы сделать глоток воды, и с задней парты донесся голос Смирняка:

— А где Юрий Николаевич?

Сера встрепенулась. Хоть кто-то озвучил ее мысли.

Замещающая некрасиво сморщила нос, отставив бутылку.

— Вам разве не говорили?

— Нет, — хором откликнулся класс.

Она хмыкнула и повернулась к компьютеру.

— Ну ладно.

— Так где же? — не угоманивался Лешка.

— Откуда мне знать? — грубо бросила учительница, тряхнув волосами, собранными в аккуратную мальвинку. Одета она была в строгое черное платье до колен и пиджак. Свободолюбивой Сере она сразу не понравилась — слишком уже правильной казалась эта женщина. Тем более ее отправили замещать урок самого Юрия Николаевича. А тут еще и грубостями начала кидаться.

И Сера, неожиданно даже для самой себя, разозлилась.

— А вы должны знать. — вклинилась она. — Вы же замещаете его урок, значит, и причина обязана быть вам известна.

Учительница медленно повернула голову, испепеляя Серу взглядом.

— Вам не сказали, — процедила женщина, — и я не скажу. А ты, выскочка, знай свое место. Маленькая еще. Тебя не учили, что со старшими нужно разговаривать вежливо?

У Серы перехватило дыхание. Она окончательно вскипела.

— Замечу, что уважительно нужно общаться со всеми, независимо от возраста и должности. И мне не нравится, как вы только что обратились ко мне.

Одноклассники притихли. Перепалка привлекла внимание каждого.

— Фамилия?

Учительница, не церемонясь, пошарила руками в кипах бумаг на столе, отыскивая свободный лист. После тщетных поисков все заявления, тетради, записки и работы учеников оказались в полном беспорядке. Заменяющая закатила глаза, полезла в ящик стола, с победной ухмылкой выудила оттуда какую-то белую, неисписанную бумажку и, цокнув винными ногтями по лакированной деревянной поверхности, подхватила с него одну из рассыпавшихся ручек.

— Верните все, как было. — не выдержала Сера.

— Что? — кажется, учительница не расслышала.

— Решительно ничего, — выдавила Некрасова, чувствуя, как голос предательски подскочил наверх. Ну почему она снова теряет контроль?

Замещающая скривилась от возмущения. Ее лицо начало наливаться кровью.

— Простой жалобой тут не ограничиться. Я напишу докладную. Мне несложно. Хамки не должны оставаться безнаказанными.

Сера стиснула кулаки под партой. Глубоко вдохнула, успокаивая неровно бьющееся сердце. Она понимала, что проигрывает эту битву в рамках школьной иерархии, но не могла позволить себе проиграть морально.

— Пишите. Я все равно не скажу вам свою фамилию.

— Вот как? Я поняла. Класс, как ее зовут?

Ответом ей была гробовая тишина. Сера невольно оглянулась на одноклассников с выражением глубочайшей признательности.

— Что-о?! — взвизгнула учительница. — Ты! — она тыкнула пальцем в Лилю. — Как зовут твою соседку?

Лиля сглотнула. Скрестила руки на груди и ответила:

— Я не буду стукачить.

Учительница открыла рот, собираясь еще что-то выкрикнуть, но передумала. Резким движением подтянула к себе лист бумаги и что-то на нем нацарапала.

— На тебя, — она указала ручкой на Серу, — докладная за хамство. На тебя, — на Лилю, — жалоба за пособничество. А остальному классу — замечание за отсутствие дисциплины. Я пришла не шутки сюда шутить.

— Будет правильней, если вы поставите «сюда» после «пришла», — не поднимая глаз, отчеканила Сера.

— За поведение — два!

Сера чуть не сказала: «Вперед и с песней», но вовремя удержалась. Спорить дальше было бессмысленно. Все-таки она не хамила первой. Может, немного наезжала, но это было оправдано.

Интересно, что учительница написала на листке? Наверняка какие-нибудь опознавательные знаки Серы. Выделяющийся из общей массы цвет волос — практически белый, — место за партой, самый дерзкий взгляд…

И… как поступит Юрий Николаевич, когда увидит это? Поверит ли тому, что Серафима Некрасова заработала докладную? Рассердится, пожмет плечами или рассмеется?

Репутацию портить совсем не хотелось. Как и получать проблемы с администрацией. Но гордость за себя, осознание собственной правоты грело душу сильнее, чем страх наказания. Главное — чтобы он не подумал, что она такая же мелочная и истеричная, как эта женщина.

Чтобы он не разочаровался.

От размышлений ее оторвал звонок. Чуть тряхнув головой, Сера поддела лямку рюкзака, вставая из-за парты. День обещал быть отвратительным.

Его нет второй день.

Мысль об этом билась в висках монотонным, тупым гулом.

— Я тебе говорю, — упрямилась Несс, — это что-то ненормальное. Я напишу на два. Ты на два напишешь. Мы все напишем на два!

— Сплюнь, — воскликнула Лиля.

— Может, еще и по дереву постучать?

— Сплюнь, я сказала!

— Тьфу-тьфу-тьфу.

— Да на меня-то зачем? — возопила Диана.

* * *

На два написала Серафима.

Она не поняла, как так получилось. Вроде базовые формулы знает, хотя с выражением отдельных величин бывает туговато. Но на три-то она точно знала! Видела отдельные детали, и пусть связать их получалось не всегда, видела же! Не была окончательным поленом. Почему так?

Потому что голова была занята другим.

Но перечерканный вдоль и поперек двойной листочек говорил все за себя. Красная двойка выглядела как насмешка.

Сера вздохнула. Придется переписывать — на двойку в журнале она не согласна. Ее самооценка, и так пошатнувшаяся за последние дни, не выдержит еще одного удара. Она не может быть неудачницей.

— Ну что, Некрасова, — Несс перегнулась через стул, заглядывая ей в лицо. — Тоже на два? Я же говорила! Это знак свыше!

— Заткнись, — отчеканила она. — Просто заткнись.

Лебедева отшатнулась, удивленно моргнув.

Как только прозвенел звонок, Сера поднялась из-за парты, забросила рюкзак на плечо и направилась к выходу. Ей нужно было на воздух.

Сера сидела на подоконнике на четвертом этаже, запрокинув голову и закрыв глаза. Она старалась не прислушиваться к шуму, воспроизводимым многочисленными учениками, и концентрировалась только на своих мыслях.

Отрешенность. Никакой надежды. Полная уверенность в том, что день пройдет точно так же, как и предыдущие два. Даже еще хуже — Дианы все не было. Сера из гордости не хотела ей писать и узнавать, придет ли та вообще. Она предпочла самостоятельно подготовиться к худшему. Никаких надежд. От несбывшихся надежд только больнее.

Прогресс был — она уже успешно обрубила надежду о приходе Юрия Николаевича на этой неделе. И, хотя тоска осталась, она больше не ждала, что за дверью их кабинета покажется знакомый, статный силуэт.

* * *

— Юрий Николаевич! — взвизгнула Несс и моментально скрылась за дверью кабинета.

Сера уставилась на узкую полоску света, падавшую через проем.

Он здесь?!

Сначала мозг ошпарило, будто кипятком, бешеной радостью. «Здесь, здесь, он здесь!» — билась мысль, как живая.

А потом ей на смену явилась злость. Беспочвенная, непонятная, но слишком яркая, чтобы на нее можно было не обращать внимание. Сера злилась на то, что он не сказал о том, что пропустит два дня; точно так же не сказал, когда придет; на то, что ждала его, как собака ждет хозяина у двери. И теперь наверняка будет вести себя так, словно ничего и не было!

Но полоса теплого света, то увеличивавшаяся, то уменьшавшаяся в зависимости от силы сквозняка, манила.

С трудом сдерживаясь от того, чтобы не рвануть в класс так же, как и Ванесса, Сера прошла внутрь. Подруга уже стояла возле самого учительского стола, что-то тараторя и пытаясь подобраться еще ближе.

— Здравствуйте! — кивнула она Юрию Николаевичу. Тот сразу оторвался от Несс, засыпавшей его вопросами, и на его лице расцвела улыбка.

— Привет, Сера!

— О-о, Юрий Николаевич! — добавились, в один голос воскликнув, Лилия и Диана.

— Мы по вам та-ак скучали! Вы даже не представляете! — счастливо вздохнула Лебедева. — Где вы были?

— На больничном. Я надеюсь, за мое отсутствие знаний у вас не поубавилось? Или вы расслабились? — с притворной строгостью спросил учитель.

— Нас, наоборот, вымуштровали так, что ни писка не издавали, пока из кабинета не выходили, — бросила Сера, доставая из рюкзака тетрадь по литературе. — Хотя, наверное, все усилия с сегодняшнего дня пойдут коту под хвост.

Юрий Николаевич рассмеялся.

— Какая жалость.

— А вы по нам скучали? — видимо, Несс устала намекать и спросила прямо.

— Очень, — заверил ее он, только, как показалось Сере, не очень искренне. Заметив, что Несс еще чего-то ждет, закатил глаза и добавил: — В особенности по тебе.

Она громко захихикала, отбросив косу с плеча.

Сера обратила внимание на то, что кубик Рубика был собранным. Наконец-то. Порядок.

* * *

Она нарочно собирала портфель медленно. То и дело поглядывала на учителя и на подруг. От первого ждала хотя бы взгляда, а от вторых, что, как всегда, побредут не с уходящими учениками, а им навстречу.

Но вдруг Несс подхватила Лилю под локоть и потащила к выходу.

— Пошли-пошли! — приговаривала она. — Я хочу успеть к…

К чему или к кому хотела успеть Ванесса, Сера не расслышала. Прямо над ее ухом громко рассмеялся Димка Пеняев, хлопая по спине своего лучшего друга, Лешку Смирняка.

— Ты идешь? — спросила Диана. Сера не сразу поняла, что она обращалась к ней.

— Да. Иду.

Она взглянула на Юрия Николаевича. Он что-то печатал в телефоне с серьезным лицом.

Сера тяжело вздохнула. Разочарование согнало надежду с ее лица, она закинула рюкзак на плечо и направилась к двери.

— Некрасова.

Тихий, ровный голос заставил ее замереть на полпути. Она медленно обернулась. Юрий Николаевич отложил телефон и смотрел на нее чуть исподлобья. Взгляд был не тем — не теплым, не приветливым, каким он встретил ее. Теперь в нем читалась неприкрытая усталость и какая-то тяжелая задумчивость.

Она занервничала.

— Да? — голос дрогнул. Сера тут же мысленно дала себя пощечину.

Он помолчал, постукивая пальцами по поверхности стола. Рядом с его рукой лежал белый листок. Тот самый: докладная. Сера угадала почерк замещавшей — размашистый, злой, с нажимом.

— Мне передали вот это, — Юрий Николаевич кивнул на бумагу, не отрывая от нее взгляда. — Варвара Кирилловна была в ярости.

— Варвара Кирилловна? Так ее звали?

Он хмыкнул:

— Она вам не представлялась, что ли?

Сера покачала головой.

— Ладно. Она говорит, ты позволила себе хамство на уроке. Отказалась назвать фамилию.

Его голос был мягким, спокойным, но внутри Серы все сжалось. Вот оно. Сейчас начнется лекция о том, что она должна знать свое место, о том, что он разочарован в ней. Она приготовилась защищаться, стиснув лямку рюкзака так, что побелели костяшки.

— Я не хамила первой, — твердо сказала Сера. — Она устроила бардак на вашем столе. Я просто попросила вернуть все на место, а она назвала меня выскочкой.

Юрий Николаевич склонил голову. В его зеленых глазах что-то мелькнуло — не гнев, нет. Скорее… удивление. И легкая, почти неуловимая тень улыбки, которую он тут же спрятал.

— Вот как? Значит, ты защищала…

— Систематизацию, — поспешила закончить за него Сера. — И уважение, которого она не проявила.

Он вздохнул.

— Сера, я не могу спорить с администрацией из-за каждой докладной, — сказал он тише. — По правилам, я должен вызвать твоих родителей, поставить на вид перед завучем, провести воспитательную беседу о том, как ученики должны общаться со старшими.

Сера опустила глаза. Горький ком застрял в горле.

Значит, он выберет правила. Как и все остальные.

— Но, — продолжил он, и она снова подняла взгляд, — я читал эту бумагу. И знаешь, что меня в ней удивило больше всего?

Она молчала покачала головой, боясь дышать.

— То, что Варвара Кирилловна написала: «Ученица с белыми волосами вела себя вызывающе, но при этом поправляла мою грамматику». — Юрий Николаевич усмехнулся. — Ты поправляла грамматику преподавателя во время скандала? Серьезно?

Сера почувствовала, как жар приливает к щекам. Ей вдруг стало неловко, но вместе с тем — невероятно легко. Тот самый стыд за потерю контроля, мучивший ее все эти дни, вдруг растаял.

— Ее слова резали слух, — пробормотала она. — Это был… рефлекс.

— Это было блестяще, — мягко возразил он. В его голосе звучало искреннее восхищение.

Он аккуратно сложил лист пополам, затем еще раз, и еще, превращая грозную бумагу в маленький, плотный квадратик.

Юрий Николаевич открыл нижний ящик стола, где обычно лежали запасные мелки и всякая чепуха, и бросил сложенную записку туда, задвинув ящик с тихим щелчком.

— Татьяна Евгеньевна получит от меня ответ, — спокойно произнес он. — Я скажу, что провел с тобой воспитательную беседу. Что ты осознала свою ошибку, раскаялась и больше никогда не позволишь себе подобного.

Сера замерла. Он брал на себя ответственность за ее поступок, покрывая перед администрацией, но не нарушая при этом правил настолько грубо, чтобы самому попасть под удар.

— А на самом деле? — тихо спросила она.

В его глазах плясали те самые чертики, которые она так ждала увидеть.

— А на самом деле я считаю, что у Некрасовой безупречное чувство языка. И если бы Варвара Кирилловна меньше думала о том, как бы показать свою власть и больше следила за речью, ей бы не пришлось писать жалобу.

Он оперся локтями о стол.

— Так что, Серафима, — ее полное имя в этой обстановке прозвучало иронично, и Сера невольно улыбнулась, — договоримся? Ты больше не будешь доводить учителей до предынфарктного состояния своими познаниями в моем предмете. А я прослежу, чтобы эта бумажка никогда не покинула ящик.

Страх, не отпускавший ее до самого конца, наконец исчез, заменяемый огромной признательностью.

Она кивнула, снова улыбаясь.

— Договорились.

* * *

— Задавали что-то?

Диана суетливо крутилась вокруг Серы, пока та оставляла рюкзак у двери кабинета физики.

— Ты вообще меня слышишь!

Ее голос звучал где-то далеко, но не раздражал, как обычно. Сера моргнула, возвращая фокус на подругу. Губы сами собой растягивались в глупую, счастливую улыбку, которую она тут же попыталась стереть, прикусив губу. Нельзя так светиться.

— Что? — переспросила она ровнее, мелодичнее, чем планировала.

Диана фыркнула и скрестила руки.

— Я спрашиваю, задавали что-то по физике или нет?

Сера опомнилась, мысленно возвращаясь из кабинета литературы, где в нижнем ящике стола лежал ее личный маленький секрет, ее доказательство того, что он на ее стороне.

— Вроде нет. Хотя… Я не помню. У нас же контрольная была. — Она пожала плечами, и это движением вышло слишком беспечным. Ей было все равно. Вообще все равно, что там с физикой, с контрольными, с оценками. Сегодня мир казался удивительно ярким и податливым.

— Физичке все равно.

— Ты не можешь посмотреть у себя?

— Нет, я никогда не записываю дэ-зэ!

— А в электронном дневнике?

— Интернет не ловит!

— Вечно ты находишь какие-то отговорки.

— Да глянь, может, ты делала что-то!

— Достань мою тетрадь и посмотри сама, если тебе так надо! — Сера бросила это без тени привычного раздражения. Ей хотелось поскорее закончить с этой рутиной и снова остаться наедине со своими мыслями, перебирая в памяти его слова: «А на самом деле я считаю, что у Некрасовой безупречное чувство языка».

— В отличии от тебя, у меня оценки по физике гораздо лучше, — буркнула Диана, не уловив перемены в ее настроении.

— Тогда чего прикопалась? — Сера оперлась спиной о стену.

Не найдя ответа, Лаврова недовольно хмыкнула и опустилась на корточки, принимаясь отыскивать тетрадь Серы.

— Как она выглядит?

— Она предметная, там написано.

— Спасибо.

Немного полистав страницы, Диана довольно кивнула:

— Ничего не задано.

— Где остальные? — машинально спросила Сера, оглядываясь на коридор. Ей вдруг захотелось поделиться этим состоянием с кем-то. Рассказать, как он аккуратно сложил бумагу, как посмотрел на нее, как назвал ее имя. Но кому? Диане? Та сразу начнет паниковать и причитать. Лиле и Несс? Те вообще не поймут этой тонкой, запретной близости.

— Ну, не знаю. Пошли, найдем их.

— Я не хочу.

Сера вдруг опустилась на пол — но не от усталости, а от переполнявшей ее энергии. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками, и спрятала лицо, чтобы Диана не видела, как блестят ее глаза.

— Ты чего?

— Просто не хочу. Я… перезагружаюсь.

— Перезагружаешься?

— Да. Мне просто… хорошо.

Сера еще сильнее зарылась носом в рукава, чтобы сдержать рвущийся наружу смех. Дышать вдруг стало легче, полной грудью. Она ликовала. Внутри звенела струна, натянутая до предела его вниманием, его защитой — их тайной.

— Тебя обидел кто-то, или что? Может, я? Кто-то из девочек?

— Нет. — Сера подняла голову, и ее бледно-серые глаза сияли какой-то внутренней, недоступной для них радостью. — Никто не обидел.

Подруги были виноваты в том, что не остались у Юрия Николаевича, как обычно. Но сегодня Сера не злилась на них за это. Наоборот, она была им тайно благодарна. Если бы они остались, этого разговора не случилось бы. Не было бы этого взгляда, не было бы этого ощущения, что она — не просто одна из толпы.

Диана помолчала, не зная, что ей делать.

— Найти Лилю и Несс?

— Как хочешь. — Сера легко вскочила на ноги, отряхнув брюки. Ей хотелось лететь, а не идти.

Но вскоре в другом конце коридора появилась Денисенко — правда, одна.

— Где Несс? — спросила Диана, когда Лиля подошла.

— С пацанами тусуется, — та пожала плечами. — Сказала мне идти.

— Видимо, ты им мешала, — прыснула Сера. Подруги уставились на нее.

— Что с ней? — шепотом спросила Лиля.

— Я не знаю…

— Со мной все прекрасно! — Сера потянулась. Ей было весело наблюдать за их непониманием.

— Мне не нравится, как ты выглядишь. — Тон Лили был тревожным.

— Мне тоже! — поддакнула Диана.

Но Сера только шире улыбнулась, поправляя кулон. Металл был холодным, но кожа под ним горела.

— А как я выгляжу? — поинтересовалась она, чуть склонив голову набок, с той самой кошачьей грацией, которая всегда появлялась, когда она чувствовала себя уверенно.

— Не знаю, слишком… счастливой, что ли, — неуверенно протянула Лиля. — Юрий Николаевич же попросил тебя остаться из-за докладной, верно?

Так она все-таки заметила ее отсутствие… Похвально, Лиля, похвально. Я не ожидала от тебя и капли внимательности.

— А, правда? — Лаврова нахмурилась.

Диана, ты… тебе за невнимательность два.

— Ну да, — Сера не смогла сдержать усмешку.

— Я думала, ты будешь злиться.

Сера совершенно искренне рассмеялась.

— Зачем злиться, Лиль?

Ведь иногда самые страшные вещи оказываются лучшим, что с тобой случалось.

Сера оставила их стоять в недоумении и двинулась куда-то вперед по коридору. Она не знала, что будет завтра. Но на сегодня того разговора было достаточно.

— С меня хватит!

Тяжелая ладонь с силой опустилась на глянцевую поверхность учительского стола, грохот перекрыл царивший в классе гам, который тут же сошел на нет. Сера вздрогнула и подняла голову от листка, на котором задумчиво выводила черной ручкой цветки лилии.

— Девятый класс, это не дело! Вы совершенно потеряли совесть! Абсолютно наплевательское отношение, я вообще не понимаю, как так можно.

Юрий Николаевич шумно вдохнул, подняв голову.

— Сегодня на дом пять упражнений.

— Что?! — разнеслось по классу, подхваченное десятком звонких голосов.

— А нечего нарушать дисциплину! — прикрикнул в ответ учитель. — Пять упражнений. С текстами. Все из них должны быть в тетради. У кого будет чего-то не хватать — два.

Девятиклассники тяжело застонали. А Сера уставилась на Юрия Николаевича. Так вот он какой, оказывается. Как и все остальные учителя. А ведь она уже поверила, что тот отличается от других и достоин… чего? Дружбы? Да хотя бы и так, пускай дружбы. Но что в итоге? Как и все, использует коллективную ответственность, его не заботят отдельные личности, которым — Сера даже скривилась от безысходности — не всегда хватает времени даже на два упражнения, а тут целых пять.

Она переглянулась с Лилей, обернулась на Диану, взглянула на Несс — их лица выражали одни и те же эмоции: шок и злость.

— Юрий Николаевич, но ведь… — Ванесса рискнула оспорить права на свободное время.

— Никаких «но», Лебедева, ты сама больше всех болтала. — отрезал Юрий Николаевич. — Могу еще один дополнительный номер специально для тебя дать, хочешь?

— Нет, спасибо. — буркнула Несс и отвернулась.

И вдруг у Серы мелькнула мысль, от которой внутри все похолодело: а что, если вся ее приязнь к Юрию Николаевичу была просто красивой иллюзией?

Она принялась перебирать в голове воспоминания их «особенных» разговоров, его взгляды, паузы, которые, как ей казалось, они понимали без слов. И ужаснулась: да ведь это было просто игрой! Удобной, приятной игрой, пока она не столкнулась с реальностью.

Чем он заслужил ее уважение? Разве он совершил хоть один действительно стоящий поступок, выделивший его из общей массы? Нет. Даже когда он похоронил докладную в ящике собственного стола — многие учителя поступили бы так же, пошли бы навстречу, и не столько из сочувствия ученику, сколько из собственной выгоды: ну кому нужны очередные разборки с администрацией? А этот Юрий Николаевич уж точно сделал это ради себя, а не ради нее. На что она ему? На что он ей?

Он просто умел красиво говорить о литературе. А когда дело дошло до жизни, до банального шума в классе, он поступил так же примитивно, как и все остальные. Коллективная ответственность. Наказание невиновных ради удобства.

Сера скривилась от безысходности. Если бы не Несс с ее причудами и остальные девочки, которые ее поддерживали, Сера бы не поддалась влиянию стадного чувства! Как можно уважать человека, который дает всему классу тонну работы из-за тех, кому просто не сдалась учеба? Не правильней ли наказывать именно провинившихся? Да, старая школа учила, что круговая порука помогает справиться с отсутствием дисциплины. Но разве это действительно работало? Какая разница тем, кто нарушает правила — отвечают все, включая них, или только они? В первом случае нарушителям даже удобнее: не так обидно, что страдают не только они.

«Видимо, никто этого не понимает — думала Сера. — И он тоже».

Значит, никакой он не «многогранный кристалл». Обычный булыжник. Просто хорошо отполированный словами.

Сера опустила взгляд в тетрадь, где поперек листов лежала ручка, готовая записывать эти злосчастные пять упражнений. Пальцы сами собой сжались в кулак, ногти впились в ладонь.

Раз так, то больше не стоит раздавать улыбки и надежды направо и налево. Больше не стоит думать, что кто-то способен понять ее мысли, ее жизнь. Люди не меняются. Учителя остаются учителями, а ученики — просто строчками в журнале, которых можно нагрузить работой, чтобы заткнуть.

Звонок прозвенел резко. Девятиклассники повскакивали с мест, бросая на учителя злобные, обиженные взгляды. Несс что-то шептала Лиле, Диана тяжело вздыхала, демонстративно запихивая учебник в рюкзак.

Сера не смотрела никуда, кроме собственных рук. Ей не хотелось видеть его лицо.

В коридоре ее перехватил Гриша.

— Ну ты как? — неожиданно спросил он.

Сера остановилась. Она хотела огрызнуться. Хотела сказать ему что-то колкое, отшить, уйти в одиночество и переживать свою боль в тишине, как она делала всегда. Но силы вдруг закончились.

— Ужасно, — ровно ответила она.

— Каменецкий сегодня явно не в духе. Хочешь, помогу списать?

Сера вдруг улыбнулась. Если нельзя иметь сложное, запретное счастье с тем, кто тебя понимает, то можно хотя бы получить простое, разрешенное тепло от того, кто просто рядом.

— Хочу, — сказала она, делая шаг навстречу Грише и сокращая дистанцию до минимума. — Только не списать. А сделать вместе. У тебя дома тихо?

Гриша удивленно поднял брови. Он явно не ожидал такой прямой атаки. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на губах, потом снова вернулся к глазам.

— Тише, чем в морге, — заверил он. Его голос стал ниже, бархатнее. — Приходи. Я даже чай заварю.

— Спасибо, — кивнула Сера.

Она вдруг протянула руку и легко, почти невесомо коснулась его предплечья. Пальцы задержались на ткни его рубашки на долю секунды дольше, чем требовалось. Это было нарушение всех ее правил. Она ненавидела случайные прикосновения. Но сейчас ей нужно было почувствовать что-то настоящее.

Гриша замер. Его дыхание сбилось. Он посмотрел на ее руку, потом на нее, и в его глазах зажегся тот самый голод, который он так долго прятал за дружескими шутками.

— Сера…

— Что? — она не отводила взгляда, позволяя себе быть слабой, пятнадцатилетней девчонкой, которой больно, и которая хочет, чтобы ее обняли.

Он накрыл ее ладонь своей. А потом неожиданно снял с себя.

— Жду тебя после уроков.

Сера сидела, подперев щеку кулаком, и всем своим видом излучала ледяное, высокомерное безразличие. Все пять упражнений, заданные накануне, были переписаны в ее тетрадь чисто, без единого перечеркивания, как выражение презрения к решению учителя, возникшему из-за какого-то коллективного проступка, к которому она не имела никакого отношения. Это было несправедливо, пошло… недостойно нее.

Юрий Николаевич стоял, как всегда, у доски, обсуждая с классом композицию «Героя нашего времени». Голос его звучал ровно, бархатисто, но для Серы он сейчас был лишь фоном. Она решила не подавать признаков жизни. Пускай видит, что его методы превращают их общения в фарс, пускай почувствует эту пустоту.

— Таким образом, Лермонтов нарушает хронологию не ради эффекта, а чтобы показать, как Печорин сам разрушает линейность собственной судьбы, — произнес он. Его глаза скользнули по рядам и на долю секунды задержались на Сере.

Она не дрогнула, даже бровью не повела. Лишь чуть сильнее вдавила ноги в кожу под скулой. Смотри сколько угодно.

Но Юрий Николаевич, казалось, только этого и ждал. Уголок его губ едва заметно дернулся — не улыбка, скорее вызов. Он отвернулся к доске, продолжая мысль, но интонация изменилась. Стала легче, игривее.

— Впрочем, некоторые критики считают, что это просто авторский произвол. Мол, Лермонтов запутался, как школьник в деепричастных оборотах.

Класс хихикнул, а Сера фыркнула про себя: банально.

— Но мы то знаем, что хаос в тексте часто бывает единственно возможной формой порядка. Особенно когда автор пытается структурировать то, что структуре не поддается. Например, чужие эмоции. Или… внешнюю нагрузку.

Сера замерла.

Внешнюю нагрузку?

Это был намек. Тонкий, изящный, обернутый в литературоведческую терминологию. Он признавал существование тех злосчастных пяти упражнений, но переводил в плоскость шутки, доступной только…

Лед внутри нее дал первую трещину. Она подняла голову.

Искушение было сильнее желания промолчать.

— Возможно, — сказала она, — автор просто проверял, насколько читатель способен найти смысл там, где ему оставили только форму. Даже если форма кажется… избыточной.

Одноклассники молчали. Несс недоуменно морщила нос, пытаясь понять контекст, Лиля переглянулась с Дианой.

Но Юрий Николаевич понял. Он медленно повернулся.

— Избыточность формы иногда необходима, чтобы подчеркнуть ценность содержания, — ответил он. — Без пяти… структурных элементов мы бы не оценили элегантность финала.

Сера не смогла сдержаться. Живая улыбка против воли коснулась ее губ.

— Значит, избыточность была художественным приемом? — спросила она, и в ее голосе уже не было льда — только азарт.

— Исключительно, — кивнул он, возвращаясь к доске, но продолжая этот невидимый танец. — Хотя некоторые читатели могут воспринять это как авторский садизм.

— Садизм требует жертвы, — парировала Сера, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — А здесь была лишь… проверка на прочность.

— Текста? — ухмыльнулся Юрий Николаевич.

— Нет, читателя. В этом смысл.

— Неплохо, — он склонил голову, прищуриваясь, и Сера чуть не накинулась на него с кулаками. Неплохо?! И все?

— Запишите, класс. «Проверка на прочность» как ключ к пониманию авторского замысла.

Сера откинулась на спинку стула, пряча взгляд куда-то в тетрадь. Обида испарилась, растворилась без остатка. Осталось только это странное чувство, что они говорят на одном языке, которого нет ни у кого больше в этом мире.

И пусть весь класс думает, что они обсуждали Лермонтова.

Они обсуждали себя.

— Все еще не понимаете?

Лиля, Диана и Несс сидели, болтая ногами в воздухе, с одинаковыми виноватыми лицами. Сера наблюдала за ними с легкой снисходительностью, но внутри чувствовала азарт. Ей нравилось, когда Юрий Николаевич вот так — чуть резко, чуть требовательно — выводил их из зоны комфорта.

— Ладно. Придется мне объяснить все самому. Смотрите.

И он начал расхаживать туда-сюда, быстро вертя в руках кубик Рубика.

— Итак, представьте, что этот кубик — общество, — он щелкнул верхним слоем, и красные квадраты перемешались с сними. — А каждая грань — это социальное положение. Автор хочет сказать, что разница между этими гранями — не такая уж большая проблема, какой ее считает общество. То есть, герой уверен: это вообще не проблема.

Несс подалась вперед, стараясь не упустить ни слова.

— Он пытается убедить в этом свое окружение. Но как? Не теми способами, которыми следовало бы. Из-за этого его не принимают. Поскольку это произведение литераторы считают весьма автобиографичным, мы понимаем, что сам автор хотел донести нам то же, что и герой своему окружению…

Юрий Николаевич резко остановился и посмотрел на учениц. Кубик в его пальцах замер.

— …что положение человека в обществе — будь оно моральным или физическим, установленным им же или кем-то другим — не стоит такого внимания, которое ему оказывают в этом мире. Здесь есть две точки зрения, — продолжил он, понизив голос до доверительного полушепота. — Автор был прав. И автор был неправ. И, хотя большинство придерживается первой...

— Но это же не так! Получается, автор нам солгал? Этот рассказ о неправде?

— Вообще-то нет, — небрежно заметила Сера, глядя в окно, где дождь наконец сменился мелкой моросью. — Текст никогда не врет, Диана. Он умалчивает.

— В яблочко, — после недолгой паузы сказал Юрий Николаевич. Кубик Рубика оказался собранным. — Правда между строк… Очень точные слова.

Он опустил кубик рядом с клавиатурой, опершись бедром о край стола.

— Кстати, Сера, на какой ты стороне?

— Я уверена в полной правоте автора. Социальное положение — это иллюзия, которую придумали те, кто боится смотреть на человека, а не на его статус.

— Серьезно? — удивилась Лаврова, округлив глаза.

— А почему нет? Я тоже с этим согласен, — заметил учитель.

— И я! Я тоже так считаю! — вскричала Несс. Ее глаза блестели от возбуждения. — Я тоже думаю, что статус — это фигня! Главное, это душа, да? Я всегда так говорила?

И, наблюдая за ней, Сера задумалась: Лебедева действительно поняла суть или просто пытается примазаться? А может, и то и другое?

— Душа — это хорошо, Ванесса, — мягко сказал Юрий Николаевич, но в его тоне проскользнула легкая, почти неуловимая ирония. — Но литература учит нас видеть не только душу, но и контекст.

Несс немного сдулась, но не отступила.

— Ну да, контекст! Я и имела его в виду!

Сера отвернулась, скрывая усмешку.

Юрий Николаевич устало улыбнулся Сере:

— Это какой-то ужас, у нас с вами сегодня целых три урока подряд. Я уже чувствую, как седею.

Она ухмыльнулась:

— Ну почему же сразу ужас? Меня, например, все устраивает.

Учитель только кивнул, но в его глазах мелькнула та самая искра, которую Сера так ждала увидеть всю неделю.

— Их, — он обвел рукой вваливающихся в класс шумных учеников, — тоже, думаю, все устраивает. Им никого успокаивать не надо. В отличии от меня.

— Ну, бросьте. На уроках у Виктории Максимовной бывает намного хуже.

— Да? Тогда я рад.

Сера бежала по лестнице, прыгая через ступеньку, рюкзак тяжело бился о спину, дыхание сбивалось в рваный, поверхностный ритм. Она опаздывала на целых десять минут — и все из-за сломавшейся собачки на молнии портфеля — та упрямо отказывалась двигаться, а вытащенные тетради надо ведь было куда-то убрать.

А у кабинета наверняка уже дежурит Татьяна Евгеньевна с журналом замечаний. Черт… Та же предупреждала…

Сера завернула за угол и замерла. Завуч действительно стояла там. Ручка занесена над графой «Опоздания». А рядом, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Юрий Николаевич. Видимо, о чем-то разговаривал с Татьяной Евгеньевной. Правда, пока не появилась Сера. Теперь он смотрел только на ученицу.

— Некрасова, — сухо сказала завуч. — Фамилия уже в журнале. Причина опоздания?

Сера сглотнула. Горло пересохло. Пальцы зацепились за лямку рюкзака, как утопающий хватается за соломинку. Она уже прокручивала в голове оправдание, сбивчивое и жалкое, но вдруг Юрий Николаевич шагнул вперед и загородил собой Серу.

— Она со мной, Татьяна Евгеньевна, — спокойно сказал тот. — Документы в учительскую заносила. Я задержал. А еще у Серы есть имя — очень красивое, вообще-то.

Сера не дышала. Перестала, как только почувствовала легкий аромат его одеколона, холодный и древесный, с горькой ноткой.

Завуч на секунду замерла.

— Понятно, — процедила она, недовольно поджав губы. — Ладно, проходите. Но в следующий раз, Юрий Николаевич, будьте добры предупреждать.

— Обязательно, — кивнул он. И пропустил Серу вперед.

Она шагнула мимо него, случайно коснувшись плечом его рукава. По телу разлился слишком знакомый неприятный осадок после прикосновения. Сера отшатнулась, поспешив попасть в класс, но этот осадок оказался перебит гораздо большим чувством — благодарностью.

А потом вспомнились его слова о ее имени. «Очень красивое». Сейчас они не вызвали такого отторжения, как первого сентября. Нет, ей, наоборот, было гордо и приятно. Он защитил ее не как ученицу, а как личность, но… Все-таки что-то находилось не на своем месте. Будто он не должен был произносить эти слова при завуче.

За спиной хлопнула дверь кабинета.

— Все хорошо? — спросил Юрий Николаевич. Сера опомнилась, прошла к парте и принялась вытаскивать из рюкзака учебные принадлежности.

Прежде чем она снова его увидела, воздух пронзила волна уже знакомого аромата. Сера повернула голову и выпрямилась.

— Спасибо… — прошептала она, не глядя на него. Учитель стоял у доски и явно не слышал ее. С чего она взяла, что он сейчас пройдет мимо ее парты? К учительскому подиуму есть более короткий путь, а его аромат здесь повсюду — это же его кабинет.

— Извините за задержку, девятый класс.

* * *

Она собрала вещи и двинулась к учительскому столу.

— Юрий Николаевич, — позвала она, переминаясь с ноги на ногу.

— А?

— Спасибо вам… большое. Я даже не знаю, как вас благодарить…

— Пустяки, — отмахнулся он, — услуга за услугу.

Ее глаза расширились.

— А какая услуга с моей стороны?

Юрий Николаевич хитро ухмыльнулся.

— Не пугайте меня! — взмолилась Сера, делая шаг назад.

— Ладно-ладно. Ты со мной разговариваешь как с человеком, и мне этого достаточно. Так… — он поднялся с кресла и взмахнул рукой, обращаясь к классу: — шуруйте все отсюда.

— Но что…

Однако Серафиму уже увлекала к выходу толпа девятиклассников.

Ей оставалось только гадать, что же этим хотел сказать Юрий Николаевич.

«Разговариваешь как с человеком». Значит ли это, что для всех остальных он — просто функция? А для нее — нет? Или она сама придумала себе смысл, потому что ей отчаянно хотелось быть особенной?

— Лирический герой — кстати, от лица которого говорит сам поэт — на балу окружен толпой, но он абсолютно один. Он носит маску светского человека. Вопрос: зачем герою эта маска? Почему он просто не уйдет?

— Чтобы не обидеть хозяев?

— Да просто, чтобы казаться нормальным.

За окном небо как будто опустилось, оно почти касалось крыш домов серым полотном. А в кабинете гудел тихий привычный школьный улей: скрип отодвигаемых стульев, шуршание страниц, приглушенные смешки с задних парт, где кто-то тайком проверял телефон. Юрий Николаевич стоял у доски, крутя в пальцах мел, оставлявший белые следы на коже. Он говорил о подтексте. О том, как автор прячет главное не в репликах, а в недосказанности. И пусть тема была интересной, класс слушал вполуха.

— Иногда молчание работает точнее любой реплики, любого диалога. — произнес он, стряхивая мел с пальцев. — Конечно, если вы умеете его понимать. Текст никогда не врет — он просто умалчивает. Запишите это.

Сера замерла. Ручка остановилась на полуслове.

Эти слова. Это ее слова.

А он запомнил. Вплел в свою речь ровно, без акцента на авторстве, как свою собственную мысль.

— Когда будем читать стихотворение, обратите внимание не на рифмы, а на то, о чем Лермонтов молчит.

Сера уставилась на учителя. Тот, будто почувствовав ее взгляд, повернулся к ней. Взглянул прямо в глаза и… еле заметно подмигнул.

Воздух в легких закончился. Сера не смогла даже улыбнуться в ответ.

Тогда Юрий Николаевич снова повернулся к классу.

Граница оказалось проницаемой, и с той стороны тоже смотрели.

Она медленно опустила взгляд в тетрадь. Буквы плясали перед глазами в сумасшедшем танго. Ладони непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в кожу до знакомой, почти спасительной боли.

Ей не понравилось, что ее слова теперь жили в нем. Он слушал ее тогда не как учитель ученицу, а как… как кого? Как равного? Как того, чьи мысли стоило присваивать?

Точно ли не понравилось?

В классе кто-то чихнул. Юрий Николаевич продолжал объяснение, его голос звучал все так же ровно, бархатисто, но Сера больше не слышала смысла. Только эхо собственного голоса, возвращенное ей чужим.

Чем это можно было назвать? Игрой? Нет. Это что-то другое. И это что-то не укладывалось в схему, не вписывалось в этику и здравый смысл. Привязанность, которую она еще могла оправдывать уважением, интересом, поиском родственной души, вдруг потяжелела.

Сера рывком вернула себя в реальность. Хватит, времени на размышления будет предостаточно. Сейчас идет урок.

Некоторое время она внимательно прислушивалась к Юрию Николаевичу, отслеживала ход его мысли. А затем неожиданно подняла руку:

— Еще, когда момент очень напряженный или сильный, автор чаще всего пишет самыми простыми словами и не использует сложные конструкции, рубит предложения. Иногда добавляет воздуха. Если заменить эти паузы объяснением, все потеряет вес.

Взгляд Юрия Николаевича был лучше всякой похвалы. Сера зарделась и отвернулась, пряча горящие щеки и ожидая слов, которые должны последовать за этим взглядом. Но их никто не услышал. Вместо этого с задней парты донесся голос Смирняка:

— Ого, Некрасова, ты сейчас серьезно? — Лешка хмыкнул, откинувшись на спинку стула. — То есть если я промолчу, когда меня спросят, я тоже гений литературы? Или ты просто домашку не сделала и выкручиваешься?

Сера застыла, не в силах повернуться к однокласснику. И пусть слова сами по себе были безобидны, в них крылся подтекст — как раз то, о чем они говорили на уроке. Это было самое настоящее оскорбление.

Перед ней уже разворачивалась картина, как придется отстаивать себя при всех, как голос предательски дрогнет, а слова запутаются. Промолчать? Да ни за что. Она открыла рот, готовая огрызнуться, как вдруг чей-то силуэт заслонил свет.

Юрий Николаевич шагнул вперед, его ладонь коснулась ее парты, совсем рядом с ее рукой. Достаточно близко, чтобы тепло чужой кожи опалило воздух. Он наклонился чуть ниже, так, что его слова были предназначены только ей и Лешке.

— Смирняк, — прошелестел он. — Придержи язык. Здесь не базар.

Лешка дернулся. Улыбка сползла с его лица, сменившись растерянным, почти детским выражением. Он собрался что-то еще сказать, но передумал и отвел взгляд.

Тишина зазвенела в ушах.

Он снова прикрыл ее. Ненавязчиво, но подарил ощущение безопасности. Иллюзия? Вряд ли. Это была настоящая защита, благородная и бескорыстная. От нее должно быть хорошо, однако Сера еще больше зажалась, ушла в себя. Ей было некомфортно. Да, конечно, черт знает, что бы случилось с ней, если бы Юрий Николаевич поступил с ней так же, как поступает с другими — сдал бы завучу, не осадил бы Смирняка. Объективно это не казалось лишним, но вот с точки зрения Серы… Она не считала, что могла бы справиться и сама. Ей просто не нравилось, хоть она и не могла предложить другой вариант.

А фраза? Зачем и почему? Не он ли рассказывал им на первых вводных уроках о богатстве русского языка теми же словами, от которых Серу уже какой год тошнило? Не он ли пытался призвать учеников говорить по-своему, не так, как все, выработать свою манеру общения и пытаться не повторять за другими? Так почему же он сам нарушает свои же заповеди? Не кроется ли здесь какой-то иной секрет?

Сера помотала головой. Какие секреты? Она здесь, чтобы учиться, а не разгадывать тайны и загадки. Ну не сфинкс же их классный руководитель. Она не умрет, если не узнает все обо всех. А особенно о нем. Так не лучше ли забросить это все, пока не поздно? Пока не утянуло за собой в круговорот фактов, сплетен и догадок.

Да. Так лучше и поступить.

Прозвенел звонок, напрочь выбив у Серы из головы все данные только что себе обещания. Потому что, когда силуэт Юрий Николаевича исчез из поля зрения, она поняла, что уже не сможет забросить это. Даже если очень захочет.

— Знаете, наш класс состоит из истинных гуманитариев. Сегодня на алгебре нас спросили: «Что такое гипербола?» Единогласно все воскликнули: «Это преувеличение в литературе!»

Юрий Николаевич весело рассмеялся.

— Я польщен. Это объясняет, почему на моих уроках вы отличаетесь потрясающими знаниями, а потом ко мне приходят другие учителя и жалуются на то, что вы ничего не понимаете.

— Это ваша заслуга, — искренне сказала Сера. — Вы же видите, вас любят.

— Мне не с кем себя сравнивать. Я просто делаю свою работу.

— Нет. Свою работу делают как раз те, на чьих уроках мы не знаем ничего. А вы заботитесь о том, чтобы до каждого дошел смысл.

— Ну-ну, Некрасова, хорош меня смущать, — он поднял руки в защитном жесте, но Сера поняла: ему были приятны ее слова.

— Я только разминаюсь, — пообещала она и отошла к своей парте.

— Сера!

Она вздрогнула и обернулась. Юрий Николаевич стоял возле кабинета, глядя на нее выжидательно и… напряженно?

— Зайдешь на минуту?

Сера нахмурилась. Непонятно зачем осмотрелась по сторонам. Коридор был пуст.

— Хорошо.

Юрий Николаевич кивнул и отодвинулся, пропуская Серу вперед. Та, чувствуя себя весьма скованно, прошла в класс. Он закрыл за ними дверь, и этот хлопок прозвучал в тишине как выстрел.

— Я хотел поговорить, — начал он, не глядя на нее. Его плечи были напряжены. Он прошел вглубь класса и остановился возле дальней стены, подняв взор на портреты известных писателей.

Сера сложила руки на груди и оперлась о стену, внимательно следя за учителем. Эмоции бурлили внутри, грозя вот-вот вырваться наружу, но девушка сдерживала их, снаружи оставаясь холодной и спокойной. Баланс, баланс. Тонкий канат, под которым бездонная пропасть.

— Серафима, — он наконец повернулся, но по его лицу сложно было прочитать, что тот чувствует. В его холодно-зеленых глазах не было привычного тепла. Только усталость и какая-то глухая боль. — Мы должны прояснить одну вещь.

— Какую?

— Уже долгое время… — он запнулся, убирая с глаз вьющуюся прядку — жест, совершенно ему несвойственный. — Я замечаю, что наше общение… оно меняется. И вижу в твоем взгляде нечто, что… что не должно там быть.

Сердце пропустило удар. Что он имеет в виду?

— Мне приятно твое внимание, Сера, правда, — продолжил он, и в его голосе проскользнула та самая неуверенность, которая так бесила ее сейчас. — Но я вынужден оставить его без ответа. По двум причинам. Во-первых, у меня есть девушка. Во-вторых, — он тяжело выдохнул, словно эти слова давались ему с огромным трудом, — это выходит за рамки. Всего. Морали, моей должности, твоего возраста.

Тишина в кабинете стала звенящей. Сера чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя после себя ледяной холод. Он думал, что она… влюблена в него? Он решил, что ее взгляды, ее вопросы, ее попытки говорить с ним на равных — это… это дешевый школьный флирт?!

Ярость, горячая и обжигающая, поднялась из самой глубины души. Но это была не та ярость, которая заставляет кричать и швырять предметы. Это была ярость униженного достоинства.

— Вы продвинуты в психологии, Юрий Николаевич, — тихо произнесла она. Голос звучал механически.

Он слабо улыбнулся, но улыбка получилась кривой, болезненной.

— Спасибо, но все же…

Сера легко взмахнула рукой, прерывая его.

— Я не сказала, в какую сторону.

Она моргнула, и ее зрачки резко сузились, выдавая гнев, который она больше не могла сдерживать.

— Продвинуты в самый минус.

Непонимающий взгляд Юрия Николаевича доставил Сере незнакомое раньше удовольствие, упоение собственной жестокостью. Она видела, как он теряется, как его и без того слабая уверенность тает под ее взором.

— Мой взгляд означает не любовь, и не симпатию, — ничего подобного, даже не близко, — отчеканила она, словно вбивая гвозди в крышку гроба их прежних отношений. — Это было уважение. Глубокое уважение и доверие. Но я нарочно добавил глагол в прошедшем времени («Гордись тем, как я говорю, учитель русского языка», — зло подумала Сера) — оно было.

Юрий Николаевич побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сера не дала ему шанса.

— Своими словами вы глубоко оскорбили меня, — продолжила она. — И пусть в большинстве случаев мне все равно на мнение людей обо мне, ваше ошибочное утверждение слишком сильно задевает меня. Тем более, что оно ваше. Вы перекроили уважение в любовь — она прищурилась, качая головой, и прошептала: — это так эгоистично…

Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию.

— Вы делаете вид, что не хотите этого, но тот факт, что вы в этом настолько уверены, говорит об обратном. Мне очень жаль, но я больше никогда не посмотрю на вас так, как раньше.

Сера развернулась и широкими шагами двинулась к выходу. Ее верхняя губа подрагивала, выражая презрение и агрессию. Но вдруг она порывисто обернулась, уже совершенно не прикрывая истинные эмоции, забыв о всех своих страхах.

— А, и да, — бросила она. — Я, в отличии от вас, предана тому, кого люблю. Помолите бога о том, чтобы ваша девушка никогда не узнала о ваших… фантазиях обо мне.

— Что еще за…

Сера уже распахнула дверь.

— Расширенные зрачки, долгая задержка взгляда, вступление за меня в случае конфликта, слишком частое произношение моего имени, копирование фраз, — выпалила она быстро, и в ее глазах блеснули злые слезы, которые она тут же смахнула. — Согласитесь, это уже можно отделять от уважения, верно?

Кажется, она впервые видела, как Юрий Николаевич не находит слов для ответа. Он стоял, оглушенный и растерянный, и даже не протестовал.

— Всего хорошего.

И дверь громко хлопнула за ней.

* * *

В голове звенела только одна фраза: «Это выходит за рамки морали».

Рамки. Всегда эти чертовы рамки

Зачем Афоня позвал ее встретиться здесь, рано утром, когда до уроков всего час? Еще и сообщил, что их беседа продлится совсем недолго…

Пока здесь никого не было. Пустая темная улица, а небо даже не начинало светать. Фонари пятнами освещали улицу тусклым желтым светом, который еле пробивался сквозь плотную стену снега. Он валил медленно, покрывая собой абсолютно все — такой пушистый, такой мягкий. Снежные хлопья казались черными под фонарями, но в темных промежутках между ними возвращались в свой истинный цвет. Температура воздуха была на нижнем пике ее дневного графика, и каждый вдох обжигал нос и легкие. Сера провела рукой по сугробу, появившемуся здесь, наверное, за какие-нибудь пятнадцать минут. Холод неожиданно приятно обволок ее пальцы, снег прилип к ладони. Как хорошо… Она ведь любила снег. За его чистоту, свежесть, невинность.

На улице было тихо и безлюдно. Сера старалась не двигаться, чтобы хруст снега не нарушал это мертвое спокойствие. Да, именно мертвое — ни души, ни намека на какую-то жизнь. Здесь только Сера, но даже она как будто слилась с такой атмосферой, и от этого немного страшно. Но хорошо. Остаться бы здесь навеки… Оказаться заваленной снегом, и самой стать им — безмолвным наблюдателем чужих жизней, ни за что не ответственным. А потом, когда придет весна, станет теплее, просто бесследно растаять… исчезнуть…

— Ты уже здесь? Прости, что заставил ждать.

Тяжелое дыхание и скрип шагов прорвали тишину. Сера вздрогнула и открыла глаза. Она не заметила, как перестала дышать

— Афоня!

Девушка радостно улыбнулась. Все-таки видеть любимого человека очень приятно. Она заспешила к нему навстречу, побежав по снегу легко-легко, будто полетев, и почти набросилась на него с объятиями, но парень вдруг выставил вперед руку. Сера замерла, чуть не напоровшись на нее. По глазам видела, что он тоже хотел обнять, прижать ее к себе, однако почему-то не стал.

— Что случилось? Ты хотел поговорить о чем-то важном?

Афоня вздрогнул. Она так беспокоится о нем. Любит.

— Прости, но…

Сера непонимающе наклонила голову набок.

Афоня зажмурился. А затем широко распахнул глаза.

В них больше не было растерянности и стыда. Как будто это был уже не тот Афоня, которого Сера всегда знала.

— Нам надо расстаться, — холодно произнес он, твердо сжав кулаки.

Ей показалось, что сердце куда-то исчезло, перестало биться живым. Захотелось спросить, почему он так резко разрывает их отношения, но слова не пожелали складываться во что-то связное. Мысли как будто выключили по щелчку чьего-то пальца, и наступила тишина — всепоглощающая и оглушительная. Только не такая, как была до его присутствия — хуже, намного хуже.

Слез не было. И боли тоже. Только пустота, которую ничем нельзя было заполнить.

— А-а, ясно, — безучастно протянула Сера. — Ну пока.

Пошатываясь, словно в пьяном бреду, она развернулась и пошла прочь.

— И даже истерики не будет? — наполовину насмешливо, наполовину смущенно донеслось ей вслед.

— А зачем? — пожала она плечами, не оборачиваясь.

Почему вообще в фильмах девушки устраивают бывшим скандалы, когда те их бросают? Разве это может что-то изменить? Может вернуть пропавшие чувства? Нет. Вот и смысла в этом тоже нет.

К тому же, ей пора в школу. Там не бросят.

Сера усмехнулась.

Не бросят? Да конечно! Ее уже бросили! Гриша влюбился в нее — друг потерян. Юрий Николаевич влюбился в нее… Нет, не точно. Но в любом случае он уже не будет так трепетно относиться к ней, как прежде. Не заговорит, не поможет. Не поддержит.

А девочки… Казалось, что они-то бросили точно. Она придет, а они даже не заметят, что Сера близка к помешательству.

Какая-то частичка Серы ждала, что сейчас раздастся голос того, кого она любила когда-то больше всей своей жизни, что он обнимет ее за плечи, повернет ее лицо к себе, согреет замерзшие губы теплым поцелуем и скажет, что это все был сон, неудачный розыгрыш, он ее любит, и никогда не бросит…

Но мороз по-прежнему пробирал до костей, ветер забирался под плотную одежду, пальцев на руках она не чувствовала, ровно как и носа.

Бросил…

Она подняла голову. Начинался рассвет. Небо приобрело темно-голубой оттенок, на горизонте появилась холодная желтая полоса. Снежинки продолжали падать медленно, не спеша, переливаясь в тусклом свете. Ее куртка была вся усеяна ими — на рукавах, плечах, в каждой ямке и складке лежали хрупкие кристаллики. Сера подцепила одну снежинку ногтем — она не растаяла. Девушка поднесла ее к глазам, рассматривая. Причудливый узор природы можно было разглядывать вечно, но Сера опустила руку и двинулась дальше, иногда перелезая через сугробы, преграждавшие путь. И каждый раз, когда требовалось приложить усилие, чтобы пройти вперед, ей хотелось упасть лицом в снег и остаться так лежать. Неважно, сколько. До того момента, как холод больше не будет чувствоваться, звуки перестанут быть слышимыми, а дыхание уже не растопит заново вмятину в сугробе.

Иными словами, умереть.

* * *

— Сера! Я уже думала, ты не придешь…

Диана стиснула подругу в объятиях.

— Отпусти, я так задохнусь, — хихикнула та, удивившись поразительно ровному тону своего голоса.

— Пошли быстрее.

— Ты куда-то торопишься? — Сера скептически выгнула бровь, однако все же зашагала к гардеробу.

— Да, мы потеряли столько времени для разговоров!.. А вообще — до урока одиннадцать минут!

По дороге Серафима стряхивала с себя комья снега, прилипшие к одежде, прямо на пол, не заботясь о том, что они сразу же превращались в грязные лужицы. Думала, что делать с намокшими штанами, волосами, носками и рукавами. А выбора особо-то и не было.

Наблюдая за тем, как Сера подозрительно долго смахивает снег, Диана хмурилась все больше и больше.

— Ты что, снежный туннель рыла?

— Нет, поскользнулась на льду и упала. — колоть сарказмом сейчас совсем не хотелось. — Прямо в сугроб.

— Какая ты неуклюжая.

— И не говори.

— Слушай, раз сегодня физкультура, может, переоденешь хотя бы штаны?

— Задница у меня сухая, — несколько обиженно проговорила Сера.

— Мокрые пятна на коленях очень заметны. — возразила Диана.

— Правда? А я так по улице шла, не прячась…

— Да плевать всем на твои штаны, все, кто видел, забыли через тридцать секунд. Но красивой все же быть надо, особенно в школе.

Сера согласно кивнула, на слова просто не хватило сил. Она не понимала, была ли благодарна Диане за то, что она не спросила ничего про моральное состояние, либо же негодовала. Сере хотелось выговориться, но вспоминать то, что произошло всего лишь полчаса назад — ну уж нет. Ведь наверняка же, как только заговорит, сразу разревется, как малое дитя, очередную истерику закатит. Здравствуй, слабина. А еще, если подруга не поинтересовалась по своей инициативе, что у той с глазами, то Сера — мастер притворства, значит, можно собой гордиться.

Гордиться чем? Что держишь все в себе?

Да, — упрямо стояла на своем Сера. Прямо как ее любимые книжные персонажи — никому не доверять свои горести и страдания, справляться со всем в одиночку. А вдруг неожиданная ссора? А вдруг человек, знающий о тебе предельно все, решит этим воспользоваться? Шантаж, угрозы. Да, подлость — но когда люди бывали не подлы?

Все-таки она решила последовать совету Дианы и, сняв с себя верхнюю одежду, зашагала в раздевалку на второй этаж, все равно по пути — урок на третьем. Лаврова все что-то рассказывала — Сера не слушала, просто кивала иногда, поддакивала.

—…Так что ты думаешь? — расслышала Сера, когда подруги уже подходили к раздевалке.

— Что?

Диана выглядела смертельно обиженной.

— Я тебе рассказывала варианты отмечания моего дня рождения и хотела спросить, что ты думаешь.

— А когда он?

Лаврова застыла в полном шоке, затем фыркнула, сложила руки на груди и развернулась обратно.

— Я возле кабинета. Возвращайся с сухими штанами.

Сера беспомощно оглянулась ей вслед — вопрос вырвался совершенно непроизвольно, она до того момента просто витала в своих мыслях, отключенная от всего! А теперь ей задают такие вопросы, когда она себя чувствует так, будто только проснулась — выдернули буквально из другого мира, где мысли главнее слов, каждое движение можно изменить, прожить какой-то момент заново или, наоборот, забыть навсегда. Имя тому миру — Фантазия…

Конечно, Сера помнила, когда у подруги день рождения — третьего апреля. Она уже привыкла к тому, что Диану Лаврову обидеть совсем не трудно. Всякая случайная мелочь могла стать поводом для того, чтобы оборвать речь, вздернуть нос и гордо удалиться. Противоядие Сера тоже прекрасно знала: подождать пару уроков, потом подойти и признать свою вину, завуалировав в объяснении тонкий упрек. Обязательно пошутить — после первой улыбки или смешка Диана уже не могла злиться.

Интересно… К каждому из знакомых людей свой подход…

Девушка потянула на себя тяжелую дверь женской раздевалки — внутри было пусто и темно. Значит, ни у какого класса физкультура сегодня не стоит первым уроком. Что ж, так намного лучше. Включила свет, выудила спортивные брюки из недр рюкзака, по-быстрому переоделась. И вдруг расплакалась.

Голова налилась свинцом, глаза защипало, а ладони превратились в кулаки, непроизвольно сдавив виски. Пульс бился ровно, монотонно и оглушительно, словно скандируя: «А-фо-ня, А-фо-ня…» Сера практически явственно слышала это имя в мыслях, и слез было все больше и больше. Больно, но боли некуда выйти. Сера сидела на скамеечке, смотрела перед собой и рыдала, не пряча лицо в ладонях, с широко раскрытыми глазами, не видя решительно ничего. Губы кривились, нос морщился, брови неестественно выгибались, веки подергивались, руки будто отмерли, бессильно повиснув вдоль тела, грудь резко вздымалась от рваных вздохов и всхлипываний, а слезы все текли и текли…

Она не услышала звонка, да если бы и услышала, все равно бы не поднялась с места. Осталась здесь, попыталась успокоиться, но тщетно. Плеснула в лицо водой из-под крана, взглянула на отражение в зеркале и ужаснулась. Тушь, разумеется потекла, глаза и щеки страшно опухли и покраснели. Ну почему в кино девчонки выглядят так мило, когда плачут, а вместо нее оказалось какое-то невыспавшееся багряное чудовище?

Еще одна мелочь, выбившая Серу из колеи, новый приступ рыданий охватил ее, она затряслась, опираясь на раковину. Несколько слезинок звякнуло о металлический ободок слива. Больно, больно…

* * *

Сера глядело в зеркало уже пять минут подряд. Отеки сходили слишком медленно. Но она устраивала себе тестирование — не плакать достаточно времени, чтобы убедиться в возможности посещения второго урока. На вероятность и статистику она не придет уже в любом случае. Во-первых, отругают, а, во-вторых, какой смысл спешить ради десяти минут? Правильно, никакого.

Шесть минут. Ни одной слезы. Хотя, может, дело было в том, что они кончились…

Семь.

Восемь.

Неприятное жжение появилось в глазах.

Сера замотала раскалывающейся от боли головой, вперила взгляд в потолок, заморгала. Жжение пропало.

Ладно, тестирование окончено.

Глубоко вдыхая и выдыхая, Сера медленно взяла портфель, еще неуверенными шагами двинулась к выходу. Все хорошо, все хорошо…

Ладони, как ни странно, были ледяными. Девушка приложила их к лицу, к глазам, остужая горящую кожу. Нажала на дверную ручку и вышла в свет.

В школе царила тишина, лишь за дверями кабинетов невнятно раздавались голоса учителей и отвечающих учеников. Сера брела к кабинету труда, стараясь двигаться осторожно, и готовая встретить какого-нибудь учителя, бывшего бы недовольным тем, что девятиклассники бесстыдно прогуливают уроки.

Но ноги сами понесли ее вниз. На первый этаж. Туда, где было его кабинет.

Она специально спустилась и с тоской прошла мимо кабинета Юрия Николаевича — пустого и безжизненного — первым уроком у него никого не было. Дверь закрыта, стекло матовое, за ним — никого. Но даже вид этой двери вызвал в груди такую острую, физическую боль, что Сера невольно вздохнула, и этот вздох эхом разлетелся по коридору. Она вздрогнула и завернула за угол слишком поспешно.

— Так-так… Некрасова. Почему уроки прогуливаем?

Сера мысленно выругалась, не жалея выражений. Как назло, Татьяна Евгеньевна. Но девушка не растерялась, хотя голос дрогнул:

— Я ко второму приехала.

Завуч прищурилась, внимательно разглядывая ее лицо. Сера опустила глаза, уставившись в пол. Пусть думает, что это от страха перед наказанием, а не от стыда и горя.

— Руководитель же у вас — Каменецкий?

Сера кивнула, внутренне скривившись: как она могла не запомнить?..

— Я уточню у него.

На долю секунды внутри все оборвалось. Ее уличат во лжи… Но вдруг она вспомнила, что Юрия Николаевича сейчас же нет. Может, завуч успеет забыть о ней до середины дня? Сере очень хотелось надеяться.

— Хорошо, — снова кивнула она, стараясь, чтобы дрожь в голосе звучала как почтение, а не как паника. И сбежала на лестницу, кое-как переводя дух. Ну и школа, похуже всяких квестов.

Через пять минут, проведенных в звенящей тишине лестничной клетки, до ушей Серы долетел отзвук звонка. За дверями школа наполнилась привычным гамом, он просочился на лестницу, заполняя пространство. По ступеням побежали ученики начальной и средней школы.

Кабинет труда находился на четвертом этаже. Сера, лавируя между школьниками, прошмыгнула наверх. Воровато озираясь, прошла несколько рекреаций.

— Сера!

Некрасова подскочила, будто ошпаренная.

— Где ты была? — возмутилась Диана.

Черт. Оправдания-то нет.

— Где надо было, — огрызнулась Сера, оставляя рюкзак на полу, возле двери кабинета.

— Почему ты не пришла? Я, вообще-то, волновалась!

— Ты? — вырвалось у Серафимы. Она горько усмехнулась. — Ты за меня волновалась? Ушла, обиженная, совершенно на меня наплевав!

— Но ведь ты правда меня обидела, — Лаврова была сбита с толку. — Ты забыла, когда мой день рождения.

«А на мое состояние тебе было абсолютно наплевать», — хотела выпалить Сера, но вовремя опомнилась.

— Извини. Ты разве не заметила, что я была в мыслях? Так ведь каждый может сказать что-то не то.

Диана поджала губы:

— Ты расстроилась из-за меня?

— Неважно. — девушка махнула рукой. — Забудь.

— Нет, я не могу.

— Смоги!

— Сера, — тоскливо протянула Диана, — ну я же беспокоюсь.

— Рада за тебя, — пробормотала она. — Где остальные?

— Не знаю, гуляют, наверное. Я осталась тебя ждать.

В ее голосе сквозило: «Вот видишь, а ты мне ничего не рассказываешь». Но Серу это не подкупило.

— Пошли, найдем их.

Привычный школьный гул казался Сере звуком, доносящимся из-под толстого слоя ваты. Диана что-то говорила — кажется, снова про день рождения, про то, как важно выбрать правильное место, — но слова скользили мимо, не цепляясь за сознание. Сера автоматически кивала, подстраивая шаг под ритм подруге. Она коснулась кулона на шее. Холодное серебро успокаивало пальцы, напоминая о чем-то твердом, неизменном, но всегда готовым стать податливым. Например, о стихах. О литературе.

Мысль о Юрии Николаевиче кольнула острой, почти физической болью, смешанной со странным, мазохистским облегчением. Он был здесь, не исчез из ее жизни, как Афоня, хотя так, наверное, еще хуже. Что лучше: замечать человека каждый день, но делать вид, что между вами ничего не было, или больше никогда не встречать, забыть, как случайного прохожего на улице?

Нет. Юрия Николаевича она уже не сможет забыть никогда.

Урок труда и перемена после него прошли, как в тумане. Сера старалась улыбаться и отвечать на вопросы Лили, иногда смеяться — тогда, когда смеялись девочки. И совсем не думать о том, что человек, бывший для нее самым близким и родным, ушел из ее жизни по своей воле.

Дверь кабинета, которой она вчера хлопнула, не жалея петель, заставила Серу остановиться перед ней. Свет был включен, и сквозь стекло виднелся смутный силуэт у доски. Ноги были готовы подкоситься, но она заставила себя отвернуться и отойти, опираясь на стену.

— Ты чего? Идешь? — Диана обратила внимание на Серу, уже взявшись за ручку двери.

— Да, я… голова заболела. Иду.

Она глубоко вдохнула, загоняя ком в горле поглубже, туда, где он не будет мешать дышать.

* * *

Серафима подперла щеку рукой и тяжело вздохнула. Ракурс был прекрасным. Изящный, статный силуэт Юрия Николаевича благородно возвышался над столом, точеные руки жестикулировали, гармонично сопровождая грамотно выстроенную речь. Но он не смотрел на нее. Ни одного взгляда, даже случайного, даже тогда, когда она умоляюще глядела, пока он выслушивал отвечающих прямо позади и впереди нее. Никакого внимания. Ноль. Чистый ноль.

— Хватит пялиться! — вдруг шикнула, пихнув ее в плечо, Лиля. Сера встряхнулась и покраснела.

— Я не пялюсь! — буркнула она, но с таким же успехом мог оправдываться маленький ребенок, опрокинувший вазу.

— А то я не вижу. Пялишься, и еще как. Ты что, от Несс заразилась?

— Заткнись, пожалуйста.

Лиля неодобрительно покачала головой. Сера отвернулась. Стыд и обида возобладали над тоской, и она уткнулась в тетрадь по литературе, сосредотачиваясь на буквах и словах.

Но голос, диктовавший их, убийственно сметал все мысли в пропасть, оставляя живой только одну.

Закусив губу, Сера взглянула на часы. До звонка еще пятнадцать минут. Многовато, но, учитывая, сколько она уже просидела, еще терпимо.

— Серафима?

Девушка подскочила, парта неприятно громыхнула, привлекая непрошеное внимание одноклассников.

— Что? — вдруг осипшим голосом спросила она.

— Что ты думаешь по поводу этого отрывка? — мягко напомнил Юрий Николаевич, чуть улыбаясь. — Как тебе кажется, тут есть скрытый смысл?

Разряд тока прокатился по телу Серы, она несколько секунд тупо смотрела в глаза учителю, затем уткнула взгляд в учебник и, туго соображая, что-то промямлила. Юрий Николаевич кивнул и переключился на других.

Почему он назвал ее полным именем? Почему, если всегда она была просто Серой? Хотя… ответ был очевиден и лежал на поверхности. Его чувства — нет, он сам был отвергнут, оскорблен ею. Сера по своему опыту знала, каково это. И от понимания становилось еще хуже. Ошибка. Еще одна непростительная ошибка в ее жизни. Неужели она не могла быть мягче?

Прошлый день непрошено вспыхнул в памяти, заслоняя реальность. Сера помнила каждую секунду того момента. И ее собственные эмоции, так отличающиеся от тех, что она ощущала прямо сейчас. Тогда она горела возмущением, в котором плавала капля стыда — ее поняли неправильно, — злостью, разочарованием. А еще чем-то неясным, смутным, напрягающим. Чем-то, появившимся из-за разоблачения истинных чувств Юрия Николаевича.

Истинные чувства. Сера так и не думала о них. Все это время ее занимала ишь собственная тоска.

Воспоминание прожгло насквозь. Девушка согнулась пополам, коснувшись лбом холодной парты.

— Сера? — рука Лили осторожно коснулась ее плеча. — Все хорошо?

— Да… Нет, мне… мне немного дурно. — Правдивые слова сами вырвались на волю, отчего Серафима сморщилась, осознавая, насколько это жалко.

— Может, попросишься выйти?

— Брось, до конца урока всего десять минут.

Лиля вздохнула.

— Как скажешь.

Истинные чувства, истинные чувства… Оказалась ли она права? Судя по реакции учителя — да. А если нет? Если она, такая уверенная в этом, интерпретировала все так, как хотелось ей? Значит ли это, что ее собственные слова обернулись против нее же?

«Нет! Я допускаю это, но не настаиваю!»

«Да конечно», — возразил внутренний голос.

Юрий Николаевич просто не успел ответить. Она слишком быстро ушла. Он мог сказать что угодно. Но, даже если она оказалась права, вряд ли бы он честно признался. Люди так не поступают. Они будут лгать и молчать, пока им это выгодно. А какая выгода от того, что взрослый человек проявит такую слабость? Мало того, некоторые сразу уловят в этом педофилию, нарушение общественных норм — куда подевалась школьная иерархия?

Он не имеет права. Как и она.

Однако ее тянуло к нему — это не хотелось признавать, но так оно и было. После расставания с Афоней наступила тьма, и лишь Юрий Николаевич казался светом — тусклым, почти невидимым, однако светом, способным разогнать мрак. Хотя нет, пока еще неспособным. И этот свет, кажется, с каждой минутой отдалялся все дальше и дальше. Как догнать? Как поймать, вернуть, заставить его разгореться ярче?

Слишком много вопросов, и слишком мало ответов.

Ведь он так близко. И так далеко.

Сера подняла глаза, слабо пощипывающие от редкого моргания. Юрий Николаевич стоял к ней полубоком, что-то обсуждая с другими ребятами по теме урока. Девушка снова больно прикусила губу, нещадно впиваясь в нее зубами. Физическая боль помогала отвлечься от моральной.

Уже селфхарм какой-то получается. Не жизнь, а сплошные этические нарушения.

Сере показалось, что зазвучала самая прекрасная музыка в мире, хотя раздался всего лишь звонок. Она бесцеремонно подхватила рюкзак и устремилась прочь из класса. Надоело. Как же все ей надоело.

— А подождать?

Лиля, негодующе хмурясь, покинула кабинет вместе с Дианой и Несс. Сера криво усмехнулась и замедлилась, поджидая подруг.

«Только бы покинуть этаж», — стучало в мозгу. Но девушки, как нарочно, шли медленно, о чем-то переговариваясь — Серафима уже потеряла суть разговора. Ее так и подмывало обернуться, попытаться поймать хоть кроху настоящего внимания Юрия Николаевича. Но она этого не сделала. То ли гордость, то ли страх возобладали над ней. Спустя несколько секунд она услышала хлопок закрывающейся двери и мелодичное проворачивание замка. Заперся, как обычно.

Сера выдохнула, прикрыв глаза и опустив голову. Надо что-то делать, продолжаться так не может.

Сера уткнула лицо в ладони. Тридцать первое декабря. Дата, в которую всем должно быть хорошо. За стеной у соседей гремела музыка, родители на кухне звенели посудой, а телевизор в гостиной транслировал никому не нужные фильмы. И всем действительно было хорошо — но только не ей.

Она не понимала, что у нее на душе — тяжесть или пустота. Казалось, одновременно и то и другое. Как будто внутрь залили свинец, а потом выкачали весь воздух. И потекли бы слезы — если б были. Но глаза жгло сухостью, как и горло. Слез не было уже несколько недель. Они закончились тогда, в раздевалке.

В какой-то момент тишина в ее комнате стала настолько звенящей, что заложило уши. Сера посмотрела на свои ладони. Бледные, с аккуратными белыми ногтями. Чужие. Она сжала их в кулаки, пытаясь почувствовать хоть что-то — боль, тепло, давление. Ничего. Только монотонный, ровный пульс где-то под кожей, который напоминал о том, что она все еще жива. И это было самым страшным.

Дрожь прокатилась по ее телу, и она ясно ощутила, насколько жалка и ничтожна. Пальцы больно вцепились в волосы, а через секунду ослабли. Девушка бессильно прислонилась головой к оконному стеклу. Холод обжег лоб и щеку, но Сера не отстранилась. Ей нравилось это ощущение: оно было честным, в отличие от улыбок родителей, поздравительных открыток, пустых сообщений в чате класса, где Нежнов сочинял что-то про «новый год — новую жизнь».

Новая жизнь. Сера усмехнулась. Какая новая жизнь? Старая разбилась вдребезги, а осколки так и остались лежать на полу, потому что у нее было сил даже наклониться и собрать их.

Она еще немного повернула голову, позволяя кончику носа коснуться стекла.

Там была ночь, глубокая, черная, безразличная. Никакого волшебства. Только редкие снежинки, лениво кружащиеся в свете уличного фонаря, да силуэты машин, изредка проезжающих по пустой улице. Город готовился к празднику, но для Сера время остановилось.

Она провела пальцем по стеклу, оставляя мутный след. Конденсат стекал вниз, искажая отражение ее лица. Кто эта девочка в окне? Почему она все еще здесь? Почему она не может просто раствориться в этом стекле, стать частью этого холода, перестать чувствовать эту липкую, тягучую тоску?

Сера закрыла глаза. Внутри не было ни злости, ни обиды. Только бесконечная, выжженная усталость. Она устала притворяться, что ей не больно, устала искать смысл в том, что смысла не имело.

Но время не стояло на месте. Даже когда хотелось, чтобы оно остановилось навсегда.

За окном город начинал меняться. Непроглядный мрак стал немного светлее, приобретая грязно-серый, пепельный оттенок. Затем небо на горизонте стало окрашиваться в темно-вишневый цвет. Багровая полоска медленно расширялась, расплываясь на более светлые тона.

Сера смотрела на это равнодушно. Для нее этот рассвет не был символом надежды или начала чего-то нового. Это был просто еще один день, который наступал, требуя жизни, которой у нее больше не было.

Вот полыхнуло желто-оранжевое пятно, предвещая появление дневного светила. Потянулись тонкие перистые облака, кажущиеся рваными черными шрамами на фоне яркого, безжалостного рассвета. Прорезались и вспыхнули ослепляющие солнечные лучи, осветив местность. Фонари погасли, уступив место холодному зимнему солнцу, которое не грело, а лишь подчеркивало серость панельных домой и сугробов. Город лениво и неохотно просыпался. Но с улыбкой, встречая новый день в преддверии праздника.

Сера наблюдала за тем, как свет заполняет комнату, выхватывая из полумрака знакомые предметы. Все казалось декорациям к спектаклю, в котором она забыла свою роль.

— С Новым годом, Серафима, — прошептала она. Голос прозвучал хрипло, чужеродно, сорвавшись на сухой кашель.

— Не составишь мне компанию?

Гриша неуверенно протянул ей локоть, зная о нелюбви Серы к прикосновениям. Но она со снисходительной приняла его руку, и они медленно двинулись вперед вместе с потоком других школьников.

— Как каникулы прошли?

Сера замялась.

— Да нормально, как всегда. А у тебя? Было что-то интересное?

Зелин пожал плечами:

— Прям чтобы интересное, наверное, нет. Но на Новый год мы ездили на базу отдыха. Знаешь, там такие милые домики были! Как в сказке.

— Да, я видела в твоем канале.

— Точно, я и забыл.

Сера почувствовала, как Гриша мягко потянул ее на себя, отгораживая от толпы несущихся пятиклашек. Она ощутила тепло, исходящее от его бока, и тут уже вздрогнула. Сера постаралась незаметно увеличить расстояние между ними, но Гриша будто не заметил этого. Или сделал вид, что не заметил.

— А ты хочешь сказать, что даже Новый год не был для тебя настолько запоминающимся, что о нем можно было бы рассказать?

— Каждый раз он проходит одинаково. На протяжении шестнадцати лет. Я не вижу смысла искать в нем что-то новое.

Гриша внимательно посмотрел на нее.

— Какая-то ты мрачная. Все хорошо?

Сера выдавила улыбку.

— Да. После каникул, даже коротких, сложно снова привыкнуть к школьному режиму. Я просто не выспалась.

— Во сколько ты ложишься? — неожиданно спросил он.

— Гриша, я не…

— Во сколько?

Его тон не допускал возражений.

— Чаще всего около часа.

— Это поздно, — Гриша покачал головой. — Поэтому ты и ходишь разбитая.

— Ты знаешь, что я не люблю, когда меня так поучают?

— А я не люблю, когда ты сонная и грустная.

Сера улыбнулась — на этот раз искренне.

— Я буду писать тебе каждый вечер, и ты должна будешь идти спать. Хорошо?

— Хорошо. Почему ты так заботишься обо мне?

Зелин будто удивился. Он на секунду ответ взгляд, и Сера заметила, как его пальцы неравно сжали ткань рукава рубашки. Он знал ответ — они оба знали ответ. Но вслух это произносить было нельзя.

— Потому что ты моя подруга.

Если бы сердце могло растаять, у Серы на его месте уже давно должна была быть лишь лужица. Но вместо тепла она почувствовала укол вины. Она принимала его заботу, зная, что никогда не сможет дать ему того, что он действительно хочет.

— Будешь помогать мне заснуть?

Уголок его губ дернулся в ухмылке. Маска уверенного парня снова была на месте.

— Да, я знаю около шестидесяти способов.

— Какой самый простой?

— Дай подумаю… Не знаю, честно. Но у меня есть любимый.

Серафима выжидательно глядела на него.

— В объятиях, — признался он с хитрой усмешкой. Шутит или нет?

— Фи, — скривилась Сера, отшатнувшись еще дальше, — мне от одного слова плохо.

— А еще я знаю восемьдесят три способа привить тактильность.

— Насильно?

— Есть более мягкие, есть более грубые варианты. Какой выберешь ты?

— Не нужна мне ваша тактильность, мне и так хорошо! — воскликнула Сера.

— Это ты так думаешь. На самом деле тебе живется очень плохо. В общем, я предлагаю начать с более резких методов…

Сера отскочила от него, чуть не врезавшись в восьмиклассниц, что-то обсуждавших возле стены.

— Нет, а если честно? — рассуждал Гриша. — Если я прижму тебя к себе крепко-крепко и не дам вырваться, то, просидев — или простояв — так долгое время, может, ты успокоишься и поймешь, что на самом деле это классно?

— Нетактильность заложена во мне с детства!

— Заводские настройки?

— Да! — Сера с трудом сдерживала смех.

— Но всякие настройки можно изменить.

— И прибор уже не будет работать так, как раньше.

— Правильно, он будет работать лучше.

— Но он потеряет свою суть.

— Боже мой, Сера, ты любого переспоришь! За сочинение на ОГЭ тебе поставят высший балл, даже если будешь доказывать свою личную точку зрения.

— Спасибо за предсказание.

— Но я не собираюсь останавливаться.

Гриша остановился, внимательно смотря на нее.

— Ты боишься не тактильности, а того, что тебя могут сломать. Или изменить.

Сера задержала дыхание. Она не ожидала, что он увидит ее так ясно.

— Я не хочу меняться, — прошептала она.

— А может, изменения — это не всегда плохо? — Гриша осторожно протянул руку, но не коснулся. Просто держал ладонь в воздухе, предлагая выбор. — Может, иногда стоит позволить прибору поработать по-новому? Хотя бы на пять минут?

Сера медленно подняла руку и коснулась его кончиками пальцев.

— На пять минут, — согласилась она, хотя внутри все протестовало.

Ей нужно изменить хоть что-то.

Гриша улыбнулся. Он аккуратно сплел свои пальцы с ее, не сжимая.

— Он потеряет свою суть, — повторила Сера.

— Зато приобретет новую, — закончил Гриша.

Вечер семнадцатого января опускался на город тяжелым покрывалом, в котором гасли последние отблески короткого зимнего дня, уступая место той особенной, густой синеве, будто сама природа торопилась укрыть мир от чужих глаз. Сера в очередной раз перевернулась на другой бок, голова, и так раскалывающаяся, заныла еще сильнее, но не было сил даже на то, чтобы встать с кровати и выпить таблетку. День, который, казалось бы, должен был быть самым счастливым в году, оказался проведенным в постели. Она не была больна, ей просто не хотелось вставать. Время от времени она тихо, сипя и хрипя, напевала «Happybirthday» — связки с трудом смыкались от долгого молчания. Но приближался вечер, а ей совсем не хотелось расстраивать родителей, которые вот-вот должны вернуться из походов по магазинам. Сера наконец откинула одеяло.

Квартира встретила ее тишиной, неуютной, пустой, отдающейся в висках назойливым гулом. Голова взорвалась болью. Сера зажмурилась, стиснула виски и побрела к аптечке.

Родители ушли еще утром, оставив на кухонном столе, рядом с давно остывшим чайником поздравительный конверт с купюрами и записку, выведенную знакомым, чуть наклонным почерком матери: «Купи себе что-нибудь красивое. Вечером отметим». Пальцы, сами собой потянувшиеся к бумажному краю, замерли, не смея нарушить эту хрупкую идиллию, потому что внутри, под ребрами, где должно было биться сердце, разливалась совсем иная, горьковатая тяжесть, не имеющая ничего общего с праздником, с шестнадцатью годами, с тем воображаемым рубежом, за которым, как ей всегда казалось, должна была начаться настоящая, взрослая жизнь, где слова совпадают с действиями, взгляды не прячутся, а надежда не превращается в яд, который пьют добровольно, зная, что он не лечит, а лишь продлевает агонию ожидания.

Ей не нужно было красивое. Ей нужно было одно слово. Одно-единственное сообщение, способное разорвать эту удушающую пелену, один знак, один намек на то, что она ничего не выдумала, не приписала чужому равнодушию те взгляды, паузы, случайно оброненные фразы, что месяцами копились в ее памяти, словно драгоценные, но бесполезные камни, оттягивающие карманы, но не дающие тепла.

Сера медленно, как во сне, подошла к зеркалу в прихожей. Ее силуэт тускло отражался в нем, лишенный четких границ, словно она сама еще не определилась, кто она, где и зачем здесь, в этом дне, который должен был быть праздником, а стал лишь еще одним напоминанием о том, как медленно течет время, когда ждешь того, кто не придет. Шестнадцать лет. Лицо то же, знакомое, с чуть вздернутым носом, с бледно-серыми глазами, в которых еще недавно плескалось почти детское любопытство вперемешку с игривой дерзостью, но теперь… теперь в них поселилась иная глубина, та самая тоска, о которой она читала у Ремарка, у Блока — да в конце концов у ее любимого Гюго! — однако никогда не думала, что она будет такой осязаемой.

Сера вернулась в комнату и снова зарылась в одеяла. Телефон лежал на краю кровати, экраном вверх, в котором отражался лишь тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, да размытый силуэт ее собственных коленей, подтянутых к груди. Она не выпускала его из рук с самого пробуждения. Каждое уведомление, каждая короткая вибрация, сотрясающая матрас, заставляла дыхание сбиваться, а пальцы — неметь, пока она, затаившись, всматривалась в всплывающие строчки, надеясь на что-то. Лиля прислала голосовое, полное радостных восклицаний, смешков и того легкого, беззаботного счастья, которое всегда давалось другим так просто, словно воздух. Сера механически отправила ей смайлик с сердечком, даже не дослушав до конца. Несс скинула коллаж из фотографий, щедро усыпанный сердечками и стикерами и не поскупилась на платный подарок в мессенджере — приятно, но разве виртуальная валюта имеет такую ценность? Сера ответила коротким «спасибо, очень круто» и тут же свернула чат. Диана написала длинный, тщательно выверенный текст, но слова эти скользили по поверхности сознания, не задевая ничего внутри и не находя отклика, потому что она ждала не их. Она ждала его. Юрия Николаевича. Учителя. Человека, чье имя, произнесенное даже мысленно, вызывало в груди ту самую тягучую, сладковатую боль, от которой хотелось одновременно сжаться в комок и расправить плечи; человека, который еще месяц назад смотрел на нее так, будто в ее глазах читал ответы на вопросы, которые сам себе боялся, задать. Но теперь — тишина. Абсолютная, звенящая, равнодушная, не нарушаемая ни единым намеком на то, что он помнит, что ему не все равно.

Она знала, что это глупо и наивно, что это противоречит всем негласным правилам, этике, возрасту, статусу, всем тем невидимым, но прочным стенам, которые общество возводило между учителем и ученицей. Она знала все это, повторяла про себя, как заклинание, способное отрезвить, но сердце, упрямое, слепое, требовало иного — подтверждения. Невозможного, запретного подтверждения того, что трещина в стене все-таки была, что он видел ее не как строчку в классном журнале, не как очередную ученицу, сдающую домашние задания и сочинения, а как…

Кого? Девушку? Родственную душу? Ту, кто понимал его молчание лучше, чем чужие слова, кто чувствовал его усталость, одиночество, страх перед тем, что они оба делали, перед тем, что оба скрывали?

Оказалось, стена была целой. А она просто царапала ее ногтями, оставляя следы, которые он даже не замечал, или делал вид, что не замечает, пряча глаза. Закрываясь за маской профессиональной отстраненности, за теми самыми рамками, которые она так отчаянно хотела разорвать, лишь бы остаться просто двумя людьми, молчащими об одном и том же.

За окном окончательно стемнело, и январь, жадный до света, поглотил последние очертания домов, оставив город в промозглой синей тьме, сквозь которые редкие окна светились теплыми чужими квадратами — за ними кипела жизнь. Простая, разрешенная, не требующая оправданий. Она снова потянулась к телефону, открывая заметки, где среди черновиков стихов, обрывков фраз, цитат и случайных мыслей, было его имя. Написанное десятки раз. Косым и жирным шрифтом, строчными и прописными буквами, с вопросительными знаками, многоточиями, восклицаниями, зачеркиваниями… Будто само написание могло изменить реальность, могло заставить его ответить, написать, позвонить, появиться на пороге, сказать хоть слово, хоть звук, хоть вздох. «Юрий Николаевич. Юрий, Юрий, Юрий Николаевич. Юрий. Просто Юра». Палец медленно скользил по экрану, проводя по буквам, будто по следам на снегу, которые вот-вот заметет снегопадом, но идея, эта навязчивая идея не стиралась, она въедалась в кожу, становилась частью этого вечера. Вопросом, на который не было ответа, но который она продолжала задавать снова и снова.

Телефон снова завибрировал, коротко и настойчиво. Сердце встрепенулось, надежда вспыхнула, но тут же погасла. Мама: «Мы скоро будем, торт купили. Жди». Сера закрыла глаза, чувствуя, как усталость, накопившаяся за недели, накрывает ее с головой. Торт, свечи. Желание. Какое желание она могла бы загадать? Чтобы он посмотрел на нее так, как раньше? Чтобы написал хоть строчку? Чтобы перестал быть учителем и стал просто… Юрой?

Она усмехнулась, потому что желания не работают, особенно те, что нарушают законы реальности и здравого смысла, что требуют от мира невозможного, от человека — слабости, от себя — смелости, которой у нее не было, или была, но спрятана так глубоко, что добраться до нее означало разрушить все, что ее держалось на привычке молчать. Она отложила телефон экраном вниз, позволяя темноте окончательно поглотить комнату, оставляя лишь бледный прямоугольник света на паркете, падающий из-под штор, делящий пространство на «можно» и «нельзя». Подтянув колени выше, обхватив их руками, она уткнулась лбом в мягкую ткань пижамных штанов. Шестнадцать лет. Она не плакала. Слезы кончились еще в декабре, когда Афоня ушел, Гриша отвернулся, а Юрий Николаевич закрыл дверь кабинета и свою душу одновременно, оставив ее наедине с этой пустотой. Но где-то на самом дне, под слоями обиды и страха, тлел крошечный, упрямый уголек — надежда. Он ждал. Ждал понедельника. Ждал урока русского. Ждал его взгляда. Ждал хоть одной трещины в его безупречном спокойствии. Потому что даже в самый отвратительный день рождения она не могла отказаться от него, разлюбить, перестать надеяться. И это было страшнее всего, пускай и единственное, что держало ее на плаву.

*гуляют по первому этажу*

— Ты обещаешь, что сохранишь все в тайне?

Диана вздрогнула. Должно быть, и от смысла слов и от того, как Сера их произнесла — тихо, печально, с почти незаметной дрожью в голосе.

— Конечно. Рассказывай.

Сера вздохнула. Как? Как это сделать?

Она некоторое время молча смотрела на свои ладони. Вздохнула. Но заговорить так и не решалась.

— Сера, я тебя слушаю. Можешь говорить мне все, что тебя тревожит.

— Просто потому что тебе интересно? — горько спросила девушка.

— Ты чего! Нет!

Диана приобняла подругу, но та отшатнулась.

— Не трогай! Пожалуйста. Я… я не люблю прикосновения.

Лаврова удивленно выпучила глаза.

— Ничего себе. Всегда обнимала, и нормально было. Ладно, не буду. Так… что случилось?

Сера обессиленно опустилась на пуф.

— Для тебя… нет, не так. Ты когда-нибудь встречала… взрослого человека, с которым бы тебе хотелось быть… лучшими друзьями?

— Нет. А кто это у тебя?

От интонации Дианы Серу затошнило. Она даже не прикрывает того, что жаждет больше всего новой сплетни, а не поддержать страдающую подругу. Но выкладывать тревоги больше некому.

Вместо ответа Сера медленно повела головой в сторону их кабинета.

— М-м? — непонимающе наклонила голову Диана.

— Ой, все.

Сера подскочила с пуфика и устремилась к выходу на лестницу.

— Ну Сера!

Опять ее рука на предплечье. Некрасова резко вывернулась и не удержалась от того, чтобы смахнуть с рубашки невидимые следы.

— Сказала же, не трогай, — прошипела она.

— Ну тогда иди в задницу. — обиженная Диана развернулась на месте и вернулась к пуфам.

Твердым шагом Сера прошла дальше, сбежала по ступенькам вниз и забилась в темном углу под лестницей, поджав под себя колени. Было больно от того, что Лаврова не могла пройти тест на настоящую дружбу. Серафима была больше, чем уверена в том, что на следующей же перемене она подойдет, дабы узнать, какие секреты хранит ее подруга. И проблема в том, что Сера расскажет. Не сможет сохранить все в себе. Вариант рассказать это Лиле или Несс сразу отпадал — жизненный опыт наглядно показывал, что тайны те хранить совершенно не умеют. От слова совсем. Диана еще как-то справлялась, но иногда могла слишком громко подколоть Серу в общей компании, используя открытый ей недавно секрет.

Из-под лестницы ее выгнал тихий звонок, с трудом проникающий через тяжелые металлические двери на этажах. Сера вздохнула и выкарабкалась. Надо пережить химию.

* * *

— Сера, — осторожно позвала Диана.

Некрасова безэмоциально повернула голову, глядя на Лаврову пустым взором.

— Извини, я тогда слишком разозлилась на тебя. Ты правда можешь мне все рассказать, я обязательно помогу тебе.

Сера тяжело вздохнула. Как же она предсказуема.

— Я до чертиков привязана к Юрию Николаевичу.

Нда, стоило промолчать. Челюсть Дианы буквально упала на пол. Но та быстро взяла себя в руки.

— Ты влюблена в него? — ужас так и сквозил в ее тоне.

— Нет! — вскрикнула Сера. Черт возьми, она ее совершенно не поняла. — Нет, нет и еще раз нет!

— А что тогда?

— Диана, это не любовь, это привязанность, одержимость. Я хочу быть к нему близко настолько, насколько это возможно. Но самое большее — это объятия. Я не хочу целоваться с ним или… или заниматься сексом, нет-нет-нет. — Серу передернуло. — Я не хочу говорить и слышать: «Ты мне нравишься», «Я тебя люблю». Я хочу быть рядом. Знать о нем все, и чтобы он знал все обо мне. Хочу быть лучшей и самой близкой. Но не его девушкой.

Диана некоторое время просто молчала. Сера заволновалась.

— Пипец, — наконец вымолвила Лаврова.

Сера стиснула голову руками. Ну сколько можно натыкаться на одни и те же грабли?..

— Он вдохновляет меня. На написание текстов о любви. Но я не люблю его, — попыталась что-то еще добавить она, но это уже больше походило на оправдывание.

— Я поняла. Послушай. Если это не романтика, тогда все окей. Просто постарайся не слишком сильно зацикливаться. И следи, чтобы это не переросло в любовь.

— Я его даже не ревную ко всем вам, — наполовину защищаясь, наполовину обиженно произнесла Сера.

— Так ты, получается, хочешь быть его лучшей подругой?

— Что-то вроде того.

Диана кивнула. А потом вдруг показала большой палец.

— Он хороший друг. Я это чувствую.

Серафима невольно улыбнулась. На душе вдруг заметно полегчало.

— Спасибо. Правда, спасибо большое.

— Не за что!

Окрыленная, Сера ускорила шаг, затем понеслась вприпрыжку. Она свято верила в свои слова и чувствовала себя свободной — нет, освобожденной. Рюкзак полетел на пол возле кабинета математики мимо пуфа, а девушка бежала дальше. Ей впервые за последнее время было хорошо. По-настоящему хорошо.

— Куда так спешишь, радостная красотка?

Низкий голос прокатился по всему телу Серы возбуждающей вибрацией. Она резко остановила бег и повернулась в сторону.

— Григорий! — прикрыв глаза и улыбнувшись поприветствовала она друга так, будто они сегодня еще не виделись. — Рада тебя видеть. Страшно рада. Безумно рада. Неимоверно…

— Можешь дальше не перечислять, я понял, — ухмыльнулся Зелин, откинув со лба темную шевелюру. Сера замерла, восхитившись этим жестом.

— Самоуверенный доминант, — хмыкнула она.

— Ты слишком потрясающая. Аж обнять тебя хочется.

— И только? — кокетливо поинтересовалась Серы.

Гриша внимательно посмотрел на нее. Подошел ближе. Но Сера увильнула, обошла его, легонько дернув друга за рукав. Тот повиновался и двинулся за ней.

— Куда ты? — спросил он.

Серафима промолчала. Но Зелин узнал это сам — вскоре они оказались на самой нижней площадке лестницы, где на прошлой перемене Сера пряталась от Дианы.

Темнота, тишина, готовая поколебаться от малейшего шороха за счет сильного эхо, создавали слишком интимную обстановку. Завернув под лестницу, девушка неожиданно остановилась, сразу же обернувшись. Гриша не успел среагировать — он натолкнулся прямо на нее. На ее губы.

Сначала он замер, видимо, не понимая, что происходит. Она почувствовала, как его дыхание стало чаще, по телу пробежала неконтролируемая дрожь. Но взволнованное прикосновение ее собственных губ к его было слишком реальным.

Однако Сера не отстранялась. Наоборот — чуть подалась вперед, едва заметно, почти незримо. Пусть думает, что это он инициировал. Пусть верит, что контролирует момент. Ей важно лишь одно — чтобы он не остановился.

Его голод, сдерживаемый уже несколько лет, дал о себе знать. Он целовал ее чуть нервно, но с нежностью, жадно, но аккуратно. Обхватил ладонями ее лицо, наклоняясь, чтобы было удобнее. Сера послушно качнулась, положив руку ему на грудь и мягко поглаживая. Она полностью отдалась этому моменту, наслаждаясь — словно пустота, долгое время бесполезно существовавшая, наконец заполнилась. И ей это нравилось. Тепло его губ, дрожь в его пальцах — все это было настоящим, разрешенным. Не таким, как с Юрием Николаевичем, где каждый взгляд был риском, а все, что дальше — преступлением. Здесь не было запретов — просто жизнь.

Оба одновременно отстранились друг от друга, чтобы набрать воздуха. Их взгляды наконец пересеклись: пылающие глаза Зелина, в которых светилась неприкрытая жажда продолжить, и взор Серафимы…

И тут она ужаснулась.

Не поцелую и не Грише. Себе.

Она увидела в его глаза надежду — ту самую, которую она сама же и разожгла, а теперь собиралась растоптать. Она использовала его как замену тому, кто никогда не будет принадлежать ей по-настоящему. Она целовала Гришу не потому, что хотела его, а потому, что желала перестать хотеть Юрия Николаевича.

Что она творит?

— Сера? — встревоженно позвал Гриша. — Все хорошо?

Она шагнула назад. Тот сделал попытку снова приблизиться к ней, но она выставила руку вперед, решительно не подпуская.

— Не подходи, — прошептала она.

Дворец оказался построен из мыльных пузырей, лопнувших от малейшего дуновения воздуха.

— Я сделал что-то не так? Ты обижаешься? Пожалуйста, скажи! — Зелин отказывался верить в худшее.

Сера виновато покачала головой.

— Я просто развлекалась. Прости меня. Я не думала, что зайду так далеко.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и грязные. Руки Гриши медленно опустились.

— Так ты…

— Я пойду.

Сера быстрыми шагами обошла друга, направляясь к двери.

— Стой!

Тот схватил ее за руку. Она остановилась, но аккуратно высвободила локоть. Кожа горела в месте его прикосновения.

— Гриша, мне надо идти.

— Пожалуйста, останься.

В его глазах было столько мольбы, столько страдания и любви…

Она снова замотала головой. Больно было смотреть на того, кем она так бессердечно манипулировала.

— Сера, я люблю тебя, почему ты…

— Зелин!

В ее голосе больше не звучала вина. Только усталость и холод.

— Оставь меня в покое!

— Серафима…

— Иди в жопу, понял?

Дверь громко захлопнулась, эхо усилило звук в несколько раз, разнеся его по всей лестнице.

Урок литературы тянулся бесконечно. Юрий Николаевич говорил о том, как человек может быть заложником собственных иллюзий. Сера слушала механически, выхватывая отдельные слова, которые тут же теряли смысл, растворяясь в плотном тумане.

«А вы продвинуты в психологии».

Фраза всплыла в памяти сама собой, звонкая и ядовитая. Сера вспомнила, как произнесла это тогда — с каким холодным, высокомерным превосходством. Как наслаждалась тем, что поставила его в тупик и была уверена в том, что побеждает.

«Продвинуты в самый минус».

Она закрыла глаза, чувствуя, как щеки начинают гореть от стыда. Тогда ей казалось, что она защищает себя и свое достоинство. Что он самовлюбленный нарцисс, который перепутал уважение с любовью. И она была права? Возможно. Частично. Но она была слепа к тому, что за этой маской учителя скрывался живой человек, которому тоже было больно. И Сера нанесла удар именно туда, где броня была тоньше всего.

Она выполнила свое обещание — никогда больше не посвящать ему тот самый взгляд. Целый месяц она смотрела сквозь него, демонстрировала равнодушие. А он молча принимал ее наказание. Потому что он учитель.

«Расширенные зрачки, долгая задержка взгляда, копирование фраз…»

А сейчас, сидя за партой, она понимала: это были доказательства не его вины, а ее собственной слепоты. Она видела знаки, но отказывалась их читать, потому что они не вписывались в удобную схему «жертва-агрессор». Ей было проще ненавидеть его за самовлюбленность, чем признать правду.

Сера случайно подняла глаза и наткнулась на его взгляд. Юрий Николаевич стоял у доски, но смотрел не в класс, а прямо на нее. В его глазах не было ни гнева, ни осуждения. Он помнил.

Сера резко отвела взор, впиваясь ногтями в ладони под партой. Боль помогла вернуться в реальность. Она не могла выдержать вес его взгляда.

Звонок прозвенел как спасение. Сера вскочила, чуть не опрокинув стул. Ей нужно было выйти, подышать, перестать чувствовать этот липкий стыд.

Она выскочила в коридор, жадно глотая пыльный школьный воздух. Но облегчение не пришло. Вместо этого она увидела их.

Лиля и Гриша стояли у стены, о чем-то тихо переговариваясь. Зелин смотрел себе под ноги, а девушка мягко обнимала его за плечи, поглаживая. Когда он замолчал, Лиля вдруг привлекла его к себе для объятия. И Гриша жадно обнял ее в ответ, хотя его потерянное выражение лица говорило о том, что для него неожиданно обнимать одноклассницу, которая еще вчера не имела для него никакой значимости.

Сера попятилась назад и наткнулась спиной на Сашу.

— Ты че? — он пихнул ее в ответ.

— Ниче, — пробурчала Сера. — Я случайно.

И скрылась. Лишь бы не видеть, как легко Гриша нашел замену ей.

— Девятый класс! Может, притихните наконец?

Шум снизился, но не прекратился. Ученики все еще переговаривались друг с другом, тихо смеялись, шуршали учебниками и рюкзаками, скрипели стульями.

— Я подожду. — Юрий Николаевич скрестил руки на груди и оперся боком о стол. Рукава его свитшота были закатаны до локтей, и Сера невольно заглядывалась на красивые, рельефные руки. Вся его собранная, серьезная фигура больше походила на статую, каждый миллиметр которой выверен по несколько раз — оттого учитель выглядел так идеально, так нереально.

Но, наконец, девятиклассники успокоились, и, когда контакты между ними прекратились полностью, Юрий Николаевич кивнул:

— Присаживайтесь.

Сначала показалось, что все время, утраченное на то, чтобы утихомирить школьников, прошло зря, но вскоре тишина снова вернулась в класс.

— Саша, Влад… раздайте тетради, пожалуйста.

Ученики стали переглядываться: их сочинения по литературе наконец проверили. Тема была сложной: «Живые и мертвые души в поэме Гоголя». Кто-то нервно грыз ногти, опасаясь того, что за отметка может быть в его тетради. Кто-то безмятежно глядел в сторону или болтал с другом, но таких было меньше. Сера была уверена в себе — еще бы, она же писатель, какие ошибки могут быть в обыкновенной работе?

Тетрадка наконец попала к ней в руки. Сера пролистала ее в поисках отметки за сочинение. Вот она. Пятерка. Удивляться нечему, но гордость все же появилась внутри, приятно грея душу. А еще… учитель не поскупился на небольшой комментарий:

«Блестящий анализ лирических отступлений»

Девушка почувствовала волну давно утерянного тепла. Кажется, тот Юрий Николаевич, который смог зацепить ее, снова возвращается. А пробежав глазами чуть ниже по странице, Серафима вдруг замерла, заметив бледную приписку:

«Настолько блестящий, что мне даже захотелось тебя обнять. Но Гоголь учит, что самые глубокие чувства прячутся за грубым футляром. Спасибо за твою искренность».

Сера медленно, еще не веря увиденному, перевела взгляд на учителя. На долю секунды их взоры столкнулись, но тот быстро отвел глаза, и девушка ощутила жар на щеках.

Шутка? Или эти слова стоит воспринять серьезно? Смеяться, радоваться или настораживаться?

Решение было принято сразу же.

Она провернула ручку между пальцев и принялась что-то чирикать на полях, изо всех сил стараясь оставляя тело в спокойном состоянии. Но мыслям она не смогла урезать волю. И теперь они устроили дискотеку, мешавшую сконцентрироваться на уроке.

Спустя сорок минут прозвенел звонок. Гремя стульями и партами, ученики потянулись к выходу. Сера тоже. Она воссоединилась с подругами и, перебросившись парой фраз, они перешагнули порог. Но внезапно она остановилась.

— А, одну секунду, мне нужно кое-что спросить. Я вас догоню.

Девушки кивнули, и вскоре их голоса стали звучать более глухо, а потом и вовсе пропали.

Сера развернулась, швырнула куда-то рюкзак — то ли в коридор, то ли уже в класс, шагнула вперед и свободной рукой захлопнула за собой дверь.

Секундный взгляд. Она бросилась вперед и через мгновение налетела на Юрия Николаевича, стискивая его в объятиях, одновременно боясь, наслаждаясь и еще не до конца находясь в уверенности, что это все происходит наяву. Прижалась к нему всем телом, прерывисто вдыхая знакомый, холодный древесный аромат. Тот, не колеблясь, притянул ее еще ближе. Внутри Серы все перепуталось: радость от близости перемешивалась с тревогой о последствиях, желание остаться так подольше боролось с голосом совести, который кричал о необходимости остановиться.

Время остановилось. За мутным, непросвечивающим стеклом двери продолжал шуметь школьный коридор, однако здесь, в этом маленьком пространстве, существовали только они двое.

— Я вас обожаю, — смущенно пролепетала Сера, пряча лицо в складках черной кофты и слыша глухой, сбивчивый ритм чужого сердцебиения. Оно билось так же быстро, как ее собственное.

Но этот момент растянулся слишком долго. Слишком для того, чтобы быть правильным.

Он легко провел рукой по ее волосам, и это движение вызвало новый поток противоречивых эмоций.

— А я тебя люблю.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и опасные.

Воодушевление куда-то исчезло. Сера отстранилась, словно получила удар током, ее руки безвольно повисли. Она видела в его глазах ужас — ужас от того, что он только что сказал.

На лице отразилась борьба между желанием и разумом, и последний одержал верх. Пульс продолжал учащенно биться, но теперь каждый удар был болезненным напоминанием о совершенной ошибке.

— Ляпнул лишнего? — криво, виновато улыбнулся Юрий Николаевич.

— Так все-таки…

«Я была права», — хотелось ей сказать. Но вместо этого она произнесла совсем другое:

— Мне жаль…

— Нет, это мне жаль. Прости. Переборщил. Мне не стоило.

Его улыбка померкла, исчезнув без следа. Юрий Николаевич отвернулся, опустившись в офисное кресло, и принялся перекладывать документы на столе.

— Буду рад, если ты оставишь меня.

Сера выдохнула. Внутри было пусто. Не говоря ни слова, она покинула кабинет. Юрий Николаевич уронил голову на руки.

Шум школы обрушился на нее лавиной, но она ничего не слышала. В ушах звенел только его голос: «А я тебя люблю».

Ей было страшно.

Она сидела на кровати, забившись в угол между спинкой и стеной, с ужасом озирая свою собственную комнату, хотя бояться здесь было нечего. Страх внушало не место, а человек, который одновременно был так далеко и так близко: в ее мыслях.

Что это было?

Мысли скакали, как испуганные птицы, ударяясь о стенки черепа. Привязанность? Нет. Уже нет. Влюбленность? Нет, потому что это неправильно. Это запрещено. Опасно. Почти похоже на потребность, физическую необходимость, как дышать, но только почти, поэтому тоже нет.

Жажда, голод. Тоска, от которой сводило желудок. Сера перебирала эти слова, как четки, но каждое из них рассыпалось в прах, оставляя после себя только один и тот же вопрос, бьющийся в висках: «Что это?»

Она закрыла глаза. «А я тебя люблю». Эти слова звучали в голове эхом, накладываясь друг на друга, искажаясь, превращаясь в мантру, от которой невозможно было избавиться.

Сера уткнулась лицом в колени, обхватив их руками. Тело все еще помнило его объятия. То, как его пальцы зарывались в ее волосы, как его сердце билось в такт ее собственному. Это было слишком реально.

* * *

— Шалишь, Некрасова.

Голос был низким, бархатистым. Сера вздрогнула, но не от страха. От чего-то другого.

Она открыла глаза. Вокруг ничего не было, только густой и мягкий полумрак. Везде были чьи-то тени, лишенные черт. И он. Юрий Николаевич. Но не учитель. Тот, чьи глаза горели тем самым огнем, который она не раз замечала, но теперь этот огонь был направлен только на нее.

Он тянул ее за руку. Она смеялась, одновременно смущаясь, чувствуя, как внутри разливается странная, запретная легкость.

— Что вы хотите?

— Я? Ну, это надо подумать…

Внезапно все люди, окружавшие их, куда-то исчезли. Растворились в темноте, оставив их вдвоем в центре вселенной. Она потянул еще сильнее, и вот его глаза уже смотрели в ее, как будто прямо в душу, проникая сквозь все страхи.

— Например, сделать так.

Горячее прикосновение губ отозвалось во всем теле волной мурашек. Сера мгновенно ответила, и…

И проснулась.

Первые секунды она просто смотрела в потолок, не понимая, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание.

А потом ее накрыло.

Она издала сдавленный хрип и перевернулась, утыкаясь лицом в подушку. С силой выдохнула прямо в нее, стараясь вернуть сознание в реальность, потому что оно все еще находилось где-то там, в том полумрак, где были его губы, его руки. Получалось так себе. Тело помнило, предательски помнило каждое прикосновение, каждый вздох, каждый момент, которого не было в реальности, но который ощущался ярче любой правды.

Сера села, схватила подушку и прижала ее к носу, к губам, к глазам, что-то сипло бормоча. Лоб был влажным от пота, ночная рубашка липла к спине. Ее трясло от жара, разливавшегося по венам, от стыда, от желания, от ужаса перед тем, что она только что видела.

Что за бред ей снится?

Она отбросила подушку и схватилась за голову, впиваясь ногтями в виски. Боль помогла немного прийти в себя. Но его образ все еще стоял перед глазами. Она чувствовала вкус его губ, фантомный, но такой реальный, что хотелось завыть от безысходности.

Сера сползла на пол, прижимаясь к холодной стене. Не помогло: внутри все горело.

Бред, да… Но она не могла отрицать того, что этот бред ей нравился.

Школа гудела, как обычно по пятницам. Ученики передвигались быстрее, смеялись громче, будто пытались впихнуть всю неделю в один день. Сера и Несс шли по коридору второго этажа, и первая упрямо глядела себе под ноги. Ей казалось, что, если не поднимать глаз, мир милостиво перестанет существовать. Но он не отступал, лез в глаза, в уши, под кожу.

— Эй, смотри, — вдруг шепнула Несс, толкнув ее локтем в бок. Сера сморщилась и раздраженно подняла голову.

— Что?

Ванесса кивнула в сторону лестницы. Там, прислонившись к стене, стояли Лиля и Гриша. Так близко, что между ними не поместился бы лист бумаги. Гриша что-то шептал ей на ухо, Лиля запрокидывала голову и негромко смеялась, ее темно-русые пряди то и дело касались лица Зелина. Его рука лежала на ее талии, пальцы уверенно сминали складки возле пояска школьной юбки.

Серу кольнуло в груди. Остро, неприятно.

Не ревность.

Чистая зависть.

Они могли, имели право вот так стоять, открыто и при всех. Касаться и смотреть друг на друга так неприкрыто нежно. И ведь никто не осуждал, не шептался, не читал нотаций о морали и возрасте. Для них любовь была простой, как дыхание.

А для нее?

Серафима отвела взгляд. Щеки предательски загорелись. В памяти всплыло то мгновение в кабинете, вспомнилось тепло его рук, тела. То, как он прижимал ее к себе, осторожно, но крепко, как что-то хрупкое. Юрий Николаевич смелый, но он обязан подчиняться правилам. Как, впрочем, и она.

А почему, вообще, Зелину и Денисенко можно, а ей нельзя?

Мысль детская и эгоистичная, но жгла сильнее всего. Почему это, спрашивается, ее чувство должно прятаться в тени парты и за закрытыми дверями? Почему оно должно быть войной с собой, с правилами, со здравым смыслом? Кто решил, что так нельзя? Люди встречаются и с большей разницей в возрасте, а она и так умна не по годам. Так что мешает ей начать встречаться с…

Сера пресекла эту мысль. Она уверена в том, что действительно влюблена?

Думать не хотелось. Чтобы закрыть долг перед совестью, мысленно сказала «нет» и рывком вернула себя в реальность. Довольно.

Тут Гриша поднял голову и заметил девушек — нет, Серу. Несс куда-то убежала, а она даже и не заметила. Некрасова внутренне съежилась, ожидая увидеть в его глазах боль или упрек за тот поцелуй. Но он вдруг улыбнулся — широко, легко. Теперь он был счастлив, с Лилей, и эта легкость казалась Сере почти оскорбительной. Будто бы ее бессонные ночи и метания ничего не значили рядом с его простым, разрешенным счастьем.

Он нашел свое место. Я все еще ищу свое в темноте.

Лиля тоже увидела подругу и помахала рукой, приглашая подойти.

Сера замерла. Хотелось спросить: «Как вы это делаете? Почему не боитесь?» И задать еще кучу вопросов, которые терзали ее слишком долго. Но вместо этого она лишь кивнула, натянула на лицо привычную холодную маску и ускорила шаг.

— Сера, куда ты так спешишь? — раздался удивленный голос Дианы.

— О, вот ты где, — безучастно отозвалась она.

— Ну да, Несс мне сказала, что ты осталась здесь в прострации.

— М-м, просто задумалась. Пойдем.

— Так до урока еще десять минут.

— Мне нужно подготовиться, — солгала Сера.

— Ты какая-то чужая сегодня. Все в порядке?

Сера почувствовала укол совести. Диана, при всей своей поверхности, иногда видела больше, чем хотела показать.

— Да. Просто устала.

На самом деле ей хотелось поскорее убежать от чужого счастья — оно было повсюду. Перестать слышать в голове один-единственный назойливый вопрос: «Что я делаю не так?»

Она вошла в кабинет русского первой. Класс был пуст. Юрий Николаевич сидел за своим столом, проверяя тетради, кажется, пятого класса. Выглядел уставшим: темные круги под глазами, несколько черных кудрей выбились из общей массы. Он поднял голову. У Серы перехватило дыхание, ее чуть не парализовало, но она заставила себя пройти к парте.

В его взгляде было что-то непростое. Радость, смешанная с тревогой. И глубокая, невысказанная тоска. Тяжесть выбора. Цена запрета. Боль.

Серафима опустилась на стул, достала учебник. Буквы плясали перед глазами. Она вдруг поняла страшную, но отчего-то успокаивающую вещь: ее чувства — какими они ни были — никогда не будут такими, как у других. Никогда не будет простой или легкой — только борьбой, тайной и болью.

И от этого осознания стало одновременно и страшно, и спокойно, потому что боль эта была их общей.

Звонок прозвенел резко, разрывая тишину. Сера вздрогнула. Сигнал: игра началась, маски надеты, роли распределены.

Юрий Николаевич встал, одернул рубашку и вышел к доске. Ученики завершали последние приготовления к уроку. Опомнившись, Сера поднялась с места, стараясь спрятаться за спинами других.

— Присаживайтесь. Сегодня начнем анализ произведения… Открывайте страницу двести тридцать два, — произнес он своим обычным, ровным голосом. Но Сера услышала в нем дрожь. Или ей просто хотелось ее услышать.

Каждый безликий прохожий напоминал кого-то из ее жизни. Вот прошла высокая фигура в темном пальто. Ее обогнала молодая пара — они шли под руку, о чем-то переговариваясь, и тихо смеялись. Навстречу спешил, накинув на голову капюшон, невысокий крепкий паренек. Потом еще люди, и еще. Сера невольно заглядывала каждому в глаза — а вдруг все-таки знакомый? Но те лишь поверхностно осматривали девушку, а затем уходили куда-то в утренний полумрак. Ей хотелось остановить их, спросить: не знают ли они часом Григория Зелина, Афанасия Покровского, Юрия Каменецкого? Быть может, попросить совета, как ей поступить. Как разобраться со всем тем, что творится у нее в голове и в душе, как перестать быть зависимой от настроения других.

* * *

Лаврова подошла к подруге, осторожно приобняв. Та, нервно сглотнув, быстро коснулась ее спины согнутой в локте рукой.

— Как дела? — поинтересовалась Сера. Как же завести разговор на нужную тему?

— Да как обычно. Макара опять оставили дома просто потому, что у него болела голова.

— Злишься?

— Ну конечно! Еще бы мне не злиться.

Сера кивнула, вздохнув. Как бы поделиться с тем, что так наболело?

— У нас по… русскому сегодня никакой проверочной не будет? — невпопад спросила Некрасова.

Недоверчиво глянув на нее, — черт! — Диана помотала головой.

— Вроде нет. А ты чего так боишься? У тебя же с этим предметом все хорошо.

С предметом — да. А насчет учителя она сомневалась.

— Да так. Просто.

Сера закусила губу.

— Ты знала, что…

Что? Афоня меня бросил месяц назад? Примерно тогда же я поругалась с Зелиным? А еще у нас с Юрием Николаевичем произошел весьма компрометирующий разговор?

— Что? — с любопытством встрепенулась Диана.

Серафима посмотрела на нее.

— Что англичанка увольняется в этом году?

Лаврова склонила голову.

— Нет, не знала. Правда? Это так круто, я ее ненавижу!

Сера тяжело вздохнула.

По коридору неожиданно разнеслось громкое девичье хихиканье, к которому примешивался низкий смех. Хлопнула дверь, и в поле зрения Серы, хватаясь друг за друга, появились Лиля и Гришка. Зелин что-то неразборчиво мямлил, сразу же начиная от этого хохотать, Денисенко уже всхлипывала от веселья, улыбаясь, и прятала лицо на его плече, вздрагивая всем телом от смешков.

— Над чем вы так смеетесь? — в голосе Дианы слышались нотки зависти. Не веря своим ушам, Сера глянула на нее и тут же устыдилась. Явно Лаврова завидовала не их отношениям, а настроению.

— Фу-ух. — Лиля набрала побольше воздуха в попытке успокоиться, но снова согнулась, схватилась за живот, давясь смехом. — Не-неважно.

— Как — неважно? — расстроилась Диана, но ее, судя по всему, не услышали.

Гришка прислонился боком к стене, с усмешкой наблюдая за Лилей и еле переводя дух.

— Тебе помочь?

— Да! — пискнула девушка.

Зелин подхватил Лилю, выпрямил и крепко прижал к себе.

— Все, все, хватит смеяться.

— Ну Гриша. — она уперлась обеими руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. — Мне жарко.

— Это потому что я такой горячий.

Диана прыснула. Сера только улыбнулась, но совершенно неискренне. И сразу отвернулась к окну, наблюдая за тем, как небо становится все светлее.

* * *

— Ох уж эта сладкая парочка, — притворно закатив глаза, проворчала Диана.

— А мне кажется, что они очень милые, — высказалась Сера, наблюдая за подругой.

— Милые, да. — Лебедева зевнула. — Но не в моем вкусе.

— А какой твой вкус?

— Ну, — Ванесса принялась разглядывать потолок, — мне нравится, когда в паре мужчина ведет себя по-хозяйски.

— Не любишь ответственность? — скептически спросила Сера.

— Наверное.

Она только хмыкнула и снова уставилась на Гришу с Лилей. А вот в отличии от Дианы, Сера завидовала совершенно не прекрасному настроению обоих, хотя и это тоже. Их отношения были отношениями ее мечты. То, как Зелин внимательно следил за своей девушкой, был предупредителен и нежен — настоящая сказка. Сказка, которая живет у нее в голове уже два месяца. Нет, какие два! Разве Афоня был настолько же идеальным?

* * *

— Привет, — тихо сказала она, подходя ближе. Голос предательски дрогнул, а Сера внутренне устыдилась: разве не могла найти ничего лучшего, что можно было бы сказать?

— Ты чего такая мрачная? — спросил Гришка, высвобождая пальцы из темно-русых прядей Лили и делая шаг навстречу Сере. — Опять учителя давят?

— Немного, — соврала она. И посмотрела на Лилю. Та сияла. — Вы… хорошо смотритесь вместе.

Лиля засмеялась, смущенно поправив свитшот.

— Спасибо! Гришка вообще чудо. Не знаю, как я раньше жила без него.

Гриша усмехнулся, глядя на Лилю с нежностью, от которой у Серы перехватило дыхание. Это нежность была настоящей, живой.

И тут она поняла, что должна сделать. Не только ради Гриши, но и ради себя. Чтобы смыть с души ту грязь, которую оставила своим эгоизмом.

Сера сжала кулаки. Она глубоко вдохнула.

— Гриш… — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Можно тебя на пару минут?

Зелин удивленно поднял брови, но кивнул.

— Конечно. Лиль, подожди секунду?

— Без проблем, — махнула рукой девушка, доставая телефон.

Гриша отошел с Серой чуть дальше, к закутку возле окна.

— Что случилось? — он скрестил руки на груди.

Слова застряли в горле, и Сера потрясла головой.

— Я хотела извиниться — выпалила она, глядя ему прямо в глаза, и тут же опустила взгляд, не выдержав. — За то, что было тогда. На лестнице.

Гриша молчал, ожидая продолжения.

— Я была виновата, — продолжила Сера, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Меня подстегнула скука. И одиночество. И я не придумала ничего лучше, как использовать тебя. Оттолкнуть, когда ты поверил… Это было полным издевательством над тобой. Над твоими чувствами. Прости меня.

Слова текли одним потоком, сбивчиво, но искренне. Ей было стыдно за то, что сделала тогда это механически, как эксперимент, а потом выбросила результат, потому что он не подошел под ее сложные, запутанные критерии «настоящего».

— Сера.

Он мягко положил ладони ей на плечи. Некрасова замерла.

— Я не держу на тебя зла. Все хорошо.

Серафима медленно выдохнула, ощутив, как с плеч сваливается камень.

— Правда?

— Правда. Все в порядке. Мы друзья. Так ведь?

— Да, — улыбнулась Сера, и улыбка вышла немного грустной, но облегченной. — Друзья.

— Вот и отлично, — Гришка хитро сверкнул глазами. — Только если больше не будешь скучать.

— Не буду.

Вдруг он притянул ее к себе в быстрые, крепкие объятия. Это было объятие друга, чистое и простое, без подтекста. Сера застыла на секунду. А когда попыталась обнять его в ответ, он уже отстранялся.

— Ну все, — Гриша легко потрепал ее по волосам, — я побежал. К моей Ли-и-ле.

Он произнес это имя с такой мечтательной интонацией, что Сера невольно улыбнулась.

— Беги.

Гриша развернулся и почти бегом направился обратно, где его ждала Лиля. Он подхватил ее на руки, закружил, и их смех снова заполнил коридор, звонкий и беспечный.

Сера осталась стоять у окна. Она смотрела им вслед, и внутри не было ни злости, ни обиды. Только тихая, щемящая тоска. Тоска потому, что у них есть, а у нее — нет. По простоте. Разрешенности.

Она коснулась кулона в виде шпаги на шее. Металл был холодным.

«Ну что ж, — подумала она, развернувшись и спускаясь в полумрак лестничной клетки. — Если нельзя иметь простое счастье, придется учиться жить со сложным. Или умереть от него».

Ночь выдалась тяжелой. Бессонница, ставшая верной спутницей последних недель, не отпускала ни на минуту. Сера лежала в темноте, глядя в потолок, где пятна света от уличных фонарей и проезжающих машин рисовали причудливые, пугающие узоры. Мысли кружились вокруг одного имени, как мотыльки вокруг раскаленной лампы, обжигая крылья, но не в силах оторваться.

Юрий Николаевич.

Юрий.

Просто Юра, каким мог бы быть.

Почему он молчит?

Почему она так хочет, чтобы он услышал?

Она села на кровати. Внутри нарастала давящая пустота, требующая выхода. Нужно куда-то ее выплеснуть… Не в телефон — там слишком много глаз, слишком много риска. Бумага — старая, добрая, немая бумага, которая стерпит все и никому не расскажет.

Сера подошла к письменному столу и принялась шарить рукой в темноте — свет включать совсем не хотелось. Все тетради казались одинаковыми серыми прямоугольниками. Кажется, вот ее личный дневник. Да, это он.

Она открыла тетрадь. Страницы были чистыми, девственно белыми в неверном ночном свете. И Сера начала писать.

Сначала медленно, выводя каждую букву с тщательностью каллиграфа, пытаясь структурировать хаос в голове. Но скоро ручка заскользила быстрее, подчиняясь ритму бьющегося сердца. Слова лились потоком, горячим и болезненным. Она писала о страхе быть непонятной, о жажде внимания, в котором ей отказывают, о том, как больно смотреть на него каждый день и видеть лишь холодную вежливость учителя. Она писала о том, как его взгляд, даже случайный, способен согреть или заморозить ее до костей. И излияние чувств в какой-то момент превратилось в прямое обращение.

«Я ненавижу эту дистанцию. Я ненавижу то, что ты учитель, а я ученица, я ненавижу то, что мои чувства для тебя — всего лишь нарушение этики. Но я не могу перестать чувствовать. Это как дышать. Если я перестану думать о тебе, я задохнусь. Хотя, может, я неправа. Даже здесь мне стоит звать тебя на вы. Что ж, Юрий Николаевич, мне хотелось бы ненавидеть вас, ведь вы и есть причина всех моих страданий. Из-за вас, слышите, из-за вас я сейчас не сплю и пишу это все! Но я никогда не буду это делать. Вы не виноваты. Это я. Я отпустила контроль и позволила себе… что? Влюбиться? Да даже если и так! Что вы мне сделаете? Отчислите? Перестанете благоволить? Да вы и так уже относитесь ко мне, как к последнему сорту людей. Спасибо, мне значительно легче. Я люблю. Вас. Да, да, именно так! ЛЮБЛЮ! Будто не ясно. А вам начхать на меня! Спасибо! Спасибо огромное, вы же так разбираетесь в психологии, да? Считаете, что мне должно быть легче?!»

Страницы заполнялись стремительно. Сера не замечала времени. Часы показывали три ночи, потом четыре. Глаза слипались, рука затекала, но она не могла остановиться. Это был крик души, заглушенный тишиной спальни.

Когда последняя фраза была дописана, Сера отложила ручку. Грудь тяжело вздымалась, но зато теперь появился хоть какой-то намек на желание поспать. Она рухнула на кровать, мгновенно проваливаясь в беспокойный сон.

Утро встретило ее невыносимой головной болью. Сера кое-как выползла из кровати и подбрела к подвесному зеркалу. Лицо было красным и опухшим. Застонав от безысходности, она направилась в ванную.

Умывшись и постаравшись привести себя в относительный порядок, она принялась собирать рюкзак. В расписании сегодня стояли и русский, и литература. Чертова пятница. Сера окинула стол в поисках тетрадей по этим и другим предметам и вдруг замерла, охваченная невыносимым ужасом.

Личный дневник, заключенный в темно-синюю обложку, лежал над раскрытым ящиком стола, сливаясь с остальными книгами. Онемевшими пальцами Сера подцепила край другой тетради, открыто демонстрировавшей ее ночной срыв. Она закрылась. Обложка цвета хаки.

Литература.

Паника холодной волной окатила тело. Она схватила тетрадь, принялась листать. Да, так и есть, вчера она перепутала дневник с конспектами по литературе. Вот ее сочинения, классификации и характеристики…

Она вернулась к исписанным ночью листам. Дрожащими руками ухватилась за них и принялась рвать и тянуть — уничтожать. Разрывала бумагу яростно, с хрустом, превращая свои признания в бесполезные клочки, комкала одну страницу за другой в шар и выбрасывала в мусорное ведро рядом со столом. Пол оказался завален мусором, труха от дешевых листов покрыла ее руки.

За окном послышался звук заводящейся машины — отец уезжал на работу. Время поджимало. Сера схватила тетрадь за обложку, встряхнула, захлопнула и швырнула в рюкзак, стараясь не думать о том, что только что сделала. Еще не хватало опоздать на первый урок из-за такого недоразумения.

* * *

— Сегодня, как я и обещал, сдаем тетради. Надо же проверить, как вы ведете конспекты.

Сердце Серы пропустило удар. Кровь отхлынула от лица.

Она совсем об этом забыла…

А он уже стоял у ее парты, выжидательно протянув руку. Она смахнула с обложки белую пыль и медленно отдала. Взгляд ее был устремлен куда-то в сторону, она боялась встретиться с этими холодно-зелеными глазами, которые, как ей казалось, видели ее насквозь.

Юрий Николаевич взял тетрадь, случайно коснувшись ее пальцев. Сера вздрогнула, отдернув кисть, словно обожглась.

— Все в порядке?

— Да. — выдавила она.

Он прошел дальше.

Сера уткнулась лицом в ладони. Внутри все сжалось в тугой комок страха. Что, если он заметит, в каком состоянии ее тетрадь? А ведь наверняка заметит, увидит и отметит. А потом еще и спросит.

Юрий Николаевич стоял у первых парт, перекладывая стопку тетрадей из руки в руку, словно тасуя колоду карт, и ухмыляясь. Девятиклассники изнывали от нетерпения и упрашивали учителя поскорее их раздать, но тот только хитро смотрел на учеников, играясь с их работами. Наконец он смилостивился и заглянул во внутреннюю часть обложки оказавшейся сверху тетради.

Его голос звучал ровно, отчеканивая фамилии, но Сера чувствовала: ритм сбит. Она не смотрела на него — не позволяла себе. Взгляд упирался в потертый край учебника, пальцы механически крутили ручку. Каждый его шаг отдавался в голове пульсацией — фантомной или нет, ясно не было. Когда он проходил слишком близко, дыхание становилось неровным. Он миновал ее, и Сера выдыхала, обнаруживая, что переставала дышать.

Но вот тень учителя упала на поверхность парты и замерла. Сера не подняла глаз и тогда — наоборот, отвернулась еще сильнее, подняв плечи. Воздух вокруг стал тяжелым, как будто из него выкачали весь кислород. Тетрадь приятного глазу цвета хаки легла перед ней. Не скользнула, не упала, а именно легла, аккуратно и бережно положенная им. Кончики его пальцев задержались на ней на долю секунды дольше, чем требовалось, словно он чего-то ждал. А ведь наверняка ждал, только она боялась это предположить. Потому что страх, липкий и холодный, все еще сидел под ребрами.

Юрий Николаевич находился уже в другом конце класса, однако Сера все еще не двигалась. Она не могла себя заставить хотя бы прикоснуться к своей собственной тетради. Просто прожигала ее взглядом, будто бы та могла открыться самостоятельно. Но, даже если и умела, то сейчас явно отказывалась это делать.

Сера вздохнула. Придется.

Она провела пальцем по корешку. Картон холодил подушечки. Сера глубоко вдохнула и открыла тетрадь. Страницы, исписанные ее же почерком, шелестели. Она переворачивала их медленно, боясь спугнуть то, что должно было быть внутри. И вот оно. Тот самый разрыв, вмятины, согнувшиеся углы.

Но… что это? Одна страница явно отличалась от других. Те были исписаны красивым, ровным почерком, важное выделено текстовыделителем, списки структурированы. А эта… Слова беспорядочно прыгали по строчкам, буквы то расползались, то сжимались в одну кучу, их хвостики переплетались, торчали в разные стороны, то короткие, то длинные, то резкие, то с широкими завитушками.

У нее перехватило дыхание.

Она пропустила страницу, когда уничтожала следы ночного срыва.

«…это?! Ты можешь мне объяснить? Ты можешь сказать, почему?! Почему я вообще сейчас пишу это? Все нормальные люди спят… а я ненормальная? Да, да! Я ненормальная! Конечно, влюбиться в… А что? Я влюблена? Мне кажется, нет. Это нельзя назвать любовью. Любовь — счастливое чувство, а я не счастлива. Почему? Несс, которая тоже тобой восхищается, всегда выглядит радостной, ей это нравится. А я смотрю на тебя и страдаю, потому что я не вижу возможности быть той, кем хочу. Для тебя. Да и для себя тоже. Я даже не знаю, хочу ли я говорить какие-то слова, я просто хочу быть рядом. Знать о тебе все. Но это неправильно, я не могу, я не имею права, потому что ты учи…»

О, господи.

Он не должен об этом знать. Не должен, не должен…

Но, конечно, он знал. Потому что на полях красовалась, прожигая глаза, фраза, написанная красной ручкой.

Сера захлопнула тетрадь. Не хватило воли прочитать, что он написал. Лиля странно глянула на нее.

Почему он вообще что-то написал?

«Будто бы ему не все равно», — хмыкнула Сера про себя.

Что там? «Извини, я не могу ничего сделать»? Или грубее? «Прекрати, это неэтично»?

Любопытство боролось со страхом.

— Что с тобой? — спросила Лиля, видимо, заметив, как на лице Серы в красках отображается ход внутренней битвы.

— Ничего, — она помотала головой. — Гадаю, какая там отметка.

— Конечно, пять, какая еще? Ты же отличница по литературе.

— Мало ли.

Собравшись с духом, Сера подцепила пальцем листы и снова открыла тетрадь. Сердце ухнуло вниз.

«Зайдешь ко мне после уроков?»

Она прижала ладонь ко рту. Ужас сковал внутренности, принялся душить, перекрывать доступ к кислороду.

— Сера? — Лиля нахмурилась. — Там что, три?

— Нет, я допустила наиглупейшую ошибку. Но Юрий Николаевич простил мне ее, в первый и последний раз.

— Повезло, — с завистью протянула Денисенко.

Вот уж с чем-чем, а с Юрием Николаевичем Сере точно не повезло.

* * *

Сера закусила губу и еле удержалась от вскрика — случайно прокусила ее до крови. Дышать было тяжело, в груди что-то мешало. Тем временем она все больше и больше приближалась к кабинету русского и литературы, и отдалить это мгновение, когда придется постучать к нему в дверь, уже нельзя было никак. Вот-вот придется сказать девчонкам: «Извините, Юрий Николаевич просил меня к нему зайти». Не избежать косых взглядов и с трудом сдерживаемых смешков. Но придется.

Последняя дверь, отрезавшая ее от части коридора, в которой находился класс, наконец открылась. Подругам придется свернуть направо, а ей…

— Ладно, девчонки, пока. Мне надо разобраться с… документами. Там неувязочка одна вышла…

Несс прищурилась.

— Да не ври, тебе просто захотелось потрахаться в напряженной атмосфере.

Сера — да и не только она — уставилась на Лебедеву.

— Я неправа? Лиля, Диана, поддержите меня!

Серафима внутренне усмехнулась — да разве они смогут так предать ее? Вот Диана поджала губы и молча отвернулась, словно говоря: «Я не буду заниматься подлостями».

Но вдруг Лиля опустила голову.

— Знаешь, Сера… лично мне уже давно кажется, что Юрий Николаевич относится к тебе… по-особенному.

— А я что говорю? — прошипела Ванесса.

— Да? — Сера пропустила слова Несс мимо ушей. — И в чем же это проявляется?

Лиля стушевалась еще больше.

— Ну, он как будто позволяет тебе больше, чем всем нам. Например, он простил тебе ошибку в сочинении, а мне нет. Он всегда слушает тебя внимательнее, и… ну, ты поняла.

— Нет, я не поняла!

Сера сжала кулаки, но Несс не дала ей ничего сказать:

— Конечно не поняла, ты ничего не понимаешь! Ты отсасываешь ему каждый день, вот он и ставит тебе пятерки!

— Ты завидуешь, что ли? Мечтаешь, чтобы он отымел тебя, как последнюю шлюху? По ночам держишь телефон с его фото в левой руке и представляешь, как…

— Что здесь происходит?

Сера моментально остыла, слишком знакомый голос подействовал, как ведро ледяной воды. Да и тон у него был не самый теплый. Сера почувствовала, как краска заливает лицо. Она никогда позволяла себе так говорить.

— Девочки, вы знаете, что в школе так разговаривать не очень приемлемо?

— Да она… — замялась Несс.

— Что?

— Она ведь…

— Слов не найти? — язвительно бросила Некрасова.

— Тише, Сера. Ванесса, я тебя слушаю.

Лебедева шумно вдохнула носом. Сера понадеялась, что та промолчит, но вдруг из нее полилось:

— Да вы ведь ей потакаете! Вы относитесь к ней, как к любимице! Это неправильно, это…

— К кому? Я тебя не понимаю.

— К ней! — выпалила Несс, ткнув пальцем в Серу. Та гордо подняла голову, не собираясь сдаваться. — Вы даже не скрываете то, что у вас к ней особенное отношение! А сейчас она нагло нам врет, что ей нужно что-то сделать по документам!

— Послушай меня, Лебедева. У меня ни к кому нет особенного отношения, ни к Сере, ни к тебе. Я вижу, что сейчас ты пытаешься фильтровать свою речь, но, поверь, я услышал достаточно до того момента, как прервал вас. Хочу тебя разочаровать, но ты была неправа.

Несс фыркнула. Не поверила, разумеется.

— Еще один такой случай, и я напишу твоим родителям. Ты распространяешь ложную и негативную информацию об учителе и своей однокласснице.

Сера взглянула на Юрия Николаевича со смешанными чувствами. Он сказал, что ни к кому не имеет особого отношения. Ей не хотелось в это верить, но, судя по всему, так оно и было. Не зря же он попросил подойти ее после уроков. Надо было разобраться со всем этим.

— А Серафиме действительно нужно решить одну проблему с документами. Можете ее дождаться, это не будет долго.

Лиля и Диана растерянно переглянулись. Последняя, до того момента молчавшая в стороне, осторожно выступила вперед:

— Тебя ждать? — в ее голосе слышалась вина, но та тщательно ее скрывала.

Сера благодарно посмотрела на нее, но помотала головой.

— Нет, спасибо. Мне сегодня хочется пойти домой в одиночестве.

— Хорошо, — Диана, кивнула. — Тогда пока.

— Пока, Сера, — тихо сказала Лиля.

— Удачи с документами. — ядовито процедила Несс.

— Ну что, страдалица, — обратился к Сере Юрий Николаевич, когда коридор опустел, — заходи.

Он открыл перед ней дверь кабинета и пропустил вперед, зажег свет. Она прошла в класс и осталась стоять в проходе между партами. Будет ли он ее отчитывать за сквернословие, помимо того, за что хотел отчитать ранее? Пальцы беспокойно перебирали в воздухе, словно пытались за что-то ухватиться.

Щелчок замка пронзил тишину, как будто поставил точку. Теперь нужно начинать заново.

— Садись, — приветливо пригласил он. В его голосе не было никакой агрессии или холода, и Сера начала успокаиваться.

— Вы же сказали, что это ненадолго.

— Я знал, что ты откажешься от того, чтобы тебя подождали.

Поколебавшись, Сера опустила рюкзак на пол и присела на стул за второй партой. Юрий Николаевич покачал головой.

— Давай сюда, — он кивнул на первую парту, а сам уселся в кресло за своим столом.

Нервность вернулась. Сера переместилась поближе.

— Что вы хотели? — спросила она и смутилась. Прозвучало не очень вежливо.

Кажется, Юрий Николаевич удивился.

— Я думал, это тебе больше хотелось… не знаю, поговорить, что ли.

— О чем?

Он улыбнулся.

— Догадаешься?

— Вы улыбаетесь, значит, моя догадка неверна.

— Неужели то, о чем мы будем говорить, плохо?

— Это ужасно, — прошептала Сера, отводя глаза.

— Почему?

— Я не отвечу на этот вопрос.

— Почему?

— И на этот тоже.

— Ну Сера.

Он вдруг протянул руку и взял ее подрагивающую ладонь в свою, мягко поглаживая.

— Не нервничай.

Сера сжала челюсти.

Она.

Ненавидит.

Прикосновения.

— Давай начнем медленно, по порядку, — сказал он тихо. — Почему в твоей тетради оказалась та запись?

«Это совсем не по порядку!» — подумала Сера.

— Я перепутала ее с личным дневником. В темноте это легко сделать, — выдавила она.

— В темноте?

— Ну да, я писала ночью.

— Ты не спала?

— У меня уже давно бессонница.

Юрий Николаевич недовольно цокнул языком.

— Из-за меня?

— Что?! — вскрикнула она, дернувшись.

— Чш-ш.

Он провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, и Сера дернулась: уже успела забыть о его руке.

— Нет. — ответила она, отвернувшись.

— А из-за чего?

— Разве вы психолог?

— Нет, я хочу тебе помочь.

— Не надо, — она попыталась убрать руку, но он не дал ей это сделать.

— Успокойся, сиди на месте. Итак, почему ты не спишь?

— Недавно меня бросил парень.

— Только из-за этого?

— Прекратите, пожалуйста, — попросила Сера.

— Я не могу, — ответил он, тяжело вздохнув.

— Почему?

— Прости, вопросы должен задавать я. Правдивы ли были твои излияния?

Она посмотрела ему в глаза.

— Излияния… какое слово вы подобрали. Оно…

— Сера?

— Что?

— Я жду.

— Я не отвечу.

— Но это главный вопрос.

— Вы сказали Несс правду? Про особое отношение?

— Я уже упомянул, что…

— Вы сказали ей правду?

Юрий Николаевич откинулся на спинку кресла, но не отпустил руку Серы.

— Я не отвечу на этот вопрос. Так же ты говоришь, да?

Она поджала губы.

— Это не разговор, а тупик, Сера. Если ты ответишь мне, я отвечу тебе, хорошо?

— Плохо. — прошептала она.

— Давай. То, что ты написала — это правда?

В глазах неприятно защипало. Она сглотнула. Но решила сохранить достоинство до самого конца.

— Да. — твердо, не таясь призналась она, вцепившись в учителя взглядом.

Тот приподнял голову, не прерывая зрительный контакт, и еле слышно выдохнул.

— Я соврал ей.

Мысли сначала исчезли из головы. Все до единой.

А потом взорвались фейерверком.

Юрий Николаевич отвернулся, ослабив хватку — теперь он почти не держал ее кисть. Сера могла бы отдернуть руку. Могла бы вспомнить про все запреты, про свою собственную нелюбовь к тактильности. Но вместо этого она вдруг перевернула ладонь и сплела свои пальцы с его. Пульсом к пульсу.

Она не заставляла себя. Физический контакт с ним стал настоящей потребностью.

— Ты понимаешь, что делаешь? — хрипло спросил он, глядя куда-то вниз, в пустоту.

— Не знаю. Мне нравится.

— Переступишь эту черту — пути назад не будет.

— Я не хочу возвращаться к тому, что было. Я хочу идти дальше.

— Куда дальше? — горько улыбнулся Юрий Николаевич, переводя взгляд на нее. — Ты даже не знаешь меня.

— Так расскажите.

Он вздохнул.

— За пять минут это не сделать.

— Я никуда не спешу.

— Сера, я никчемный человек. Я постоянно говорю неправду ради кого-то — себя, или другого. Только что ты услышала, что я сказал Лебедевой неправду. Я ведь и тебе солгал уже два раза. Сегодня и…

— В самом начале, — прошептала Сера. — Я знаю. Нет у вас никакой девушки.

— Это была мера как раз против таких, как… как Несс. Но она не сработала.

— И против меня?

Теперь он улыбнулся искренне. Снова погладил большим пальцем тыльную сторону ее ладони.

— Да. Но ты исключение.

— И сколько еще таких исключений существует?

— Честно? Ни одного.

— Приятно слышать, — улыбнулась Сера в ответ.

— Слушай, Некрасова, у меня к тебе серьезный вопрос.

Сера напряглась.

— Тебя прислали сюда высшие ангелы, или ты сама с небес сбежала?

Она прыснула, а потом рассмеялась — заливисто и по-настоящему.

— Увидела вас и решила, что жизнь наверху не для меня.

— Все настолько серьезно?

— Спрашиваете так, будто не читали выдержку из моего дневника.

Он вдруг протянул другую руку к ее серебряной цепочке, но не коснулся.

— Можно посмотреть? Я давно ей любуюсь.

— Только ей?

Сера чуть подалась вперед. Юрий Николаевич подцепил пальцами крохотную шпагу.

— Ты писала про то, что не считаешь это любовью.

— Я соврала.

— Мы все еще не квиты.

— Давайте это исправим.

— Уверена?

— На все сто.

Сера почувствовала, как цепочка натянулась, заставляя ее придвинуться еще ближе.

— Как ты назовешь это чувство?

— Ненависть.

Он выдержал паузу в несколько секунд, давая ей время отстраниться. Сера не сдвинулась с места. Она едва заметно подалась вперед, но этого хватило.

А затем он коснулся ее губ.

Слабо, боязливо, осторожно, практически спрашивая разрешения. И Сера, вопреки всему логическому и моральному, чуть приподняла подбородок. Он целовал ее так, будто она была сделана из стекла, боясь сломать, но не в силах не дотронуться.

А потом, когда она не попыталась ничего прекратить, чуть углубил поцелуй, его рука переместилась с цепочки на затылок, пальцы зарылись в ее светлые волосы, придерживая, но не принуждая. В этом жесте была такая нежность и такая боль одновременно, что у Серы защипало в и так закрытых глазах.

Она ощутила, как он крепче сжимает ее ладонь. Тогда она подняла вторую руку и робко, неуверенно провела пальцами по его скуле. Он хихикнул и отстранился.

— Щекотно.

— Извини, — Сера покраснела.

— О, — Юрий Николаевич удивленно поднял брови, но Серафима не сразу поняла, почему. А когда поняла, то изо всех сил пожелала провалиться сквозь землю.

— Извините, — и закрыла лицо руками, не в силах спрятаться от стыда.

— Не-не-не, мне все нравится!

Он обхватил ее запястья и мягко отодвинул от щек.

— Докладную писать не буду. Обещаю.

— Ты… уже написал ее, когда прочел ту страницу?

— Конечно.

Она улыбнулась.

— А как мне звать тебя?

— Ну что за вопросы, конечно же именем моего двоюродного прапрадеда по отцовской линии!

— У этой шутки есть скрытый смысл?

— Да, его звали Юрой.

— Юра. — четко произнесла Сера.

Он довольно кивнул.

— Я тебя люблю, Юра, ты знаешь это?

Сера выделяла каждое слово так, будто говорила на целый стадион. Без микрофона.

— Да, Сера, — он принялся передразнивать ее, — знаю. Я тоже тебя люблю. Очень-очень-очень-очень-очень-очень…

Он не успел договорить. Сера обхватила его лицо руками и крепко, уже ничего не боясь, прильнула к любимым губам.

Сера проснулась и уставилась в потолок. Интересно, сколько времени?

Она на ощупь отыскала телефон на тумбочке и коснулась экрана. Половина восьмого утра. Суббота, двадцать первое февраля. Еще можно поспать.

Сера перевернулась на другой бок и закрыла глаза.

Ей показалось, что она пролежала всего пять минут, как раздалась короткая вибрация телефона, вытаскивая ее обратно на поверхность бодрствования. Сера сморщилась и взглянула на время. Почти девять утра. Значит, все-таки заснула…

А внизу светилось уведомление:

«Доброе утро! Надеюсь, ты смогла уснуть после вчерашнего?»

Взглянув на отправителя, Сера чуть не свалилась с кровати.

Юрий Нико…

Она помотала головой, нажала на редактирование контакта и вбила одно слово, которое вчера впервые произнесла вслух, глядя ему в глаза:

Юра.

«Надо бы сохранить его так везде, — мелькнула мысль. Везде, где он есть. Чтобы не забывать, кто он теперь для меня».

Она посмотрела на сообщение еще раз. «Надеюсь, ты смогла уснуть». Он все помнил.

Пальцы заплясали по клавиатуре быстрее, чем мысли успевали формироваться в слова.

«Я спала. Впервые за несколько недель я спала нормально, потому что помнила о тебе.»

Сера перечитала написанное и тут же удалила последнюю фразу. Слишком откровенно, слабо. Она не хотела казаться жалкой девочкой, которую нужно спасать от бессонницы.

«Я спала. А ты?»

Ответ пришел почти мгновенно, будто он сидел с телефоном в руках, ожидая ее ответа.

«Не очень. Лежал и думал, не приснилось ли мне все это. Не сошел ли я с ума».

Она слабо улыбнулась. Он тоже боялся, что вчера потерял рассудок. Из-за нее.

«Если ты сошел с ума, то тогда я тоже», — написала она, пытаясь перевести разговор в более легкое русло.

«Парное сумасшествие?»

«Ага».

«Во сколько ты легла?»

Сера закатила глаза. Да почему это всех так интересует?

«В одиннадцать, представляешь! Сама в шоке».

«Ладно, я уж думал, в пять утра. Иди досыпай, соня».

«Спасибо за разрешение», — съязвила она, но внутри разливалось теплое чувство.

Вдогонку прилетело сообщение без слов. Красное сердечко.

Дыхание немного сбилось. Это был не тот смайлик, который кидают друзьям в шутку. Это был тихий, осторожный, но абсолютно однозначный знак того, что он не передумал и любит ее несмотря ни на что.

Она отправила ему такое же сердечко в ответ. Но Юра желал, чтобы последнее слово осталось за ним:

«Спи!»

Сера перевернула телефон экраном вниз и отбросила его на край кровати. Она снова взглянула на потолок, но теперь темнота не казалась такой враждебной.

Впервые за долгие месяцы страх, пусть и преследовавший ее до сих пор, не парализовал. Он соседствовал с ощущением, что она больше не одна.

Сера натянула одеяло до самого подбородка, закрыла глаза и улыбнулась в пустоту.

Звонок должен был прозвенеть через несколько минут. Сера зашла в кабинет физики и поняла, что что-то не так.

До того, как она переступила порог класса, в нем царил привычный гам. Но теперь все смолкло. Лица одноклассников обратились к ней, множество пар глаз намертво вцепилось, какие-то с любопытством, какие-то с вниманием, а иные и с нескрываемым презрением.

— Опять у него была, — шепнул кто-то, но достаточно громко, чтобы Сера услышала. Девятиклассники не по-доброму рассмеялись.

— Камер там точно нет? Проверяли? — ехидно спросила Несс.

— О чем вы?

Они серьезно думали, что между Серой и Юрой сейчас что-то было, хотя за этот день последние даже не взглянули друг на друга?

— Нам просто интересно: ты сверху или снизу? — выкрикнул Смирняк, и по классу прокатилась волна ржания.

Сера застыла. Тошнота подступила к горлу. От этих слов, от того, как они превращали ее чувства — которые она так бережно прятала даже от самой себя — в грязную шутку.

— Думаешь, куда пристроиться? — парировала она.

— Не, вон, Димка больше меня хочет, я ему уступлю.

— Я бы хотел видеть твое лицо, Некрасова, — ухмыльнулся Пеняев и подвигал кулаком у рта. — Задницу пусть тебе мнет Каменецкий. Хотя ладно, потом поменяемся.

Сера побледнела. Она не ожидала такой атаки.

— А тебя только руссик на секс разводит? Или весь мужской персонал? — хихикнула какая-то девчонка.

— Никто меня ни на что не разводит! С чего вы взяли?

— Ежу понятно, Некрасова. Юрий Николаевич постоянно ставит тебя выше всех.

— Неправда, она точно снизу… Эй, Некрасова, удобно лежать на парте?

— Сам проверь. — буркнула Сера и попыталась пройти к своему месту. — Успокойтесь уже.

По классу прокатился новый взрыв хохота.

— У-у, любимица Каменецкого обиделась!

— Иди поплачься к нему!

— Он на нас всех докладную напишет!

— Что мы обижаем его маленькую девочку…

Она никогда не радовалась звонку так, как сейчас. Он прервал цунами из оскорблений и принес с собой учителя, при котором одноклассники не посмели бы выражаться настолько открыто.

Сера быстро прошла между рядами парт, стараясь ни на кого и ни на что не смотреть. И зря. Она почувствовала, как обо что-то запнулась. Мысленно выругавшись, постаралась сохранить равновесие.

Ученики уже сдавленно смеялись в кулаки, но Сера, раскорячившись в неудобной позе, смогла удержаться на ногах.

— Некрасова! Ты мешаешь начать урок! — возмутился Андрей Олегович.

— Извините, пожалуйста. Ребята слишком неаккуратно покидали свои рюкзаки.

Девятиклассники притихли, некоторые глядели на Серафиму с нескрываемой яростью. Та наконец добралась до своего места и тяжело выдохнула, опускаясь на стул. Тенор учителя физики прорезал пространство, больно ударяя по ушам — у Юры голос гораздо приятнее! — и девочка с соседнего ряда воспользовалась этим:

— Эй, Некрасова! — зашептала она.

Сера вздрогнула и повернула голову. Она уже успела сосредоточиться на новой теме и забыть о неприязни класса.

— А у Андрея Олеговича есть кубики на животе?

Серафима автоматически взглянула в сторону мужчины, слишком подкачанного для учителя физики, и одноклассники чуть не покатились со смеху.

— Да разве это важно? — захихикала ее подружка. — Лучше спроси, большой ли у него…

— Сама и посмотри! — воскликнула Сера слишком громко.

— Девятый класс! Что происходит? Вы записали, что я говорил?

— Да, да, — послышалось со всех сторон.

— Это не дает вам права разговаривать. Тишина, пожалуйста.

Остаток урока прошел без явных происшествий и колкостей — Андрей Олегович ужесточил дисциплину, недовольный поведением девятиклассников, чем очень помог Сере, запас остроумных и достойных ответов которой начинал постепенно истощаться. После звонка она поспешила сбежать подальше, чтобы потом явиться в класс географии позже всех. На выходе из класса ее чуть не остановили ржущие парни, но она вырвалась и унеслась почти бегом.

Сера приняла решение добраться до кабинета окольным путем, поэтому спустилась на первый этаж.

И вдруг ее как током тряхнуло: она заметила его силуэт в конце коридора. Она принялась пробираться через толпу учеников. Хотя бы посмотреть на него, поймать ответный взгляд…

Но она получила больше: Юрий Николаевич, заметив ее, вдруг кивнул и поманил к себе пальцем. Сера увеличила скорость и вскоре оказалась рядом с учителем.

— Придешь после уроков? — грустно улыбнулся он.

— Не задавайте глупых вопросов.

— Тогда до встречи, Снежинка.

— Снежинка? — не поняла Сера, но Юрий Николаевич уже уходил прочь. Может, ей просто послышалось?

* * *

Она робко постучала в дверь и, услышав знакомое: «Да?», оказалась в кабинете.

— Ну что ты, Сера, прям как не родная. Тебе можно и без стука.

— Приму к сведению. Зачем ты позвал меня?

— Я соскучился, — просто сказал он и поднялся из-за стола. — Закрой дверь, пожалуйста.

Сера поймала ключ, пролетевший к ней через весь класс, и подрагивающими пальцами заперла себя от остального мира. Теперь это была отдельная вселенная, принадлежащая только ей и Юре.

Он нежно обнял ее со спины, зарываясь носом в белокурые волосы.

— Снежинка… — прошептал он.

— Так почему Снежинка? — Сера запрокинула голову, чувствуя его дыхание где-то у виска.

— Ты светлая и чистая, как снег. Тебе не нравится?

— Нет, что ты, наоборот.

Сера наткнулась на его губы и закрыла глаза. Она тоже соскучилась. Господи, как же она соскучилась. За этот день она почувствовала себя такой грязной, такой испачканной чужими словами, что теперь, в его руках, ей хотелось плакать от облегчения.

Он мягко отвел ее от двери и подсадил на заднюю парту, добавив:

— Так удобнее.

— Не оправдывайся.

Сера послушно обвила его шею руками, притягивая ближе. Юра усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у нее внутри все плыло.

— Знаешь, — тихо сказал он, проводя большими пальцами по ее скулам, — я весь урок смотрел на тебя и думал, какая же ты красивая, когда хмуришься.

— Я не хмурилась, — возразила она. — Я была сосредоточена.

— Ага. На том, чтобы не улыбнуться мне?

Он наклонился ниже. Сера почувствовала, как его ресницы щекочут ее кожу. Это было так интимно, так неправильно для школы… Но так правильно для них двоих.

— Юр… — выдохнула она, теряясь в его глазах.

Он провел носом по ее щеке, спускаясь к уголку губ, но не целуя, а лишь дразня.

— Что «Юр»? Скажи, что ты тоже скучала.

— Скучала.

Юра поцеловал ее — медленно, осторожно, давая время привыкнуть, ответить. И Сера — его Снежинка — окончательно растаяла.

Они провели так чуть ли не час, то целуясь, то просто глядя друг другу в глаза, иногда разговаривая, обнимаясь. Любя.

— У-у, что это у нас?

Сера обернулась. Нежнов помахал в воздухе… ее тетрадью по истории.

— Верни!

Она вскочила, но тут же растерялась. Саша вертел тетрадь так и сяк, совершенно не заботясь о том, что страницы покрывались вмятинами и складками, а уголки загибались. Но стоило Сере потянуться, как тетрадь превратилась в хлыст и больно ожгла запястье. Сера ойкнула.

— Нечего совать руки, куда не надо, Некрасова.

— Отдай тетрадь!

— Давай сыграем в русскую рулетку. Я буду задавать вопросы. Ответишь правильно — тетрадь твоя. Но за каждую неверную попытку я буду вырывать из нее по одному листику.

— Я не собираюсь…

— Вопрос первый. В какой позе преимущественно тебя трахает Каменецкий?

— Он не…

— Неправильно. Догги стайл.

Сера вскрикнула: исписанная конспектами страничка полетела на пол.

— Следующий вопрос: что он делает по ночам?

— Верни тетрадь! Я не буду играть в эту игру!

— Неправильно. Ходит по стрип-клубам, так что ты выбрала себе не самого лучшего партнера.

Снова хруст бумаги.

— Ладно, Некрасова. Я сжалюсь над тобой. Вопрос попроще: сколько будет два плюс один?

— Три! — выпалила Сера с отчаянной надеждой.

— Ответ неверный. Порнхаб. Какая же ты необразованная. И что Каменецкий в тебе нашел?..

— О, я вижу, мы развлекаемся? — раздался голос Пеняева.

Сера чуть не застонала.

— На колени, — скомандовал он. — На колени, я сказал!

— Ты рехнулся?

— На колени, сучка! Будешь сосать мне до потери пульса!

— Ты что-то путаешь… — она увернулась от его лапищи, метившей прямо в плечо. — Иди с такими пожеланиями к кому-нибудь другому.

— Это не пожелание, а приказ.

По заплывшему жиром лицу Пеняева было трудно понять, шутит он или нет.

— Отвали.

— Не надо грубить, Некрасова, — присоединилась Несс. В ту же секунду Сера получила ощутимый толчок в спину. — Делай, что тебе говорят.

— Вы все вообще нормальные? Крыша поехала?!

Ванесса пнула ее по щиколотке — достаточно сильно, чтобы Сера потеряла равновесие. Удержать его не дал Нежнов, с силой надавив на плечи. Против воли она опустилась на пол. К компании добавились Смирняк и Шарин, тут же нависнув над ней, гогоча и ухмыляясь.

— Шлюха!

— По кругу ее!

— Соси давай!

Кто-то вдруг неслабо толкнул ее голову вперед, и она ткнулась носом прямо в ширинку Смирняка. Грохнул взрыв хохота. Смирняк принялся качать тазом взад и вперед, Сера отпрянула, упершись затылком в кого-то еще — кажется, в Пеняева. Круг сомкнулся до невозможности, везде были чьи-то ноги, карманы и пуговицы. Сера зажмурилась, закрывая лицо и голову руками. Не трогайте, не трогайте, пожалуйста…

— Думлина! — воскликнул кто-то. Парней как ветром сдуло. А Сера осталась, сжавшись в комок на полу посередине коридора.

— Что происходит? — резко спросила Татьяна Евгеньевна, подойдя вплотную. — Некрасова! Ты чего на полу валяешься?

— Я… ничего.

Сера с трудом поднялась на ноги, не в силах смотреть в глаза завучу.

— Если ты решила помочь помыть полы, удобнее это делать шваброй. Подойди к уборщице, она тебе все расскажет.

— Я не собиралась!

В глаза уже пощипывало от недавнего страха и стыда.

— Тогда что это за спектакль сейчас был?

Сера поджала губы. Она понимала: нажалуется, и в следующий раз будет не только унизительно, но и больно.

— Неважно.

Она собиралась развернуться и уйти, но завуч схватила ее за предплечье.

— Нет, важно! Говори давай!

— Живот у меня заболел! — всхлипнула Сера. — Месячные!

— На стену лезть от боли еще нет? Не собиралась?

— Уже пыталась, — съязвила она.

— Не смей мне хамить!

— Отпустите меня!

Татьяна Евгеньевна какое-то время помолчала, затем выпустила ее рукав.

— Чтобы больше без светопредставлений.

— Хорошо.

Голос дрожал, поэтому Сера поспешила скрыться от мира в туалете, пока не прозвенит звонок. Она закрылась в кабинке, сползла по холодной стене на пол и обхватила колени руками. Ей нужно было просто переждать, пока мир перестанет вращаться.

Два урока истории прошли относительно спокойно. Правда, несколько раз ей в спину прилетали скомканные бумажки и колпачки от ручек, а в волосах она нашла слюнявый бумажный шарик. Однако на перемене ее не трогали, и Сера наконец смогла спокойно вздохнуть.

Но ненадолго. Следующей была литература.

Она с опаской поглядывала на кабинет. Видеть Юру после всего, что наговорили эти идиоты, после того, как она стояла перед ними на коленях…

Сера не представляла, как сможет смотреть ему в глаза.

Поэтому, когда он пустил девятиклассников внутрь, она зашла, опустив голову. Лиля неловко поинтересовалась, все ли у нее хорошо, но Сера лишь кивнула. Бесполезно рассказывать Денисенко о плохом.

Юра говорил, как всегда: спокойно и размеренно. Сера даже улыбнулась краешком губ: его голос всегда звучал в ее ушах музыкой. Она изредка поднимала глаза, глядя на Юру в те промежутки, когда он отворачивался к доске, и Сера была счастлива просто видеть его перед собой. Его изящный профиль, кудри, которых она так любила касаться. Губы, которые она так любила целовать.

Но потом он вновь поворачивался к классу, и Сера опускала взгляд в тетрадь.

Юра выжидательно замолчал, ожидая, когда ученики запишут в тетрадь несколько тезисов. Сера снова посмотрела на него и уже не смогла отвести взгляд: он смотрел прямо на нее. Юра коротко повел головой вверх, как бы спрашивая: «Как ты?»

Сера пожала плечами и отвернулась. Нормально.

В следующее мгновение Юра тихо проговорил, обращаясь ко всему классу, но глядя куда-то поверх голов:

— Текст никогда не врет — он просто умалчивает. Моя любимая цитата. Не устану повторять ее вам.

Внутри одновременно стало тепло и заскребла тоска. Сера могла бы пошутить, спросив: «А кто ее автор?» и посмотреть, как Юра выкрутится. Но она не стала. Молча приняла эту попытку показать, что он рядом.

Урок литературы подходил к концу, когда в дверь кабинета постучали.

Сера обернулась. В проеме стояла Татьяна Евгеньевна, но не одна: за ее спиной маячил директор. Руки в карманах, взгляд тяжелый и неподвижный, устремленный куда-то поверх голов учеников — прямо на учительский стол.

В классе повисла тишина, хотя только что девятиклассники галдели не на шутку, начиная собирать вещи. Сера ощутила страх — нет, скорее плохое предчувствие. Основанием для него послужило то, как изменился Юрий Николаевич.

Его движения внезапно приобрели плавность, с которой движется настороженный хищник. Тщательно выверенный контроль, за которым пряталось нечто, чему нельзя было позволить вырваться наружу при тридцати свидетелях.

— Сегодня без домашнего задания, — спокойно произнес он, обращаясь к школьникам, но его взгляд был направлен на администрацию. — Можете идти.

Сера собралась механически. Выходя из кабинета, она на долю секунды задержалась в проеме, надеясь поймать его взгляд, понять хоть что-то. Но учитель уже отвернулся к окну, перед этим кивнув завучу и директору. Его поза выражала такую глухую усталость, что у Серы перехватило дыхание. Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В коридоре гудели голоса, кто-то шушукался, поглядывая на кабинет. Даже Несс не обратила внимание на возможность снова поиздеваться над Серой, она строила догадки вслух, параллельно спрашивая что-то у Лили и Дианы. Некрасова их не слушала. Она прошла мимо, и внутри росло липкое чувство вины. Будто ее любовь, ее сам факт существования рядом с ним стал причиной этой немой сцены.

В этот день ее больше не трогали.

В этот день она не написала ему ни слова.

— Надо, чтобы ты зашла после этого урока, — незаметно для других прошептал Юрий Николаевич, отдавая ей тетрадь. Сначала девушку пронзила радостная мысль, но, заметив мрачный взгляд и нахмуренный лоб, сразу остыла. Она кивнула и отвернулась, принимаясь безучастно перелистывать тетрадь. Очевидно, случилось что-то серьезное.

После звонка Сера, направляясь к выходу, сделала жест, мол: «Сейчас приду, подожди немного», и вышла. Опасно было оставаться в кабинете, когда другие могли это лицезреть.

Сера вернулась менее, чем через пять минут. Юрий Николаевич сразу поднялся из-за стола. Его лицо выражало полную тревогу.

— Иди сюда, — позвал он с дрожью в голосе и заключил Серу в объятия. Она прильнула к нему всем телом, страшась того, что он должен был ей сказать.

— Что происходит? — шепотом спросила она, боясь, как бы это объятие не стало последним.

— Вчера меня навещала администрация, ты помнишь, — начал Юра, монотонно поглаживая девушку по волосам, иногда зарываясь в них то одним, то другим пальцем. — Думаю, мне не стоит уточнять, с какой целью.

Сера прижалась к нему еще крепче, слушая беспокойный стук своего и его сердец.

— Лебедева всегда вела себя не особенно осторожно, но теперь переходит всякие границы. Я написал ее родителям.

— Вряд ли это чем-то поможет.

Юра ткнулся губами в ее макушку.

— Прости меня.

— За что? — не поняла Сера.

— Да за то, что позволил себе полюбить тебя раньше, чем следовало. Мог бы подождать хотя бы до конца года.

— Юра!

Сера выпуталась и недовольно скрестила руки на груди.

— Вообще-то, я была на грани депрессии. И если бы ты не сказал о взаимности моих чувств — кто знает, была бы я вообще здесь?

— Не говори так! — ужаснулся он.

— Буду. Прекрати винить себя в наших отношениях. Я знаю, что делаю, и в том, что вся школа теперь только об этом и говорит, виноваты либо мы оба, либо никто.

— Ты понимаешь, какие рамки ставит общество.

— Понимаю. Но я ими недовольна! Я хочу бороться за право любить и быть любимой кем угодно. Помнишь, давным-давно мы говорили о различных взглядах на взаимоотношения относительно социального положения? Тогда ты согласился со мной в том, что оно не должно иметь никакого значения. А теперь ты сливаешься!

Она уселась на парту рядом, чтобы быть на одном уровне с ним, и ласково коснулась его щек.

— Юра, перестань бояться. Что бы с тобой не сделали, я останусь рядом.

— Ты намекаешь на то, что меня могут уволить? Куда я пойду в таком случае?

Сера прикусила губу и отвернулась. Но он повернул ее лицо обратно к себе.

— Перестань так делать. Они начнут трескаться.

Юра прижался к ней лбом, закрывая глаза.

— Надо подождать, — прошептал он ей в губы, не целуя, а лишь касаясь.

Серафима отодвинулась назад.

— Что ты предлагаешь? — переспросила она, будто не поверила в услышанное.

— Взять паузу.

— Паузу?

Сера замерла. Неделя. Всего семь дней, которые перевернули ее мир вверх дном. И теперь он предлагает взять паузу в том, что стало единственным смыслом ее существования?..

— Юрий Николаевич, вы хотите меня убить.

Он бы засмеялся, не будь это сказано с такой болью и вместе с тем любовью.

— Не надо так… — он потянулся к ней, надеясь успокоить, но Сера оттолкнула его.

— Я ставлю ультиматум, — тяжело выдохнула она. — Если ты бросаешь меня — пусть даже временно, — я бросаю школу. Я не смогу сюда ходить, зная, что ты предал меня — нет, нас.

— Ты шутишь? — неуверенно нахмурился Юра.

— Конечно, мне сейчас только и шутить!

— Сера, это несерьезно.

— Мои чувства для тебя — это несерьезно?

— Я не имел в виду…

— Я все сказала. Выбор за тобой.

— Послушай меня внимательно.

Он перехватил ее руки, сжимая запястья до боли, заставляя смотреть себе в глаза.

— Ты не бросишь школу. Ты не испортишь свою жизнь ради минутной слабости. Я не позволю тебе совершить эту ошибку.

— Ошибку совершишь ты, оттолкнув меня! Тебе понравились мои «излияния»? ведь ты их «излияниями» и назвал, верно? Ты говоришь так, будто не видел, как мне было плохо. А теперь, когда я знаю, каково это — быть с тобой, — я не смогу жить так, как раньше! Ты боишься, и это жалко!

— Боже мой, да пойми уже, хватит вести себя, как ребенок! Я не боюсь, я…

Вдруг он запнулся. Сера молчала.

— Да, боюсь. Боюсь потерять работу, статус, положение. Но больше всего я боюсь потерять тебя.

— Правда?

В следующую секунду ее губы оказались накрыты его, такими теплыми, такими нежными.

— Юра, — пролепетала она, пытаясь отпихнуть его, — дверь не заперта.

— И кто тут еще боится? — но все-таки отстранился.

— Сейчас все равно не до поцелуев.

— Я думал, до них всегда.

— Юра.

— Даже на уроках.

— Юра!

Он уже вовсю смеялся, да и Сера начинала улыбаться.

— Ладно, ладно, я же шучу.

Но Сера подняла брови и помотала головой.

— Все, слова были сказаны!

— И что? Завтра я должен поцеловать тебя перед всем классом?

— Да, а они умилятся и похлопают нам.

— И администрация тоже, — на долю секунды по его лицу пробежала тень, но Сера этого не заметила.

— Перед ними можно устроить отдельное представление. — она качнула бедрами.

— Так! — Юра притворно нахмурился. — Мелкая еще.

— Это я мелкая?! — она задумалась, подыскивая аргументы и опровержения. Но их не оказалось. — Тогда тебе на пенсию пора!

Он рассмеялся.

— Ладно, Некрасова. Я выбираю тебя. Паузы не будет, но играть придется. Справишься?

— Что за вопросы?

— Вот и отлично.

Сера застыла. Прямо перед ней столпились одноклассники во главе с Несс. Ожидая очередных козней, она невольно отшагнула назад. Бежать было бы трусостью, но и вступать в очередную грызню совсем не хотелось.

Компания прекратила болтать, заметив Серу. Ванесса презрительно скривилась.

— А вот и… — начал Пеняев, но Несс с силой пихнула его в плечо.

— Помолчи.

Глаза Серы округлились, она переступила с ноги на ногу.

— Что ж ты, Некрасова, стоишь и вылупилась?

— Ничего.

Она закусила губу и двинулась с места.

Никто не подставил ей подножку, не пнул, не швырнул что-то в спину — даже не крикнул. Она прошла мимо этой стаи нетронутая, и лишь ненавидящие взгляды проводили ее вплоть до самой двери на лестничную клетку. Сера невольно обернулась. Кто-то криво лыбился, кто-то щурил глаза, кто-то просто смотрел с каменным лицом. Но все молчали.

Внезапно кто-то рванул ее сзади за рюкзак и потащил на себя. Сера вскрикнула, пытаясь вырваться, но человек прошипел что-то невнятное и дернул с удвоенной силой. Она потеряла равновесие, ноги заскользили по линолеуму, и она чуть не рухнула на спину. Новый рывок — и Сера оказалась прижата к чужому телу. Хлопнула дверь, и помутневшим зрением она смогла разглядеть множество полок с книгами. Библиотека. А точнее, читальное крыло — ее убежище, которое вдруг стало ловушкой.

— Извини, что пришлось так резко, — выдохнул голос прямо над ухом.

Сера вылупилась на своего похитителя.

— Гриша?!

— Я.

— Я думала, это опять Пеняев или Нежнов! Не смей так больше!

— Давай отойдем от двери, меня увидят.

— Кто?

— Пошли, — он потянул ее за рукав, на этот раз гораздо мягче, однако достаточно настойчиво.

Не найдя другого выхода, Сера поплелась за другом вглубь стеллажей, обхватив себя руками.

— Так от кого ты прячешься?

— От Несс. И от Лили с Дианой. Да в принципе от всего класса.

— Почему?

— Потому что я не должен с тобой общаться.

Сера остановилась как вкопанная.

— Что за бред?!

— Выслушай меня. — Гриша оглянулся на дверь, понизив голос до шепота. — Несс пытается ополчить всех против тебя. И, знаешь ли, у нее получается. Они ходят за ней как собачки.

— Ну и мразь…

— Нас она тоже в покое не оставила. Предложила выбирать: либо мы с ней, либо мы с тобой.

— И? — Сера сглотнула. Горло пересохло. Она боялась услышать ответ, но смотреть в глаза другу было еще страшнее.

Гриша вздохнул, рассматривая корешки книг.

— Лиля встала на ее сторону почти сразу. Диана так и не дала ясный ответ, но мне кажется, что она сделает так же. Ей проще плыть по течению.

Сера впилась ногтями в ладони. Боль помогла не разреветься. Предали… Лиля, которая клялась в вечной дружбе. Диана, которой она доверила свою самую страшную тайну. Все они просто взяли и вычеркнули ее.

— А ты?

Зелин опустил голову.

— Я не знаю, правильно ли поступил… Сказал, Несс, что за нее. Что ты мне больше не друг. А на деле, как видишь, сейчас стою здесь с тобой. Я не буду бросать тебя ради них, Сера. Ты мне слишком дорога. Но честно признаться им я тоже не мог. Там же Лиля… Я не хочу терять и ее тоже. Я не могу выбрать.

Сера смотрела на него и понимала. Понимала, что девушка важнее подруги, любовь важнее дружбы — это жестокий закон подросткового мира, и хоть и становилось невыносимо обидно, она не имела права его судить. К тому же, он не выбрал ни одну из сторон. Он остался с обеими, рискуя быть раздавленным между ними. И Сере стоило быть ему за это благодарной.

— Спасибо, — искренне сказала она, чувствуя, как ком встает в горле. — Спасибо, что остался моим другом.

Гриша грустно улыбнулся.

— Ну как я мог поступить иначе?

Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу. И вдруг смутился, опустив взгляд в пол.

— Слушай, я хотел спросить… — начал он неуверенно. — Ты, конечно, прости, если мой вопрос тебя заденет, или я покажусь бестактным, просто…

— Говори уже, — устало перебила Сера.

Гриша поднял на нее глаза. В них было столько тревоги и сочувствия, что Сере захотелось отвернуться.

— В общем… Это правда, что у вас с Юрием Николаевичем… ну, между вами действительно что-то есть?

Сера замерла.

Да, Гриша, ты не поверишь, но я в отношениях с нашим учителем! Помнишь, как в начале года я рассказывала, как он мне не понравился? А теперь я люблю его! И он меня любит! Гриша, он целовал меня! В нашем классе! По-настоящему, по-взрослому, но так нежно, что я почти плакала от счастья! А еще он зовет меня Снежинкой, и эта Снежинка каждый раз готова растаять, когда он берет ее в руки! Да, Гриша, между нами что-то есть — это любовь!

Она улыбнулась и набрала в легкие побольше воздуха.

— Нет, это лишь слухи. Несс распустила их, потому что ревнует. Не верь им.

Зелин кивнул.

— Я так и знал. И ни за что бы не поверил, если бы ты только сама не подтвердила. Я же помню, как ты его еще в сентябре невзлюбила.

— Вот-вот, — горько усмехнулась Сера. — Но всем плевать, и они видят лишь то, что хотят видеть. Им нужна грязь, а не правда.

— Как всегда.

Гриша шагнул ближе и развел руки в стороны, как бы не настаивая, но приглашая обняться. Сера вздохнула и ненадолго прижалась к нему.

— Запомни, — прошептал он, крепче сжимая объятия, — я всегда за тебя, и никакая Несс меня не переубедит.

— Спасибо, — снова сказала она, — спасибо.

Но даже в этих теплых объятиях Сера чувствовала себя абсолютно, невыносимо одинокой. Потому что единственному человеку, который остался рядом, она только что соврала в самом главном.

Сера оглянулась. Она могла не заметить, что пришла Диана, но этого не случилось — парта пустовала. Девушка взглянула на Гришу, надеясь, что тот обернется — тщетно. Он болтал с друзьями, раскованный и веселый, и Сера ему позавидовала. Актер из него куда лучше, чем она. Зелин более, чем свободно общался со всеми, хотя все были уверены, что он прервал контакт Серой. А она не могла ничего. Она больше не имела права на спокойную жизнь рядом с ними.

Юрий Николаевич — или все же Юра, каким он стал для нее? — начал урок. Сера глядела на него неотрывно, положив голову на руки и наблюдая из-за чужих спин. Она старалась не придавать взгляду всей искренности и смотреть с равнодушием, потому что совсем не смотреть не могла. Глаза Юры скользили по классу, иногда цепляя ее, но не слишком часто, чтобы не возбуждать подозрений, а она тихо вздыхала в рукава своего легкого свитера, еле сдерживаясь от того, чтобы не взвыть от тоски.

Она замерла в нерешительности. Шарин беспардонно развалился на ее месте, показательно поставив на соседнее рюкзак.

— Че вылупилась?

— Это мое место, Толь, и я бы…

— Мне похрен.

Сера скрестила руки на груди.

— Вали отсюда.

— И ты еще мне указывать будешь? — он расхохотался, еще больше растекаясь на стуле.

— Что происходит? — учительница биологии только зашла в класс, а уже подлетела к ругающимся девятиклассникам.

— Шарин занял мое место! — выпалила Сера, но прозвучало жалко.

— Ну и что? Неужели нет других свободных мест?

От неожиданности она потеряла дар речи. Несс подговорила биологичку?

— Я же говорил, — ухмыльнулся Шарин.

— Заткнись, — пробурчала Сера. Продолжать спорить было бессмысленно: она бы все равно ничего не добилась без чьей-либо поддержки.

Как только она обернулась, одноклассники пришли в движение, как потревоженные муравьи. Они поспешили занять стулья, некоторые просто встали рядом со своими. Улыбка Несс, конечно, была шире всех.

Свободной осталась лишь одна задняя парта, практически в углу класса.

Сера поняла все без слов.

Она закусила губу и с трудом сдержалась от того, чтобы не швырнуть рюкзак со всей силы. Теперь ее место здесь, в изоляции от всех.

Он снова отобрал у нее тетрадь. На этот раз — по литературе. Ту самую.

Не в силах сдвинуться с места, Сера наблюдала за тем, как Саша вертит ее в руках так, будто представляет себя циркачом; аж в глазах рябит.

— Че стоишь, Некрасова? Даже не попытаешься отобрать?

— Можешь оставить себе в качестве автографа, — фыркнула она, стараясь казаться уверенной.

— Так и поступлю. Что ты там, интересно, пишешь? Или рисуешь? За что тебе Каменецкий ставит пятерки?

Сера рванула к нему, намереваясь выхватить тетрадь, но Саша легко увернулся. Остальные из компании захохотали.

— О-о, я был прав!

Нежнов наугад раскрыл тетрадь.

— Здесь конспекты… А раньше? Или позже?

— Верни! — голос непроизвольно сорвался на визг, пока она крутилась вокруг Саши. — Она мне нужна!

— Нужна? — он вдруг с притворной жалостью поднял брови. — Нужна, так нужна…

Раздался треск рвущейся бумаги. Нежнов разорвал тетрадь пополам. А потом еще. И еще.

Сера стояла с самым трагичным и отчаянным лицом, на которое только была способна. Потому что на самом деле внутри нее поднялось огромное облегчение: уничтожение тетради спасло ее от вероятности быть скомпрометированной. Пусть рвут. Лишь бы никто не прочел, что там было написано.

— Что ты сделал? — прошептала она, глядя на клочья.

— Создал арт-объект, блин. Твой любимой тетрадочки больше нет.

По зрителям пронесся новый взрыв хохота.

— Ой, Несс, смотри, тут что-то про Юрия Николаевича…

Сера завертелась на месте. Смирняк держал в руках помятый, изорванный, но уцелевший листок.

— А ну дай сюда! — вскричала она и бросилась на него. Леша повернулся спиной, но это ее не остановило.

Никто не должен видеть ту страницу.

Она обхватила его, впиваясь пальцами в предплечья, и резким движением зацепила ногой его щиколотку. Смирняк лишь рассмеялся и пихнул ее локтем в живот. Воздух выбило из легких. Сера скривилась и отпрянула, переводя дух.

— Несс, почитай. Лично мне очень понравилось.

— Эй, Смирняк!

Он обернулся на крик Серы и тут же согнулся пополам: она со всего размаху врезала ему носком ступни в пах.

А зрители уже состояли не только из одноклассников — проходящие мимо школьники останавливались, с любопытством наблюдая за дракой.

Пока стонущий от боли Смирняк корчился на полу, Сера с трудом выдернула листок у него из рук и показательно искромсала его на мелкие кусочки дрожащими пальцами.

— Эй, Сера! — позвал медовый голос, пародируя ее недавний оклик. Некрасова рефлекторно обернулась и получила звонкую пощечину.

— В следующий раз думай, когда колотишь моих друзей, — высокомерно произнесла Несс и пнула ее по голени. Сера не выдержала и упала на колени.

— Какая ты жалкая… — протянула Лебедева, глядя на нее сверху вниз — кажется, впервые в своей жизни. — Пошли, ребят. Скоро урок.

Хлопнувшая дверь крыла начальных классов отрезала от мира, в котором она должна была существовать. Насмешливые крики и смех перестали достигать слуха, и Сера облегченно выдохнула. Она зашагала вперед, выискивая угол, который не было видно с улицы.

Одноклассники будто соревновались: кто сильнее обидит, заденет ее?

Но Сере не хотелось это узнавать.

Она забилась в крохотный закуток возле туалетов, обхватив колени руками и положив на них подбородок. Здесь уборщицы хранили грязные и вонючие швабры и ведра, но Сера предпочитала зловонный воздух очередным унижениям. К тому же, можно было натянуть на нос ворот рубашки или прикрыть лицо рукавом, и тогда этот уголок превращался в настоящий рай.

Тут было спокойно.

Невинные, детские голоса разносило эхом по холлу. Одни звучали серьезно — хотя наверняка обсуждалась какая-нибудь чепуха. Другие беззаботно смеялись над шуткой, наверняка показавшейся бы глупой взрослому человеку. И ведь все они были такими же! Все те, из-за кого Сера сидела рядом со смердящими тряпками. В какой момент все обернулось таким образом?

Трудно понять, кто был в этом виноват. Сера? Но ведь она ничего не делала — лишь плыла по течению, позволяя обстоятельствам вертеть ею по-своему. Часто оставалась у Юры на перемене? И что в этом зазорного? Разве дружба с учителями запрещена?

Она горько усмехнулась. Между ними уже далеко не дружба. И все знали об этом из гнусных слухов Несс. Знали, потому что они несли в себе долю правды.

Но как бы Лебедева не испортила ей жизнь, Сере не хотелось винить ее во всем. Она ведь тоже человек. Она была — если не все еще — одержима Юрой… нет, для нее он был Юрием Николаевичем. Или все-таки Юрой? Может, ее мечты не настолько пошлы, как кажется со стороны? ей тоже хотелось быть любимой?

Другое дело — ее свора. Они либо наслаждались самим фактом буллинга, либо мстили за то расположение, которое ей оказывал учитель. Но тогда какое расположение? Юрий Николаевич старался относиться ко всем одинаково, по-доброму, каждому мог что-то простить. В чем же он был снисходителен конкретно к Сере, которая и так круглая отличница по русскому и литературе?

Даже если когда-то он и помогал ей, то Юра не афишировал это. Правда ведь? Правда?..

Вспыхнувшая было надежда оправдать его снова погасла. Сера вспомнила, как тот защищал ее от завуча и от тех же самых одноклассников. И никогда не ругал за опоздания. Никогда.

Она закрыла лицо руками. Не только Несс — ей не хотелось винить никого, а тем более Юру. Только себя — в том, что вела себя неосторожно и позволила над собой издеваться. А девятиклассники напоминали собак: один раз дашь слабину, и они возомнят себя главными.

Сера поднялась. Затекшие колени с трудом разогнулись, и она сделала пару приседаний, чтобы их размять. Медленно, крадучись, подошла к двери и заглянула в другое крыло. Коридор перед был почти пустой, только один шести- или семиклассник громко топал к выходу. От стен, правда отражался звук не только его шагов, но вероятность встретить своих обидчиков была слишком маленькой, поэтому Сера почти не переживала.

Несмотря на это все еще соблюдая осторожность, она направилась к гардеробу. Вот ее любимый поворот, за которым она слишком часто на кого-то натыкается. Сера остановилась. Посчитав, что заглядывание за угол станет самым глупым, что она делала в жизни, лишь глубоко вдохнула и смело шагнула вперед.

Судьба и здесь не упустила случая посмеяться над ней. Перед глазами сразу стало темно. Насмерть перепугавшись, Сера хотела отпрянуть, но потом ее накрыла волна ставшего любимым холодного древесного аромата.

— Привет, Снежинка, — удивленно сказал Юра, мягко отодвигая ее от себя. — Я думал, ты уже дома.

— Мне не хотелось идти вместе с Несс, — просто ответила Сера.

Некоторое время он молчал, поджав губы и окидывая ее взглядом со смесью жалости и любви — к ней, — страха — за нее, — и злости — на свору ее обидчиков.

— Пойдем со мной, — наконец решил он. — Ты шла в гардероб? Одевайся, я жду тебя здесь.

— Зачем…

— Я жду.

Поняв, что все остальные вопросы тоже останутся без ответа, Сера поплелась за курткой.

* * *

— Садись, — он распахнул перед ней пассажирскую дверь черного, идеально чистого «Форда».

— Мама учила не садиться в машину к чужим дядям… — попыталась пошутить Сера, но голос сорвался несмотря на то, что говорила она негромко.

Юра шутку не оценил.

— Садись давай.

— Ты в лес меня везешь?

— Сера! Сейчас не до веселья!

— А мне и не весело, — апатично пожала плечами она, но все-таки опустилась на сиденье.

— У тебя мутный взгляд… — нахмурился Юра, заведя машину. — Ты точно не больна? Дай лоб потрогаю.

— Не знаю. Может больна, а может и нет, — она покорно наклонила голову.

— Не горячо. Ладно.

Всю дорогу Юра молчал. Он вел аккуратно, плавно входил в повороты, но Сера этого не замечала. Она равнодушно смотрела в окно, первое время стараясь запоминать дорогу, но вскоре бросила это занятие. Дома, улицы, люди — все слилось в незнакомый и размазанный пейзаж. И только когда она услышала тихие слова: «Мы приехали», Сера очнулась и поняла, что машина стоит на месте уже несколько минут.

Она рассеянно кивнула и попыталась открыть дверь, но руки ослабли. Юра моментально выскочил на улицу и помог выбраться.

— Идти-то сможешь?

— Мне не настолько плохо. То есть, мне вообще не плохо.

— Не надо врать.

«Кто бы говорил», — подумала она.

Юра твердо подхватил ее под локоть, давая надежную опору, и Сере очень захотелось его поблагодарить, но она смогла лишь прерывисто и шумно вдохнуть.

Квартира оказалась достаточно просторной, особенно для одинокой жизни. Она была обставлена со вкусом, в приятных гаммах, но основными цветами были светло-шоколадный и фисташковый.

Утро выдалось на удивление тихим. Сера проснулась сама, без будильника, и некоторое время просто лежала, глядя в потолок и прислушиваясь к собственному телу. Голова не болела, а в груди не было того привычного свинцового кома, который последние недели давил на ребра изнутри, не давая нормально вдохнуть.

Пальцы не дрожали, когда она потянулась за телефоном на тумбочке.

Вчера Юра отвез ее домой поздно, уже за полночь. Перед тем, как оставить, долго смотрел прямо в глаза, держа ее ладонь в своей, и говорил что-то простое, от чего внутри разливалось тепло, как от глотка любимого чая.

Она села на кровати, спустила ноги на холодный ламинат и потянулась. Позвонки мягко хрустнули. За окном было серо, типично по-мартовски, небо затянуто ровной пеленой без единого просвета, но Сера вдруг поймала себя на том, что ей все равно. Погода не имела значения. Сегодня она не будет прятаться, ждать, пока коридоры опустеют, считать ступеньки, лишь бы не поднять голову.

Она пристально взглянула на свое отражение в грязноватом стекле ванной. Бледная, да. Тени под глазами никуда не делись, и скулы проступали не красиво, как у моделей, а болезненно. Но глаза были сухими, и это главное. Сера провела пальцами по щеке, по подбородку и непонятно зачем кивнула.

На кухне было пусто. Родители либо еще спали, либо уже ушли — Сера не проверяла и не собиралась. Она медленно доедала вчерашний йогурт, стоя у окна, глядя во двор, где ветер гонял по асфальту сухие прошлогодние листья. Телефон лежал на столе экраном вниз. Ни одного сообщения от Юры, и это было правильно: он не писал ей по утрам перед школой, чтобы не сбить с настроя обоих — они договорились. Но само знание того, что он существует, что вчера он держал ее за руку и говорил, что все будет хорошо, грело изнутри.

Ради себя, — подумала Сера, закидывая рюкзак на плечо. Не ради них, Несс или еще кого-то. Ради себя. И Юры.

Школа встретила ее привычным гулом и слабым запахом хлорки. Сера переступила порог, и первый звук, который она разобрала в общем шуме, был голос — один из тех, которые хотелось слышать меньше всего.

— О, глядите-ка, явилась.

Голос Пеняева. Не громкий, но рассчитанный именно на то, чтобы она услышала.

— Да, явилась, — она прищурилась, обернувшись через плечо. — И не ради тебя, поверь.

Ради себя.

Пеняв лишь расхохотался.

— Я знаю, к своему Юрочке пришла.

Но Сера не ответила. Она шла прямо, глядя перед собой, каблуки ботинок четко отбивали ритм по полу. Раз-два. Раз-два. Не показывать, что услышала. Раз-два. Куртка, крючок, разворот. Раз-два.

— Некрасова! А правда, что ты вчера в подсобке у завхоза сидела? Чем вы занимались?

Смешки. Несколько голосов подхватили, кто-то прыснул. Сера расстегнула верхнюю пуговицу рубашки, обнажая шею и ключицы — жест свободный, уверенный, — и пошла к лестнице. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Она видела это в фильмах, читала в книгах: когда на тебя смотрят, не отводи глаза первой. Держи голову. Держи.

Она вошла одной из первых. В кабинете вероятности и статистики стул за последней партой был со сломанной ножкой. Сера пару секунд смотрела на него, а затем взяла и поменяла, просто так, ни на кого не глядя.

Потому что не хотела позволять себе сидеть на сломанном стуле.

— Эй, Некрасова.

Она принялась доставать из рюкзака вещи.

— Некрасова, я к тебе обращаюсь.

Шарин Толя стоял у соседней парты, развалившись, и смотрел на нее с той ленивой ухмылкой, которую Серу уже научилась распознавать как прелюдию к гадости.

— Тебе Каменецкий вчера домашку лично объяснял? Или вы не только ее обсуждали?

По рядам прокатился тихий, но злобный смех. Сера посмотрела на Толю.

— Мы решали, сколько двоек в журнале у тебя окажется завтра. Очень увлекательно, кстати.

Толя моргнул.

— Да ладно тебе, я же просто…

Сера отвернулась. За спиной кто-то фыркнул. Шарин постоял еще пару секунд, потом отошел. Сера почувствовала, как пальцы, невольно схватившие ручку из пенала — лишь бы что-то повертеть, — онемели от напряжения, и сознательно разжала их. Положила ладонь на тетрадь. Вдох. Выдох.

Звякнул телефон. Сера не обратила на него внимания: наверняка ничего важного. Но он звякнул еще раз. И еще.

Глянув на отправителя — Юра, конечно же, — она внутренне съежилась и включила режим «Не беспокоить». Она не может ему ответить. Не сейчас, когда ей повсюду мерещится злой смех прихвостней Несс.

— Сера, мы уехали, — донеслось из прихожей. Она вздрогнула.

— Куда?

— В магазин, — различила она среди шуршания пакетов и сумок.

Хлопнула дверь. Она осталась одна.

Тишина навалилась резко и даже неожиданно. Сразу захотелось забиться в угол, сжимая в судорожных объятиях подушку или огромного плюшевого кота — любимую игрушку детства, всегда ментально возвращавшей к тому беззаботному времени. Сера вскочила с кровати и включила основной свет, лишь бы не было так темно и… и страшно. Затем в ход пошла колонка. Сера старалась издавать как можно больше шума, пока возилась с ней, но наконец зазвучала знакомая и такая родная мелодия «Come as you are» — заезженная, но по-прежнему любимая ею классика гранжа.

С музыкой и дышать стало свободнее. Сера даже попыталась улыбнуться самой себе в зеркале. Вышло криво, но искренне.

Все изменилось, когда квартиру пронзил входной звонок. А за ним в дверь начали колотить так, что казалось: сейчас выбьют.

Сера осела на пол, потянулась к телефону и медленно убрала громкость музыки. Стучать продолжали, и даже еще сильнее.

Сначала ей пришла в голову мысль не отвечать, не открывать, не смотреть в глазок — дом пуст.

А вдруг там что-то важное? Вдруг с кем-то что-то случилось?

Она с трудом заставила себя подняться на ноги. Колени не сгибались. Сера кое-как проковыляла к двери. Прекратившиеся на время удары возобновились, и та рефлекторно отскочила.

К глазку подходить оказалось слишком пугающе, поэтому Сера тихо пискнула:

— Кто там?

Стучать снова перестали. Она повторила громче:

— Кто это?

Раздался облегченный вздох.

— Так ты живая?

Юра.

— Зачем ты приехал? — испуганно спросила Сера.

— Может, откроешь? Или так и будем разговаривать через стенку?

— Да-да, конечно, — забормотала она, суетясь и раскидывая вещи по ящикам — квартира к приходу гостей явно не была готова. Как и сама Сера.

— С тобой все хорошо? — войдя, он стиснул ее предплечья и принялся беспокойно осматривать с головы до ног. — Почему ты не отвечала? Нет, не надо ничего, я ненадолго… а вот тебе я бы посоветовал немного собраться.

— Что? — только и сказала она.

— Дома будешь к вечеру, не волнуйся. Я так понимаю, родители уехали? Все равно, едешь со мной.

— Что опять, Юр? Я позавчера у тебя была, какой смысл…

— Смысл в том, что я боюсь за тебя! Мне нужно с тобой поговорить. У тебя не вариант, потому что, во-первых, я думал, твои будут дома, а, во-вторых, я не знаю, когда вернутся, и не хочу, чтобы они застали со своей дочерью какого-то левого мужика…

— Ты не левый, — обиделась Сера.

— Ты рассказывала им про меня?

— Нет…

— Значит, левый. Давай, собирайся, я жду тебя.

— А что собирать-то?

— Я, конечно, люблю тебя и считаю красивой всегда, но, — он улыбнулся, — ты девушка, а девушки порою даже к мусорке ходят, как на подиум.

— Радуйся, что тебе досталась незакомплексованная. Я готова.

* * *

Он сидел на диване, уставившись в погасший экран телефона. Суббота прошла в каком-то липком напряжении: он отвез Серу домой, оставил ее там, и теперь каждая минута тишины отдавалась в висках непривычной болью.

Он пытался читать, смотреть фильм — заняться чем-нибудь и убедить себя в том, что она взрослый человек, который имеет право на ошибки и личные границы. Но он помнил, как она дрожала вчера, впиваясь пальцами в его рукав, прежде чем он уехал.

Телефон взорвался музыкой.

Мелодия, которую Юра поставил на звонок, в обычное время звучала мягко и успокаивающе, но не сейчас. Сейчас она била по нервам оглушительным набатом.

Юра бросился к телефону, судорожно сжал его обеими руками. Имя на экране полыхнуло белым светом, и сердце рухнуло куда-то в желудок.

Она никогда не звонила сама. Никогда.

— Сера?

Рваный вдох прошел через трубку, искаженный телефонными помехами.

— Юра… — расплывчато донеслось до его слуха.

Холодный ужас пронзил его насквозь, порождая панику.

— Что случилось?

Она не могла говорить связно. Слова вырывались обрывками, тонули во всхлипах, и он собирал их, как осколки. Нашли… даже дома… они пришли… я сбежала… никто не знает…

Все потеряло смысл. Все, кроме ее дыхания в трубке, кроме того, что ей больше некуда деться, что она теперь совсем одна.

— Ты где?

— Не знаю… на улице… у метро…

— Не двигайся. Слышишь меня? Стой на месте. Я сейчас приеду.

Он уже был в прихожей. Ключи, куртка, обувь — пальцы работали механически, пока разум полностью принадлежал ей. Дорога превратилась в размытую ленту света и теней, а в голове билась одна мысль: только бы успеть. Только бы она была там.

Маленькая фигура у ограды обнимала себя руками и подрагивала, еле стоя на ногах. Ветер трепал волосы, но ей было все равно. Юра бросил машину где-то у тротуара и бегом бросился к Сере. Летящий наперерез самокатчик чуть не сбил его и возмущенно посигналил вдогонку. Юра даже не обернулся.

— Тебя успели обидеть? — он схватил ее за плечи, изо всех сил стараясь быть мягче, но страх побуждал действовать быстро и резко. — Пожалуйста, скажи мне!

— Юр… — она всхлипнула и уткнулась лицом ему в грудь. Тот мгновенно прижал ее к себе, поглаживая по спине и что-то шепча в запутанные светлые волосы.

— Больше тебя никто не найдет. Я обещаю.

Он закрыл глаза. Старая жизнь закончилась прямо здесь, на грязном тротуаре у метро. И он не жалел об этом ни секунды.

* * *

Сквозь слезы очертания знакомой квартиры плыли и двоились. Она почти не помнила, что произошло, не говоря уже о том, как здесь оказалась. Память работала рывками: вот она, затравленно озираясь и спотыкаясь, бежит по улице. Но пленка отматывается назад, и она видит себя, в немом ужасе забивающуюся в угол комнаты. Промозглый ветер врывается сквозь разбитое окно, а на полу комнаты лежит камень с кривыми белыми буквами: «Можешь не прятаться». Подпись отправителя не требовалась. Вместе с ветром в комнату проникал злорадный хохот знакомых голосов, похожий на смех гиен.

Перед глазами снова мелькают кадры, и вдруг становится тепло. И внутри, и снаружи. Она узнает Юру: его руки, его прикосновения, его губы на своей макушке. Он что-то шепчет, обнимая еще крепче, но слов не разобрать. Крики вчерашних своих еще звенят в ушах, нагоняя страх.

И теперь она здесь, сидит напротив небольшого, беззвучно мерцающего телевизора, укутанная в теплый плед, насквозь пропахший до боли родным древесным парфюмом. Юра суетится где-то на кухне, но он обещал прийти, поэтому она не волнуется.

Сера машинально зарылась носом в толстую ткань. Аромат окутал ее со всех сторон, и она блаженно вздохнула. Этот запах всегда дарил ощущение безопасности, и сегодняшний день не был исключением. Юра присел рядом с ней на диван и протянул дымящуюся чашку. Чай. Сера нехотя высвободила руки из-под пледа и с благодарным взглядом приняла напиток — на слова просто не хватило сил. Юра обнял ее за плечи, наклонив голову, и кудри пощекотали ее лицо.

— Все хорошо, — пробормотал он.

— Спасибо, — выдавила Сера и отхлебнула чай. Мятный. Откуда он узнал, какой она любит?

В воспоминаниях всплыла неясная картина одной из тех многочисленных бесед. Лиля тогда пошутила, что они пришли пить чай, и разговор сразу завязался о том, кто какой предпочитает. Но почему-то в памяти совсем не отложилось, что тогда говорил Юра…

Сера опомнилась, когда ей вдруг обожгло колено. Она дернулась и обнаружила, что пролила добрую половину чая прямо на себя, провалившись в оцепенение.

— Извини, пожалуйста… — пролепетала она. Юра повернул голову.

— Я все отстираю, прости…

Он тихо рассмеялся.

— Эй, Снежинка, ты так трясешься, будто я готов убить за какой-то плед. Ты согрелась? Может, хочешь в горячий душ? Давай чашку, я заварю новый.

— Спасибо…

Но ей все равно было неловко.

* * *

(что-то написать)

— Двуспальная? — вырвалось у нее с оттенком некого скептицизма.

— Да, тебе должно быть удобно.

Нет, он ее не понял.

— Сколько здесь было…

— Не сейчас, — отрезал Юра.

Сера уставилась на кровать.

— Просто скажи. — попросила она, не глядя на него. — Я хочу знать.

Юра тяжело вздохнул.

— Если тебе будет легче, ни одной.

— Правда?

По идее она должна была испытывать радость… Но внутри было пусто.

— Абсолютная. Располагайся. Я дам из вещей все, что надо будет… Ты только скажи, ладно? Из одежды тоже, если подойдет, да и если не подойдет, тоже… Проси, не стесняйся.

— Спасибо. Мне даже как-то неловко, — добавила она.

— Ой, слушай, — он махнул рукой, — забудь об этом чувстве. По крайней мере, у меня дома. Я для тебя на все готов, так что…

* * *

— Спи, Снежинка.

Сера проснулась в панике. Где-то под подушкой будильник наигрывал повторяющуюся мелодию, уже давно ставшую сигналом к моральной подготовке к очередным издевкам и унижениям. Сера судорожно нащупала телефон и отключила звук.

Ей снилось, что одноклассники пришли сюда во главе с ее матерью. Их лица были страшно искажены, одежда и руки в пятнах крови. Они требовали отдать ее, Серу. А когда Юра не согласился, то они убили его. И сделали одним из них.

— Юра? — испуганно позвала она, услышав тихие шаги в коридоре.

— Доброе утро, Снежинка. — он заглянул в комнату. В дверном проеме, освещенный мягким утренним светом, он казался абсолютно реальным, теплым — живым. — Все хорошо?

Сера выдохнула с таким облегчением, что заныло в груди: он — не они.

— Мне же в школу… — она спустила ноги с кровати на прохладный пол, но Юра замахал руками:

— С ума сошла? В школу — и после вчерашнего?

— Ну да…

— Спи. Или, если уже выспалась, на кухне завтрак, я приготовил. В школу иду я.

— Вместо меня за партой сидеть будешь?

— Конечно, делать мне нечего, — улыбнулся он. — Не волнуйся, я похлопочу. Ни от кого из учителей не прилетит.

— Даже от тебя?

— Я — исключение. Поставлю тебе пару двоек для профилактики.

Сера слабо рассмеялась. Хрипло, непривычно после долгого молчания и слез, но по-настоящему.

— Ладно. Запомни одну вещь, — Юра посерьезнел, — эта квартира — твоя. Все, что здесь есть — твое, ты можешь делать все, что захочешь. Ни в чем себе не отказывай, хорошо?

— Спасибо. Я буду тебе обязана всю свою жизнь.

— Так, тебе вчера, что ли, камень в голову прилетел? Что за бред ты мелешь? Ты никогда не будешь обязана мне ничем! Ну ладно, если только за пару лишних пятерок в журнале…

— Юра! Ты серьезно?

— Нет.

— Я про пятерки!

— Конечно нет, поверила, что обязана?

— Ты правда поставил их? Просто так?! — вскрикнула она, вскочив с кровати.

— Да, конечно. Я не мог не поставить. Я же тебя люблю.

— Это неправильно! Когда ты это сделал?

— Не помню, — хитро прищурился Юра, поправляя манжеты рубашки. — Можешь найти их сама, пока я учу твоих однокашников уму-разуму.

Он наконец вошел в комнату, принеся с собой запах кофе и свежего, только-только нанесенного того самого древесного одеколона. Юра обхватил голову Серы ладонями и крепко поцеловал в растрепанные после сна волосы. Она счастливо зажмурилась, подаваясь вперед.

— Давай, милая. Я пошел.

— На моей памяти ты называл меня милой только один раз, — вдруг вспомнила Сера. Юра остановился.

— Да? Я не считал. Надо больше?

— Это было до всего. — она задумалась, не зная, как объяснить. — В самом начале. Я тогда посчитала это чисто школьной вежливостью. Когда ты благодарил меня за поздравление с днем рождения.

— А-а, да, припоминаю. Кажется, это тогда ей и было.

— Признавайся, назвал меня милой на автомате?

— Признаюсь, да. Тогда я еще не думал, что однажды скажу это искренне.

— А когда ты влюбился в меня? — Сера уже была увлечена воспоминаниями, забыв про все. Ей нужно было знать это. Нужно было услышать.

Юра вздохнул, но в этом вздохе была только бесконечная, светлая грусть и нежность.

— Когда ты так ловко поставила меня на место, сказав, что я самовлюбленный идиот. Помнишь? В тот день, когда я решил, что ты смотришь на меня с симпатией, а ты разнесла меня в пух и прах. Я тогда чуть не убился от отчаяния, поняв, что ты оказалась права. Уже уволиться хотел, сбежать подальше. Но потом заметил, что тебе с каждым днем все хуже и хуже, как ты гаснешь. И решил во чтобы то ни стало помочь тебе.

— А мне казалось, раньше… — Сера нахмурилась.

— Раньше ты мне просто нравилась. Не в том смысле, который закладывают в это слово сейчас. Просто. Просто нравилась.

Он быстро чмокнул ее в нос.

— Все, солнце, я побежал, а то точно опоздаю.

— Какое я тебе солнце? — хихикнула Сера ему вдогонку, чувствуя, как внутри разливается невероятное, пьянящее тепло. — Я же Снежинка!

Хлопнула входная дверь, и щелкнул замок.

Она откинулась на подушку, глядя в потолок и глупо, по-детски улыбаясь. Вся ее жизнь была таким сумбуром… Она, после атаки одноклассников, отсыпается дома у любимого человека, который должен сейчас стоять у доски и читать ей лекции…

Да она бы тысячу раз пережила эти атаки, тысячу раз упала бы под их насмешки, лишь бы каждое утро начиналось с такого же тихого, простого, и бесконечно счастливого пробуждения.

Сера вздрогнула: в двери провернулся ключ. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры оглушительно громко.

— Сера! — позвал Юра наполовину шутливо, наполовину тревожно. Ты здесь? Никуда не сбежала, пока меня не было?

— Бежать от тебя? Да никогда! — и бросилась навстречу.

Она врезалась в него, едва не сбив с ног. Юра успел поймать ее, обхватив за талию, и прижал к себе так крепко, что у Серы перехватило дыхание. Она прижалась щекой к шершавой, еще холодной после улицы ткани его пальто, под которой билось такое горячее сердце.

— Если бежать, то только к тебе! Я так скучала!

Она прильнула к нему, ощущая знакомую смесь запахов школы и его парфюма. Они были правильными, родными. Сера постаралась не ассоциировать их с болью, с коридорами, где на нее плевали. Ведь если бы не школа, они бы даже не встретились.

— Как будто я не скучал…

Юра провел носом по ее волосам.

— Как твой день, Снежинка?

— Мой? — она усмехнулась. — Действительно думаешь, что он мог быть интересным?

— Конечно. Это же твой день.

— Он был спокойным. — призналась она, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Впервые за долгое время. И все благодаря тебе.

— Я не мог поступить иначе! — воскликнул Юра, и Сера с болью вспомнила про Гришу: как он? Не давят ли на него Несс и другие?

— Юра, как там… без меня? — начала она издалека, не зная, как сформулировать свой страх.

— Ты про этих сволочей? — его челюсти сжались.

— В целом.

— Не знаю… Я стараюсь не обращать на них внимания. Некоторые довольны, что тебя нет, но большинство скучает. Правда, не так, как ты по мне. — ответил Юра, проходя в комнату и увлекая ее за собой. — Я рад, что ты осталась дома.

— Диана не появлялась? — продолжала допрос Сера, садясь на край дивана.

— Нет, она же на больничном, у нее что-то серьезное…

— На нее просто давят, — перебила она. — Тоже Несс. Вот она и прячется.

Юра поджал губы. Он сел рядом, осторожно взяв ее ладонь в свою.

— Это она лично тебе говорила?

— Нет, Гриша передавал. Что с ним, кстати?

— Он твой друг, да?

Сера кивнула, чувствуя непонятный укол вины.

— Тогда почему он слоняется с этими?

— С ним все хорошо?

— Сера, он постоянно с Лебедевой!

— Но они его не трогают?

Юра хмурился все больше и больше, его пальцы сильнее сжали ее руку.

— Они чуть ли не в обнимку ходят! И ты его называешь другом?!

Он вскочил, начиная мерить шагами комнату.

— Не кипятись, он все еще мой друг. Все уверены, что он бросил меня, но Гриша никогда не участвовал в моих унижениях и после всегда поддерживал, пока никто не видел.

— Он настолько труслив, что побоялся сказать им честно? — скептически спросил Юра, останавливаясь напротив нее.

— Да не ревнуй ты! — улыбнувшись, сказала Сера.

— Я не ревную. Я его не понимаю.

— Гриша не труслив. Лиля — его девушка, и он не может ее бросить ради меня.

— Так, а она почему с ними?

— Потому что она с ними. Она предала меня. Все слишком просто.

— И одновременно так сложно. Ты понимаешь, что все это — из-за меня?

— Юра, пожалуйста, — попросила она, — я так не люблю, когда ты себя гнобишь.

— Я не гноблю, а констатирую факт. Все они так взъелись на тебя из-за меня, из-за того, что, видите ли, мы вместе…

— «Видите ли»? То есть это неправда? — Сера внимательно посмотрела на него. Юра сдался: уголок его губ дернулся в скрываемой улыбке. Он шагнул к ней, обхватил ее лицо ладонями и заставил поднять голову.

— Разумеется, это же все глупые слухи.

— Какой дурак им верит?

— Какой дурак их выдумал?

Оба рассмеялись, но Юра тут же посерьезнел.

— Давай не будем об этом. Все позади, ты больше никогда к ним не вернешься.

Сера сначала было понимающе улыбнулась, а потом до нее дошел смысл его слов. Улыбка сползла с лица.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты проводила целые дни с теми тварями — твердо произнес Юра, глядя ей прямо в глаза.

— Поподробней?

— Ты перейдешь на домашнее обучение. Я буду тебе помогать, не волнуйся. С русским и литературой мы разберемся, а по остальным предметам найдем репетиторов, или я тоже сам.

Сера замолчала, оцепенев. Домашнее обучение. Изоляция, безопасность.

— Конечно, я не заставляю тебя… — смялся Юра, неправильно истолковав ее молчание. — Ты можешь ходить в школу, просто я боюсь…

— Все в порядке, — наконец вымолвила Сера. — Все более, чем в порядке. Все отлично! Я уже давно просила маму перевести меня на домашнее, но она отказывалась — не считала это нормальной учебой. Как же! Да я все на свете отдам, лишь бы больше никогда не увидеть Несс и ее компанию!

— Даже меня отдашь? — ухмыльнулся он.

— Нет. Ради тебя я соглашусь терпеть их каждый день, — пылко возразила Сера, — лишь бы ты был со мной.

— Ну-у, это уж слишком, — снисходительно улыбнулся он.

— Это как раз! — воскликнула она и потянула его за руку. Юра послушно опустился обратно на диван, и Сера обвила его шею руками, притягивая не для поцелуя, но для объятия — после всего, произошедшего за последние недели, это было единственным, на что у нее хватало сил и воли.

Они лежали так, не отстраняясь, слушая, как за окном воет ветер, гоняя по асфальту прошлогодние листья и мусор. Там, снаружи, был враждебный мир, полный злобы, зависти и жестокости. Но здесь, в этой квартире существовали только они двое.

— Юра? — тихо позвала Сера.

— М?

— Я люблю тебя, — прошептала она в ткань его свитера.

— Я знаю, — Юра поцеловал ее в макушку. — И я люблю тебя. Больше, чем должен. Больше, чем имею право.

— Юра? — она помахала рукой перед его лицом. — Ты вообще меня слушаешь?

— Слушаю, конечно. Ты просто такая красивая, когда так увлеченно что-то рассказываешь… Вот я и засмотрелся.

Сера хихикнула и отвела взгляд.

— А еще ты так мило смущаешься…

Он мягко взял ее за подбородок, повернул к себе. Чуть наклонился и замер в нерешительности. Но Сера улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда обозначала предвкушение.

Тогда Юра позволил себе ненадолго коснуться ее губ — как в первый раз. Мягко, нежно и ненавязчиво.

Сера не протестовала. Она сама успела соскучиться по его поцелуям.

— А чего это меня никто не встречает? — голос Юры донесся из прихожей вместе со звуком вытаскиваемого из замка ключа. Сера вздрогнула, вырываясь из транса. Она настолько увлеклась рождением новой метафоры, что мир вокруг перестал существовать.

— Есть дела и поважнее, — отозвалась она, не сразу вставая из-за стола.

Юра стоял, стягивая пальто, как всегда уставший, с тенями под глазами. Сера шагнула к нему и, преодолевая привычное внутренне сопротивление тела к контакту, обняла его.

— Неблагодарная, — пробормотал он, но руки его уже сами обвились вокруг ее талии. — Я весь день мечтал об этом моменте, а ты занята своими мирами.

— Юра, я написала стих, — она запрокинула голову, глядя ему в глаза. Тот замер.

— Ты ж моя… — выдохнул он и жадно накрыл ее губы.

Сера подалась вперед, отвечая на поцелуй со всей любовью, на которую только была способна. В пылких движениях Юры читала радость — нет, настоящий восторг от того, что она наконец вернулась к творчеству.

— Стих? — переспросил он, отстранившись.

— Да!

— Только одну строчку?

Сера закатила глаза, но улыбку сдержать не смогла.

— Извините, господин учитель литературы. Я позволила себе создать небольшой лирический этюд.

— Уже лучше. А ты прилежная ученица, Некрасова.

— Только у тебя, — прошептала она, касаясь пальцем его скулы.

— Я же просил не смущать меня, — хихикнул он и потребовал:

— Показывай свой этюд! С места не сойду, пока не покажешь!

Через несколько секунд он держал в руках смятый листок, напряженно вчитываясь в кривые, яростно перечерканные строки, а Сера кусала губы, наблюдая за тем, как его глаза то расширяются, то становятся уже, голова иногда наклоняется вбок, он подносит листик ближе к лицу и улыбается…

*стих*

За окном апрельский ветер яростно терзал голые ветки тополей, заставляя их скрипеть и биться о стекло, будто пытаясь пробраться внутрь. Но здесь, в комнате, царил густой, обволакивающий полумрак, нарушаемый лишь тусклым желтым светом торшера в углу.

Дом Юры. Ее дом.

Сера все еще иногда ловила себя на мысли, что это слово звучит слишком самонадеянно. У нее был свой дом — там, где жили мать с отцом, где стены давили равнодушием, а тишина звенела от невысказанных упреков. Но именно здесь, на чужой кровати, под чужим пледом, рядом с человеком, чье сердце билось в опасной близости от ее собственного, она впервые почувствовала, что значит быть дома. Не просто ночевать — принадлежать.

Юра сидел, прислонившись спиной к изголовью, а Сера устроилась между его ног, затылком чувствуя тепло его груди. Его руки лежали на ее талии, большие ладони спокойно и уверенно покоились поверх ее свитера. Пальцы иногда едва заметно шевелились, поглаживая ткань, и от этого простого, лишенного всякого скрытого смысла жеста внутри Серы разливалось такое блаженство, что хотелось плакать.

Они говорили о чем-то совершенно неважном. О том, как семиклассники сегодня бушевали на уроке русского. О новой книге, которую Сера начала читать, и которая оказалась чудовищно скучной, несмотря на восторженные рецензии. О том, какой чай лучше заваривать на ночь — мятный или с бергамотом. Слова текли медленно, вязко, как мед, не требуя ни спешки, ни доказательств. Тишина между ними больше не была напряженной, как в те первые месяцы, когда Сера смотрела не него сквозь призму презрения и страха. Теперь эта тишина была живой, уютной и безопасной.

— Ты знаешь, — тихо произнес Юра низким и немного хриплым от усталости голосом, — я сегодня поймал себя на мысли, что очень хотел бы уйти от них всех. Просто собрать вещи, забрать тебя и уехать куда-нибудь. Где мы будем просто двумя обычными людьми.

Сера закрыла глаза. Юра не жаловался. Он говорил о той тяжести, которую нес на своих плечах каждый день, возвращаясь домой. Он играл свою роль безупречно. Холодный, вежливый, отстраненный Юрий Николаевич. Но цена этой игры была написана на его лице глубокими тенями под глазами.

— Разве сейчас мы не обычные люди?

— Нет. Сейчас никто не скажет, что мы всего лишь пара. Мы — конфликт с обществом.

— Но ведь я уже не твоя ученица.

— Формально это не так. Ты состоишь все в том же классе, все с тем же, — он вздохнул, — учителем.

— А что бы мы делали там? Ну, где-то не здесь?

— Не знаю. Мне все равно. Главное, чтобы не нужно было притворяться, что ты мне безразлична.

Разговор постепенно сошел на нет. Пауза затянулась, но для Серы она не была пустой. Усталость, накопившаяся за недели домашнего заточения, за дни борьбы с собственными демонами и страхами, медленно отпускает ее тело. Мышцы расслаблялись, голова становилась тяжелой, приятная истома растекалась по венам, заменяя собой вечную тревогу.

Она почувствовала, как дыхание Юры изменилось. Оно стало глубже, ровнее, потеряв ту едва уловимую напряженность, которая всегда сопровождала его бодрствование. Его рука, лежавшая на ее талии, чуть ослабла.

Сера медленно, стараясь не сделать ни одного резкого движения, повернула голову. В полумраке она смогла разглядеть его лицо. Глаза были закрыты, ресницы отбрасывали мягкие тени на скулы. Он выглядел таким молодым и беззащитным без этой маски учителя, без брони взрослого человека, ожидающего удара в спину. Просто Юра. Ее Юра.

Внутри Серы что-то болезненно и сладко сжалось. Вот бы остановить время… Чтобы никогда больше не сталкиваться с жестокостью внешнего мира.

Веки Серы стали свинцовыми. Она зевнула. Сознание начинало уплывать, погружаясь в теплый, бархатный мрак. Она еще крепче прижалась к нему. Вдруг рука Юры скользнула по ее спине, обхватывая за плечи, и он притянул ее к себе еще ближе, вплотную, не оставляя между их телами ни миллиметра свободного пространства. Он зарылся лицом в ее светлые волосы, выдохнув что-то невнятное, похожее на ее имя, и замер, окончательно сдаваясь сну.

Сера улыбнулась и закрыла глаза, позволяя себе наконец-то провалиться в эту бездну покоя.

Она проснулась от того, что кто-то касался губами ее макушки. Точнее, не кто-то, а Юра.

Сера открыла глаза не сразу. Позволила себе задержаться в этом пограничном состоянии, где тело еще тяжелое от сна, а сознание уже начинает оплетать реальность. Под щекой чувствовалось тепло его груди, рука, переброшенная через талию, была тяжелой и родной.

Свет, пробивающийся сквозь неплотно запахнутые штора, был не резким, а рассеянным золотистым. Он скользил по комнате, заставляя мебель отбрасывать длинные, но не пугающие тени.

— Сколько времени? — неразборчиво спросила она. Надо было знать, когда закончится это блаженство.

— Не знаю.

— Тебе уже пора?

Он чуть сполз вниз, устраиваясь поудобнее.

— Не знаю.

— Юр, уже светло.

— И?

— Ты опоздаешь!

— Не думаю.

Сера пошарила рукой вокруг, отыскивая телефон. Экран вспыхнул, и сердце пропустило удар. Половина десятого.

— У тебя есть какой-то класс первым уроком? — тихо спросила она.

— Есть. Шестой «Б». — он с наслаждением вздохнул.

— А он уже идет как полчаса…

Сера ждала, что Юра сейчас вскочит, начнет спешно собираться, но случилось наоборот: он лишь прикрыл глаза и снова улыбнулся.

— И? — повторил он.

— Но ведь никто даже не знает, почему ты не пришел!

— Мне что, назвать им настоящую причину? «Я случайно уснул со своей ученицей на одной кровати и проспал»?

Сера сначала хмурилась, но потом не выдержала и засмеялась.

— Значит, ты сегодня дома?

— Ну конечно.

— Тогда напиши им хотя бы что-нибудь. А то тебя объявят в розыск.

Наступила очередь Юры хохотать.

— Мне лень.

— Ну Юр, это не профессионально.

— Посмотри на себя и где ты живешь: я уже давно не профессионал.

Она улыбнулась, с некоторым упреком поджав губы.

— Ой, ладно, сдаюсь.

Он нащупал телефон, разблокировал и его и вдруг протянул Сере.

— Напиши им сама, — попросил он, глядя на нее с хитрой усмешкой. — Скажи, что я заболел. Ужасно. Смертельно. У меня тяжелая форма внезапного счастья. Или лучше напиши, что у меня внезапный приступ совести, и я остался дома воспитывать в себе человечность.

Сера прыснула, принимая телефон. Экран осветил ее лицо мягким белым светом. Она открыла чат с учительской группой, где уже мелькали обеспокоенные сообщения от Виктории Максимовны и Ольги Владимировны. Пальцы быстро вывели короткий текст:

«Доброе утро. К сожалению, я заболел, не смогу выйти на работу. Материалы для проверки лежат на столе, а девятый «А» пусть самостоятельно читает параграф 42. К завтрашнему дню постараюсь выздороветь».

— «Выздороветь»? — Юра заглянул через плечо. — Звучит так, будто я умираю от чумы.

— От чумы под названием «Серафима Некрасова», — парировала она, отправляя сообщение и откладывая телефон в сторону.

— О, это сама опасная болезнь в мире, — серьезно кивнул Юра, притягивая ее к себе. — От нее нет лекарства. И я, кажется, уже на последней стадии.

Сера усмехнулась, касаясь пальцами его губ.

— Какая стадия? — поинтересовалась она, запрокидывая голову.

— Хроническая, — он поцеловал кончики ее пальцев. — Неизлечимая. И я не буду стараться выздороветь, что бы ты там не написала.

Они пролежали так еще с час или больше, просто слушая биение сердец друг друга, наблюдая за тем, как солнечные зайчики медленно ползут по стене, перемещаясь от потолка к полу. Снаружи шумел город: сигналили машины, кричали дети, где-то вдалеке лаяла собака.

— Юра? — тихо позвала Сера, проводя пальцем по линии его ключицы. — А что мы будем делать сегодня?

Он задумался, лениво перебирая пряди ее волос.

— Не знаю. Все, что пожелаешь, моя милая. Хочешь, пиццу закажем? Можем фильм какой-нибудь посмотреть.

— Давай.

И пусть весь мир ждет ровно столько, сколько надо им.

* * *

(что-то написать)

Сера задумчиво отхлебнула чай.

— Знаешь, Юр, возвращайся на свою кровать.

Пауза.

— А ты куда денешься?

— А зачем мне куда-то деваться?

Он молчал. В его взгляде светилась догадка, но он не озвучивал ее.

— Я хочу спать вместе, — прямо потребовала Сера.

Но Юра неожиданно нахмурился.

— Мне кажется, не стоит.

— Почему? — в ее голосе зазвенела обида.

— Сложно объяснить. Это не совсем правильно. Я вообще не должен был…

— Неправильно?! С каких это пор мы живем по правилам? Неправильно спать в одной постели с человеком, которому я доверяю больше, чем кому-либо? Это предрассудки! Разве тебе не понравилось?

— Понравилось, конечно. Но…

— Не заставляй меня думать, что тебе понравилось меньше, чем мне. Мне плохо без тебя, — совсем отчаянно добавила Сера. — А с тобой хорошо. Разве это много?

Юра выдохнул, проводя рукой по лицу.

— А я с тобой не смогу проснуться! — наконец признался он. — И каждое утро мне придется пропускать работу, потому что рядом со мной будет самое любимое мной существо на свете.

— Это мило, — Сера не смогла сдержать румянца удовольствия, — но надо тренировать силу воли.

— Нереально.

— Трудно, — поправила она.

Некоторое время они молчали. Юра смотрел на нее тяжелым, изучающим взглядом.

— Сера, послушай…

— Пожалуйста!

Сера схватила его ладонь, крепко сжав.

— Пожалуйста, Юр! Я же вижу, ты сам этого хочешь!..

Его пальцы дрогнули. Он перехватил ее руку и аккуратно коснулся костяшек губами.

— Хочу, — тихо сказал он.

— Так не мучай ни себя, ни меня, — прошептала Сера, умоляюще глядя ему в глаза.

Юра колебался.

— Я больше не смогу уснуть без тебя, — молила она. — Буду только лежать и смотреть в потолок, думая о тебе…

— Мысли материальны, — уголки его губ поползли вверх.

— …лишь мечтать о том, как ты обнимаешь меня, целуешь… И не получать всего этого в реальности!

— С тобой невозможно, Сера! — он вдруг улыбнулся, но в этой улыбке было облегчение. Он вскочил из-за стола. — Решено! Диван больше не будет раскладываться каждый вечер!

Сера отодвинула стул и тоже встала, все еще не веря в свой успех.

— Ты любого сведешь с ума, Некрасова! И меня — в первую очередь!

Юра подхватил ее за талию и закружил. А когда ее ноги наконец коснулись пола, крепко поцеловал.

* * *

Они засыпали в ласках, перемежая прикосновения с поцелуями. Сере казалось, что на ее лице и шее не осталось ни одного миллиметра, которого бы Юра не коснулся губами. Он нежно целовал ее жмурившиеся от удовольствия глаза, розовеющие щеки, нос, подбородок, ключицы, а потом возвращался обратно к губам, и Сера таяла от удовольствия, играя с его кудрями. Последним, что она запомнила, прежде чем провалиться в сон, были слова Юры, такие простые, но до невозможности теплые: «Я тебя люблю, Снежинка».

Проснулась Сера в одиночестве. Время показывало почти одиннадцать утра — она редко спала так долго. Сквозь сон смутно помнилось, как Юра с великой осторожностью оставлял ее, двигаясь очень медленно, лишь бы не разбудить. А потом напоследок не выдержал и мягко поцеловал в лоб, шепнув при этом: «Спи, Снежинка». Спросонья Сера приняла это за видение, за сон, а потому позволила себе только слабо улыбнуться после прикосновения Юры. Но это была реальность.

Она повернулась на бок и взглянула на его аккуратно заправленную половину. Прикрыв глаза, вытащила из-под сложенного вдвое одеяла подушку и зарылась в нее лицом. Родной запах Юры обволок ее, Сера с наслаждением вздохнула.

Она мягко касалась его лица, щекоча кончиками пальцев скулы — с того самого дня, когда он впервые поцеловал ее, это стало ее любимым способом вызывать у Юры нелепые, почти детские смешки.

— Сера! — он поймал ее запястья и прижал к матрасу, нависнув над ней. — Скоро я точно свяжу тебя. Мне не очень удобно одновременно хихикать и целоваться.

— Только и жду, когда лишишь меня возможности двигаться и будешь… не знаю, что будешь, — она прищурилась, закусив губу.

— Как-нибудь… но попозже. Годика через два.

— Эй! — она высвободила запястье и пихнула его в грудь.

— Что «эй»?

— Два года — это слишком долго.

— Так ты не шутишь? — Юра скатился обратно на кровать рядом с ней и подпер голову рукой.

— Нет, а ты?

— Я шучу. Минимум через три.

— Это еще почему?

Он перевернулся на спину, поджимая губы и глядя в потолок.

— Не хочу прослыть насильником.

— Юр, — она ласково тронула его плечо, — ты говоришь так, будто мы должны отчитываться в наших отношениях всему миру.

— Что будет, если кто-то узнает?

— Кто? И откуда?

— Да не знаю, хотя бы соседи.

— Они знают, сколько мне лет?

Юра сжал переносицу пальцами.

— Хорошо, давай отбросим проблему твоего возраста и нашего социального статуса. Есть и другие причины. Я не имею права рисковать твоей безопасностью и твоим будущим ради одной слабости. Я люблю тебя. Именно поэтому я не могу позволить себе воспользоваться тем, что ты сейчас зависишь от меня эмоционально. Если мы начнем спать — в другом смысле этого слова — сейчас, это будет не выбор свободной девушки, а поиск опоры. А я хочу, чтобы ты выбрала меня, когда у тебя будет твердая земля под ногами. Когда ты будешь уверена в себе без моей поддержки. Ты думаешь, мне легко отказывать тебе? Мне приходится собирать волю в кулак каждый раз, когда ты рядом. Но я знаю, на что способен, и знаю, как хрупок наш с тобой мир. Если я позволю себе это сейчас, я могу разрушить все, что у нас есть. Прости меня за то, что моя любовь выглядит как холод. Но это единственное, чем я могу доказать, что ты для меня важнее моего желания.

Сера лежала неподвижно, глядя в стену. Его слова падали тяжело, как камни в колодец, и эхо от них расходилось кругами где-то под ребрами. Холод. Он называл свою осторожность холодом. А ей казалось, что это тепло — то самое, бережное, которое не обжигает, а греет изнутри.

Она медленно повернулась. Его профиль казался высеченным из мрамора. Идеальный, правильный, недоступный. Но такой родной.

— Ты не холодный, — прошептала она, подбирая слова, которые были бы достойны его честности. — Ты просто… несешь слишком много. За нас двоих.

Юра выдохнул, и Сера почувствовала вину. Она ведь действительно позволяла ему быть стеной, забывая, что стенам тоже нужны фундамент и поддержка, иначе они рушатся под собственным весом.

— Ты говоришь про статус, про соседей, про два года… А я думаю Только о том, что сейчас ты здесь, со мной. И этого «сейчас» мне хватает, чтобы пережить любое «потом».

Он наконец повернул голову.

— Ты слишком мудрая для своих лет, — усмехнулся он. — Это пугает еще больше.

— Значит бойся. Но не отпускай меня ради моей же безопасности, потому что тогда я замерзну по-настоящему, а не от твоего «холода».

Юра закрыл глаза на секунду, принимая удар. А потом привлек ее к себе с какой-то отчаянной нежностью.

— Я не отпущу, — пообещал он. — Даже если весь мир решит, что я сошел с ума. Особенно если решит.

— Договорились, — пробормотала Сера.

— Спи, — прошептал он, целуя ее в висок. — Завтра мы придумаем, как жить дальше.

Сера уже проваливалась в сон, но успела уловить последнюю мысль, прежде чем сознание отключилось:

Мы. Он сказал «мы». И этого было достаточно.

Время близилось к вечеру. В школе остались только дети, которых еще не успели забрать; записанные на дополнительные кружки и меньше половины персонала.

В кабинете сегодня не было душно. Одно окно было приоткрыто и впускало вместе со свежим ветерком тихий шум города. Свет не горел.

Им никто не мог помешать, но они этим не пользовались.

Они молчали. Юра стоял у окна, прислонившись к косяку и почти касаясь носом стекла. Сера сидела на краю учительского стола, свесив ноги и разглядывая точеную линию его профиля, причудливые тени на лице и теплые отблески от оранжевого уличного фонаря в черных кудрях.

— Думаешь или мечтаешь? — нарушил тишину он.

— Не знаю. Сначала кажется, что мечтаю, а потом понимаю, что это реальность. И наоборот.

Юра усмехнулся, но ничего не ответил, продолжая глядеть куда-то вдаль. Сера поджала губы: почему он так далеко? Ей хотелось попросить о ласке, но она не знала, как. А еще боялась.

— Поделишься своими мыслями?

Она недоверчиво наклонила голову. Задумалась. И выпалила:

— Я не верю в то, что было вчера.

— Почему? — удивился он.

— А ты-то сам в это веришь?

— В то, что мы переспали?

Сера опешила от того будничного тона, которым он это произнес.

— Ну да.

— Разве я не должен верить в это?

— Но ведь… — Сера подыскивала верные слова, — ты ведешь себя так, будто ничего не было! Будто мы только откатились назад!

— Сейчас мы в школе, — он пожал плечами, но взгляд скользнул по тетради рядом с ее бедром — скорее тоскливо, чем жадно. — Я тревожусь за твою безопасность.

Прозвучало это не слишком убедительно, особенно учитывая, как он целовал ее в этом самом классе, но Сера успокоилась. Он сдерживается ради нее.

— Мы пойдем сегодня гулять? — задала она вопрос, ради которого и сидела в этом классе уже несколько часов.

Юра задумчиво посмотрел на нее.

— Извини, Снежинка. Мне нужно проверять работы, причем твоего же класса.

Сера тяжело вздохнула и спрыгнула со стола.

— Тогда я домой.

— Подожди.

Юра вдруг выпрямился, быстро подошел к ней и оставил на губах прощальный, легкий и такой быстрый поцелуй, что Сера даже не успела на него ответить.

— Я люблю тебя.

Ладонь скользнула по ее спине, не призывая продолжить, а, наоборот, мягко подталкивая к выходу. Сера в последний раз посмотрела в его глаза, цвет которых невозможно было различить во мраке — но она знала, что они были похожи на свет, отраженный многогранным изумрудом, — и покинула класс.

Он улыбнулся и кивнул куда-то в сторону, в полумрак коридора. Сера нахмурилась, огляделась по сторонам. Никто не обращал на них внимания — все были заняты танцами и тостами, — поэтому она тихо поднялась с места, стараясь не скрипнуть креслом, и шагнула за ним в темноту зоны для персонала.

Мягкие руки поймали ее в проходе, прижав спиной к шершавой стене.

— Не заблудишься?

— С таким проводником ничего не страшно.

Юра потянул ее за руку, увлекая вверх по узкой лестнице.

— Как ты вообще что-то видишь? Где мы?

— Слушай, ты когда-нибудь целовалась в темноте?

Он коснулся ее губами, быстро, но так нежно, что Сера почти растаяла. И снова почувствовала, как ее куда-то ведут.

— Юр, что мы делаем…

Раздался скрип, и яркий свет ослепил на несколько секунд. Сера зажмурилась, руки инстинктивно метнулись к глазам, но протереть их помешала косметика.

— Ой, прости, пожалуйста, — виновато сказал Юра, — наверное, надо было предупредить.

— Да ничего…

Сера наконец смогла поднять веки.

Юра привел ее на крышу ресторана, откуда был виден почти весь город, как на ладони. Солнце цепляя верхушки высоких зданий, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в густые апельсиновые и розовые тона. Желтые и оранжевые тени стелились по дорогам и домам, где-то вдалеке темные облака плыли по небу, окаймленные золотистым сиянием заката. Воздух был по-летнему прохладен и чист, пахло городом и свободой, чириканье воробьев раздавалось из каждого двора, где-то смеялись дети. На лице Серы расплылась нежная улыбка, вызванная этой идиллией.

— Не холодно?

— Нет. Почему дверь на крышу не была заперта?

— Я похлопотал, — гордо сообщил Юра.

— Знал, что мы сюда придем?

— Конечно.

Она подошла к самому краю. От высоты захватывало дух, но крышу ограждали тонкие перильца. Сера осторожно положила на них ладони и наклонилась, рассматривая крошечных людей внизу.

— Аккуратнее, Снежинка.

Юра поместился рядом с ней, глядя вдаль.

— Что будешь делать дальше? — спросил он.

— О чем ты?

— Ну, когда сдашь экзамены.

— В колледж, куда еще? Я же тебе говорила …

— Да, говорила. А если не получится?

Сера нахмурилась.

— Ты не веришь в меня?

— Верю, конечно. Я не говорю, что ты обязательно не поступишь. Но ведь не все зависит от тебя.

— Юр.

Он посмотрел на нее.

— Я поступлю. Обещаю тебе, — сказала она серьезно. — Я не могу не поступить.

Юра улыбнулся, но в этой улыбке ей почудилось снисхождение взрослого, выслушивающего невероятные мечты ребенка.

— Я поступлю! — отчаянно повторила она. — Я докажу свою состоятельность!

— Хорошо, — произнес он успокаивающим тоном, — я тебе верю.

Они замолчали на какое-то время. Мимо пронеслась стайка птиц, весело вскрикивая. Сера проследила за их полетом и вдруг улыбнулась.

— Теперь мы можем больше не прятаться. Разве это не классно?

— Это потрясающе, — вздохнул он и положил голову на руки, созерцая город.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что его можно было спутать с выстрелом. Сера и Юра отскочили друг от друга инстинктивно и виновато.

— Вы думаете, я слепая?

Несс стояла на крыше, ее грудь тяжело вздымалась, руки напряженно искривились. Лицо было мокрым, тушь и тени черными струйками стекали по щекам. Юра выпрямился и одернул жилет. Жест был механическим и нелепым, но он этого не заметил.

— Ванесса, что…

— То! — ее прорвало. Голос взлетел до визга, отражаясь от бетонных стен и ржавых труб. — Как будто я не видела, как вы ушли! Вы… взрослый мужик и шестнадцатилетняя девчонка! Вы оба больные!

Сера намертво вцепилась в перила, чтобы не упасть. Металл обжег ладони холодом.

Не любовь, а болезнь. Страшная и грязная. И в устах Несс эти слова звучали не как оскорбление, а как диагноз.

Самое ужасное было в том, что они казались правдой.

Юра шагнул вперед, заслоняя Серу, но она ощутила себя не под защитой, а в изоляции.

— Юра, не надо, — прошептала, подрагивая она. Но тот все приближался к Ванессе, медленно и угрожающе спокойно.

— Ты что-то путаешь, Лебедева. Можешь разговаривать так с подружками, но не со мной. Успокойся.

Этот ровный, учительский, подавляющий тон. Он говорил с ней не как с человеком, чья душа разрывалась на клочья, а как с простым нарушителем дисциплины.

— Не смейте мне указывать! — Несс затряслась, но не отступила. Наоборот, она сделала шаг навстречу, маленькая, рыжая, растрепанная, как раненая гиена. — Я видела, как вы смотрите на нее! Как она смотрит на вас! Это не любовь! Это… это мерзость! Вы же учитель! А она…

—Ты не старше ее. И ты только что сказала, что я учитель. Будь последовательна. — в его голосе не было ни капли сочувствия, только сталь. — Не ты ли весь этот год пыталась добиться моего внимания, переходя все рамки?

— Вы не дали мне его! — завизжала она, и в этом крике было столько детской, невыносимой обиды, что Сере захотелось зажмуриться. — А ей дали!

— На выход, Лебедева.

— Я все расскажу, — выдохнула она. — Я единственная понимаю, что происходит. И расскажу. Пусть все знают, кто вы такой. Пусть все знают, что вы с ней делаете в кабинетах, дома, везде!

— Пошла вон.

— Я все расскажу, и все узнают, — шипела она, медленно отходя к двери. — Все. И вас уволят.

Юра сделал еще один шаг.

Несс убежала. Подло, трусливо, но оставив за собой шлейф страшной, неотвратимой угрозы.

— Я знал, что так будет… — Юра тяжело выдохнул, закрыв лицо руками. — Сера, — он подошел к ней, осторожно повернув к себе за плечи, — не слушай ее, она…

— Все хорошо, — выдавила Сера, сбросив его ладони. — Я пойду.

— Эй, солнце…

— Я просто устала. Слишком тяжелый день.

Она медленно открыла дверь, практически на полном серьезе веря, что Несс ждет ее в темноте. И, когда та ступит на площадку, рванет за руку, заставив потерять равновесие.

— Точно все в порядке? Я могу тебя проводить.

— Не надо. Кто-то еще увидит. Я не хочу.

Сера спустилась вниз, нащупывая каждую ступеньку носком туфли и судорожно держась за перила, но никакая Несс или кто-то еще не поджидал ее ни на одном пролете. Она проскользнула мимо шумно веселящихся выпускников и покинула ресторан.

Сера выхватила телефон из кармана и принялась долбить по экрану:

«ЮРА, У МЕНЯ ОДНИ ИЗ САМЫХ ВЫСОКИХ РЕЗУЛЬТАТОВ!!!!!!!!»

«Ну же, зайди в сеть! — молила она. — Зайди!»

Он не заставил себя долго ждать, и вскоре возле его аватарки загорелся зеленый кружок.

«Молодец! Сколько по каким предметам?»

«Больше всего, конечно по твоим!»

Следующее ее сообщение состояло из полчища сердечек.

«Ну давай, не держи меня в неведении!»

«Ты не поверишь!! 99 по русскому и 100 ПО ЛИТЕРАТУРЕ!!!!!»

«Моя стобальница! Горжусь!»

Сера перевернула телефон экраном вниз и уставилась в потолок, блаженно улыбаясь.

Юрий Николаевич оказался действительно хорошим учителем.

Смартфон коротко завибрировал.

«А по остальным предметам как дела?»

«По математике 79, а по истории 91»

«Умничка! Люблю тебя!»

И Юра вышел из сети.

Сера выскочила на улицу, широко улыбаясь, и налетела на Юру.

— Я все написала! — вскричала она, то стискивая его в объятиях, то начиная скакать вокруг. — Написала!

— Молодец! Я знал, что ты справишься, — тепло произнес он.

— Юра-а!..

Она упала в его руки, счастливо жмурясь и переводя дух.

— Я так рада!

— Я тоже. Горжусь тобой.

Юра поцеловал ее в макушку.

Его пальцы медленно разжались, и ладонь Серы осталась висеть в воздухе, пустая и внезапно ставшая тяжелой.

— Давай отпустим руки, — тихо попросил он.

— Что?

Сера моргнула, не веря своим ушам.

— На людях. Давай не будем держаться за руки.

— Почему?

Он наконец поднял на нее взгляд.

— Люди странно на нас смотрят. Меня это напрягает.

— Напрягает?!

Обида всколыхнулась в груди, не давая говорить спокойно.

— Какая разница, как на нас смотрят? Мы пара, мы просто идем рядом! И ничего не нарушаем! На улице полно таких, некоторые даже целуются!

— Сера, пожалуйста, не кричи, — он поморщился, оглядываясь по сторонам. — Я выгляжу старше тебя, — продолжил он тише, почти шепотом. — Гораздо старше. И люди видят не пару. Они видят… проблему.

Сера шумно втянула воздух носом и поджала губы.

— Педофила? — выпалила она. Юра вздрогнул, но не стал отрицать. Лишь тяжело выдохнул, касаясь рукой кудрей.

— Они видят то, что хотят видеть. И я боюсь, что однажды это сыграет со мной злую шутку.

— И что?! — Сера шагнула вперед. — Давай наклеим на лбы стикеры «Мне 22» и «Мне 16»? Будем ходить с паспортами на шее?

— Не веди себя, как ребенок.

Слова прозвучали, как унизительная пощечина.

— Давай просто… давай будем незаметными.

— Ты боишься?

Он ничего не ответил.

— Юра, ты боишься? Ты не доверяешь мне? Или ты разлюбил меня? Я больше не нужна тебе, Юра?! Я больше не нужна?! Скажи мне!

— Не кричи! — рявкнул он.

Сера закусила губу.

Юра двинулся вперед. Оглянулся.

Сера оставалась на месте. Асфальт плавился под ногами, июльская жара душила, но ей стало невыносимо холодно.

— Ты идешь?

— Нет. Я хочу домой.

Юра не стал ее провожать.

Предвкушение, надежда, легкий страх — с этими эмоциями Сера дрожащими пальцами открыла документ с именами тех, кого взяли на бюджетные места в заветном колледже.

Сера прикрыла веки. Ей одновременно и не терпелось, и было боязно. В глубине души она не сомневалась, что увидит свое имя в списке, но волнение все-таки присутствовало.

Она вдохнула и распахнула глаза. Прошло несколько секунд, прежде чем зрение сфокусировалось, и Сера поняла, что ее фамилии в документе нет.

Сначала она не поверила. Нахмурилась, пролистала вниз — одна страница. Она приблизила, вгляделась в незнакомые имена, в каждую буковку. Даже нельзя было предположить опечатку — никакой пункт не имел ничего общего с «Серафима Некрасова».

Мир покачнулся и замер, потеряв краски. Сера беспомощно оглядела свою комнату, не заметив, как выронив телефон из рук.

Не поступила…

В голове вспыхнула картина: Юра стоит перед ней, скрестив руки на груди. Ни улыбки, ни сочувствия. Только холодный, осуждающий и разочарованный взгляд.

«Ты недостойна меня, — говорит он тихо, медленно качая головой. — Я знал это с самого начала».

Сердце пропускает один удар. А затем и второй.

Это правда. Она никогда не была достойна Юры. Он превосходил ее во всем — умом, глубиной мысли, тем, как смотрел на мир. И, наверное, согласился быть рядом только потому что жалость — единственное чувство, которое могло заставить его остаться.

Жалость… Жалкая жизнь. Жалкая Сера — Несс была права. Она не добилась ничего. Все ее усилия оказались тщетны — и так должно было случиться. Да ведь и жалости она недостойна — только презрения за то, что ничего не смогла.

Поэтому теперь, когда она расскажет об этом Юре, то он точно бросит ее. Зачем она ему? Лишняя обуза, балласт, ребенок, которого нужно опекать и обеспечивать.

Сера уже почти смирилась — бросит, так бросит; сразу же, только узнает и бросит, — как ее пронзила мысль: а может, не узнает?

Действительно, зачем говорить Юре о провале? Как будто Сера хочет, чтобы он ушел. Пусть у него нет чувств — но она-то его любит! Так, что видит в нем главный смысл своей жизни.

— Привет, — Сера натянуто улыбнулась, ожидая, что Юра поприветствует ее не одними словами. Но он только сдержанно кивнул.

— Все хорошо? — она нахмурилась. — Ты соскучился? Поэтому позвал?

— Нет. В смысле, я соскучился, но позвал по другой причине.

Его суровое лицо не на шутку пугало ее.

— Юра…

— Не надо. — он оттолкнул ее руки.

— Юра, что с тобой?

— Почему ты молчала?

Сера остановилась.

— Почему не сказала, что не поступила?

— Как ты узнал…

— Я спрашиваю, почему?

Она отвела взгляд, впиваясь ногтями в ладони.

— Не хотела… расстраивать.

— Расстраивать?

Он смотрел на нее сверху вниз, холодно и мрачно, без тени той нежности, которая была в его глазах раньше. Сера как будто сжималась под его напором, становилась все меньше, все слабее.

— Я злюсь не потому, что ты не прошла. А потому что не сказала. Мы могли бы что-то придумать вместе!

— Придумать что? — всхлипнула Сера. — Ты скажешь: «Все в порядке. Найдем другой путь». Потому что у тебя есть работа, статус, жизнь! А у меня — ничего! Ничего, кроме тебя! И если я даже в колледж не попала, то кто я тогда?

— Хватит! — он шагнул вперед, но Сера отшатнулась. — Перестань принижать себя!

— Но это правда! Без успеха я не имею права…

— С успехом или нет, ты не имеешь права решать за нас обоих!

— Я не хочу быть обузой!

— А стала ей, потому что молчала! — Юра рубанул воздух рукой. — Я верил в тебя, но ты даже не сказала. Мне не нужна идеальная. Мне нужна честная. А ты…

Он фыркнул.

— Остынь. Пожалуйста. И подумай. Тогда и поговорим.

— Я тебе не нужна? — прошептала Сера, но Юра уже скрылся за поворотом, не оглянувшись.

Парк был пуст. Только редкие, приторно-желтые фонари выхватывали из темноты мокрые скамейки и торчащие голые ветки. Юра стоял у ограды, засунув руки в карманы пальто. Он не смотрел на нее, когда та подошла.

Сера остановилась в трех шагах, не ближе. Близость сейчас была бы ложью.

— Ты пришла.

— Ты позвал.

Юра наконец повернулся. В свете фонаря его лицо казалось старше. В зеленых глазах не было ни гнева, ни прежней нежности. Только бесконечная, выжженная усталость.

— Сера… — начал он и замолчал.

Она ждала.

— Я не могу так больше, — выдавил Юра.

Ни кивка, ни знака, что она понимает.

— Мы живем в иллюзии, — продолжил он с видимым усилием. — Ты думаешь, что любовь спасет тебя от провала. Я пытаюсь сохранить тебя, но все больше разрушаю. Это не отношения. Это взаимное уничтожение.

— Ты хочешь расстаться?

Вопрос прозвучал ровно, но внутри у Серы все трескалось и разбивалось.

— Я хочу, чтобы ты выжила.

Он шагнул к ней, но не коснулся. Сейчас дистанция требовалась была им обоим.

— Я хочу, чтобы ты поступила, стала известной благодаря своим стихам — а они действительно прекрасны, Сера. Чтобы ты стала той, кем должна быть, а не тенью учителя, который боится за свою работу и за твою репутацию. Я хочу… нет, нам нужна пауза. Столько, сколько потребуется, чтобы ты перестала видеть во мне единственный смысл существования.

Сера смотрела на него, на человека, который стал для нее всем: убежищем, музой, болью, домом. А теперь предлагал оставить все это в прошлом.

Это было правильно. Она понимала это разумом. Всем своим взрослым сознанием понимала, что он прав.

Но душа была не взрослой. Душе было всего шестнадцать лет.

— Нет.

Юра закрыл глаза.

— Сера, пожалуйста.

— Ты говоришь о моем будущем, — перебила она, и голос ее впервые дрогнул. — Но ты забываешь, что мое будущее уже сломано. Я не поступила. Я ничего не добилась. И если ты сейчас уйдешь, даже ради моего блага, ты подтвердишь то, чего я боюсь больше всего: что без успеха я не имею права ни на любовь, ни на поддержку, и что я заслуживаю только одиночества.

Ветер качнул ветку над ними, стряхнув капли дождя.

— Я не прошу спасать меня. Дай мне шанс доказать, что я могу быть не обузой, а человеком, достойным тебя. Даже если на это уйдет год, даже если мы будем видеться только на уроках и говорить только о литературе. Но не отнимай у меня право знать, что ты рядом.

Тишина затянулась слишком долго.

Наконец Юра вынул руки из карманов.

— Хорошо, — сказал он тихо, — год. Отношения на лайтовом уровне. И если через год ты все еще будешь считать, что я тебе нужен…

Сера кивнула. Горький комок застрял в горле.

— В чем ты ограничиваешь нас?

— Решать тебе. Ты должна перестать ставить меня выше всего остального.

Она снова кивнула и прошептала:

— Договорились.