Наперекор (гет)

Серафима нажала кнопку блокировки, и экран телефона погас. Она устремила взгляд в потолок, подтянув одну ногу к себе и стала размышлять, перебирая пальцами цепочку от кулона на шее. А размышлять было о чем.

Юрий Николаевич, значит. Новое имя, новый статус. Новый классный руководитель. Новые правила, иной ритм и чуждые привычки. Новый человек в их уже более или менее устаканенном, предсказуемом маленьком мире. И именно в девятом классе — одном из самых сложных на протяжении всей учебы.

Подруги передавали обрывочные сведения о его возрасте, но Сера уже забыла эти цифры. Лишь смутно помнила: он молод. Не старше двадцати пяти лет. Может быть, двадцать два? А может, она ошиблась, и ему тридцать один.

Телефон завибрировал, разорвав тяжелое полотно тишины. Девушка лениво протянула к нему руку, экран озарился вспышкой, болезненно ослепившей глаза в мраке комнаты. Чуть поморщившись, Сера поспешила уменьшить яркость и взглянула на уведомление. Это Лиля, что-то прислала в общий чат.

Сера зевнула. Уже десять вечера. Время еще позволяло не спать, граница допустимого бодрствования пока что не была перейдена, но сон уже маячил где-то на горизонте, обещая скорое забвение. Склонив голову, Сера открыла сообщение. Фотография. И подпись, состоящая из бесконечного ряда «АХАХАХА». Это был снимок экрана с чьим-то профилем в мессенджере. Ну да, несколько специфичен… Но в чем же соль?

«И кто это?» — набрала Серафима.

Ответ пришел быстро, словно подруга только и ждала этого вопроса:

«Юрий Николаевич».

Сера снова открыла фотографию. И на этот раз сдержаться не смогла — короткий смешок вырвался наружу, перерастая в полный, искренний хохот.

Контекст изменил все. То, что минуту назад казалось просто странным, теперь приобрело оттенок абсурдного комизма. На аватарке будущего учителя, человека, призванного нести знание и авторитет, стояло фото, сделанное с ракурса, бросающего вызов всякой эстетике. Выражение лица парня на ней — именно парня, язык не поворачивался назвать его мужчиной в строгом смысле слова — было настолько нелепым, что становилось физически трудно дышать от смеха. Особенно остро это ощущалось от осознания того, что завтра этот человек будет стоять у доски и объяснять им новые темы.

Не желая отставать от общего веселья, Сера быстро настрочила набор случайных букв, имитирующих истерический смех, и отправила сообщение. Но тут же, остыв, она снова вернулась к изображению и стала вглядываться.

Ракурс был действительно неудачным, черты лица расплывались, терялись в тенях и искажениях объектива. Разобрать индивидуальность было невозможно. Но можно ли предположить, если сама фотография такая дерзкая, почти по-хулигански небрежная, что она отражает характер человека? Соответствует ли он в жизни своему образу в интернете? Такой же ли он неформальный? Свой?

«А сколько ему лет, напомни?» — спросила Сера, не успев как следует обдумать вопрос, повинуясь импульсу.

«21».

Ого. По-настоящему ого.

Может быть, он окажется тем, с кем можно найти общий язык? Тем, кто сможет стать не надзирателем, а старшим товарищем? С ней, по крайней мере. Остальные девочки… Сера смотрела на них с легким превосходством. Их интеллектуальный багаж, их интересы казались ей поверхностными, «базовой комплектацией», вряд ли способной заинтересовать человека образованного, мыслящего. В отличие от нее — настоящий подарок для учителя литературы. За свои годы она прочла больше, чем все ее подруги вместе взятые, и не просто прочла, а пропустила через себя. Французские классики, и особенно Гюго, занимали особое место в ее сердце. На ее полках стояло его полное собрание сочинений. Читая громадные описания, она смаковала каждую строчку, каждое слово, наслаждаясь непростым слогом, находя в нем укрытие от обыденности.

Конечно, тяжеловесная классика соседствовала у нее с современной прозой, преимущественно романтической, но именно это сочетание делало ее вкусы глубокими и разносторонними. Она могла стать любимицей нового учителя, его собеседницей, если только…

Если только он не окажется пустым местом. Ничем не выделяющимся функционером без собственного мнения, с интеллектом, сравнимым разве что с примитивными реакциями простейших организмов, например, кубомедузы. Эта мысль порождала внутри неприятные ощущения.

Но надежда, как известно, умирает последней, а фантазия, получив пищу, начинает работать неудержимо. Сера встряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение, но картина уже рисовалась перед внутренним взором с кинематографической четкостью. Вот она, наклонившись вперед за партой, горячо, с блеском в глаза, рассуждает о «Соборе Парижской Богоматери». А он, учитель, пока что еще лишенный конкретных черт, слушает ее, внимательно, увлеченно, то и дело вставляя свои комментарии, никак ей не перечащие, что доказывает, что все ее слова абсолютно верны и не противоречат канонам произведения или биографии писателя.

А ведь у Серы был такой страх — она боялась быть ошибиться, оказаться неправой в том, что считала святым. Соврать, пусть даже нечаянно, уверенно утверждать ложь, принимая ее за истину. Настолько, что, если хоть одна капля неуверенности появлялась у нее в середине монолога, она тушевалась, тускнея и замолкая, сминая конец речи в попытке побыстрее завершиться. Боялась показаться в глазах других необразованной, не такой ярой любительницей чего-либо, допустив где-то ошибку. Этот страх, свойственный многим, у нее был гипертрофирован, отточен до такой боли, что на него нельзя было просто так перестать обращать внимание. Он засел глубоко внутри, и иногда портил такие потрясающие речи, достойные было самых великих ораторов.

Но, может, если Юрий Николаевич все-таки хороший человек, при ошибке он не посмотрит на нее косо, как это делали иные люди? Вообще, Сера нередко ставила себя на место других людей, представляла себя в различных ситуациях. И ей хотелось верить, что люди способны на деликатность. Что, если она ошибется, они промолчат, не говоря о лжи, слетевшей с ее уст, не будут тыкать носом в ошибку при всех. Нет, наедине, тет-а-тет, она бы приняла исправление, даже поблагодарила бы за него. Но унизиться, громко проговорив что-то неверное, а затем быть исправленной кем-то другим, было для нее самым кошмарным страхом, могущим случиться при обсуждении чего-то любимого. Поэтому в таких ситуациях ей хотелось бы одного: чтобы собеседник промолчал. А потом, наедине, тихо, бережно просветил ее, сохранив лицо и не оставив в неведении.

И снова она уходит в мечты и фантазии, забывая про реальность.

Сера потерла виски. Прежде чем что-то представлять, для начала нужно узнать, каков этот человек. Может, все не так прекрасно, а отвратительно. Или, наоборот, еще лучше. Во-всяком случае, она это узнает завтра.

Завтра.

— С самым ужасным днем года, — хмыкнула Диана вместо приветствия.

— И тебя тоже. — Сера нерешительно замялась, но, когда подруга обняла ее, коснулась ее спины в ответ. Затем быстро отстранилась. — Будем надеяться, что это действительно окажется худший день, тогда остальные будут намного лучше.

— Оптимистка.

— Пессимистка.

— И как вы вообще подружились?

Подруги синхронно повернули головы в сторону, где из вечно движущихся кустов завернутых в праздничную обертку георгин и тюльпанов вынырнула вдруг Лиля.

— Эпичное появление, — похвалила Диана, — долго подготавливала?

— Нет, импровизировала.

Серафима кивнула.

— Весьма удачно.

— Спасибо, — фыркнув, отозвалась Лиля.

— Ну что? — Сера осмотрелась вокруг, поднявшись на носки. — Где же наш новый прекрасный учитель?

— Не терпится увидеть его вживую? — поддела ее Диана.

— Ага. Может, он симпатичный.

— Симпатичный? — прыснула Лиля. — Ты тут романы собралась крутить?

— Ну а что? — с вызовом подняла голову Сера. Споры она любила, но только до того момента, пока они не перерастали в конфликты. — Разница в шесть лет — это совсем немного. Вот у моих бабушки с дедушкой целых восемь.

— Да у тебя же парень есть, — нахмурившись, вспомнила Диана.

— Подумаешь, — девушка театрально махнула рукой. — Афоня не узнает.

Диана поджала губы:

— Все равно, мне кажется, это как-то неправильно.

Лиля согласно кивнула.

Серафима улыбнулась и замолчала, но по тонкому стеклу радостного настроя в первый учебный день пробежала почти невидимая, но ощутимая трещинка. Вот всегда так. Когда Сере хочется сделать небольшой шаг за поставленные кем-то рамки, никто не решится поддержать ее. Все уверены в правильности и нужности этих рамок. Быть может, правильность — она и есть правильность, да и в нужности тоже сомневаться не стоит. Но ведь если жить четко по ним, жизнь станет похожа на скучный и монотонный цикл, повторяющийся из поколения в поколение, не меняясь ни на малейшую долю. Ведь важны стандарты и принципы, за которые грех заступить. Но Сере так не хотелось. Она мечтала прожить бурную жизнь, кипящую страстями и ненадолго, только для перерыва замедляющуюся, словно море в штиль. А потом опять в шторм, в бурю, захватывающую с головой, где каждая минута не похожа на прошлую, где ничего не повторяется. Однако мир упорно ставил блок: это нельзя, то запрещено, ненормально, неэтично, пошло, по-детски. Есть шаблон — вот и живи. «Шаг влево, шаг вправо считается побегом, конвой открывает огонь без предупреждения». Только в жизни конвой — это окружающие люди, всегда готовые вскричать: «Что ты творишь! Это неправильно!»

Сера еле заметно вздохнула и снова огляделась. Липкое чувство обособленности поползло по спине — практически все классы стояли вокруг руководителей, только их, девятый и выпускной, находился в разрозненном порядке, все еще ожидая нового учителя. Сера впилась ногтями в кулаки — это слишком напоминало прошлый год, оставивший яркую травму в еще не разочарованной тогда в мире душе. Все повторялось, суля повторный кошмар, ведь именно тогда она возненавидела неорганизованность, безответственность, особенно со стороны старших людей.

На этом парадоксе и строилась ее жизнь: четкость шла под руку со свободой, они словно танцевали, и вела то одна, то другая в зависимости от ситуации.

Но сейчас главную роль на себя должна была взять организованность. И что? И ничего.

Паника начинала овладевать Серой. Она вглядывалась в чужих учителей, пытаясь понять размер катастрофы — насколько те серьезны? Сильную ли конкуренцию будут они составлять только-только попавшему в эту школу Юрию Николаевичу?

Сера разрывалась между ненавистью и сочувствием молодому учителю.

Неожиданно Лиля с Дианой встрепенулись, глядя куда-то поверх толпы.

— Кажись, он, — еще не уверенно проговорила Диана.

Сера молча подняла бровь и тоже попыталась рассмотреть их нового учителя среди огромной толпы учеников, руководителей, работников и родителей. Это оказалось нетрудно — статная фигура, бывшая немного выше всех остальных, одетая во все черное, приближалась к ним. Чем меньше оставалось между ними расстояния, тем лучше Сера могла его разглядеть. У парня были мягкие черные кудри с теплым отблеском, хотя, наверное, все дело было в пестреющей осенними листьями улице и неярком, все еще летнем свете солнца. Сера невольно задержала взор на этих теплых бликах, а потом перевела его на глаза, цвет которых уже можно было различить, и подивилась их контрастности с волосами. Холодно-зеленые, правильной формы, с нейтральным наклоном, они беспокойно бегали по толпе, высматривая кого-то. Вот они скользнули по девятиклассникам, побежав дальше, вдруг вернулись, задержались, прищурились и раскрылись — теперь учитель шел прямо, наконец найдя свою цель. Сера все не отрывала от него взгляд, рассматривая каждую точеную черточку лица, неосознанно восхищаясь спортивным, подтянутым телосложением. Все-таки он оказался красив, как она и надеялась втайне. Легкая ухмылка промелькнула на ее губах.

— Я думала ты пошутила! — встревожилась Диана.

— Почему? — несколько холодно спросила Сера, отворачиваясь.

— Потому что это несерьезно, — зашипела Лаврова.

— Эй? Смотрите, и Несс бежит! — Лиля пихнула Серу в плечо, не оглядываясь на нее.

— О!

И Диана тут же перестала терзать подругу, отчего Сера облегченно вздохнула.

Собравшаяся компания только-только успела обменяться приветствиями и обняться друг с другом, как воздух прорезал мягкий баритон, пока что непривычный для их слуха:

— Девятый «А»! Будьте добры построиться!

Лиля подхватила под руку Серафиму, засмеявшись. Та покосилась на нее и снова подняла бровь:

— Мы что, женаты уже тридцать лет?

— Ну да, а что?

Сера прыснула.

Ванесса и Диана встали вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, прямо за Серой и Лилей.

— Я не хочу туда заходить, — страдальчески вздохнула Диана, глядя на школу.

— А кто хочет? — Несс тряхнула рыжей косой.

Вокруг них происходила традиционная возня — родители других классов напутствовали дорогих им чад на удачное начало; выправляли и одергивали их костюмы так, будто собирались выпускать детей на модельный подиум или на сцену Большого театра. Сера закатила глаза: ясно, когда так поступают с первоклассниками, но с теми, кто уже проучился в школе несколько лет?..

И вдруг ее кто-то довольно сильно хлопнул по плечу.

Она обернулась, подобравшись и готовясь с достоинством встретить обидчика, однако это оказался парень, примерно такого же роста, как и Сера, с не очень длинными волосами холодного коричневого оттенка, крупными каре-зелеными глазами и смелой, уверенной ухмылкой.

— Гришка! — Сера замерла, а потом бросилась на шею другу, почти забыв о своей нелюбви к тактильности. — Ты же говорил, что уйдешь в другую школу!

— Я передумал, — протянул тот в своей обычной манере, обнимая Серу в ответ. — Мне тут нравится больше.

— Сера, ты мне изменяешь?! — вскрикнула вдруг Лиля. — Мы же женаты столько лет!

Зелин рассмеялся, поворачиваясь к Лиле спиной, тем самым отдаляя от нее Серу.

— У вас развод, — хмыкнул тот, повернув голову в сторону, чтобы боковым зрением видеть напрягшуюся от притворного возмущения фигуру Денисенко, — она моя.

— У нас развод, — возразила Серафима, обращаясь к Грише. — У меня парень, вообще-то, есть.

— Вы тоже разводитесь, — высокомерно отозвался он. — Ты моя.

— Так, Григорий.

Сера уперлась рукой ему в грудь, настойчиво отодвигая.

— Мне тут не нужна твоя любовь.

— Но как, Сера… — Зелин с прекрасно сыгранной тоской посмотрел на нее. Но она все равно разглядела в его шутке долю правды — Сера действительно ему нравилась, и он даже когда-то объяснялся перед ней. Правда, Сера мягко отказала ему, предложив взамен дружбу. Гриша с радостью согласился и теперь старался вести себя искренне по-дружески, хотя чувства еще находились в силе.

— Гриша, милый. — Сера положила ему на плечи обе руки и мягко оттолкнула. — Иди к Лиле подкатывай.

— Что-о? — взвыла Денисенко.

Гриша повернул к Лиле голову, пристально глядя, и отшагнул от Серы, принимая правила игры.

— Как скажешь, дорогая Серафима.

Та утрированно вытерла рукой лоб, словно от пота. Зелин медленно переходил в наступление, готовясь брать Лилю штурмом:

— Ты, случайно, не железная горка в летний день? Тогда почему ты такая…

— Заткнись! — давясь смехом, Лиля шлепнула его по протянутой к ней руке.

— …горячая? — жарко прошептал Гриша, игнорируя удар.

Наблюдающие за этой сценой Сера, Диана и Несс расхохотались, хватаясь друг за друга и теряя равновесие от неудержимого смеха. А Зелин продолжал:

— Ты случайно не…

— У нас ничего не будет! Пробуй счастья с Несс! — закрыв щеки руками и выпучив глаза, выпалила Лиля.

На удивление, Гриша повернулся вправо, будто стрелка компаса, вцепившись взглядом в Ванессу.

— Как тебе удалось сбежать, красавица Лебедева? Ангелы должны быть на небесах…

Несс захихикала, прикрыв рот ладонью.

— Фас на Диану!

Лаврова подняла брови, конфузясь под неотрывным взором Зелина.

— Тебя пчелы не кусают? — поинтересовался он. — Просто ты…

— Девятый «А»! Я неясно сказал всем построиться? Или вы решили провести этот день на улице? — прогремел уже знакомый баритон, в разы агрессивнее, чем в прошлый раз. Сера вздрогнула, и холодное чувство неприязни пробежало по позвоночнику.

— Как он тебе? — спросила она шепотом у Лили, когда девушки снова встали рядом друг с другом.

— Да не буду я с ним мутить, ты чего…

— Погоди, — Сера мотнула головой, — я не про Гришу.

— А про кого?

— Про него, — она кивнула на учителя.

Лиля пожала плечами.

— Да нормально.

— А мне он уже не нравится.

— Ты же так хотела с ним пофлиртовать! — удивилась Лиля.

— Я думала, он будет классным. А оказался, каким-то… пластиковым, что ли. Ненастоящим. Я могла бы что-то попробовать, но удовольствия совсем не получу.

— Кошмар, — Лиля чуть улыбнулась и покачала головой. — Давай ты больше не будешь играть в запретную любовь.

— Я и не собиралась! — непривычно ярко вспылила Сера. — Это должно было быть всего лишь мимолетное увлечение, и ничего серьезного.

— А, да?

— Ну конечно!

Гнев бурлил и кипел внутри Серафимы, смешиваясь со стыдом.

— Просто ты так серьезно говорила… ну, вот я и подумала…

— Мне потом проблемы не нужны! — глаза Серы сверкали от злости, руки сжались в кулаки, ногти больно впились в кожу. Она сама не понимала, отчего так разъярилась.

— Тише, тише, — Лиля подняла руки в защитном жесте, — не кричи ты так. Я поняла, что ты не хочешь добиваться отношений.

— Спасибо, — недовольно буркнула Сера и отвернулась, скрестив руки на груди.

— Ну, не обижайся, — Лиля обняла подругу за плечи. Сера вывернулась.

— Я не обижаюсь.

— Обижаешься.

— Нет.

— Да.

Лиля пафосно откашлялась и вдруг забасила:

— Как законный супруг, официально заявляю, что знаю тебя лучше, чем ты себя сама, поэтому я на все сто процентов уверен в том, что ты на меня обижаешься.

— Какой супруг? — Сера не выдержала и рассмеялась. — Мы в разводе уже как три года.

— Три года? — Лиля почесала затылок.

— Ага. Зелин Григорий тому причина и свидетель.

— Я отомщу.

— Не посмеешь. Я не прощу тебе, если подружка невесты окажется не в состоянии прийти на свадьбу.

— Какая подружка невесты?

— Гриша, кто же еще?

Лиля засмеялась.

— А за кого ты выходишь, изменщица?

— За Афанасия Покровского.

— Афанасий, так Афанасий. Горько.

Краем глаза Сера заметила чью-то темную фигуру, широкими шагами прошедшую мимо них к началу колонны. Инстинктивно повернула голову — разумеется, Юрий Николаевич. Про то, что он ей не понравился, она не лгала. Если бы ее спросили причину, она бы ответила просто: «Тупой какой-то». Его холодные глаза горели совсем не тем огнем, который притягивает и манит. Наоборот… от него будто бы хотелось держаться как можно дальше. И через те немногие слова, которые он успел произнести за это утро, просвечивала некоторая агрессия, весьма и весьма отталкивающая. Он был похож на модель на обложке дорогого журнала — стройный, одетый с иголочки, с безукоризненными чертами лица, но взгляд мрачный, почти волчий. Таким человеком можно восхищаться, глядя на фотографию, но никак не вживую. А представить, что он может улыбнуться, вообще невозможно. Может, это не его настоящая фотография стояла тогда на аватарке? Но тогда какая? Все варианты отпадали, потому что, если фото было, значит, он туда его поставил.

Неправильная колонна девятиклассников наконец двинулась по направлению к входу в школу. Ученики громко смеялись между собой, болтали о чем-то и страдающе жаловались друг другу на начинавшийся учебный год. Делились никак не заканчивающимися впечатлениями от прошедшего лета, кто-то радостно, а кто-то с печалью. Сера и Лиля обсуждали предстоящие экзамены, как вдруг Несс обратилась к ним, пихнув в плечо и Диану, чтобы она тоже ее слушала:

— У нас в этом году не классрук, а модель. Все девчонки из школы за ним бегать будут.

— И ты тоже? — хмыкнула Лиля.

— Может быть, — ухмыльнулась Несс.

— Он тебе нравится? — недоверчиво поинтересовалась Сера. Диана удивленно взглянула на нее, но промолчала.

— А тебе нет? Он же такой секси.

— И ты туда же? — отчаянно спросила Диана, чуть не запнувшись о порог школы и ругнувшись.

— Куда — туда же?

— Да ведь Се…

Вдруг Диана замолчала, получив ощутимый пинок в щиколотку. Серафима убийственно глядела на нее через плечо.

Но Несс все еще ждала ответа.

— Ничего, я просто романов начиталась, — сморщилась Диана.

— Сидела ночью, под одеялом, при свете яркого белого фонаря и плакала, потому что профессор Дэйк не может быть вместе со студенткой Оливией? — нараспев проговорила Сера.

— Какие еще Дэйк и Оливия?

— Только что придуманные мной персонажи.

Девушки замолчали, потому что Юрий Николаевич отворил дверь кабинета и прошел внутрь. Ученики потянулись за ним, сминаясь в кучу в проеме. Каждый спешил занять любимое место, возле задних парт уже кто-то не на шутку ругался. Подруги переглянулись и бросились к середине крайнего ряда возле окна, их постоянной территории в прошлом году. Несс подозвала к себе Толю, своего лучшего друга, с которым просмеялась весь прошлый год, и они разместились за четвертой партой, позади них уселись Лиля и Сера, а Диана, как всегда, спряталась за надежными спинами за шестой партой, в одиночестве.

Но вдруг она, пока одноклассники ерзали на стульях и меняли места, снова наклонилась к Сере:

— Ты что, приревновала Юрия Николаевича к Несс?

— Что?!

Сера подскочила, как ошпаренная. Лиля коротко взглянула на нее и вернулась к беседе с Ванессой и Толей.

— Ты так спросила, нравится ли он ей…

— Я так спросила, потому что он мне самой не нравится! — хмуро отозвалась Сера. Если этот разговор продолжится, она окажется в полной ярости. Правда, пока на нее начнут кричать в ответ — тогда сработает защитный механизм, и она превратится в маленькую беспомощную зверушку.

— Ты же…

— Да, я знаю, что хотела завести небольшую интрижку, и что? Он мне не нравится, и я не буду этим заниматься!

— А почему ты не хотела, чтобы Несс знала о твоих намерениях?

— Бывших намерениях, — поправила Сера.

— Ну да.

— Потому что чем меньше людей об этом знают, тем лучше. Я не люблю гласность.

— Ты же поэтесса, — удивилась Диана. — И мне казалось, ты говорила, что хочешь публиковаться.

— Под псевдонимом. К тому же, личная жизнь и творчество — это разные вещи.

— Может бы…

— Сера! — шикнула Лиля, дав подруге щелбан. — Вам сейчас прилетит.

— Ты чего? — притворно разозлилась Сера.

— Я не шучу, — зашипела Денисенко и кивнула куда-то на доску.

Сера, расправив плечи и приподняв голову, высокомерно взглянула туда, куда показывала Лиля. Чаще всего она глушила людей не огнем, а холодом, и считала эти манеры своим главным оружием. Юрий Николаевич недовольно буравил глазами болтавших Диану и Серу. Некрасова подняла бровь, склонив голову — презрение и самоуверенность так сквозили через ее жесты, и учитель это чувствовал. Недовольно передернув плечами, он попытался вернуть свое превосходство словами:

— Я могу начать? — сухо поинтересовался он.

Сера ограничилась еле заметным кивком, не сводя глаз с Юрия Николаевича.

— Спасибо.

От его манеры общения хотелось рвать и метать. Какого черта именно она? Как будто остальные ученики не переговаривались, перевешиваясь через спинки стульев и края парт. Сера ненавидела иерархию «старший-младший», ненавидела, когда старшие принимали уважение как должное и ждали его. Нет, даже не уважение — пресмыкание перед ними. Быть может, каждый человек по умолчанию имеет право на примитивное уважение, но те, кто требуют большего — явно нет. Сера придерживалась такой точки зрения: искреннее уважение, идущее от сердца, а не от головы, нужно заслужить, а младшие порой могут быть значительно умнее и благороднее старших.

Лиля успокаивающе положила ладонь ей на плечо:

— Бывает.

— Бывает, бывает, — передразнила ее Сера тихим шепотом, повела плечом, скрестила руки на парте и положила на них голову. — А потом здрасьте заниженные отметки по литературе. С меня хватило прошлого года и человека — нет, ее нельзя назвать человеком! — монстра, чудовища, полностью испоганившего мой любимый предмет.

Прошлая классная руководительница была попросту ужасной. Сере не хотелось подбирать для нее более красочные эпитеты, одного слова было вполне достаточно. Слишком это большая честь — быть описанной в красках, пускай и в грязных. Агафья Анатольевна при первой встрече, как и Юрий Николаевич, показалась не такой до крайности кошмарной, какой была на самом деле. Однако чем дальше, тем яснее, и с каждым днем она падала в глазах Серы все ниже и ниже, хотя казалось, что дальше уже некуда. От нее веяло поистине странной и мерзкой атмосферой — вульгарной, не особенно умной. Она была блондинкой и полностью олицетворяла стереотип уровня интеллекта людей с таким цветом волос. Глупая, пошлая, до тошноты яркая, пухлая, розовая, мозолящая глаза и заботящаяся только о себе. И такому человеку могли дать классное руководство!.. Вспоминая тот год, Серу передергивало от презрения, от того, что она была знакома с этим существом… Агафка — так ее кликали ученики — никогда не помогала собственным ученикам, не решала поставленные классом и для класса задачи, а уроки вела просто отвратительно: частенько занижала девочкам отметки, а парням, наоборот, завышала, обращаясь к ним медовым тоном и стараясь вставать всегда поближе, блеща перед ними своей огромной грудью, постоянно подпрыгивающей при ходьбе и всегда открытую глубоким вырезом. Словно она чего-то хотела от мужской половины класса, и это «что-то» было слишком непристойным…

Серу снова взяла неприятная дрожь, прокатившаяся по телу с головы до пят. Ну как, как забыть тот ужас?

Она ненавидела в этой жизни то, что плохие воспоминания отпечатываются в памяти так же ярко, как и счастливые.

Юрий Николаевич закинул ногу на ногу и откинулся на спинку удобного офисного стула.

— Предлагаю познакомиться. Давайте я сначала отмечу вас по списку, постараюсь запомнить, а потом сделаю попытку назвать всех по именам. Договорились?

Ученики закивали, несколько человек пробормотали: «Да».

— Итак. Кто из вас Аламов Костя?

— Я! — вальяжно выкрикнул парень с пятой парты.

— Прости, не вижу… А, вот. Приятно познакомиться, Константин. Голиков Женя?

— Его нет! — ответил за друга Алешка Смирняк. — Он завтра приедет, на море задержался.

— Понял. Денисенко Лилия?

— Я, — протянула руку девушка. — Если кратко, то Лиля.

— Хорошо. Лиля, Лиля… Где же твой Маяковский? — тихо пробормотал он.

Юрий Николаевич пошел дальше по списку. Кого-то еще не было, кто-то поправлял учителя, если имя или фамилия были произнесены неправильно.

— Так, хорошо… Ковалева Эмилия?

Девушка, сидевшая на второй парте среднего ряда, поправила очки и небрежно махнула рукой.

— Есть сокращение имени, или тебя все время Эмилией зовут?

— Мила или Эмма. Как захотите.

Юрий Николаевич кивнул и снова взглянул в список.

— Лебедева Ванесса?

— Здесь! — широко улыбаясь, прокричала она. — Я Несс, если что!

— Красивое имя, Несс, — усмехнулся учитель. — Заморское такое.

Сера выпучила глаза. Комплименты? Он способен на комплименты?

— Следующий…Прошу прощения, следующая. Лаврова Диана?

— Я, — негромко отозвалась девушка.

— Может, тебя друзья тоже как-нибудь оригинально зовут? Ди, там? Нет?

Диана прыснула и отрицательно помотала головой.

— Ладно, хорошо.

На этом веселье кончилось. Юрий Николаевич назвал еще пару человек, пока не наткнулся на Серу.

— Некрасова… М-м, фамилия прекрасного поэта, а имя… Ого, какое имечко! Серафима! Ну прям-таки ангельское.

Сера даже не улыбнулась. Перемусолил всю ее гордость, от чего стало так противно, будто девушка извалялась в грязной луже.

— Это я.

Юрий Николаевич опомнился.

— А-а, — протянул он уже без энтузиазма. — Найдется сокращение?

— Нет. — неожиданно даже для самой себя заявила она. Сера внезапно решила, что называть себя кратко позволит только самым близким людям.

Подруги и одноклассники удивленно глянули на нее, и она наградила каждого быстрым, но красноречивым взглядом.

— Просто Серафима, — уточнила она, отворачиваясь к окну и подпирая щеку кулаком.

— Как скажешь, — хмыкнул Юрий Николаевич. Было очевидно, что он уловил какую-то недосказанность, но решил промолчать. Видимо, решил не торопить события и посмотреть, как долго продержится эта строптивая ученица.

— Ладно, пойдем дальше.

Сера снова положила голову на руки.

— Я теперь ненавижу предмет литературы.

— Почему? — спросила Лиля.

— А ты не видишь? — сморщилась Сера. — Я буду любить ее только вне школы, дома, на улице, в другой стране, но не здесь. Я устану второй год подряд вытаскивать это предмет на поверхность.

— Что?

Вместо ответа Сера мотнула головой. Она сама почти не поняла, что только что сказала.

— А… Нам тоже нельзя теперь звать тебя Серой?

— Можно.

— Тогда почему ты ему не сказала?

— Я его ненавижу, — выдохнула она с тоской. Неужели начальству так принципиально, чтобы классный руководитель, меняющийся у них чуть ли не каждый год, вел у них именно ее любимые предметы?

— А мне он нравится, — извиняющимся тоном сообщила Лиля.

— Чем? — протянула Сера.

— Не знаю. Прикольный.

— Нет.

На этом их разговор закончился.

С пера сорвалась непослушная капля,

И буквы исчезли, сливаясь со тьмой.

Услышав звонок, Сера облегченно выдохнула. В коридоре воздух был заметно свежее — ну почему в их кабинете всегда царили духота и жара?

— Какой следующий урок? — спросила Несс, выходя вместе с Милой.

Сера пожала плечами. Открывать расписание на телефоне было слишком лень.

— Общество. — отозвалась Диана.

— А кто его ведет? — спросила Лиля. — Кто-то новый?

— Наверное, та историчка ведь уволилась. — Диана заглянула в телефон. — В расписании написана какая-то О. В. Хамутовская.

— Мы таких не знаем, — зевнула Сера.

— Ну скоро узнаем.

Кабинет обществознания — и по совместительству истории — находился на втором этаже. Случайно бросив взгляд в закуток возле окна, Серафима удивленно воскликнула:

— Настольный теннис!

И правда — теперь в этом уголке стоял новенький стол для тенниса. В картонной коробке, стоявшей возле стены, лежало четыре ракетки неярких цветов с деревянными ручками и несколько пластиковых белых шариков.

— О-о, — протянула Ванесса и бросилась к столу, скинув с плеча рюкзак. — Я, конечно, больше люблю обычный… ладно, пофиг. Толя, ты где? Толя!

Шарин оказался тут как тут.

— Толян, ты со мной в команде!

Несс бросила ему ракетку, и он с возгласом: «Понял!» поймал ее в воздухе.

— Беру в напарники Лилю! — поспешно проговорила Сера. — Диана — судья.

— Как скажете, — пожала плечами Лаврова и подтащила к противоположной стене пуфик.

За игрой друзья провели целую перемену, оторвать их смог только звонок. Победили Толя и Несс, но с небольшим отрывом, поэтому Сера не очень расстроилась. Она пожала руки противникам и Лиле, и компания устремилась в кабинет.

Шумные подростки неспешно растекались по классу, пока учительница терпеливо ждала. Видимо, понимала, что им еще пока трудно — каникулы только-только закончились, и к дисциплине еще нужно успеть привыкнуть.

— Девятый «А», — вежливо попросила она, — давайте побыстрее и потише, пожалуйста.

Новая учительница оказалась не особенно злой, но весьма строгой. Ольга Владимировна сразу заслужила уважение, хотя и пресекала все попытки разговоров, но была очень внимательна к ученикам. Сера осталась довольна, а вот Несс, кажется, явно нет.

— Что за дела?! — то и дело вскрикивала она на перемене. Я даже замазку попросить не могу!

— Пиши мне в следующий раз карандашом на полях, — флегматично успокаивал подругу Толя.

— Ты уверен в том, что у меня есть карандаш?

Остальные прыснули.

* * *

День прошел вполне неплохо. По крайней мере, он не отбил у Серы желание учиться — наоборот, только усилил его. Шагая в одиночестве по ярко освещенной теплым солнцем улице, она раздумывала о том, что в школе ей осталось учиться только год — после девятого класса она планировала поступать в колледж на филологический факультет. Многие внушали ей то, что лучше отучиться одиннадцать классов, а затем сразу в университет, но Сера упрямо хотела поступить по-своему. Она старалась ориентироваться в основном только на свое мнение — книги уже давно рассказали ей, что чужое не всегда верно, будь его обладателем взрослые, пусть даже родители. Да, при таком раскладе она теряет год времени, но тогда она сможет активнее искать источники вдохновения. Колледж казался ей намного свободнее, чем школа, пусть даже только в моральном плане. И она наконец сможет найти толчок к написанию чего-то грандиозного.

— Сера!

Девушка вздрогнула и обернулась. Сзади ее догонял, махая рукой, Гриша.

— Тебе не скучно одной идти? — спросил он, запыхавшись.

— Скучно. Пошли вместе.

— Вообще-то это должен был предложить я, — в шутку обиделся Зелин.

— Ладно, давай сначала.

— Дорогая госпожа Некрасова, не слишком ли обременительно вам идти в одиночку?

— Знаете, месье Зелин, весьма.

— Тогда я осмелюсь предложить вам свою компанию, если, конечно, не окажусь еще более скучным…

— Ах, Гриша, с тобой — и скучно?

За эти манеры Сера больше всего и любила его — он умел заговорить так, как та представляла это только у себя в голове.

— Как твой день? — поинтересовался Гриша.

— Мы в одном классе, забыл?

— На всякую ситуацию можно смотреть под разными углами.

— Ты прав, — вздохнула Сера. — В принципе, я не нашла причин для кардинального недовольства.

— Я тоже. Правда, Жека в параллель перешел… Это грустно.

— Не в другую школу же. Вы все равно можете пересекаться на переменах.

— Да, — кивнул Гришка и замолчал.

Они подошли к пешеходному переходу. Дорога оказалась загруженной, и машины сновали туда-сюда, а светофора не было — что поделать, нерегулируемый переход.

— А по утрам здесь почти никто не ездит, — вслух подумала Сера.

— Да, я тоже замечал. В прошлом году, кстати, я не припомню такого потока.

Они все ждали, когда машин станет хоть немного меньше, но тщетно. Устало выдохнув, Гриша неожиданно подхватил Серу под локоть и повел вперед.

— Ты чего? — испугалась она, вздрогнув. Зелин подошел к самому краю дороги и нагнулся вперед и налево, внимательно смотря на подъезжающий автомобиль. Тот замедлил скорость, и Гришка, довольно кивнув, шагнул на переход.

— А ты решила здесь вечность простоять?

Его тон был каким-то мрачным, но, может, дело было лишь в том, что он напряженно всматривался в машины на встречной полосе, которые упрямо отказывались пропустить пешеходов.

— Да черт тебя дери! — воскликнул Гришка и рванул прямо, увлекая Серу за собой, пока следующая была еще относительно далеко.

— Спасибо. Надеюсь, так будет не каждый день, — робко сказала Сера, как только они ступили на тротуар, и высвободила руку. Гриша странно взглянул на нее, но потом кивнул.

— Конечно, не будет. — вернулся тот, добрый Зелин, и Некрасова наконец расслабилась.

— А если все-таки они продолжат ездить в таких количествах?

— Тогда я буду провожать тебя каждый раз.

Сера смущенно улыбнулась.

— Необязательно зависеть от загруженности трафика.

Гришка весь встрепенулся.

— Правда?

— Правда.

Они двинулись по направлению к домам, углубляясь в жилые кварталы.

— Ты все еще помнишь, где я живу? — спросила Сера расслабленно. — Мы же этим летом почти не гуляли.

— Глупые вопросы задаешь, Некрасова.

Она улыбнулась, потому что предугадала этот ответ.

— Кстати, — начал Гришка, — мне стало интересно, какого мнения ты о нашем новом учителе?

Настроение упало. Все-таки причина для кардинального неудовольствия обнаружилась.

— О Юрии Николаевиче?

— Ну да, о ком же еще?

Сера помолчала.

— Честно? Так себе.

— Почему?

Она поджала губы.

— Ну не понравился он мне.

— А чем конкретно?

— Не знаю! — вспылила она. — Не понравился, и все!

— Бывает, — мягко сказал Зелин, будто успокаивал человека с помутившимся рассудком. — Не всему есть причины.

На это Сера ничего не ответила. Желание идти вместе, а тем более разговаривать, исчезло без следа.

— Ладно. — Сера вдруг резко остановилась. — Я дальше сама, и нам не по пути. Пока.

Гриша наклонил голову.

— Но ведь твой поворот дальше.

— Я теперь хожу по другому маршруту.

— Сера, послушай.

Он заглянул ей в глаза.

— Если я тебя чем-то обидел, прости, пожалуйста. И скажи, что я сделал не так.

Эти слова еще больше раздражили ее.

— Все в порядке, — прошипела она. — Я просто устала. До завтра, Гриш.

И развернулась, ушла. Как хорошо, что Зелин не бросился за ней, хотя мог. Как хорошо, что по-настоящему услышал. Она чувствовала, что любой разговор, так или иначе касающийся Юрия Николаевича, выведет ее на негативные эмоции.

* * *

Дома никого не было. Немного постояв в прихожей, слушая тишину, Сера наконец скинула ветровку и кроссовки, прошла в свою комнату. Не стала включать лампы и закрывать дверь — неяркий, рассеянный за счёт тонкого белого тюля, холодный солнечный свет в сочетании с легким полумраком в углах создавал ощущение свежести. Девушка опустила рюкзак на кровать и поправила уголок черно-белого постера с Куртом Кобейном, отклеившийся от стены. Фронтмен «Нирваны» динамично застыл на изображении, зажмурившись и почти касаясь губами микрофона, изящно согнутые пальцы одной руки зажимали сложную позицию на ладах гитары, а второй держали медиатор, уже готовый ударить по струнам. Сера чуть улыбнулась, разглядывая любимого певца. Вот бы тоже научиться так играть на гитаре…

Она сменила одежду на более простую, домашнюю, отправилась на кухню. Холодильник не был забит едой до отказа, но на полке нашлись вчерашние котлеты. Сера кинула их на сковородку, оставив разогреваться, и набрала кастрюлю воды.

Шипение масла будто вернуло квартиру к жизни, бывшую до того момента какой-то пустой, но не сказать, что Серафиме это не нравилось. В такой обстановке она обычно чувствовала себя наиболее комфортно.

Однако готовка ассоциировалась скорее с приятным уютом, поэтому Сера включила свет. Кухня оказалась залита теплым светом, и словно даже температура поднялась на пару градусов. Сера подошла к окну, разглядывая улицу с высоты десятого этажа. Люди с колясками и без, большие и маленькие, одинокие и в компаниях, с собаками на поводках и просто так, медленные, быстрые, веселые, грустные… Казалось бы, такие разные, но такие одинаковые. Точно ли они все сами по себе? Может, ими кто-то управляет? Говорит, что нужно делать, или… Или сам двигает, как шахматными фигурами. И всегда с одной и той же стратегией, ничего не меняя. А ведь правда — сколько бы времени не прошло, люди всегда оставались одними и теми же. Но если это шахматная партия, то против кого и на что идет игра?

Из размышлений Серу вывело ставшее непростительно громким бульканье воды. Она бросилась к плите и отправила пасту в кипяток. Подумав, сбегала в комнату, взяла со стола небольшую блютуз-колонку и включила альбом «Insecticide». Бас-гитара заиграла вступление к «Dive», и Сера сразу заулыбалась, покачиваясь в такт музыке. Да, готовить обед под гранж — лучшее, чем можно заниматься после школы.

Звякнул телефон. «Кто гулять?» — писала Несс в группу. Сера не собиралась, поэтому перевернула мобильник экраном вниз и немного прибавила громкости к музыке. Такая плотная, без пауз, она помогала избавиться от мыслей, лишних или нужных. Единственное, что сейчас имело значение, это аппетитный запах, обволокший кухню, и Сера в предвкушении вкусного обеда облизнула губы.

Пока еда доготавливалась, она стала подпевать Кобейну, иногда невнятно мыча, иногда пропевая со словами целые куски — в основном припевы. Телефон на столе разрывался нестройной вибрацией сообщений, но она полностью отдалась любимой музыке, чувствуя, как усталость покидает ее, а запас сил, истраченный за день, стремительно восполняется.

* * *

— Как первый день? — спросила мама скорее дежурно, чем с искренним интересом.

— Нормально, — Сера пожала плечами. — Представляешь, Гриша остался!

— Это хорошо или плохо? — невнятно уточнил отец, хрустя листьями салата.

— Это превосходно, — в ее голосе промелькнула обида, хотя она понимала, что обижаться тут не на что. Родители — а в особенности папа — почти не интересовались жизнью дочери.

— Вы встречаетесь?

— Нет! Я уже сотню раз говорила, что это мой лучший друг!

— До поры до времени, Сера, — вздохнула мама. — Потом ты поймешь, что все это время была в него влюблена.

— Нет. Никогда.

Сера бросила вилку на тарелку сильнее, чем следовало бы, оставила посуду в раковине и удалилась.

Закрывшись в комнате, она первым делом нацепила наушники. Музыка всегда помогала убежать, спрятаться от реальности, и сейчас оказалась весьма кстати. Но, разблокировав телефон, она обомлела, обнаружив чуть ли не сотню уведомлений из мессенджера. Она не брала телефон в руки с того момента, как вернулась из школы, и, честно говоря, не была этим недовольна. Голова поражала ясностью, мысли текли свободно и чисто. Однако экран притягивал к себе, и Сера принялась читать сообщения.

Почти все были от группы класса. Сера бегло пролистала чат. Попытки Несс добиться компаньонов на прогулку, выяснения домашнего задания и расписания. Кто-то скинул список телефонов учителей, потом его закрепили. Среди них был и телефон Юрия Николаевича. Подумав, Сера сохранила его в записной книжке — а вдруг проблемы?

Дальше ей в личку писала Лиля. Предлагала завтра прийти в одинаковых образах. Девушка невольно улыбнулась: одинаковые у них точно не получатся. Лиля, как помешанная, обожала юбки, а Сера, наоборот, предпочитала брюки. Поэтому она ответила подруге мягким отказом, но выдвинула вариант одеться в одной цветовой гамме.

Следующий отправитель заставил Серу прикусить губу. Гриша.

«Я надеюсь, что не обижаю тебя, но мне важно знать, все ли с тобой порядке. Пойми, я тревожусь, и то, как ты меня прогнала сегодня, не столько разозлило, сколько напугало. Сера, скажи, как ты».

Его заботу следовало принять с благодарностью, но Серафима ее не чувствовала. Только неприятное ощущение, что Зелин зря старается.

Ты неправа, — сказал внутренний голос. Сера вздохнула.

«Извини. Я не хотела».

Поразмышляв, решила сказать ему правду.

«Новый классрук вызывает во мне отторжение. Я его ненавижу. И каждый раз, когда кто-то говорит со мной о нем, я ненавижу еще и того, кто говорит».

Гриша ответил почти сразу — видимо, очень ждал.

«Я понял. Хорошо. В следующий раз говори сразу».

«Окей».

Тут ей как раз в сеть зашла Лиля, и в окошке ее чата засветилось: «печатает».

Она не оценила идею с одной цветовой гаммой и решила махнуть рукой на всю эту затею. Сера грустно улыбнулась.

Дел совершенно не осталось. И тогда она взяла со стола небольшой блокнот с видавшей виды обложкой, из пружин которого торчал недлинный простой карандаш.

Она задумчиво закусила его кончик. Через несколько мгновений на бумаге появилась первая строчка:

«С пера сорвалась непослушная капля».

* * *

Она перечитывала стихотворение уже девятый раз.

С пера сорвалась непослушная капля,

И буквы исчезли, сливаясь со тьмой.

Поэта рука безнадежно ослабла —

Он жаждет найти в этой буре покой.

Он жаждет коснуться хотя бы подола,

Хотя бы взглянуть в дорогие глаза…

И быть награжденным улыбкой веселой,

С надеждою чувство свое поднеся.

Но здесь ее нет. Она где-то смеется,

Не зная, кто пишет с мечтою о ней.

О чем же в печальном сонете поется?

И что донесет плод бессонных ночей?

«О, высшие силы, вы страшно жестоки!

Я в новом сонете ее вознесу…»

Но тщетно уж все. Искаженные строки

Не прячут в себе ни любовь, ни слезу.

Время уже давно перевалило за полночь, а Сера все проходилась по строчкам, исчерканным вдоль и поперек. Где-то были надписаны слова, где-то нарисованы маленькие стрелочки, обозначающие необходимость поменять отрывки местами. Она достала из ящика новый листок и переписала стихотворение начисто, стараясь, чтобы буквы выглядели ровно и аккуратно.

В последний раз перечитала его, и, оставшись довольной, убрала лист в толстую папку, лежавшую тут же, на столе. Из нее случайно выпал другой — Сера подняла его и улыбнулась, взглянув на первую строфу:

Ах, Покровский, ты прекрасен!

Мы встречаемся не зря.

Добр, мил и неопасен —

Я теперь навек твоя.

Стихотворение было датировано мартом этого года. В воспоминаниях пронесся вечер, когда Сера, нетерпеливо грызя колпачок от любимой ручки, сочиняла, просто потому что ей было скучно. Она тогда еще верила, что любовь — это всегда вдохновение, а не рутина. Теперь эти строки казались наивными, почти детскими, но оттого не менее ценными. Сера до сих пор не показала Афоне этот восторженный стих — считала, что будет несколько неловко. Причем и ей, и ему. Ведь за то время, что они встречались, горячий пыл любви немного утих — осталась лишь уютная, теплая нежность.

Сера зевнула и мысленно упрекнула себя за то, что засиделась допоздна. Завтра придется весь день ходить сонной и разбитой.

Зато какое стихотворение у нее получилось…

Наскоро сметая со стола все лишнее, она раздумывала, о чем оно. Почти всегда, когда Сера начинала творить, чувства подергивались мутной дымкой, и потом приходилось разгадывать, о чем вышел стих. Иногда это было даже интереснее, чем разбирать написанное кем-то другим. Предоставлялся повод покопаться в себе, узнать что-то новое — пусть и не всегда приятное.

Но ни одной мысли, ни одной догадки не возникло, пока она готовилась ко сну.

Сера погасила настольную лампу. Комната погрузилась во мрак, нарушаемый лишь бледным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь тюль, как надежда на что-то светлое.

2.

Природная, не календарная осень наступила резко, будто кто-то щелкнул выключателем. Еще неделю назад воздух пах прелой листвой и теплым асфальтом, а сегодня небо затянуло тяжелой, свинцовой пеленой, и с неба моросил мелкий дождь, превращающий школьный двор в грязное месиво. Сера стояла у окна кабинета русского, глядя на капли, стекающие по стеклу. Они оставляли мутные разводы, искажая вид на серые панельки за окном. Ей нравилось это ощущение отстраненности: быть внутри, в тепле и сухости, наблюдая за хаосом снаружи. Хотя внутри хаоса тоже хватало.

За ее спиной гудел класс. Шум был привычным, фоновым, но сегодня он раздражал особенно сильно. Сера медленно повернулась, опираясь ладонями о холодный подоконник. Ее взгляд скользнул по рядам, пока не остановился на первой парте у доски.

На ней — именно на ней — сидела Несс.

Девушка буквально сияла. Ее рыже-каштановые волосы, обычно собранные в тугую косу, сегодня были распущены и лежали пышной гривой на плечах. Она активно жестикулировала, обращаясь к учителю, который сидел за столом, проверяя тетради. Юрий Николаевич слушал ее с легкой, вежливой улыбкой, периодически кивая.

Сере стало тошно от абсурдности происходящего. От того, насколько пустым и бессмысленным казался этот спектакль.

Она помнила свои мысли, которым не исполнился еще и месяц. Тогда она верила, что найдет по-настоящему хорошего человека. А потом, когда он предстал перед ними не через экран смартфона, надежда сменилась разочарованием, а затем и холодным презрением. Сера убедилась, что за красивой, модельной оболочкой не было ничего. Ни души, ни искры, ни той самой глубины, которую Сера так ценила в людях и книгах. Он был пластиковым, бездушным. Тупым функционером, который просто выполнял свою работу.

И вот теперь Ванесса, эта энергичная, живая девушка льстила этому пустому месту. Она смеялась слишком громко, ее карие глаза блестели так, будто она увидела чудо, а не обычного мужчину, который едва ли способен связать два слова без шаблона.

«Что они в нем нашли? — думала Сера, пока внутри закипала злость, смешанная с недоумением. — Он же пустышка. Он не понимает ни черта. Он просто сидит там и кивает, потому что так положено. А она… она тратит на него свою энергию, свои эмоции. Зачем? Ради чего?»

Для Серы это было оскорблением интеллекта. Оскорблением самого понятия общения. Если уж восхищаться или флиртовать, то с кем-то достойным, кто сможет ответить мыслью на мысль, чувством на чувство. Здесь же была игра в одни ворота.

— Сера! — голос Лили вырвал ее из задумчивости. — Ты чего такая грустная? Опять думаешь о вечном?

— Нет. — тихо ответила Сера, отворачиваясь обратно к окну. — Не о вечном. О том, как некоторые люди готовы поклоняться идолам, которые даже не умеют говорить.

Она покосилась на Несс. Лиля проследила за ее взглядом и рассмеялась.

— Ты о Несс? Да брось! Она просто общительная. Ей нравится новый учитель, вот и все. Он же прикольный.

— Прикольный? — фыркнула Сера. — Он пустой, Лиля. Пустой и скучный, как картонная коробка. А она ведет себя так, будто перед ней живой человек. Это жалко!

— Ну, каждому свое. Мне, например, нравится, что он не душный. В отличие от Агафки, помнишь? Вот, где был настоящий кошмар. А тут хоть посмеяться можно.

Сера промолчала. Конечно, она помнила. По сравнению с тем чудовищем Юрий Николаевич действительно казался глотком свежего воздуха. Но именно это и бесило Серу больше всего, потому что она знала, что это иллюзия. И видеть, как другие покупаются на эту дешевую имитацию жизни, было невыносимо.

Звонок прозвенел пронзительно, заставив всех вздрогнуть, как будто никто еще не успел за три недели привыкнуть к этому звуку. Ученики стали рассаживаться. Сера прошла к своей парте, стараясь не смотреть в сторону учительского стола. Но тщетно. Она не смогла удержаться от того, чтобы прострелить Юрия Николаевича холодным, высокомерным взглядом. Вот только он посмотрел на нее в тот же момент, и их взоры встретились.

Сера посмотрела сквозь него, будто он был частью интерьера. Уголок его губ едва заметно дернулся. Не улыбка, скорее, реакция на вызов. Он понял, что она играет в молчанку.

— Добрый день, девятый «А». Присаживайтесь. Сегодня продолжим изучение пьесы Грибоедова. Прошу открыть учебники на странице сорок восемь.

Класс зашуршал страницами. Сера открыла свой учебник, но читать не стала. Она слушала, как он говорит. Его речь была плавной, грамотной. Он умело вплетал цитаты, задавал вопросы, которые заставляли думать, а не просто искать ответ в тексте.

— Но кто на самом деле болен? Фамусовское общество, которое боится просвещения, или сам Чацкий, который не умеет молчать? — спросил Юрий Николаевич, обводя класс взглядом.

Несс тут же вскинула руку.

— Чацкий просто токсичный! — выпалила она, даже не дожидаясь разрешения. — Он приходит и всех оскорбляет. Понятно, почему его считают сумасшедшим. Кто будет терпеть такого душнилу?

Сера закусила губу, чувствуя, как внутри закипает холодное раздражение. Душнила? Они решили судить персонажа девятнадцатого века мерками своих чатов?

Юрий Николаевич чуть наклонил голову, его лицо осталось непроницаемым.

— Уклон к современности? Хорошо. Но Чацкий нарушает их покой. А покой для Фамусова — это главное.

Сера слушала, и внутри нее росло странное чувство. Смесь раздражения и… зависти? Нет, не зависти к Несс. Скорее к Юрию Николаевичу. К тому, как легко ему дается этот контакт. Как естественно он управляет вниманием класса и заставляет их думать.

Сера знала ответы на эти вопросы, но принципиально молчала. Если она заговорит, вступит в диалог, это будет означать капитуляцию. Признание того, что он достоин ее внимания. А она не хотела давать ему этого удовлетворения.

Более того, она боялась, что если начнет говорить, то обнаружит, что за его словами действительно что-то есть, хотя и не хотела себе в этом признаваться. Ведь если он пустой, то так проще.

— Серафима?

Она вздрогнула. Он почти никогда не вызывал ее.

— Горе Чацкого не в том, что он умен, — начала она, глядя на корешок учебника. — А в том, что он искренен в мире, где искренность считается опасным политическим преступлением. Его «безумие» — это просто нежелание носить маску. А общество всегда объявляет сумасшедшим того, кто отказывается играть по его правилам.

В классе повисла тишина. Юрий Николаевич смотрел на нее. В его холодно-зеленых глазах не было учительской снисходительности. Он чуть прищурился, словно проверяя ее на прочность.

— «А судьи кто?» — мягко процитировал он, не отводя взгляда. — Запишите, класс. Истинное горе от ума — когда видишь фальшь, но нет сил притворяться слепым, как все.

Сера опустила глаза. Сердце пропустило удар. Он не просто согласился. Он услышал ее.

Она почувствовала, как напряжение спадает, оставляя после себя пустоту. Она победила в этом маленьком противостоянии, показав, что может говорить на равных, при этом оставаясь недоступной. Но победа эта была горькой. Потому что, сделав первый ход, ей придется идти до конца. А она не знала, какой ход сделать дальше.

* * *