Bleach: Император душ. (джен)

(Небольшое предупреждение для новых читателей.

Первые главы заметно отличаются от последующего повествования. В начале работы я слишком сильно полагался на нейросеть, но постепенно отказался от такого подхода и стал писать самостоятельно. Поэтому дальше меняются и стиль, и качество текста — читать становится легче и приятнее.

Так что, если сумеете прорваться через начало, дальше всё будет значительно лучше))

Когда появится достаточно свободного времени, я полностью перепишу первые главы: уберу неудачные формулировки, лишнюю воду и следы чрезмерного влияния нейросети, но сохраню сюжет, смысл и все важные детали.)

Крепления ящика надо было проверить самому.

Эта мысль успела прийти раньше боли, раньше страха и даже раньше звука взрыва. Машину швырнуло боком, тяжелый металлический ящик с физраствором сорвался со стопоров и со всего маху ударил меня по колену. Крышка отлетела, и белые пластиковые пакеты посыпались под ноги, точно дешёвые подушки. Человек, отвечавший за погрузку в лагере, всего три часа назад божился, что «всё намертво прикручено». Я тогда просто кивнул и махнул рукой — колонна и так безнадёжно выбивалась из графика, а впереди ждали люди, у которых обезболивающие закончились ещё вчера.

Слишком поздно я понял, ценой какой ошибки станет это чужое «и так сойдёт».

Воздух мгновенно превратился в раскалённый кусок железа. Металл обшивки пронзительно взвизгнул прямо возле уха, ремень безопасности с силой рванул плечо, ломая ключицу. В следующий миг крепление ремня не выдержало, а пассажирская дверь просто исчезла, будто её никогда не существовало. Меня вынесло наружу через перекошенный, дымящийся проём. Дорога, куски неба и переворачивающийся тёмный бок внедорожника слились в один безумный, смазанный рывок. Короткий удар затылком о придорожный камень мгновенно выключил свет.

Сухая пыль забилась в рот. В правом ухе тонко, на одной ноте звенело. Кто-то яростно кричал неподалёку, но этот звук пробивался сквозь глухую толщу контузии мутно, словно через слой воды. Правая рука рефлекторно попыталась нащупать медицинскую сумку; пальцы лишь бессильно заскребли по горячей земле и не смогли сжаться. Израненное тело уже сделало свой окончательный вывод, до которого голова ещё упрямо, по привычке не хотела доходить.

В этой жизни мне исполнилось тридцать восемь.

На Земле я попытался выбрать самую мирную и предсказуемую траекторию из всех доступных: медицинский институт, выматывающая ординатура, приёмное отделение городской больницы. Ночные смены, чужая засохшая кровь на резиновых перчатках, сигареты на ледяном крыльце и вечная, неискоренимая нехватка рабочих рук. Несколько лет этот быт даже казался подобием нормальной жизни. Я снимал тесную квартиру, покупал утренний кофе дороже разумного, вяло ругался на растущие счета за коммуналку, смотрел глупые сериалы по вечерам и изо всех сил делал вид, будто мировые новости существуют на отдельной планете, никак не связанной с моим дежурством.

Иллюзия рассыпалась после первого же подробного репортажа о разбомбленном полевом госпитале.

Я смотрел на мерцающий экран уже не как обычный сытый зритель. Мой взгляд цеплялся не за столбы дыма, не за панику и не за лицо ведущего, натренированное вовремя изображать правильную скорбь. Я профессионально, с холодным расчётом прикидывал то, чего на этих руинах гарантированно не хватит через час: стерильные бинты, антибиотики широкого спектра, транспортные шины, физраствор и, главное, специалисты, способные работать вменяемо, не падая в обморок при виде раздробленных костей.

Через неделю походная сумка уже стояла у двери. Через две я трясся в кузове грузовика, направляясь в свою первую горячую точку — туда, где катастрофически не хватало врачей, медикаментов и трезвых умов, способных зашивать раны после третьего артиллерийского налёта за ночь.

За четыре года непрерывной практики названия государств напрочь перестали быть для меня просто точками на географической карте. Они превратились в бесконечные разбитые дороги, въевшуюся в зубы дорожную пыль, удушливый жар под воротником хирургического костюма, короткий судорожный сон на чужом земляном полу и один и тот же подспудный вопрос перед каждым рассветом: сколько упаковок чистых материалов у нас осталось до утра.

Судан. Йемен. Затем глухая деревня на безымянной границе, которой не нашлось бы ни на одном приличном навигаторе: пара десятков глиняных мазанок, тучи назойливых мух, растрескавшаяся от зноя земля, дети с неестественно взрослыми, настороженными глазами и взрослые, которые давно перестали задавать небу вопросы о справедливости.

Я латал местных. Иногда часами оперировал на грубо сколоченном столе, пока снаружи глухо ухали снаряды, а весь персонал делал вид, будто глинобитные стены защищают от осколков надёжнее, чем на самом деле. Спать приходилось по три часа в сутки, часто — меньше. Я просыпался от любого резкого хлопка, в первые секунды лихорадочно нашаривал пальцами укладку с инструментами и только потом вспоминал, в какой части света нахожусь.

К постоянным взрывам рефлексы тела адаптировались гораздо быстрее рассудка. Стоило раздаться характерному звуку, и я уже оказывался на полу, прижимая локтем металлический лоток, а взглядом судорожно фиксируя положение подвесной лампы. Если свет не тух, а стерильное поле не засыпало штукатуркой, я просто продолжал работу. Матерился я потом — если на это оставалась хотя бы одна свободная секунда.

На узкой грунтовой дороге, впрочем, эти госпитальные привычки оказались бесполезны. В кабине внедорожника не было безопасного места, куда можно рухнуть при взрыве, ни массивного операционного стола, за который можно уцепиться при детонации. Там есть только натянутый до хруста ремень, хлипкие ящики с медикаментами за спиной и слабая надежда на то, что местный водитель успеет проскочить простреливаемый сектор до наступления сумерек.

В тот последний день наша колонна шла на максимальной скорости. Командование сектора прямым текстом предупреждало: маршрут смертельно опасен. Но запасы таяли, а в окружённом лагере беженцев ждали раненые, которым штабные сводки были куда менее важны, чем ампулы с промедолом к вечеру. Мы рискнули — и проиграли. Того короткого мига, когда засада открыла огонь, я почти не запомнил. Был ли то направленный фугас или точный выстрел из гранатомёта — неважно. Колёса потеряли сцепление, мир перевернулся, оставив на прощание лишь свист раскалённых осколков, хруст собственного затылка о камень и солоноватый привкус чужой крови на губах.

А затем боль оборвалась.

Не утихла постепенно, не сделалась глуше под воздействием шока. Она исчезла в одно мгновение, словно кто-то невидимый просто выдернул шнур питания из розетки. Следом за ней бесследно растаяли истошные крики выживших, едкий запах горящей резины и удушливый привкус пороховой гари.

Осталась только абсолютная тьма.

Я лежал на спине, уставившись в никуда. Первые мгновения сознание упрямо твердило, что глаза открыты, однако вокруг не наблюдалось ни неба, ни выжженной земли, ни клубов дыма. Только глухая чёрная пустота, лишённая краёв, глубины и малейшего намёка на фотоны света.

До боли знакомая пустота.

Собственное тело я ощутил далеко не сразу. Сперва вернулась привычная тяжесть в плечах, едва заметный холодок в кончиках пальцев, размеренное, глубокое дыхание и ощущение пустого желудка. Это не было настоящим физическим голодом. Скорее, старым системным уведомлением: биологическая оболочка снова перезапущена и терпеливо ждёт, когда разум перестанет притворяться окончательно мёртвым.

То самое тело. Моё первоначальное.

Двадцать три года. Москва. Скользкие, мокрые от мартовского снега ступеньки чужого подъезда, неудачный удар затылком о бетонный угол и смерть — настолько нелепая и бытовая, что первые несколько жизней я изо всех сил старался её не вспоминать. Потом, конечно, перестал малодушничать. После некоторых пройденных мной сценариев та старая московская лестница начала казаться верхом гуманности со стороны мироздания.

В своей первой ипостаси я был самым заурядным парнем: худощавым, не блещущим спортивными рекордами, с вечной привычкой сутулить плечи. Никакой великой судьбы, никаких древних пророчеств или красиво прописанного на небесах предназначения. Просто обыватель, который однажды оступился на обледенелом пороге и внезапно очнулся в междумирье.

С тех пор перед моими глазами сменились десятки декораций. Больше сорока уникальных жизней, если я по дороге не сбился в учете. Полторы тысячи лет суммарного опыта — если мерить грубо, оптом, не пытаясь отделять редкие мирные десятилетия от эпох, где время перемалывало людей сплошной мясорубкой.

Удивительно, но после каждой новой гибели я неизменно возвращался именно в этот исходный шаблон: молодой, физически здоровый, полностью очищенный от шрамов, ожогов, хронических болезней, следов хирургических вмешательств, проклятий или ритуальных клейм, которые разные реальности успевали на мне оставить. Оболочка не помнила, как правильно балансировать с тяжелым мечом в руках. Она понятия не имела, как накладывать кровоостанавливающий жгут зубами и одной уцелевшей левой. Она никак не отзывалась на сложнейшие пассы магии, которой я в совершенстве владел в позапрошлом мире.

Но память — память оставалась нетронутой.

Этого единственного ресурса вполне хватало, чтобы происходящее давно перестало казаться мне божественным чудом, превратившись в рутинную процедуру: странную, издевательски регулярную и изученную до мельчайших нюансов.

Я осторожно пошевелил пальцами. Нервные окончания отозывались мгновенно. Кожа слегка натянулась на костяшках, короткие ногти слабо царапнули ладонь. Кожа на правой руке, как обычно, оказалась чуть прохладнее, чем на левой.

Эта мелкая анатомическая странность, кочевавшая со мной из посмертия в посмертие, странным образом успокаивала. Она действовала как знакомый скрип половицы в старом отцовском доме, куда возвращаешься после многолетнего отсутствия: само жилище может быть в руинах, но ты заранее знаешь, какая именно доска под ногами издаст первый звук.

Я крепко сжал кулак, затем медленно разжал его. Сухожилия послушно перекатились под чистой кожей.

В окружающей пустоте не существовало никаких звуков, кроме тех, что я генерировал сам: размеренного стука сердца, пульсации крови в висках, мерного дыхания. К ним примешивались уже не звуки, а телесные ощущения — слюна во рту, язык, внезапно казавшийся громоздким и лишним предметом в совершенно пустой комнате.

Тук-тук.

Тук-тук.

Сердце работало ровно, упрямо и методично, будто никакой засады на границе и близко не было. Человеческий организм — вообще удивительно эгоистичный механизм. В повседневной суете ты почти не замечаешь его подспудной работы, но стоит оказаться посреди бесконечного ничто, как он разворачивается в полноценный оркестр. Музыканты в нём так себе, репертуар однообразный, но инструмент свой, личный.

Я медленно вдохнул, сглотнул скопившуюся слюну, провёл кончиком языка по ровным зубам и выдохнул — просто чтобы по привычке проверить контроль над телом. Дышать здесь было чем-то вроде условности, но сама последовательность работала: язык слушается, горло слушается, грудная клетка движется, голова ясная.

Спешить в этом пространстве было абсолютно некуда. Данный транзитный пункт я изучил вдоль и поперёк за сотни лет. Не могу сказать, что испытывал к нему тёплые чувства — искренне любить посмертную черную пустоту означает расписаться в ментальном сдвиге. Но привыкнуть, как известно, можно ко всему, если у тебя в запасе имеется солидный багаж летальных исходов.

Последняя земная жизнь всё ещё цеплялась за мои подкорковые структуры обрывками воспоминаний, песком и чужой кровью. Я слишком отчётливо помнил своих последних пациентов: вихрастого мальчишку с проникающим осколочным ранением живота, который выкарабкался вопреки всем худшим прогнозам; измождённую женщину, которой пришлось ампутировать раздробленную конечность при тусклом свете керосиновой лампы; суховатого старика, хрипло просившего не тратить на него дефицитные стерильные бинты, потому что «молодым нужнее».

Африканский песок я помнил с какой-то особенной, ядовитой отчётливостью. Он скрипел на зубах, забивался в швы армейских ботинок, въедался в волосы, портил тонкие хирургические инструменты и оседал в складках одежды даже там, где его не должно было быть по всем законам физики. Порой казалось, что последние четыре года той жизни состояли из липкой крови, вездесущей пыли и бесконечных попыток отыскать среди хлама хотя бы одну неиспользованную иглу для шприца.

Интересно, сумели ли уцелевшие машины довезти остатки груза до госпиталя?

Мысль мелькнула сама собой, заставив меня недовольно поморщиться. Глупо. Та реальность окончательно отрезана и осталась далеко позади: чужой мир, иные законы, сгоревшая дорога. За все сорок с лишним циклов я ни разу не возвращался в одну и ту же вселенную дважды. До сих пор я не имел ни малейшего представления о том, продолжают ли покинутые мной миры своё существование после моей кончины, или же они мгновенно схлопываются, точно чужой сон в момент пробуждения.

Хотелось, конечно, верить в первое. Но проверить эту гипотезу было решительно негде.

Я набрал полную грудь воздуха, мысленно досчитал до десяти и плавно выдохнул. Это простое упражнение не стирало накопленный опыт — стирать его я и сам бы не позволил. Однако после такой секундной медитации призраки прошлого переставали заслонять обзор, возвращаясь на своё законное место: превращаясь в тяжелый, но полезный багаж за плечами, а не в глухую стену перед самым носом.

Пора двигаться дальше.

Я рывком сел. Мышцы сработали идеально, будто час назад я не валялся с пробитой головой под обстрелом. Никаких следов крови под воротником, никакой пульсирующей боли в затылочной кости, ни единого осколка в рёбрах. Одежда тоже обновилась до стандартного стартового комплекта: привычные синие джинсы, простая хлопковая футболка с давно выцветшим принтом и старые кроссовки.

Абсолютно чистые, без единого пятнышка.

В этом промежуточном лимбе материя не подвергалась износу и загрязнению. Даже эти кроссовки, которые я в своей самой первой жизни приобрёл на сезонной распродаже с огромной скидкой и гарантированно убил бы за пару месяцев активной ходьбы по асфальту, держались здесь уже бессчётное количество веков. Кто именно из архитекторов мироздания определил, что именно этот конкретный гардероб должен являться моей базовой формой, я за полторы тысячи лет так и не докопался. То ли у высших сил был весьма специфический вкус, то ли система банально экономила виртуальную память на текстурах.

Я не торопясь поднялся на ноги, на автомате отряхнул ладони о штанины и лишь затем усмехнулся, вспомнив, что пачкаться здесь нечему. Под подошвами не прощупывалось никакого пола — лишь твёрдая, монолитная опора, напоминающая по ощущениям невероятно толстое, невидимое стекло.

А затем впереди, как и всегда, забрезжил свет.

Сперва это была крошечная, едва различимая точка, размером меньше булавочной головки. Она неизменно возникала на горизонте ровно в тот момент, когда я окончательно принимал факт своей кончины и настраивался на продолжение пути.

Я шумно вздохнул и зашагал вперёд.

Первые метры дистанции каждый раз вызывали у мозга глубинное, чисто физиологическое раздражение. Стопа опускалась в абсолютную пустоту, вестибулярный аппарат честно фиксировал перенос веса, а базовый здравый смысл внутри черепа ворчал, что подобные фокусы невозможны. Самое неприятное — шаги не издавали ни единого звука. Это безмолвие раздражало сильнее, чем можно было предположить: ты отчётливо чувствуешь работу икроножных мышц, ритм дыхания, балансировку тела, но под ногами словно раскинулся вакуум.

Весь этот пеший транзит обычно занимал по субъективным ощущениям порядка трёх-четырёх часов. Здесь вообще бессмысленно рассуждать о хронологии: с равным успехом могла пройти как одна минута, так и целое столетие. Карманных часов на входе никто не выдавал, а уточнять время у пустоты — занятие неблагодарное.

В самом начале пути перед внутренним взором ещё непроизвольно детонировал внедорожник, мелькали окровавленные ладони и разлетающиеся пакеты с раствором. Чуть позже эти картины сменялись сухим, металлическим привкусом на языке. Ещё дальше — чистым глухим раздражением от бесшумной ходьбы. К финальной точке маршрута я обычно подходил уже не как погибший полевой хирург, солдат, маг или ремесленник, а как профессиональный выживальщик, которому в очередной раз предстоит экстренно разбираться, в какое именно болото его решило забросить слепое провидение.

Память по укоренившейся привычке лениво перелистывала страницы прошлых воплощений. Не все подряд — поднять весь этот колоссальный массив данных за один раз невозможно, да и практической пользы в этом ноль. Первое: Москва, обледенелый подъезд, хруст костей. Второе: пасторальный средневековый городок, сын деревенского кузнеца, скоротечная лихорадка в двадцать восемь лет. Третье: привычная Земля, но с изнанкой из довольно жуткой магии. Четвёртое: некое подобие феодальной Японии эпохи Эдо, только с плотоядными демонами, которые искренне считали человеческое население исключительно кормовой базой.

Пятая жизнь прошла в глухом, задыхающемся постапокалипсисе. Скверное было место. Чудовищное. Зато именно там я раз и навсегда понял настоящую цену глотка чистой, нерадиоактивной воды.

Дальше хронология ломалась, превращаясь в хаотичную россыпь осколков: чужие фиолетовые небеса, незнакомые наречия, монументальные крепости, казавшиеся их строителям вечными, женщины, которых я когда-то искренне согревал в постели, и дети, чьи имена я панически боялся со временем позабыть до конца. Человеческая память вообще оказалась довольно паршивым хранилищем: она безжалостно стирала лица тех, за кого я отчаянно держался, зато бережно консервировала всякий ментальный хлам — вкус пересоленного копеечного супа, специфическую трещину на фарфоровой чашке или обрывок чужого дурацкого смеха за тонкой стеной.

Прежние жизни неумолимо тускнели, оседая на дно сознания. Но их сухой остаток всегда оставался со мной.

Точка света впереди разрослась до массивного, ослепительного круга, напоминающего луч мощного военного прожектора, направленного строго сверху вниз в абсолютном ничто. Световое пятно имело около десяти метров в диаметре. И ровно по центру этого круга высился он.

Нет, вовсе не Создатель.

После такого внушительного послужного списка смертей я имел полное моральное право рассчитывать хотя бы на короткую аудиенцию: верховное божество, величественный архангел, высший демон с готовым пергаментным контрактом или, на худой конец, апостол Пётр с увесистым гроссбухом человеческих прегрешений. Но бюрократия мироздания, по всей видимости, относила излишний драматизм к нецелевым статьям расходов.

Посреди сияния монументально высился классический игровой автомат.

Старый, тяжеловесный, до боли похожий на тех механических «одноруких бандитов», что в конце двадцатого века пачками заполняли сомнительные заведения Лас-Вегаса. В одном из своих давних перерождений я умудрился прожить в Неваде почти до глубокой старости и прекрасно помнил эти душные залы: застоявшийся сигаретный дым, дешёвый мужской одеколон, землистые лица игроков и чужие призрачные надежды, которые несчастные пачками скармливали прожорливым механизмам вместе с последними монетами.

Этот конкретный аппарат выглядел так, словно его бесцеремонно выдернули из такого зала за шкирку и бросили посреди вечности. Корпус из потемневшего от времени дерева, покрытый густой сетью мелких трещин лак, потускневший от сырости металл клёпок, местами облупившаяся краска. Когда-то, в пору своей молодости, всё это сооружение, вероятно, сверкало позолотой и выглядело празднично. Теперь же автомат казался древним, невероятно упрямым и абсолютно чужеродным элементом посреди небытия.

Широкий центральный экран оставался мёртвым и тёмным. Он был разделён на три секции — по одной на каждый барабан. Длинный стальной рычаг, увенчанный массивным красным шаром, блестел так ярко, будто его полировали непосредственно перед моим приходом.

Никаких загробных наставлений. Никаких сводов правил. Никаких призраков умерших родственников с мудрыми напутствиями.

Только тьма, столб света и допотопный игровой автомат.

Вполне рабочая схема.

Я подошёл вплотную, привычно опустил ладонь на шарообразное навершие и непроизвольно поморщился. Металл, как и во все предыдущие разы, оказался леденящим. Пальцы тут же перехватило лёгкой, болезненной судорогой.

— Ну что, — негромко произнёс я. Голос в этом вакууме прозвучал глухо, словно пробиваясь через слой плотной ваты. — Погнали по новой.

И с силой потянул рычаг на себя, уводя его вниз.

Механизм поддался туго, с характерным сухим хрустом не смазанных шестерёнок. Глубоко внутри автомата что-то натужно загудело, защёлкало, приходя в движение. Экран мгновенно вспыхнул ядовитым неоновым светом, и в трёх его секциях с бешеной скоростью завертелись независимые барабаны.

Первый барабан традиционно определял грядущий мир.

Разнообразные графические символы замелькали слишком быстро, чтобы обычный человеческий глаз мог их дифференцировать, однако за десятки вынужденных попаданий я натренировался мимоходом выхватывать знакомые силуэты. Вот промелькнул угловатый знак вселенной, где я три года давился отвратительной армейской кашей и крайне неудачно попытался подискутировать с ситхом. Вот смазанная руна из классического фэнтези, где местные чародеи узаконили поборы с населения, изящно назвав их «священным вкладом в баланс». Вот пёстрый геральдический щит реальности, куда я не согласился бы вернуться даже под страхом окончательного стирания души.

В прошлых жизнях я неоднократно пытался как-то повлиять на итоговый результат: дёргал стальной рычаг в строго определённые моменты, варьировал усилие, высчитывал частоту оборотов, пытался подстроиться под внутренний ритм машины. Всё это оказалось пустой тратой сил. Автомат всегда выдавал исключительно то, что считал нужным.

Вращение первого барабана начало плавно замедляться.

Раздался резкий металлический щелчок.

В первой секции экрана чётко проступили крупные белые литеры на контрастном чёрном фоне.

BLEACH.

Я удивленно моргнул. Затем повторил движение, уже медленнее, вглядываясь в буквы.

Блич.

Мир проводников душ и монструозных Пустых. Пространство, где правят бал летающие на огромной скорости люди в чёрных халатах, исполинские катаны, чудовища с белыми масками и сквозными дырами в груди, а также эксцентричные подростки, пафосно выкрикивающие названия своих боевых техник с такой искренней серьёзностью, будто без словесного сопровождения сталь обидится и наотрез откажется резать противника.

Я неплохо помнил первоисточник. Смотрел этот сериал еще в своей самой первой, московской жизни, на допотопном ноутбуке в студенческом общежитии. Удивительные выкрутасы памяти: она могла начисто стереть имя соседа по комнате из третьей или седьмой жизни, но мёртвой хваткой удерживала сюжеты аниме, видеоигры и прочий развлекательный хлам из первоисточника. Отличная работа, мозг. Приоритеты расставлены просто безупречно.

Общие контуры вселенной всплывали достаточно отчётливо: Ичиго Куросаки, трущобы Руконгая, Сейрейтей, Пустые, занпакто, капитаны отрядов, арранкары, предательства и весь тот клубок загробной политики, который когда-то казался мне просто декорацией для хорошей драки. Детали после полутора тысяч лет могли поплыть как угодно. Я слишком хорошо знал собственную память, чтобы принимать школьные впечатления из первой жизни за свежую разведсводку.

Но общий вывод сомнений не вызывал: место опасное.

И всё же далеко не самое паршивое из возможных. Насколько я помнил первоисточник, у этого мира хотя бы существовали относительно устойчивые правила, которые можно было наблюдать, проверять и постепенно раскладывать по полкам. Кривые, местами жестокие и откровенно нелепые — но не меняющиеся каждый вторник просто потому, что местный бог проснулся в дурном настроении. После реальностей, где фундаментальная физика действительно могла внезапно перестать сотрудничать, даже такой уровень предсказуемости выглядел подарком.

Тем временем второй барабан продолжал своё вращение.

Оболочка. Тело.

Сам автомат в системных строках иногда деликатно именовал этот пункт «внешностью», но подобная формулировка казалась мне слишком мягкой и неточной. Механизм менял не просто длину причёски или пигментацию радужки — он заново перекраивал мой рост, структуру костей, мышечную массу, тембр голоса, динамику походки, базовые рефлексы и даже некоторые подсознательные привычки. После одного чрезмерно массивного и высокого тела я целую неделю на автомате бился плечами о дверные косяки. После другого — заново привыкал к звучанию собственного голоса, постоянно ловя себя на том, что разговариваю значительно тише, чем планировал изначально.

Новое тело — это не просто сменная одежда. Оно подспудно навязывает разуму свои паттерны. Древняя кровь может тянуть к первобытной охоте, тёмное магическое наследство предков — к кровавым ритуалам, а чужая биология — подсовывать совершенно непривычную логику и желания. За долгие века я научился сначала хладнокровно фиксировать подобные импульсы, а уже потом решать, мои они или их транслирует свежая плоть.

Тем не менее перед второй секцией экрана я всё равно непроизвольно подался вперёд. Любопытство — крайне скверная болезнь, она практически не поддаётся лечению, даже если её сорок раз подряд пытались ликвидировать с особой жестокостью.

Иногда машина подсовывала мне абсолютно заурядные, серые тела, позволяющие без труда затеряться в любой толпе. Иногда — безупречных красавцев. Изредка — откровенных уродов. А несколько раз мне и вовсе доставалась точная внешность знаковых персонажей из различных вымышленных или реальных миров.

Помню, как однажды я прожил без малого тридцать лет в теле длинноволосого эльфийского лучника с характерными острыми ушами. Эстетически это выглядело великолепно, спору нет, но попробуй потом объясни суеверным местным крестьянам, что ты не являешься духом леса и совершенно не обязан благословлять их домашний скот на здоровое потомство.

В другой раз система умудрилась выдать мне точную копию действующего президента какой-то крупной державы. Та жизнь вышла невероятно неловкой. Настолько, что вспоминать детали до сих пор не хочется.

Второй барабан с сухим щелчком замер.

Во второй секции проступило детализированное изображение.

Я невольно застыл на месте, перестав дышать.

Мужчина.

И это был не просто очередной симпатичный персонаж. Такой человек словно заранее просился на пьедестал монументальной статуи и в центр какого-нибудь тоталитарного культа. От одного взгляда на него уже начинало пахнуть крайне разрушительными политическими реформами.

Резкие, словно высеченные из мрамора черты лица, высокие аристократические скулы, тяжеловесный волевой подбородок, идеальной формы прямой нос и губы, замершие в линии несокрушимой уверенности. Длинные смоляные волосы ниспадали значительно ниже плеч. На голове покоился изящный золотой лавровый венок. Одеяние отдаленно напоминало античную римскую тогу, однако было расшито золотым узором столь плотно, что рядовой смертный к такой ткани должен был прикасаться исключительно по предварительной расписке. На широких плечах громоздко высились массивные наплечники, украшенные рельефными изображениями имперских орлов и расходящихся веером молний.

В своей правой руке этот человек уверенно сжимал исполинский пылающий меч.

Лезвие клинка словно целиком состояло из первородного, яростного огня. Пламя бешено плясало вдоль кромок стали, но при этом совершенно не причиняло вреда коже владельца. Яркий свет, исходящий от этого оружия, ложился на лицо мужчины резкими, глубокими тенями, делая его облик по-настоящему пугающим, монументальным.

Я медленно, со свистом выдохнул воздух через ноздри.

Ну разумеется. Кто бы сомневался.

Император Человечества.

Вселенная Warhammer 40,000. Тот самый. Повелитель людской расы из мрачного и беспросветного будущего, где концепцию надежды, кажется, списали в утиль за абсолютной неэффективностью как ресурс. Бессмертный полубог, существо запредельной, непостижимой псионической мощи, будущий пленник Золотого Трона Терры, единственный спаситель и одновременно с этим величайшее проклятие собственного биологического вида.

Я продолжал стоять, намертво вцепившись в ледяной рычаг, и во все глаза разглядывал мерцающий дисплей.

Оболочка Императора Человечества в реалиях мира Блич.

Прилив неуместного восторга быстро сменился сухой оценкой ситуации. Даже если от реальной ментальной мощи оригинала мне не достанется ничего, одной внешности хватит, чтобы забыть о незаметном старте. Исполинская фигура, золото, лавровый венок, лицо ходячего памятника самому себе — не лучший набор для человека, который хотел бы сначала спокойно осмотреться.

Как именно местные власти отреагируют на неопознанную душу такого вида, я не знал и знать не мог. Сериал помнился кусками, а собственного опыта общения с Готэем у меня не было. Значит, после материализации — понять, где я оказался, проверить тело, по возможности раздобыть менее приметную одежду и не лезть к официальным властям, пока не разберусь хотя бы в местных правилах.

Ладно. С этим разберемся по ходу дела.

Оставался последний, третий барабан.

Уникальная способность.

В каждом предыдущем воплощении этот чертов механизм выдавал мне какой-нибудь обособленный бонус. Далеко не всегда это было нечто сугубо боевое или разрушительное: порой выпадала полезная бытовая мелочь вроде абсолютной синестетической памяти, ускоренной регенерации мягких тканей или врождённой способности обходиться без сна по нескольку суток подряд. Иногда, впрочем, везло на вещи посерьёзнее.

Пирокинез. Направленный телекинез. Чтение поверхностных мыслей.

Помню, как в одной из жизней мне достался редкий дар мгновенно видеть слабые места в любой искусственной конструкции. Я тогда заделался профессиональным архитектором и спроектировал несколько монументальных зданий, которые — если тот мир не аннигилировал окончательно после моей кончины — вполне способны простоять не одну тысячу лет.

В другой раз я на автомате понимал абсолютно любой существующий язык и с удивлением обнаружил, что дар распространяется в том числе и на звериное наречие. Первые недели две это казалось забавным аттракционом. А затем стремительно выяснилось, что подавляющее большинство представителей фауны — собеседники крайне унылые и ограниченные: девяносто процентов их мысленного потока состоят из примитивных рассуждений о еде, сиюминутном страхе, спаривании и бесконечных претензиях к текущим погодным условиям.

Третий барабан мерно вращался.

Я внимательно следил за проносящимися пиктограммами и терпеливо ждал. Большой палец правой руки привычно отбивал дробь по ледяному металлу старой рукояти.

Сверхбыстрое исцеление? Идеальная маскировка? Локальный контроль над временем? Да хотя бы банальный навык скрытности — что угодно, что позволит не погибнуть в первые же двадцать четыре часа и обеспечит минимальное пространство для тактического маневра.

Ряд символов продолжал крутиться.

И крутиться.

Я недовольно нахмурился, чувствуя подвох.

Обычно вся процедура занимала куда меньше времени. Десять секунд, пятнадцать, от силы — двадцать. После чего на экране неизменно фиксировалось итоговое слово или понятный символ. Сейчас же знаки мелькали подозрительно долго, а в монотонном механическом гудении аппарата прорезалась отчётливая, неестественная неровность, напоминающая звук заклинившего шестерёночного зубца.

Под рёбрами нехорошо, тревожно кольнуло.

Наконец внутренний вал автомата начал сбавлять обороты: как-то судорожно, рывками, словно система сама никак не могла определиться, что именно ей следует продемонстрировать пользователю.

Ещё медленнее. Ещё один натужный оборот.

Полная остановка.

В третьей секции экрана не отобразилось ровным счётом ничего.

Вообще.

Там зиял абсолютно пустой, глухой чёрный прямоугольник: ни единого буквенного обозначения, ни схематичной пиктограммы, ни самой захудалой руны.

Я продолжал стоять и тупо смотреть на эту пустоту.

Первые секунды я наивно рассчитывал, что древний дисплей банально моргнёт, перезагрузится и выдаст адекватный результат. Но довольно быстро пришло осознание: ничего он не выдаст.

Привычное правило, не менявшееся веками, внезапно дало сбой. Единственная настоящая константа всего моего затянувшегося посмертия вдруг решила преподнести сюрприз — и это мне совсем не понравилось.

За все прошлые циклы автомат без исключений снабжал меня хоть каким-то стартовым капиталом. Даже в самом неудачном и нелепом воплощении мне достался пассивный навык безошибочно распознавать ложь по интонации собеседника. Слабый инструмент, ситуативный, но вполне рабочий.

А здесь — звенящая пустота. Blank.

Что именно это означало, я понятия не имел. Отсутствие бонуса? Ошибка вывода? Нечто, для чего у машины просто не нашлось обозначения? Проверить ни одну версию было нечем.

— Эй, — негромко обратился я к деревянному ящику. — Мы вообще-то так не договаривались. Условия сделки были другими.

Аппарат предсказуемо хранил гробовое молчание.

Я с размаху ударил ладонью по его деревянному боку. Раз. Затем, перехватив поудобнее, приложился кулаком ещё раз. Костяшки пальцев моментально отозвались тупой, вполне осязаемой болью, однако массивный корпус даже не шелохнулся. Старый советский телевизор после хорошей затрещины хотя бы иногда подавал признаки жизни.

Дисплей по-прежнему оставался девственно чистым. Стальной рычаг намертво заклинило в крайнем нижнем положении.

— Великолепно, — сквозь зубы процедил я. — Оболочка Императора Человечества, мир Блич и абсолютно пустой третий слот. Премиальная комплектация, ничего не скажешь.

Я из принципа приложился к корпусу ещё раз. Уже без какого-либо расчёта на результат, исключительно ради того, чтобы занять руки и дать выход закипающему раздражению.

— У тебя что, даже паршивой регенерации мелких царапин на складе не нашлось? Или хотя бы врождённого навыка варить безупречный эспрессо из дорожной пыли?

Разумеется, ответа не последовало.

Вместо этого сияющий круг света вокруг автомата начал стремительно расширяться в диаметре.

Я скосил глаза на быстро надвигающуюся границу светового пятна и тихо, ёмко выругался. Белизна агрессивно поползла во все стороны, оттесняя привычную тьму, затапливая окружающее пространство и безжалостно стирая саму концепцию пустоты. Всё развивалось по стандартному, необратимому сценарию: после остановки третьего барабана ты можешь возмущаться и спорить сколько угодно, но времени на дискуссии система никогда не выделяла.

Это означало немедленный старт переноса.

Я нехотя разжал пальцы, отпуская холодный металл рукояти.

Пытаться спорить, взывать к логике или открыто угрожать этой бездушной машине я пробовал ещё пару десятков жизней назад. Как-то раз я даже попытался физически перевернуть эту проклятую тумбу. Автомат тогда не сдвинулся ни на долю миллиметра, зато сорванная спина болела до самого переноса и надолго отбила охоту проверять мебель мироздания на прочность.

Я сделал глубокий, размеренный вдох, заставляя мышцы рук расслабиться. Страх никуда не делся, но спорить с уже запущенным переносом было бессмысленно. Первое правило оставалось прежним: оказаться на месте, выжить и только потом разбираться, что именно мне досталось вместе с новым телом и пустым третьим слотом.

Световая волна вплотную подобралась к лицу, заливая обзор. Я упрямо щурился до последнего.

— Ну, по крайней мере, скучно точно не будет, — произнёс я в пустоту.

Белизна накрыла меня. Сквозь неё почти сразу прорвались первые ощущения нового мира: резкие краски, оглушительные звуки, непривычные запахи. Следом фантомная боль прошила обновлённую нервную систему — уже не от разрушения плоти, а от её формирования. Меня затянуло дальше, будто щепку в водоворот.

На краткий миг память вернула последний земной маршрут так ярко, что я почти почувствовал сухую пыль на языке и песок на зубах. И именно тогда в голову пришла последняя, до смешного приземлённая мысль.

Только бы в этот раз обошлось без чёртовых песчаных бурь.

Сознание погасло.