Bleach: Император душ. (джен)

(Небольшое предупреждение для новых читателей.

Первые главы заметно отличаются от последующего повествования. В начале работы я слишком сильно полагался на нейросеть, но постепенно отказался от такого подхода и стал писать самостоятельно. Поэтому дальше меняются и стиль, и качество текста — читать становится легче и приятнее.

Так что, если сумеете прорваться через начало, дальше всё будет значительно лучше))

Когда появится достаточно свободного времени, я полностью перепишу первые главы: уберу неудачные формулировки, лишнюю воду и следы чрезмерного влияния нейросети, но сохраню сюжет, смысл и все важные детали.)

Крепления ящика надо было проверить самому.

Эта мысль успела прийти раньше боли, раньше страха и даже раньше звука взрыва. Машину швырнуло боком, тяжелый металлический ящик с физраствором сорвался со стопоров и со всего маху ударил меня по колену. Крышка отлетела, и белые пластиковые пакеты посыпались под ноги, точно дешёвые подушки. Человек, отвечавший за погрузку в лагере, всего три часа назад божился, что «всё намертво прикручено». Я тогда просто кивнул и махнул рукой — колонна и так безнадёжно выбивалась из графика, а впереди ждали люди, у которых обезболивающие закончились ещё вчера.

Слишком поздно я понял, ценой какой ошибки станет это чужое «и так сойдёт».

Воздух мгновенно превратился в раскалённый кусок железа. Металл обшивки пронзительно взвизгнул прямо возле уха, ремень безопасности с силой рванул плечо, ломая ключицу. В следующий миг крепление ремня не выдержало, а пассажирская дверь просто исчезла, будто её никогда не существовало. Меня вынесло наружу через перекошенный, дымящийся проём. Дорога, куски неба и переворачивающийся тёмный бок внедорожника слились в один безумный, смазанный рывок. Короткий удар затылком о придорожный камень мгновенно выключил свет.

Сухая пыль забилась в рот. В правом ухе тонко, на одной ноте звенело. Кто-то яростно кричал неподалёку, но этот звук пробивался сквозь глухую толщу контузии мутно, словно через слой воды. Правая рука рефлекторно попыталась нащупать медицинскую сумку; пальцы лишь бессильно заскребли по горячей земле и не смогли сжаться. Израненное тело уже сделало свой окончательный вывод, до которого голова ещё упрямо, по привычке не хотела доходить.

В этой жизни мне исполнилось тридцать восемь.

На Земле я попытался выбрать самую мирную и предсказуемую траекторию из всех доступных: медицинский институт, выматывающая ординатура, приёмное отделение городской больницы. Ночные смены, чужая засохшая кровь на резиновых перчатках, сигареты на ледяном крыльце и вечная, неискоренимая нехватка рабочих рук. Несколько лет этот быт даже казался подобием нормальной жизни. Я снимал тесную квартиру, покупал утренний кофе дороже разумного, вяло ругался на растущие счета за коммуналку, смотрел глупые сериалы по вечерам и изо всех сил делал вид, будто мировые новости существуют на отдельной планете, никак не связанной с моим дежурством.

Иллюзия рассыпалась после первого же подробного репортажа о разбомбленном полевом госпитале.

Я смотрел на мерцающий экран уже не как обычный сытый зритель. Мой взгляд цеплялся не за столбы дыма, не за панику и не за лицо ведущего, натренированное вовремя изображать правильную скорбь. Я профессионально, с холодным расчётом прикидывал то, чего на этих руинах гарантированно не хватит через час: стерильные бинты, антибиотики широкого спектра, транспортные шины, физраствор и, главное, специалисты, способные работать вменяемо, не падая в обморок при виде раздробленных костей.

Через неделю походная сумка уже стояла у двери. Через две я трясся в кузове грузовика, направляясь в свою первую горячую точку — туда, где катастрофически не хватало врачей, медикаментов и трезвых умов, способных зашивать раны после третьего артиллерийского налёта за ночь.

За четыре года непрерывной практики названия государств напрочь перестали быть для меня просто точками на географической карте. Они превратились в бесконечные разбитые дороги, въевшуюся в зубы дорожную пыль, удушливый жар под воротником хирургического костюма, короткий судорожный сон на чужом земляном полу и один и тот же подспудный вопрос перед каждым рассветом: сколько упаковок чистых материалов у нас осталось до утра.

Судан. Йемен. Затем глухая деревня на безымянной границе, которой не нашлось бы ни на одном приличном навигаторе: пара десятков глиняных мазанок, тучи назойливых мух, растрескавшаяся от зноя земля, дети с неестественно взрослыми, настороженными глазами и взрослые, которые давно перестали задавать небу вопросы о справедливости.

Я латал местных. Иногда часами оперировал на грубо сколоченном столе, пока снаружи глухо ухали снаряды, а весь персонал делал вид, будто глинобитные стены защищают от осколков надёжнее, чем на самом деле. Спать приходилось по три часа в сутки, часто — меньше. Я просыпался от любого резкого хлопка, в первые секунды лихорадочно нашаривал пальцами укладку с инструментами и только потом вспоминал, в какой части света нахожусь.

К постоянным взрывам рефлексы тела адаптировались гораздо быстрее рассудка. Стоило раздаться характерному звуку, и я уже оказывался на полу, прижимая локтем металлический лоток, а взглядом судорожно фиксируя положение подвесной лампы. Если свет не тух, а стерильное поле не засыпало штукатуркой, я просто продолжал работу. Матерился я потом — если на это оставалась хотя бы одна свободная секунда.

На узкой грунтовой дороге, впрочем, эти госпитальные привычки оказались бесполезны. В кабине внедорожника не было безопасного места, куда можно рухнуть при взрыве, ни массивного операционного стола, за который можно уцепиться при детонации. Там есть только натянутый до хруста ремень, хлипкие ящики с медикаментами за спиной и слабая надежда на то, что местный водитель успеет проскочить простреливаемый сектор до наступления сумерек.

В тот последний день наша колонна шла на максимальной скорости. Командование сектора прямым текстом предупреждало: маршрут смертельно опасен. Но запасы таяли, а в окружённом лагере беженцев ждали раненые, которым штабные сводки были куда менее важны, чем ампулы с промедолом к вечеру. Мы рискнули — и проиграли. Того короткого мига, когда засада открыла огонь, я почти не запомнил. Был ли то направленный фугас или точный выстрел из гранатомёта — неважно. Колёса потеряли сцепление, мир перевернулся, оставив на прощание лишь свист раскалённых осколков, хруст собственного затылка о камень и солоноватый привкус чужой крови на губах.

А затем боль оборвалась.

Не утихла постепенно, не сделалась глуше под воздействием шока. Она исчезла в одно мгновение, словно кто-то невидимый просто выдернул шнур питания из розетки. Следом за ней бесследно растаяли истошные крики выживших, едкий запах горящей резины и удушливый привкус пороховой гари.

Осталась только абсолютная тьма.

Я лежал на спине, уставившись в никуда. Первые мгновения сознание упрямо твердило, что глаза открыты, однако вокруг не наблюдалось ни неба, ни выжженной земли, ни клубов дыма. Только глухая чёрная пустота, лишённая краёв, глубины и малейшего намёка на фотоны света.

До боли знакомая пустота.

Собственное тело я ощутил далеко не сразу. Сперва вернулась привычная тяжесть в плечах, едва заметный холодок в кончиках пальцев, размеренное, глубокое дыхание и ощущение пустого желудка. Это не было настоящим физическим голодом. Скорее, старым системным уведомлением: биологическая оболочка снова перезапущена и терпеливо ждёт, когда разум перестанет притворяться окончательно мёртвым.

То самое тело. Моё первоначальное.

Двадцать три года. Москва. Скользкие, мокрые от мартовского снега ступеньки чужого подъезда, неудачный удар затылком о бетонный угол и смерть — настолько нелепая и бытовая, что первые несколько жизней я изо всех сил старался её не вспоминать. Потом, конечно, перестал малодушничать. После некоторых пройденных мной сценариев та старая московская лестница начала казаться верхом гуманности со стороны мироздания.

В своей первой ипостаси я был самым заурядным парнем: худощавым, не блещущим спортивными рекордами, с вечной привычкой сутулить плечи. Никакой великой судьбы, никаких древних пророчеств или красиво прописанного на небесах предназначения. Просто обыватель, который однажды оступился на обледенелом пороге и внезапно очнулся в междумирье.

С тех пор перед моими глазами сменились десятки декораций. Больше сорока уникальных жизней, если я по дороге не сбился в учете. Полторы тысячи лет суммарного опыта — если мерить грубо, оптом, не пытаясь отделять редкие мирные десятилетия от эпох, где время перемалывало людей сплошной мясорубкой.

Удивительно, но после каждой новой гибели я неизменно возвращался именно в этот исходный шаблон: молодой, физически здоровый, полностью очищенный от шрамов, ожогов, хронических болезней, следов хирургических вмешательств, проклятий или ритуальных клейм, которые разные реальности успевали на мне оставить. Оболочка не помнила, как правильно балансировать с тяжелым мечом в руках. Она понятия не имела, как накладывать кровоостанавливающий жгут зубами и одной уцелевшей левой. Она никак не отзывалась на сложнейшие пассы магии, которой я в совершенстве владел в позапрошлом мире.

Но память — память оставалась нетронутой.

Этого единственного ресурса вполне хватало, чтобы происходящее давно перестало казаться мне божественным чудом, превратившись в рутинную процедуру: странную, издевательски регулярную и изученную до мельчайших нюансов.

Я осторожно пошевелил пальцами. Нервные окончания отозывались мгновенно. Кожа слегка натянулась на костяшках, короткие ногти слабо царапнули ладонь. Кожа на правой руке, как обычно, оказалась чуть прохладнее, чем на левой.

Эта мелкая анатомическая странность, кочевавшая со мной из посмертия в посмертие, странным образом успокаивала. Она действовала как знакомый скрип половицы в старом отцовском доме, куда возвращаешься после многолетнего отсутствия: само жилище может быть в руинах, но ты заранее знаешь, какая именно доска под ногами издаст первый звук.

Я крепко сжал кулак, затем медленно разжал его. Сухожилия послушно перекатились под чистой кожей.

В окружающей пустоте не существовало никаких звуков, кроме тех, что я генерировал сам: размеренного стука сердца, пульсации крови в висках, мерного дыхания. К ним примешивались уже не звуки, а телесные ощущения — слюна во рту, язык, внезапно казавшийся громоздким и лишним предметом в совершенно пустой комнате.

Тук-тук.

Тук-тук.

Сердце работало ровно, упрямо и методично, будто никакой засады на границе и близко не было. Человеческий организм — вообще удивительно эгоистичный механизм. В повседневной суете ты почти не замечаешь его подспудной работы, но стоит оказаться посреди бесконечного ничто, как он разворачивается в полноценный оркестр. Музыканты в нём так себе, репертуар однообразный, но инструмент свой, личный.

Я медленно вдохнул, сглотнул скопившуюся слюну, провёл кончиком языка по ровным зубам и выдохнул — просто чтобы по привычке проверить контроль над телом. Дышать здесь было чем-то вроде условности, но сама последовательность работала: язык слушается, горло слушается, грудная клетка движется, голова ясная.

Спешить в этом пространстве было абсолютно некуда. Данный транзитный пункт я изучил вдоль и поперёк за сотни лет. Не могу сказать, что испытывал к нему тёплые чувства — искренне любить посмертную черную пустоту означает расписаться в ментальном сдвиге. Но привыкнуть, как известно, можно ко всему, если у тебя в запасе имеется солидный багаж летальных исходов.

Последняя земная жизнь всё ещё цеплялась за мои подкорковые структуры обрывками воспоминаний, песком и чужой кровью. Я слишком отчётливо помнил своих последних пациентов: вихрастого мальчишку с проникающим осколочным ранением живота, который выкарабкался вопреки всем худшим прогнозам; измождённую женщину, которой пришлось ампутировать раздробленную конечность при тусклом свете керосиновой лампы; суховатого старика, хрипло просившего не тратить на него дефицитные стерильные бинты, потому что «молодым нужнее».

Африканский песок я помнил с какой-то особенной, ядовитой отчётливостью. Он скрипел на зубах, забивался в швы армейских ботинок, въедался в волосы, портил тонкие хирургические инструменты и оседал в складках одежды даже там, где его не должно было быть по всем законам физики. Порой казалось, что последние четыре года той жизни состояли из липкой крови, вездесущей пыли и бесконечных попыток отыскать среди хлама хотя бы одну неиспользованную иглу для шприца.

Интересно, сумели ли уцелевшие машины довезти остатки груза до госпиталя?

Мысль мелькнула сама собой, заставив меня недовольно поморщиться. Глупо. Та реальность окончательно отрезана и осталась далеко позади: чужой мир, иные законы, сгоревшая дорога. За все сорок с лишним циклов я ни разу не возвращался в одну и ту же вселенную дважды. До сих пор я не имел ни малейшего представления о том, продолжают ли покинутые мной миры своё существование после моей кончины, или же они мгновенно схлопываются, точно чужой сон в момент пробуждения.

Хотелось, конечно, верить в первое. Но проверить эту гипотезу было решительно негде.

Я набрал полную грудь воздуха, мысленно досчитал до десяти и плавно выдохнул. Это простое упражнение не стирало накопленный опыт — стирать его я и сам бы не позволил. Однако после такой секундной медитации призраки прошлого переставали заслонять обзор, возвращаясь на своё законное место: превращаясь в тяжелый, но полезный багаж за плечами, а не в глухую стену перед самым носом.

Пора двигаться дальше.

Я рывком сел. Мышцы сработали идеально, будто час назад я не валялся с пробитой головой под обстрелом. Никаких следов крови под воротником, никакой пульсирующей боли в затылочной кости, ни единого осколка в рёбрах. Одежда тоже обновилась до стандартного стартового комплекта: привычные синие джинсы, простая хлопковая футболка с давно выцветшим принтом и старые кроссовки.

Абсолютно чистые, без единого пятнышка.

В этом промежуточном лимбе материя не подвергалась износу и загрязнению. Даже эти кроссовки, которые я в своей самой первой жизни приобрёл на сезонной распродаже с огромной скидкой и гарантированно убил бы за пару месяцев активной ходьбы по асфальту, держались здесь уже бессчётное количество веков. Кто именно из архитекторов мироздания определил, что именно этот конкретный гардероб должен являться моей базовой формой, я за полторы тысячи лет так и не докопался. То ли у высших сил был весьма специфический вкус, то ли система банально экономила виртуальную память на текстурах.

Я не торопясь поднялся на ноги, на автомате отряхнул ладони о штанины и лишь затем усмехнулся, вспомнив, что пачкаться здесь нечему. Под подошвами не прощупывалось никакого пола — лишь твёрдая, монолитная опора, напоминающая по ощущениям невероятно толстое, невидимое стекло.

А затем впереди, как и всегда, забрезжил свет.

Сперва это была крошечная, едва различимая точка, размером меньше булавочной головки. Она неизменно возникала на горизонте ровно в тот момент, когда я окончательно принимал факт своей кончины и настраивался на продолжение пути.

Я шумно вздохнул и зашагал вперёд.

Первые метры дистанции каждый раз вызывали у мозга глубинное, чисто физиологическое раздражение. Стопа опускалась в абсолютную пустоту, вестибулярный аппарат честно фиксировал перенос веса, а базовый здравый смысл внутри черепа ворчал, что подобные фокусы невозможны. Самое неприятное — шаги не издавали ни единого звука. Это безмолвие раздражало сильнее, чем можно было предположить: ты отчётливо чувствуешь работу икроножных мышц, ритм дыхания, балансировку тела, но под ногами словно раскинулся вакуум.

Весь этот пеший транзит обычно занимал по субъективным ощущениям порядка трёх-четырёх часов. Здесь вообще бессмысленно рассуждать о хронологии: с равным успехом могла пройти как одна минута, так и целое столетие. Карманных часов на входе никто не выдавал, а уточнять время у пустоты — занятие неблагодарное.

В самом начале пути перед внутренним взором ещё непроизвольно детонировал внедорожник, мелькали окровавленные ладони и разлетающиеся пакеты с раствором. Чуть позже эти картины сменялись сухим, металлическим привкусом на языке. Ещё дальше — чистым глухим раздражением от бесшумной ходьбы. К финальной точке маршрута я обычно подходил уже не как погибший полевой хирург, солдат, маг или ремесленник, а как профессиональный выживальщик, которому в очередной раз предстоит экстренно разбираться, в какое именно болото его решило забросить слепое провидение.

Память по укоренившейся привычке лениво перелистывала страницы прошлых воплощений. Не все подряд — поднять весь этот колоссальный массив данных за один раз невозможно, да и практической пользы в этом ноль. Первое: Москва, обледенелый подъезд, хруст костей. Второе: пасторальный средневековый городок, сын деревенского кузнеца, скоротечная лихорадка в двадцать восемь лет. Третье: привычная Земля, но с изнанкой из довольно жуткой магии. Четвёртое: некое подобие феодальной Японии эпохи Эдо, только с плотоядными демонами, которые искренне считали человеческое население исключительно кормовой базой.

Пятая жизнь прошла в глухом, задыхающемся постапокалипсисе. Скверное было место. Чудовищное. Зато именно там я раз и навсегда понял настоящую цену глотка чистой, нерадиоактивной воды.

Дальше хронология ломалась, превращаясь в хаотичную россыпь осколков: чужие фиолетовые небеса, незнакомые наречия, монументальные крепости, казавшиеся их строителям вечными, женщины, которых я когда-то искренне согревал в постели, и дети, чьи имена я панически боялся со временем позабыть до конца. Человеческая память вообще оказалась довольно паршивым хранилищем: она безжалостно стирала лица тех, за кого я отчаянно держался, зато бережно консервировала всякий ментальный хлам — вкус пересоленного копеечного супа, специфическую трещину на фарфоровой чашке или обрывок чужого дурацкого смеха за тонкой стеной.

Прежние жизни неумолимо тускнели, оседая на дно сознания. Но их сухой остаток всегда оставался со мной.

Точка света впереди разрослась до массивного, ослепительного круга, напоминающего луч мощного военного прожектора, направленного строго сверху вниз в абсолютном ничто. Световое пятно имело около десяти метров в диаметре. И ровно по центру этого круга высился он.

Нет, вовсе не Создатель.

После такого внушительного послужного списка смертей я имел полное моральное право рассчитывать хотя бы на короткую аудиенцию: верховное божество, величественный архангел, высший демон с готовым пергаментным контрактом или, на худой конец, апостол Пётр с увесистым гроссбухом человеческих прегрешений. Но бюрократия мироздания, по всей видимости, относила излишний драматизм к нецелевым статьям расходов.

Посреди сияния монументально высился классический игровой автомат.

Старый, тяжеловесный, до боли похожий на тех механических «одноруких бандитов», что в конце двадцатого века пачками заполняли сомнительные заведения Лас-Вегаса. В одном из своих давних перерождений я умудрился прожить в Неваде почти до глубокой старости и прекрасно помнил эти душные залы: застоявшийся сигаретный дым, дешёвый мужской одеколон, землистые лица игроков и чужие призрачные надежды, которые несчастные пачками скармливали прожорливым механизмам вместе с последними монетами.

Этот конкретный аппарат выглядел так, словно его бесцеремонно выдернули из такого зала за шкирку и бросили посреди вечности. Корпус из потемневшего от времени дерева, покрытый густой сетью мелких трещин лак, потускневший от сырости металл клёпок, местами облупившаяся краска. Когда-то, в пору своей молодости, всё это сооружение, вероятно, сверкало позолотой и выглядело празднично. Теперь же автомат казался древним, невероятно упрямым и абсолютно чужеродным элементом посреди небытия.

Широкий центральный экран оставался мёртвым и тёмным. Он был разделён на три секции — по одной на каждый барабан. Длинный стальной рычаг, увенчанный массивным красным шаром, блестел так ярко, будто его полировали непосредственно перед моим приходом.

Никаких загробных наставлений. Никаких сводов правил. Никаких призраков умерших родственников с мудрыми напутствиями.

Только тьма, столб света и допотопный игровой автомат.

Вполне рабочая схема.

Я подошёл вплотную, привычно опустил ладонь на шарообразное навершие и непроизвольно поморщился. Металл, как и во все предыдущие разы, оказался леденящим. Пальцы тут же перехватило лёгкой, болезненной судорогой.

— Ну что, — негромко произнёс я. Голос в этом вакууме прозвучал глухо, словно пробиваясь через слой плотной ваты. — Погнали по новой.

И с силой потянул рычаг на себя, уводя его вниз.

Механизм поддался туго, с характерным сухим хрустом не смазанных шестерёнок. Глубоко внутри автомата что-то натужно загудело, защёлкало, приходя в движение. Экран мгновенно вспыхнул ядовитым неоновым светом, и в трёх его секциях с бешеной скоростью завертелись независимые барабаны.

Первый барабан традиционно определял грядущий мир.

Разнообразные графические символы замелькали слишком быстро, чтобы обычный человеческий глаз мог их дифференцировать, однако за десятки вынужденных попаданий я натренировался мимоходом выхватывать знакомые силуэты. Вот промелькнул угловатый знак вселенной, где я три года давился отвратительной армейской кашей и крайне неудачно попытался подискутировать с ситхом. Вот смазанная руна из классического фэнтези, где местные чародеи узаконили поборы с населения, изящно назвав их «священным вкладом в баланс». Вот пёстрый геральдический щит реальности, куда я не согласился бы вернуться даже под страхом окончательного стирания души.

В прошлых жизнях я неоднократно пытался как-то повлиять на итоговый результат: дёргал стальной рычаг в строго определённые моменты, варьировал усилие, высчитывал частоту оборотов, пытался подстроиться под внутренний ритм машины. Всё это оказалось пустой тратой сил. Автомат всегда выдавал исключительно то, что считал нужным.

Вращение первого барабана начало плавно замедляться.

Раздался резкий металлический щелчок.

В первой секции экрана чётко проступили крупные белые литеры на контрастном чёрном фоне.

BLEACH.

Я удивленно моргнул. Затем повторил движение, уже медленнее, вглядываясь в буквы.

Блич.

Мир проводников душ и монструозных Пустых. Пространство, где правят бал летающие на огромной скорости люди в чёрных халатах, исполинские катаны, чудовища с белыми масками и сквозными дырами в груди, а также эксцентричные подростки, пафосно выкрикивающие названия своих боевых техник с такой искренней серьёзностью, будто без словесного сопровождения сталь обидится и наотрез откажется резать противника.

Я неплохо помнил первоисточник. Смотрел этот сериал еще в своей самой первой, московской жизни, на допотопном ноутбуке в студенческом общежитии. Удивительные выкрутасы памяти: она могла начисто стереть имя соседа по комнате из третьей или седьмой жизни, но мёртвой хваткой удерживала сюжеты аниме, видеоигры и прочий развлекательный хлам из первоисточника. Отличная работа, мозг. Приоритеты расставлены просто безупречно.

Общие контуры вселенной всплывали достаточно отчётливо: Ичиго Куросаки, трущобы Руконгая, Сейрейтей, Пустые, занпакто, капитаны отрядов, арранкары, предательства и весь тот клубок загробной политики, который когда-то казался мне просто декорацией для хорошей драки. Детали после полутора тысяч лет могли поплыть как угодно. Я слишком хорошо знал собственную память, чтобы принимать школьные впечатления из первой жизни за свежую разведсводку.

Но общий вывод сомнений не вызывал: место опасное.

И всё же далеко не самое паршивое из возможных. Насколько я помнил первоисточник, у этого мира хотя бы существовали относительно устойчивые правила, которые можно было наблюдать, проверять и постепенно раскладывать по полкам. Кривые, местами жестокие и откровенно нелепые — но не меняющиеся каждый вторник просто потому, что местный бог проснулся в дурном настроении. После реальностей, где фундаментальная физика действительно могла внезапно перестать сотрудничать, даже такой уровень предсказуемости выглядел подарком.

Тем временем второй барабан продолжал своё вращение.

Оболочка. Тело.

Сам автомат в системных строках иногда деликатно именовал этот пункт «внешностью», но подобная формулировка казалась мне слишком мягкой и неточной. Механизм менял не просто длину причёски или пигментацию радужки — он заново перекраивал мой рост, структуру костей, мышечную массу, тембр голоса, динамику походки, базовые рефлексы и даже некоторые подсознательные привычки. После одного чрезмерно массивного и высокого тела я целую неделю на автомате бился плечами о дверные косяки. После другого — заново привыкал к звучанию собственного голоса, постоянно ловя себя на том, что разговариваю значительно тише, чем планировал изначально.

Новое тело — это не просто сменная одежда. Оно подспудно навязывает разуму свои паттерны. Древняя кровь может тянуть к первобытной охоте, тёмное магическое наследство предков — к кровавым ритуалам, а чужая биология — подсовывать совершенно непривычную логику и желания. За долгие века я научился сначала хладнокровно фиксировать подобные импульсы, а уже потом решать, мои они или их транслирует свежая плоть.

Тем не менее перед второй секцией экрана я всё равно непроизвольно подался вперёд. Любопытство — крайне скверная болезнь, она практически не поддаётся лечению, даже если её сорок раз подряд пытались ликвидировать с особой жестокостью.

Иногда машина подсовывала мне абсолютно заурядные, серые тела, позволяющие без труда затеряться в любой толпе. Иногда — безупречных красавцев. Изредка — откровенных уродов. А несколько раз мне и вовсе доставалась точная внешность знаковых персонажей из различных вымышленных или реальных миров.

Помню, как однажды я прожил без малого тридцать лет в теле длинноволосого эльфийского лучника с характерными острыми ушами. Эстетически это выглядело великолепно, спору нет, но попробуй потом объясни суеверным местным крестьянам, что ты не являешься духом леса и совершенно не обязан благословлять их домашний скот на здоровое потомство.

В другой раз система умудрилась выдать мне точную копию действующего президента какой-то крупной державы. Та жизнь вышла невероятно неловкой. Настолько, что вспоминать детали до сих пор не хочется.

Второй барабан с сухим щелчком замер.

Во второй секции проступило детализированное изображение.

Я невольно застыл на месте, перестав дышать.

Мужчина.

И это был не просто очередной симпатичный персонаж. Такой человек словно заранее просился на пьедестал монументальной статуи и в центр какого-нибудь тоталитарного культа. От одного взгляда на него уже начинало пахнуть крайне разрушительными политическими реформами.

Резкие, словно высеченные из мрамора черты лица, высокие аристократические скулы, тяжеловесный волевой подбородок, идеальной формы прямой нос и губы, замершие в линии несокрушимой уверенности. Длинные смоляные волосы ниспадали значительно ниже плеч. На голове покоился изящный золотой лавровый венок. Одеяние отдаленно напоминало античную римскую тогу, однако было расшито золотым узором столь плотно, что рядовой смертный к такой ткани должен был прикасаться исключительно по предварительной расписке. На широких плечах громоздко высились массивные наплечники, украшенные рельефными изображениями имперских орлов и расходящихся веером молний.

В своей правой руке этот человек уверенно сжимал исполинский пылающий меч.

Лезвие клинка словно целиком состояло из первородного, яростного огня. Пламя бешено плясало вдоль кромок стали, но при этом совершенно не причиняло вреда коже владельца. Яркий свет, исходящий от этого оружия, ложился на лицо мужчины резкими, глубокими тенями, делая его облик по-настоящему пугающим, монументальным.

Я медленно, со свистом выдохнул воздух через ноздри.

Ну разумеется. Кто бы сомневался.

Император Человечества.

Вселенная Warhammer 40,000. Тот самый. Повелитель людской расы из мрачного и беспросветного будущего, где концепцию надежды, кажется, списали в утиль за абсолютной неэффективностью как ресурс. Бессмертный полубог, существо запредельной, непостижимой псионической мощи, будущий пленник Золотого Трона Терры, единственный спаситель и одновременно с этим величайшее проклятие собственного биологического вида.

Я продолжал стоять, намертво вцепившись в ледяной рычаг, и во все глаза разглядывал мерцающий дисплей.

Оболочка Императора Человечества в реалиях мира Блич.

Прилив неуместного восторга быстро сменился сухой оценкой ситуации. Даже если от реальной ментальной мощи оригинала мне не достанется ничего, одной внешности хватит, чтобы забыть о незаметном старте. Исполинская фигура, золото, лавровый венок, лицо ходячего памятника самому себе — не лучший набор для человека, который хотел бы сначала спокойно осмотреться.

Как именно местные власти отреагируют на неопознанную душу такого вида, я не знал и знать не мог. Сериал помнился кусками, а собственного опыта общения с Готэем у меня не было. Значит, после материализации — понять, где я оказался, проверить тело, по возможности раздобыть менее приметную одежду и не лезть к официальным властям, пока не разберусь хотя бы в местных правилах.

Ладно. С этим разберемся по ходу дела.

Оставался последний, третий барабан.

Уникальная способность.

В каждом предыдущем воплощении этот чертов механизм выдавал мне какой-нибудь обособленный бонус. Далеко не всегда это было нечто сугубо боевое или разрушительное: порой выпадала полезная бытовая мелочь вроде абсолютной синестетической памяти, ускоренной регенерации мягких тканей или врождённой способности обходиться без сна по нескольку суток подряд. Иногда, впрочем, везло на вещи посерьёзнее.

Пирокинез. Направленный телекинез. Чтение поверхностных мыслей.

Помню, как в одной из жизней мне достался редкий дар мгновенно видеть слабые места в любой искусственной конструкции. Я тогда заделался профессиональным архитектором и спроектировал несколько монументальных зданий, которые — если тот мир не аннигилировал окончательно после моей кончины — вполне способны простоять не одну тысячу лет.

В другой раз я на автомате понимал абсолютно любой существующий язык и с удивлением обнаружил, что дар распространяется в том числе и на звериное наречие. Первые недели две это казалось забавным аттракционом. А затем стремительно выяснилось, что подавляющее большинство представителей фауны — собеседники крайне унылые и ограниченные: девяносто процентов их мысленного потока состоят из примитивных рассуждений о еде, сиюминутном страхе, спаривании и бесконечных претензиях к текущим погодным условиям.

Третий барабан мерно вращался.

Я внимательно следил за проносящимися пиктограммами и терпеливо ждал. Большой палец правой руки привычно отбивал дробь по ледяному металлу старой рукояти.

Сверхбыстрое исцеление? Идеальная маскировка? Локальный контроль над временем? Да хотя бы банальный навык скрытности — что угодно, что позволит не погибнуть в первые же двадцать четыре часа и обеспечит минимальное пространство для тактического маневра.

Ряд символов продолжал крутиться.

И крутиться.

Я недовольно нахмурился, чувствуя подвох.

Обычно вся процедура занимала куда меньше времени. Десять секунд, пятнадцать, от силы — двадцать. После чего на экране неизменно фиксировалось итоговое слово или понятный символ. Сейчас же знаки мелькали подозрительно долго, а в монотонном механическом гудении аппарата прорезалась отчётливая, неестественная неровность, напоминающая звук заклинившего шестерёночного зубца.

Под рёбрами нехорошо, тревожно кольнуло.

Наконец внутренний вал автомата начал сбавлять обороты: как-то судорожно, рывками, словно система сама никак не могла определиться, что именно ей следует продемонстрировать пользователю.

Ещё медленнее. Ещё один натужный оборот.

Полная остановка.

В третьей секции экрана не отобразилось ровным счётом ничего.

Вообще.

Там зиял абсолютно пустой, глухой чёрный прямоугольник: ни единого буквенного обозначения, ни схематичной пиктограммы, ни самой захудалой руны.

Я продолжал стоять и тупо смотреть на эту пустоту.

Первые секунды я наивно рассчитывал, что древний дисплей банально моргнёт, перезагрузится и выдаст адекватный результат. Но довольно быстро пришло осознание: ничего он не выдаст.

Привычное правило, не менявшееся веками, внезапно дало сбой. Единственная настоящая константа всего моего затянувшегося посмертия вдруг решила преподнести сюрприз — и это мне совсем не понравилось.

За все прошлые циклы автомат без исключений снабжал меня хоть каким-то стартовым капиталом. Даже в самом неудачном и нелепом воплощении мне достался пассивный навык безошибочно распознавать ложь по интонации собеседника. Слабый инструмент, ситуативный, но вполне рабочий.

А здесь — звенящая пустота. Blank.

Что именно это означало, я понятия не имел. Отсутствие бонуса? Ошибка вывода? Нечто, для чего у машины просто не нашлось обозначения? Проверить ни одну версию было нечем.

— Эй, — негромко обратился я к деревянному ящику. — Мы вообще-то так не договаривались. Условия сделки были другими.

Аппарат предсказуемо хранил гробовое молчание.

Я с размаху ударил ладонью по его деревянному боку. Раз. Затем, перехватив поудобнее, приложился кулаком ещё раз. Костяшки пальцев моментально отозвались тупой, вполне осязаемой болью, однако массивный корпус даже не шелохнулся. Старый советский телевизор после хорошей затрещины хотя бы иногда подавал признаки жизни.

Дисплей по-прежнему оставался девственно чистым. Стальной рычаг намертво заклинило в крайнем нижнем положении.

— Великолепно, — сквозь зубы процедил я. — Оболочка Императора Человечества, мир Блич и абсолютно пустой третий слот. Премиальная комплектация, ничего не скажешь.

Я из принципа приложился к корпусу ещё раз. Уже без какого-либо расчёта на результат, исключительно ради того, чтобы занять руки и дать выход закипающему раздражению.

— У тебя что, даже паршивой регенерации мелких царапин на складе не нашлось? Или хотя бы врождённого навыка варить безупречный эспрессо из дорожной пыли?

Разумеется, ответа не последовало.

Вместо этого сияющий круг света вокруг автомата начал стремительно расширяться в диаметре.

Я скосил глаза на быстро надвигающуюся границу светового пятна и тихо, ёмко выругался. Белизна агрессивно поползла во все стороны, оттесняя привычную тьму, затапливая окружающее пространство и безжалостно стирая саму концепцию пустоты. Всё развивалось по стандартному, необратимому сценарию: после остановки третьего барабана ты можешь возмущаться и спорить сколько угодно, но времени на дискуссии система никогда не выделяла.

Это означало немедленный старт переноса.

Я нехотя разжал пальцы, отпуская холодный металл рукояти.

Пытаться спорить, взывать к логике или открыто угрожать этой бездушной машине я пробовал ещё пару десятков жизней назад. Как-то раз я даже попытался физически перевернуть эту проклятую тумбу. Автомат тогда не сдвинулся ни на долю миллиметра, зато сорванная спина болела до самого переноса и надолго отбила охоту проверять мебель мироздания на прочность.

Я сделал глубокий, размеренный вдох, заставляя мышцы рук расслабиться. Страх никуда не делся, но спорить с уже запущенным переносом было бессмысленно. Первое правило оставалось прежним: оказаться на месте, выжить и только потом разбираться, что именно мне досталось вместе с новым телом и пустым третьим слотом.

Световая волна вплотную подобралась к лицу, заливая обзор. Я упрямо щурился до последнего.

— Ну, по крайней мере, скучно точно не будет, — произнёс я в пустоту.

Белизна накрыла меня. Сквозь неё почти сразу прорвались первые ощущения нового мира: резкие краски, оглушительные звуки, непривычные запахи. Следом фантомная боль прошила обновлённую нервную систему — уже не от разрушения плоти, а от её формирования. Меня затянуло дальше, будто щепку в водоворот.

На краткий миг память вернула последний земной маршрут так ярко, что я почти почувствовал сухую пыль на языке и песок на зубах. И именно тогда в голову пришла последняя, до смешного приземлённая мысль.

Только бы в этот раз обошлось без чёртовых песчаных бурь.

Сознание погасло.

После тьмы небытия всегда приходит свет. Не мягкий, рассветный, а резкий, злой — будто кто-то решил ввинтить раскалённые спицы прямо в глазницы. Я зажмурился, но это, разумеется, не помогло. Солнце прошивало веки насквозь, выжигая мир мутным багровым цветом и настойчиво напоминая: поздравляю, ты снова где-то живой. Ну, или почти живой. В моём случае нюансы случались регулярно.

Где-то неподалёку надрывно и противно орала птица. С таким надрывом, будто у неё только что отобрали смысл жизни, и теперь она требует у вселенной компенсацию. После абсолютной тишины посмертия этот визг даже немного радовал. Почти.

Запахи вернулись следом: пыль, сухая трава, старое дерево, что-то кислое, человеческое и давно немытое. Нос тут же попытался пожаловаться, но я мысленно поставил ему прогул. На языке появился вкус слюны, в лёгкие вошёл тёплый, шероховатый воздух с отчётливым привкусом пепла.

Перерождения никогда не бывают приятными, но в первых мгновениях после небытия есть свой кайф: тело ноет, нос морщится от вони, лёгкие цепляются за первый вдох — и ты понимаешь, что тебя опять выпнули в существование. Наверное, для кого-то это событие. После сорока с лишним смертей — уже скорее знакомая процедура.

Я лежал неподвижно, не открывая глаз, и собирал себя по кускам. Сначала пальцы: длинные, сильные, отозвавшиеся сразу, без привычной после переноса ватности. Под ногтями скрипнула пыль. Я сжал кулак — сухожилия двинулись под кожей мягко и уверенно. Другая рука слушалась точно так же. Ноги, шея, спина — всё работало без задержки. Чужая оболочка вела себя так, будто всю жизнь только меня и ждала.

Бывало хуже. Сильно хуже.

Однажды я очнулся в теле восьмилетнего ребёнка и первые полгода падал чаще, чем ходил. В другой жизни получил тушу с наглухо убитым коленом: сделал три шага, высказал много нового местным богам и лёг обратно. Сейчас судьба, похоже, решила компенсировать прошлые издевательства.

А потом меня накрыло.

Без боли и судорог — просто где-то под рёбрами распахнулась бездонная пропасть, и в неё хлынуло нечто горячее, тяжёлое и абсолютно живое. Сила текла вместе с дыханием, пульсировала в такт крови и отчаянно рвалась наружу просто потому, что могла. Под кожей на груди ощутимо потеплело, словно внутри лениво раздували угли.

Я напрягся.

Сила замерла сразу — без борьбы и рывков, без дикого характера, который в прошлых жизнях иногда приходилось усмирять месяцами. Чуть ослабил внутреннюю хватку — она потекла к пальцам. Сжал — остановилась. Повторил ещё раз. Тот же результат.

Вот так просто. Даже слишком.

Я попробовал привычный приём дыхания — мимо. Потянулся так, как когда-то тянулся к магии, — тоже не то. Старые шаблоны здесь не работали, а новая сила всё равно слушалась подозрительно легко.

«Либо я на автомате освоил управление этой дрянью, — подумал я, всё ещё валяясь на земле, — либо тело само знает, что делать, а я тут просто пассажир». Вторая мысль мне совсем не понравилась.

Но заниматься внутренней философией можно было и позже. Для начала стоило открыть глаза.

Я сел. С белой тоги посыпалась налипшая сухая земля, из-под бедра выскочил мелкий камешек. Движение вышло на удивление лёгким. Мышцы сработали идеально: ни скрипа в суставах, ни затёкшей спины, ни головокружения. Такое чувство, будто тело вообще не спало, а просто терпеливо ждало, пока я перестану прохлаждаться.

Я поднёс ладони к лицу. Большие, с длинными пальцами. Кожа чистая, без единого изъяна. В прошлой жизни у меня был отличный, честный рубец на предплечье — с историей, со смыслом, — а здесь не осталось ничего, словно эту оболочку только что сошлифовали на станке и выдали со склада. Стерильно, без единой рабочей царапины.

Одежда вызвала отдельную паузу.

Белоснежная тога, расшитая золотыми нитями. Мягкая, дорогая ткань, совершенно не предназначенная для местной грязи. На плечах — тяжёлые наплечники с орлами. На голове — золотой лавровый венок. Я снял его, повертел перед носом и аккуратно водрузил обратно. Венок холодил кожу и слегка цеплял волосы, мгновенно добавив пафосному божественному образу изрядную долю бытового идиотизма. В конце концов, раз уж выпало быть Императором, надо соответствовать и ходить при полном параде.

Потом я поднялся и впервые нормально осмотрелся. Пейзаж вокруг, прямо скажем, парадным не выглядел: покосившиеся деревянные лачуги, крыши из соломы, трухи и честного слова, узкие грязные проходы между домами и пыль. Столько пыли, будто местные считали её главным строительным материалом. Пахло старым деревом, сушёной рыбой, дымом и чем-то неуловимым, напоминающим холодный пепел на языке.

Люди, сновавшие по переулкам, были одеты в одинаково унылые кимоно — серые, бурые, засаленные до блеска. Низкорослые, темноволосые, с лицами, на которых усталость давно стала частью анатомии. Двигались они медленно, будто экономили каждую калорию. Если догадка про загробный мир из Bleach верна, картина сходилась слишком хорошо: кимоно, нищета и пустые взгляды тех, кому вместо обещанного рая подсунули ту же самую убогую бедность, только теперь посмертную.

Но торопиться с оценками я не собирался. Излишняя уверенность в условиях неизвестности — это самый быстрый способ пропустить первый, решающий удар.

Ещё бросалось в глаза, что на улице никто не смеялся и почти не разговаривал. Только шарканье ног, сухой ветер, скрип телеги вдалеке и всё та же хриплая птица, которая, похоже, решила стать официальным фоном моего перерождения. Где-то коротко хлопнула ставня, и сразу стало понятно: за мной наблюдают.

Я обвёл взглядом этот натюрморт и негромко буркнул:

— Тотошка, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе.

Улыбка сама полезла на губы. Потом опустил взгляд на свои орлы, золото и... босые ноги. Обувь в автомате перерождений не предусмотрели. Серьёзно? Тело Императора Человечества, лавровый венок, вид живого бога — а ботинки зажали.

Честно говоря, опасения были. Когда на экране автомата появилось лицо Императора, я приготовился к худшему. Вархаммеровский оригинал, если память не подводила, вымахивал под четыре метра. Ходить эдакой башней и цеплять головой потолки мне не улыбалось, но судьба, кажется, сжалилась.

— Придётся смириться со своей карликовостью, — хмыкнул я, прикидывая рост относительно ближайшей избушки. — Всего-то метра два двадцать. Ну, два тридцать максимум. Повезло.

«Повезло» — это, конечно, громко сказано. Я возвышался над местными, как шкаф посреди детского сада. Прохожие быстро это заметили: бросали короткие взгляды, останавливались, пятились. Один мужик с ведром так засмотрелся, что пролил воду себе на ногу и даже не выругался.

Впрочем, прятаться было поздно, а паниковать — скучно. Поэтому я, как человек, давно потерявший стыд и большую часть социальных тормозов, начал разминаться прямо посреди улицы.

Сначала дыхание: лёгкие раздулись, как кузнечные мехи. Воздух царапал горло, но дышалось слишком легко. Несколько раз взмахнул руками, повернул корпус, проверил равновесие, наклонился — пальцы без труда коснулись земли. Колени не хрустнули, спина не возмутилась. Пыль, правда, послушно липла к босым ступням, и это немного портило величие момента.

Вес чувствовался, но не мешал. Стоило повернуться — плечи, спина и ноги срабатывали как единое целое, без лишнего рывка. Это был не неповоротливый амбал, набравший массу в ущерб скорости, а кто-то огромный, тяжёлый и опасно точный в каждом движении.

Пока я не мог оценить силу объективно — для этого нужен был противник или хотя бы приличный булыжник, который можно с умным видом запустить в стену. Но интуиция уже шептала: эта туша способна на многое. И это радовало. Особенно с учётом того, что меня выкинуло в мир шинигами, Пустых и парней, которые называют свои мечи по имени.

Но жить хотелось прямо сейчас. Для начала — найти воду, потом тень, а затем — кого-нибудь разговорчивого, кто не попытается сразу ткнуть в меня железом. Желательно именно в таком порядке.

Я как раз разминал плечо, когда взгляд зацепился за четвёрку мужчин поодаль. До воды я, похоже, не дошёл.

Они выделялись не одеждой — та была такой же рваной и грязной, как у остальных, — а повадками. Держались кучно, но без строя и явно привыкли брать числом. На поясах — мечи, не кухонные тесаки, а изношенное, но вполне рабочее холодное оружие. Один жевал травинку, другой лениво чесал бок под поясом, но глаза у всех были слишком внимательными для обычных обывателей. Коренастый наклонился к босому пацану, выслушал торопливый шёпот и отмахнулся. Пацан тут же нырнул между домами — местная агентурная сеть на грязных пятках.

Главарь — невысокий, плотный, с перебитым носом и привычно зажатыми плечами человека, готового ударить первым, — шёл впереди. Остальные жались чуть сбоку: достаточно близко, чтобы казаться стаей, и достаточно далеко, чтобы при провале дать дёру. Вечная классика.

После короткого совещания четвёрка двинулась ко мне. Окружающие отреагировали мгновенно: люди расступались, вжимали головы в плечи и отводили глаза. Женщина у ближайшей стены судорожно прижала к груди пустую корзину, будто у неё могли отнять и её. Старик, чинивший верёвку, уткнулся в узел так старательно, словно ничего интереснее в мире не существовало. Не уважение — просто въевшаяся в подкорку привычка не попадаться под руку.

Я смотрел на это и улыбался. Угроза была слишком знакомой. Этих персонажей не нужно было раскладывать по неизвестным законам нового мира и долго гадать об их мотивах. Всё было просто: они опасны для слабых, раздуты от собственной важности и свято уверены, что мир устроен правильно, пока на их стороне численное преимущество и кусок стали на поясе.

Я отметил мечи, расстояние между противниками, ведущую руку главаря и то, что левый бок бородатого почти не прикрыт. Прикинул, кто побежит первым, кто замрёт, а кто попытается ударить в спину. Расслабил плечи и позволил ладоням свободно повиснуть вдоль тела. На лица почти не смотрел: локти, колени, хватка на рукояти, распределение веса — тело всегда выдаёт правду раньше языка. Умереть в первые пять минут от местного сюрприза было бы глупо. Даже если каждый из них окажется мастером меча, в чём я сильно сомневался, новое тело явно позволяло за себя постоять.

Главарь шагал с видом человека, твёрдо намеренного продемонстрировать статус хозяина улицы. На каждом третьем шаге он машинально поправлял ножны. Чем ближе он подходил, тем сильнее меня накрывало абсурдное дежавю. Из глубин памяти одной из земных жизней всплыл старый комичный ролик: азиат с мечом и его нелепая коронная фраза: «На мечах сражаться будем?».

Картинка встала перед глазами настолько ярко, что я не выдержал. Уголки губ дрогнули. Я честно пытался сохранить статусное лицо, но физиономия Императора выдала такую многообещающую ухмылку, будто живой бог вспомнил очень удачную шутку палача.

Четвёрка сбилась с шага. Главарь замер на полушаге, один из подручных едва не налетел ему на спину, двое других остановились следом. Улыбка им явно не понравилась.

Началось короткое совещание. Главарь шипел на своих и тыкал пальцем в мою сторону; те отвечали без особого энтузиазма и всё чаще поглядывали назад.

— Думают, — пробормотал я. — Жадность уже пришла, смелость задерживается.

Через минуту они всё же двинулись дальше. Главарь шёл первым, сжав челюсть и держа ладонь на рукояти. Подручные держались за ним, но прежней бодрости в походке уже не было.

Они остановились в двух шагах. Для меня — удобная дистанция, для них — слишком близкая. Главарь задрал голову, встретился со мной взглядом и сглотнул. Я не шевелился и не торопил.

«Смелый всё-таки малый, — отметил я про себя. — Хоть и гопник обыкновенный».

За его спиной троица молчала. Один косился на мои руки, другой — на венок, третий заметно перенёс вес назад, готовясь при случае отступить.

— Новенький? — хрипнул перебитый нос. Голос был такой, словно парень чаще орёт на базаре, чем разговаривает. — Тогда топай к Мацуре-сама. И побрякушку свою отдай. С золотом тут просто так не ходят.

Я не ответил. Смотрел без агрессии — так поглядывают на лающую за забором собаку: гавкай, мол, мне не жалко.

Главарь скривился. Сделал полшага ближе — не потому, что хотел, а потому что сзади подпирали свои. Носки его ступней при этом остались развёрнуты чуть в сторону, к отходу. Ни один из них не держал дистанцию правильно. Двое смотрели на мои плечи, а не на руки. Злости много, мыслей мало.

— Ты глухой? — рявкнул он и коротко, с лязгом дёрнул меч из ножен. — Побрякушку снял. Живо.

Я дал тишине повиснуть на несколько долгих, вязких секунд. Люди вокруг замерли. Даже птица, кажется, решила временно заткнуться.

Потом я спокойно сказал:

— Побрякушка останется там, где лежит. А ты голос приглуши. И руку от железяки убери.

Голос Императора Человечества прокатился по улице — не голос, а натуральный глас. Пафоса я не добавлял, но воздух вокруг будто разом потяжелел. У ближайшей стены кто-то тихо икнул и тут же зажал себе рот.

«С таким голосом и без ботинок проживу», — мелькнуло у меня.

Главарь на секунду опешил, а потом распалился ещё сильнее. Перед своими пятиться он уже явно не собирался.

— Ты мне угрожаешь?! — выплюнул он и вскинул меч.

Движение вышло резким, но неуклюжим: ярости много, техники ноль. Лезвие тускло блеснуло на солнце, а за спиной у главаря подручные дружно отступили на полшага. Очень слаженно, почти строевым шагом.

Я не шелохнулся и не отвёл взгляд. Главарь ждал, что я отпряну, зарычу, схвачусь за оружие — сделаю хоть что-то понятное. Не дождался.

Глядя, как он орёт и трясёт железякой, я скосил глаза на свой кулак. Потом на его грудную клетку. Нет. Проверять на нём прочность нового тела не хотелось. Напугать — как-то гуманнее. Заодно посмотрим, хватит ли слегка выпустить ту силу, что плескалась внутри.

Я не стал менять позы. Просто чуть ослабил внутреннюю хватку там, под сердцем, где плескался неподъёмно тяжёлый океан. Самую малость, на волосок.

Воздух вокруг разом уплотнился, словно в барокамере при скачке давления. Никакого сияния, молний или дешёвых спецэффектов — только тяжёлая, невидимая волна, плеснувшая наружу. Пыль у босых ног послушно легла и прижалась к земле. Ставня на соседней лачуге глухо хлопнула, а надрывная птица мигом заткнулась.

Подручные за спиной главаря побелели. Бородатый попятился и едва не упал, щуплый замер с открытым ртом, третий зажмурился, словно надеялся, что если не видеть проблему, она проявит вежливость и уйдёт сама.

А главарь смотрел на меня так, будто земля ушла у него из-под ног. Пальцы разжались сами собой. Меч клюнул остриём в пыль, но бандит даже не попытался сразу его поднять. Стоял, сбивчиво дышал и смотрел на меня расширенными зрачками.

Тяжело, будто преодолевая сопротивление воды, он всё-таки наклонился и подобрал упавший клинок. С первой попытки в ножны не попал — руки ходили ходуном. Кое-как справился со второй.

Я решил, что хватит, и снова сжал внутреннюю силу. Давление исчезло так же быстро, как появилось.

— Пошли, — хрипло бросил главарь своим. — Мацуре-сама скажем.

Он развернулся и быстро пошагал прочь. Банда ломанулась следом, только пятки сверкали.

Я выдохнул. Ни отдачи, ни усталости. И вот эта идеальная, податливая лёгкость как раз и настораживала.

В памяти сразу всплыл мальчишка-маг из одной моей прошлой жизни — с обугленными губами и выжженными глазами. Он тоже безумно радовался, что огонь слушается его без усилий. Ровно три недели радовался. Я не собирался повторять его ошибки.

Стоило мне повернуть голову, как несколько любопытных лиц в окнах тут же исчезли, оставив после себя только щели в ставнях.

— Наверное, это к лучшему, — пробормотал я. — Для начала нужно осмотреться.

Понять, куда конкретно я попал, кто здесь главный, чем живут местные, как часто сюда заглядывают твари с белыми масками и насколько далеко я смогу зайти в этой жизни. За углом мелькнула босая пятка, потом ещё одна. Кто-то уже вовсю бежал докладывать местному начальству. Прятаться поздно, а значит, остаётся идти дальше с таким видом, будто я именно это с самого начала и планировал.

Я поправил венок, стряхнул с плеча пыль, которая тут же вернулась обратно, и спокойно пошёл вдоль улицы — туда, куда умотал один из местных пацанов.

Главарь ушёл, но перед тем как свернуть за угол, он всё-таки оглянулся — быстро, зло, из-под бровей. Не как признавший поражение противник, а как зверь, который просто запомнил, где сидит слишком крупный хищник.

Ну и ладно. Будет проблема — решу. Не первая.

Лишнее внимание быстро начало утомлять. После встречи с первой четвёркой местных хищников я не стал идти напрямую за посыльным к их Мацуре-сама. Раз уж меня всё равно заметили, имело смысл сделать крюк по поселению, посмотреть по сторонам и только потом искать место, где можно спокойно разложить мысли по полочкам.

Вопросов хватало. Кто здесь действительно распоряжается? Кого боятся? Чем живут люди? Где заканчивается территория, на которой золото на чужой одежде автоматически считается приглашением к ограблению? И уже после этого можно думать о планах — коротком, длинном и отдельном запасном на случай, если первые два одновременно отправятся к чёрту.

Один план — это не план. Когда-то я потратил почти три года на военную кампанию, просчитывая снабжение, дипломатию, сезон дождей и даже цены на соль на южном тракте. Потом местный король подавился вишнёвой косточкой, и вся стройная конструкция развалилась за сутки. С тех пор я с подозрением отношусь и к идеальным стратегиям, и к свежим фруктам.

Поселение между тем уже шепталось обо мне. Стоило свернуть с более широкой улицы в тесные кварталы, как впереди начали захлопываться двери, а за спиной — поспешно стихать разговоры. Заплат на одежде прохожих было больше, чем целой ткани. Кривые дома держались на гнилых досках, подпорках и упрямстве хозяев. Женщины при моём приближении прижимали корзины к груди, старики отводили глаза, а мужчины чаще смотрели не на лицо, а на золото и чистую белую ткань.

Неудивительно. На фоне этих трущоб я выглядел как праздничный подарок, по недоразумению научившийся ходить самостоятельно.

Первый желающий распаковать подарок нашёлся через пару переулков.

Троица с тяжёлыми дубинами перегородила дорогу. Один старательно хрустнул шеей, другой расправил плечи, третий посмотрел на мой венок с настолько искренним интересом, что смысл переговоров стал понятен заранее.

Убивать их не хотелось. Первая кровь в незнакомом месте — слишком дорогой способ сообщить окружающим, что ты опасен. Местные вожаки могли решить, что появился новый конкурент, и прийти уже не втроём, а всем наличным составом. Один раз я уже наводил порядок именно так: слишком жёстко вырезал провинциальных смутьянов и вместо порядка получил затяжную партизанскую войну. Повторять опыт не тянуло.

Страх полезен, когда человек понимает, чего именно ему стоит не делать. Слепая паника обычно производит беглецов, мучеников и людей с очень плохими идеями.

Я лишь на мгновение ослабил внутреннюю хватку.

Давление коснулось улицы — совсем немного. Парень с дубиной сбился с шага, его приятель перестал изображать грозу квартала, а третий внезапно заинтересовался пылью у собственных сандалий.

— Вот и поговорили, — пробормотал я и прошёл между ними.

Дальше схема повторилась. На следующем перекрёстке пятеро костлявых юнцов увидели меня, собрались было продемонстрировать численное преимущество и после короткого намёка моей силы синхронно вспомнили о срочных делах. Один даже потянул товарища за рукав, стараясь отступить достаточно быстро, но не настолько быстро, чтобы это считалось бегством.

Ещё через пару улиц двое мужчин с ножами так старательно изображали обычных прохожих, что один даже насвистывал. После моего приближения оба переключились на изучение соседского сарая с видом потомственных плотников, которых внезапно осенила великая архитектурная мысль.

Четвёртым оказался широкоплечий тип с татуировкой на шее и сломанным носом. Он вышел из тупика, открыл рот для стандартного требования и замер. Я надавил чуть сильнее, чем на предыдущих. Громила медленно закрыл рот, очень вежливо кивнул и отступил обратно.

После этого мне надоело обслуживать местный криминал персонально.

Я оставил вокруг себя слабый, почти незаметный фон давления — тот же приём, только не коротким импульсом. Ничего сложного: чуть ослабить контроль и удерживать поток на одном уровне. По крайней мере, пока это получалось.

Эффект оказался прекрасным. Стоило очередному умнику подойти на несколько шагов, как коммерческий интерес к моей одежде резко исчезал. Кто-то сворачивал в соседний переулок. Кто-то начинал с сосредоточенным видом рассматривать крыши. Один особенно впечатлительный тип чуть не врезался в собственного подельника, когда резко передумал идти мне навстречу. Самые гордые продолжали двигаться вперёд ещё пару шагов, после чего с максимально независимым видом меняли маршрут, будто именно так и планировали с самого начала.

Я всё равно не лез к тёмным дверям и узким проходам между домами. Давление давлением, но нож из-за угла от этого не переставал быть ножом.

Постепенно стало интереснее другое. Чем дальше я шёл, тем меньше поселение походило на бесформенную свалку людей. Порядок здесь был. Мерзкий, голодный, построенный на привычном страхе, но вполне читаемый.

Старуха с тяжёлым ведром заранее уступила дорогу троим вооружённым парням. Никто её не толкнул. И не пришлось.

Чуть дальше худой мальчишка тащил связку дров. Торговец отвесил ему тяжёлый подзатыльник за медлительность. Парень только перехватил выпадающие поленья и пошёл дальше, даже не обернувшись. Похоже, подобное здесь давно перестало считаться чем-то необычным.

У соседней лавки женщина меняла сушёную рыбу на зерно. Она растирала зёрна между пальцами, принюхивалась, спорила, и торговец нехотя досыпал ещё щепоть. Монет я не увидел: обычный обмен, товар на товар. Насколько широко здесь вообще ходили деньги — вопрос пока открытый.

Но всё было не настолько мрачно.

Трое мужчин латали соседу крышу. Маленькая девочка, сердито сопя, тащила им обеими руками большой кувшин с водой. Ни надсмотрщика, ни дубины рядом не было. По крайней мере, со стороны это выглядело как обычная взаимопомощь.

У старого колодца стояла длинная очередь. Люди ворчали, толкались локтями, ругались, но порядок сохранялся. Даже двое крепких мужиков с мечами ждали своего черёда с такими лицами, будто лично оскорблены существованием очередей как явления. Интересно: здесь сила не отменяла очередь.

Чуть дальше три женщины у низкой ограды резко притихли, когда мимо прошёл высокий сухой мужчина в простой серой одежде. Без оружия, без свиты, без демонстрации силы. Улица просто стала тише. Даже мальчишка, ковырявший землю палкой, поспешно спрятал её за спину.

Я проводил мужчину взглядом и запомнил, куда он свернул. Кто он такой, я понятия не имел, но реакция окружающих стоила внимания.

У самого края застройки старик мухлевал в кости с двумя детьми. Судя по возмущённым крикам, дети уже начали догадываться, что дедушка играет не совсем честно, но продолжали хохотать.

Я задержал на них взгляд чуть дольше.

Место было дрянным, но не мёртвым. Здесь били и грабили, но рядом торговались, чинили крыши, держали очередь и смеялись с детьми. Избавь людей от постоянного голода и ежедневного страха — и результат может оказаться весьма интересным.

С таким материалом уже можно работать.

Я вышел за последние дома. Шум постепенно остался позади, а впереди открылись неровные поля, жёсткая сорная трава и редкие кривые деревья. Острые камни снова напомнили, что Император Человечества в моей комплектации почему-то поставлялся без обуви.

— Первый серьёзный государственный проект, — буркнул я, выбирая, куда поставить босую ногу. — Найти ботинки.

Пологий склон вывел меня на холм. Там я присел, взял горсть плотной глинистой земли и растёр между пальцами.

По одной горсти агрономию не построишь. Нужны пробы с разных участков, вода, сезонные наблюдения и хотя бы пробный посев. Но под ногами была не соль, не голый камень и не очевидно мёртвый грунт. Уже неплохо.

Земля хотя бы поддавалась проверке. С чудесами у меня отношения традиционно складывались хуже.

В одной жизни я попросил местных богов о дожде для погибающих посевов. Дождь пришёл. Вместе с наводнением, которое смыло половину провинции.

В другой знаменитая пророчица торжественно объявила, что мне уготовано великое предназначение. В итоге моим великим предназначением оказалось первым погибнуть в обычной придорожной засаде.

После этого к мистике я относился вежливо, но без доверия.

С трудом всё проще. Копаешь — получаешь яму. Сеешь и ухаживаешь — появляется шанс получить урожай. Учишь людей достаточно долго — иногда даже у самых безнадёжных в глазах возникает подобие осмысленного процесса. Методично заставляешь бездельников работать — рано или поздно работа тоже появляется.

Красивой легенды из этого не получится. Зато склад с зерном в голодный год полезнее любой легенды, даже самой героической.

Скучнее пророчеств, зато предсказуемее.

Я стряхнул землю с пальцев и посмотрел вниз на серые крыши.

Вообще-то разумнее всего было уйти. Найти тихое место, разобраться в новой силе, не вмешиваться в местные разборки и прожить очередную жизнь настолько спокойно, насколько это вообще возможно в мире Bleach.

Проблема заключалась во мне.

После сорока с лишним жизней и примерно полутора тысяч лет покой перестал выглядеть наградой. Если ничем себя не занимать, эпохи быстро начинают сливаться в одну серую массу. Скука при бессмертном цикле — не бытовая неприятность, а вполне реальный способ однажды обнаружить, что от твоей личности остался только набор привычек.

Правила были простые. Если можно не поступать как мудак — не поступай. Цинизм удобен, равнодушие ещё удобнее, а идти по головам ради собственного комфорта проще всего. Но повтори такой выбор сотню раз — и однажды обнаружишь, что он стал характером.

И ещё: если мир оказался запущенным и отсталым, найди себе работу. Прогрессорство давно стало для меня не миссией спасителя, а разновидностью ментальной гигиены. Сложная задача на длинной дистанции — хороший способ не превратиться в скучающее ископаемое. И, что приятно, иногда после тебя остаётся что-нибудь полезнее очередной могилы.

В последней земной жизни тот же принцип просто принял другую форму. Двадцать первый век прекрасно обходился без очередного государя, поэтому я выбрал медицину и работу там, где от неё действительно была польза. Закончилось всё, конечно, очень в духе моего везения, но сам принцип от этого хуже не стал.

А здесь работы было более чем достаточно.

По первым впечатлениям это место находилось именно на той стадии запущенности, которая всегда чесала мне руки: проблемы уже системные, но сама система ещё не настолько сложна, чтобы любой шаг требовал согласования с сотней ведомств и тремя поколениями юристов.

Любой кризисный регион начинается с базовых вещей: вода, еда, безопасность, санитария. Я автоматически начал аудит ещё на улицах и только сейчас заметил одну странность — сам я за всё это время ни разу не захотел ни есть, ни пить.

Желудок молчал. Жажды тоже не было. Воду и еду я отмечал скорее по старой профессиональной привычке.

В памяти смутно шевельнулось что-то из Bleach. Кажется, обычным душам пища почти не требовалась, а настоящая потребность появлялась у тех, у кого была заметная духовная сила. Насколько точно я помнил правило спустя полторы тысячи лет — отдельный вопрос. Проверять всё равно придётся на месте.

Если память не врёт, еда здесь была не просто бытовой мелочью. Для части населения она могла быть настоящим ограниченным ресурсом.

Я поднялся и огляделся уже внимательнее.

Поселение лежало внизу серым пятном. От него расходились дороги, вдали виднелись другие строения и тонкие цепочки дыма. Чуть в стороне блестела узкая лента ручья. Полезно. Насколько чистая вода, кому принадлежит доступ и пересыхает ли ручей — пока неизвестно, но сам источник уже стоило запомнить.

Леса на горизонте не было видно. Возможно, именно поэтому дерево здесь выглядело настолько ценным и дома собирали из любого пригодного хлама. Возможно — потому что нормальный лес находился просто за ближайшей грядой холмов. Делать выводы по одной панораме было рано.

То же самое касалось власти. Внизу явно существовали свои правила и люди, чьё появление меняло поведение улицы даже без оружия и свиты. А вот признаков сильной внешней администрации я пока не увидел. Всё выглядело так, будто она либо находится далеко, либо почти не вмешивается в жизнь этой окраины. Но «выглядело» — не значит «так и есть».

Я нашёл нагретый солнцем валун и сел, вытянув босые ноги. Ветер шевелил траву и настырно лез под тогу. Внизу продолжал жить серый комок трущоб — грязный, голодный и, как выяснилось, совсем не бесформенный.

Декорации опять сменились.

Можно было пройти мимо.

Но тогда зачем вообще проживать следующую жизнь?

Я усмехнулся и откинулся ладонями на камень.

— Ладно, — сказал я тихо. — Новый квест принят.

Для начала придётся понять правила этого места. Потом — ресурсы, людей и тех, кто считает себя хозяевами. А уже после решать, что именно здесь можно изменить и насколько далеко я действительно захочу зайти.

С этим определились.

Я сидел на нагретом камне и не спешил вставать.

Поселение внизу уже перестало быть просто грязным пятном на карте. За последние часы оно успело разложиться в голове на вполне конкретные составляющие: вода, страх, обмен, чужие ножи, слабые зачатки порядка и люди, которые ещё не окончательно забыли, как помогать друг другу. Этого хватало, чтобы сделать первый вывод: место можно брать в работу.

Не сегодня целиком, не красивым жестом и не с торжественной речью перед благодарными оборванцами. Сначала нужно было понять, на чём вообще стою я сам. Любые планы про воду, еду, дома, охрану и местных авторитетов быстро заканчивались там, где начинался первый противник, которому плевать на мой голос, рост и размер плеч. Сила у меня была, но я пока знал о ней примерно столько же, сколько босая нога знает о камне за секунду до встречи.

Я пошевелил ступней, вспомнил весь недавний гравий и поморщился. Обувь уверенно выходила в список первоочередных задач, только перед ней стоял пункт покрупнее. Если я собираюсь лезть в этот бардак не как очередной разодетый хищник, а как человек, который хочет переделать правила под себя, нужно понять собственный инструмент. Не по ощущениям «много и страшно», не по реакции уличной шпаны, а хоть немного точнее: что внутри, как откликается, где границы и что можно выпустить наружу, не устроив вокруг себя маленький праздник идиотизма.

Я устроился удобнее, упёр локти в колени и позволил внешнему миру отступить на второй план.

Посёлок шумел внизу. Ветер тянул по склону пыль и кислый запах трущоб. Камень подо мной держал дневное тепло. Всё это можно было оставить снаружи.

— Начнём с базы, — негромко сказал я и прикрыл глаза.

Сначала — тело: дыхание, ритм сердца, тяжесть мышц, лёгкое покалывание в пальцах, движение крови или того, что в духовном теле изображало кровь с подозрительной убедительностью. По привычке внимание метнулось по старым маршрутам: вниз, к животу; выше, к сердцу; вдоль воображаемых каналов; к месту, где в других мирах обычно пряталось ядро. Мимо. Всё мимо.

Все эти практики я видел, многие пробовал, и некоторые, как ни странно, работали. Но сейчас я был в мире душ, а значит, одних мышц было мало. Тело Императора Человечества — приятная вещь, спору нет, очень приятная, но в духовной реальности вес мяса решал далеко не всё. Здесь важнее было то, что лежало глубже.

Я позволил внешнему миру не исчезнуть, а стать фоном, как шум улицы за закрытой дверью. Шорох травы ушёл куда-то в сторону, крик птицы превратился в далёкую точку, даже ветер перестал цепляться за внимание и стал ровным движением на краю восприятия. Тишина не стала полной. Она стала удобной.

И в этой тишине я пошёл внутрь.

Не вслепую. Дорожка уже была — та самая, по которой я раньше выпускал наружу капли силы, чтобы отгонять местную шпану. Я просто развернул внимание и пошёл в обратную сторону. Сначала пришло ощущение тяжести под рёбрами, потом — глубина.

А затем я ухнул в океан.

И сразу понял, что ошибся. Не в способе поиска, а в самом отношении к тому, что нашёл. Я ожидал источник, канал, ядро, запас — что-то, к чему можно подойти со стороны, измерить, открыть, закрыть и направить. Привычная схема не собиралась. Обычно быстро находились носитель, резервуар, точка контроля и место, куда лучше не лезть, если не хочешь умереть глупо и с дымом из ушей.

Здесь не было границы. Я искал её автоматически, по старой привычке, но чем сильнее пытался отделить себя от этого океана, тем яснее становилось: отделять нечего.

Я завис в этом ощущении. Секунды растянулись, где-то на краю мысли шевельнулась тревога — не паника, до неё мне было далеко, а тихое и очень разумное: «а вот это уже странно».

Потом до меня дошло. Этот океан не принадлежал мне. Он был мной, просто больше.

Я мысленно выругался. Прошлый опыт — полезная штука, пока не начинает подсовывать старые схемы туда, где они не работают. Я слишком привык к энергиям, которые можно воспринимать как ресурс: магия, ци, мана, прана, жизненная сила, божественная искра, кровь дракона, благословение какого-нибудь рогатого ублюдка — всё это можно было отделить от себя хотя бы мысленно. А тут отделять было нечего.

В Bleach сила не в теле, а в душе, и моя душа, кажется, за сорок с лишним жизней успела прилично потолстеть.

Я хмыкнул и попробовал мысленно отступить от океана на шаг, посмотреть на него со стороны. Не вышло. Отступать было некуда: это не лежало внутри меня, это было мной, только слишком большим, чтобы удобно помещаться в голове. Рейрёку, кажется, так это называлось.

Некоторое время я просто оставался в этом состоянии. Не пытался «освоить силу» за пять минут, не открывал третий глаз до обеда и не искал тайные врата, небесные меридианы или прочую красоту, на которой так любят срывать голос наставники в дешёвых романах. Рука уже тянулась попробовать больше. Я мысленно хлопнул её по пальцам. Понять, где лежит меч, — ещё не значит научиться им махать.

Я смотрел, привыкая к масштабу, отклику и неприятному факту, что вся эта махина теперь моя проблема. Не инструмент, который можно положить на стол и убрать в ножны. Я сам. Просто версия чуть больше, чем обычно.

Потом я осторожно пошевелился. Океан ответил сразу.

На условной поверхности энергия была лёгкой, подвижной, почти воздушной. Достаточно небольшого волевого усилия — и она готова была выплеснуться наружу, стать давлением, присутствием, тем самым ощущением, от которого у местных гопарей внезапно появлялись срочные дела в другом конце улицы.

Я попробовал ещё раз, очень аккуратно. Наружу выпускал только крохи, а всё серьёзное держал под кожей: меньше ряби на воде, меньше шансов, что где-то далеко кто-то поднимет бровь. В паре шагов от меня воздух чуть сгустился. Не так сильно, чтобы напугать всё живое вокруг, а просто отметить: да, связь есть.

Легко. Даже слишком легко. Пока, правда, было непонятно, как из этого делать конкретные техники. Я сильно сомневался, что если сейчас встану в пафосную позу, ткну пальцем в небо и проору: «Хадо номер девяносто, Курохицуги!», то мир склонится перед моей харизмой, уважительно кивнёт и выдаст заклинание. Скорее просто буду стоять как идиот и орать в облака. Хотя харизму недооценивать не стоит. Но в бою лучше иметь что-нибудь надёжнее красивой морды.

Ладно. Отвлёкся.

Я снова приложил небольшое усилие и позволил верхнему слою выйти чуть сильнее. Давление рейацу постепенно нарастало, ветер будто притих, а трава пригнулась не от порыва, а от самого факта моего присутствия. Для местного уровня такого хватало, я уже видел. Но этого было мало.

Козырять духовным давлением перед голодной шпаной полезно, только главного вопроса это не решало. Что делать, если противник не упадёт на колени? Если ему плевать на страх? Если он сильнее, быстрее, опытнее?

Ответ был простой: идти глубже.

Верхний слой был как газ — лёгкий, быстрый, послушный. Им удобно давить на слабых, щупать пространство, заставлять шпану вспоминать срочные дела, но серьёзного противника такой дымок не сломает. И тело им толком не подопрёшь.

Я осторожно зачерпнул ниже. Немного, чисто попробовать. Ощущение изменилось сразу. Если сверху это был воздух, то здесь уже появилась плотность, будто ладонью зачерпнул воду. Тяжелее, медленнее, но надёжнее.

— Уже интереснее, — пробормотал я.

Это напоминало жизненную силу из одной старой жизни. Не полностью: мир другой, правила другие, душа другая, тело — вообще императорское безобразие. Но сходства хватало, чтобы не тыкаться вслепую. Именно осторожно, без геройства и без идиотского «а давай зальём себя по макушку и посмотрим, что будет».

Я взял маленькую порцию и начал распределять её по телу: сначала руки, потом плечи, грудь, ноги. Медленно, слушая каждый отклик. Боли не было, давление оставалось умеренным, сопротивление почти отсутствовало. Вот это мне и не понравилось.

Тело принимало силу слишком легко. Без скрипа, без внутреннего сопротивления, без честного предупреждающего «не лезь, дурак». Я замер на несколько секунд, прислушиваясь к мышцам, дыханию и противному зуду ожидания. Такая гладкость обычно стоит дорого. Если тело не жалуется, это не всегда значит, что всё в порядке. Иногда оно просто ещё не поняло, насколько ему плохо, и готовит претензии пачкой на потом. Я уже видел, как люди ломали себя без боли. Обычно она приходила потом, сразу вся. Очень неприятный опыт.

Я аккуратно снял напряжение и вернул энергию обратно — без рывков и экспериментов.

— Спокойно, — сказал я себе. — Мы никуда не спешим.

Средний слой годился. Не как готовая техника, скорее как хороший инструмент, который пока держишь не за ту сторону. Про более глубокие слои пока вообще лучше не думать: там, внизу, ощущалось что-то тяжёлое и плотное, настолько серьёзное, что даже моё любопытство, обычно очень плохо воспитанное, вежливо сделало шаг назад.

Я выдохнул и начал возвращаться наружу.

Мир снова стал миром: ветер, трава, пыль, далёкий шум поселения. Когда я открыл глаза, всё было тем же самым: сухие поля, серое пятно домов внизу, камень подо мной, небо над головой и золотой венок, который всё ещё сидел на голове.

Я стянул его, покрутил в руках и хмыкнул.

— Вещь всё же легендарная. Не хотелось бы её помять.

Смахнув с камня пыль, я аккуратно положил венок рядом.

— Ну а теперь можно и размяться.

Тело поднялось охотно, даже слишком охотно. Я начал с простых движений: шаг, поворот, перенос веса. Потом пошли связки, которые помнил из разных жизней: немного восточных ката, немного военной школы, немного того, чему учат не в зале, а в грязи, когда вокруг люди с ножами и плохими намерениями.

Тело не протестовало. Оно и раньше слушалось идеально, так что проверять его само по себе смысла было мало. Главное начиналось, когда я зачерпнул крохотную порцию из среднего слоя и вплёл её в движение. Не залил, не толкнул — именно вплёл. Руки, плечи, корпус, ноги.

Первым изменилось ощущение веса. Тело и так было сильным, но теперь стало легче — не физически, скорее послушнее. Инерция будто уменьшилась, воздух стал плотным и тягучим, но движения разрезали его почти без сопротивления.

Я ускорился. Немного. Потом ещё. Скорость росла быстро, слишком быстро, и вместе с ней внутри проснулось старое знакомое желание: зачерпнуть больше, глубже, проверить предел, влить в тело целый поток и посмотреть, что получится. Может, взлечу. Может, пробью холм. Может, расплющусь о собственную тупость.

Очень знакомое желание и очень хреновая идея.

Я перестал наращивать темп, сделал ещё несколько движений уже медленнее и постепенно убрал лишнюю энергию. Тело вернулось к обычному состоянию, если это безобразие вообще можно назвать обычным. Лоб был сухой, дыхание ровное, мышцы не гудели, связки не тянуло. Только пальцы пару раз едва заметно дрогнули — не от усталости, а потому что сила легла неровно.

Почти идеально, именно поэтому я и не верил. Сейчас, может, всё и отлично, а через пятнадцать минут я вполне могу обнаружить себя катающимся по земле и воющим от боли, потому что перегруженное тело наконец сообразило, что над ним ставили опыты.

— С такими вещами лучше не торопиться, — пробормотал я.

Я вернул венок на голову, поправил тогу и сел обратно на камень. Поза мыслителя получилась сама собой. Возможно, тело Императора было заточено под то, чтобы даже сидеть с видом «сейчас я решу судьбу человечества и заодно осуждаю твою осанку». Удобная функция.

Около часа я просто ждал и слушал тело: боль, дрожь, перегрев, слабость, внутренний зуд, желание светиться или что-нибудь ещё из списка «поздравляем, вы идиот». Ничего. Тело молчало, душа тоже не жаловалась, а рейрёку лежала спокойно, будто вся эта проверка была для неё чем-то вроде лёгкой разминки.

— Так. Что имеем? — сказал я наконец.

Голос прозвучал негромко, и ветер унёс слова в сторону полей. Я посмотрел на ладони. Вроде те же руки, только теперь за ними стояла такая прорва энергии, что любой вариант объяснения звучал неприятно: то ли принёс с собой, то ли сгенерировал здесь, то ли всегда был таким, а прежние миры просто не давали это почувствовать.

Тело впитывало эту прорву без всякого труда. Это хорошо, потому что открывает большие возможности, и плохо, потому что большие возможности часто заканчиваются большим взрывом, если лезть к ним с энтузиазмом идиота.

Значит, торопиться нельзя. Главное, что я вынес из мистических миров: если можно не спешить, не спеши. Прощупывай границы, проверяй отклик, следи за ценой, не верь силе только потому, что она красивая и послушная. Мне хватило нескольких смертей от разрыва магического ядра. Удовольствие ниже среднего.

— С силой пока ясно одно: за первые пять минут я об неё, скорее всего, не убьюсь.

Для сегодняшнего дня это даже неплохо. С толпой гопарей я, скорее всего, справлюсь. С обычными местными — тем более. Против шинигами — пока неизвестно. Против серьёзных игроков — даже думать рано.

Ближайший план оставался приземлённым до скуки: найти место, где можно безопасно провести ночь, понять, кто здесь главный, узнать, где берут еду, раздобыть обувь и не сдохнуть. Хороший план, рабочий. Дальше — больше.

Я усмехнулся.

— Ничего, — сказал я. — Построю ещё свой собственный парк развлечений.

Пауза вышла сама собой.

— С блэкджеком… и гетерами.

На секунду стало даже спокойно. Не потому, что проблемы исчезли; они, наоборот, только начали выстраиваться в очередь. Но когда у тебя есть сила, понимание направления и хотя бы примерный план на ближайшие часы, мир становится чуть менее раздражающим. Оставалось просто начать.

Я уже собирался подняться и вернуться к поселению, когда мир решил напомнить, где именно я нахожусь. Я понял это с неприятным запозданием: всё это время мир снаружи был для меня фоном. Великолепно. Первый день, а уже минус в зачётку.

Крик ударил со стороны поселения. Нет, не так.

КРИИИИИИИК.

Птица где-то в траве оборвала звук на полуслове. Внизу что-то с глухим стуком упало на землю. Сам звук прошёл по воздуху так, будто кто-то взял реальность за нерв и дёрнул. Он не был громким в обычном смысле: уши не заложило, земля не дрогнула, камни не посыпались с холма. Но я был уверен, что этот крик слышало всё живое в радиусе многих километров.

Что-то холодное, кажется, и раньше царапало край восприятия. Я списал это на кривую настройку. Зря. Отлично. Урок на будущее: не путай кривые руки с отсутствием угрозы.

Внутри всё неприятно сжалось, и тело замерло само — не потому, что я испугался и потерял контроль, а потому что инстинкты, опыт и какая-то новая духовная чувствительность одновременно решили: лучше не дёргаться. На меня это тоже давило. Сжало грудь, оставило во рту липкую горечь, но не сломало. Как тяжёлый запах — мерзко, липко, но дышать можно. По коже прошёл холодок. Дыбом встали даже те волосы, о существовании которых я до этого не подозревал.

— О… — тихо выдохнул я.

Когда крик оборвался, в воздухе осталось ощущение чужеродности: мерзкое, липкое, неправильное. Так не кричат люди и животные. Так вообще никто не должен кричать, если мир устроен хоть немного прилично.

Я медленно повернул голову к поселению.

С другой его стороны мелькнуло движение. Сначала просто пятно — быстрое, слишком быстрое. Я прищурился, и через пару секунд мозг догнал глаза.

Белая маска. Гладкая, чужая, слишком неподвижная для твари, которая неслась к людям. И при этом вся эта хрень давила так, что слово «Пустой» приходило в голову последним. Длинные конечности, ломаные углы, движения, которые не укладывались в нормальную механику. На экране это выглядело приличнее. Здесь — нет.

Суставы гнулись не туда. Длинная рука ставилась на землю на долю мгновения раньше, чем тело успевало перенести вес. Маска не двигалась вместе с мордой — просто смотрела. Вот от этого хотелось отвернуться.

Но дело было не только во внешности. Вместе с криком по округе прокатилось что-то мерзкое, чужое, и у меня до сих пор будто на языке оставался привкус этой дряни.

Пустой закричал снова. И теперь я обратил внимание не только на звук, а на то, что он делает.

Поселение замерло. Не образно, в прямом смысле. Люди стояли посреди улиц, сидели у стен, лежали в пыли — и почти не двигались, будто их не напугали, а выключили. У колодца покачивалось брошенное ведро, и вода тонкой струйкой уходила в грязь. Редкие счастливчики находили силы хотя бы пошевелиться, ещё меньше — повернуть голову, и совсем единицы пытались бежать. Без направления, без плана, просто подальше от источника этого.

Я чуть наклонил голову.

— Давит.

Не на тело. Глубже.

Я машинально потянулся к верхнему слою, к тому самому лёгкому, подвижному пласту, которым уже пользовался. Выпустил наружу немного — чисто проверить — и почти сразу убрал обратно. Не то. Даже не вопрос силы, другое.

От Пустого шло не обычное давление. Рядом с ним сам фон казался грязным: не сильнее и не слабее, а просто неправильным. Как если бы в чистую воду капнули масло — оно не смешивается, только расползается мерзкой плёнкой.

Я хмыкнул.

— Да, сравнивать это с местными душами — идея так себе.

Давить на него так же, как на гопарей, было бесполезно. Может, и сработает как-то, но не так, как нужно. А проверять неправильные решения, когда белая голодная хрень несётся к поселению, — удовольствие на любителя.

Пустой двигался быстро. Он даже не смотрел на дорогу; его тянуло туда, где дома стояли плотнее и под масками страха едва теплились десятки слабых огоньков. Слишком быстро для местных и, если честно, для меня тоже. Пока.

Я прикинул расстояние, скорость, время. Всё это проскочило за пару ударов сердца, дальше думать было уже роскошью. Получалось плохо: не безнадёжно, но плохо.

Я невольно усмехнулся.

— Отличный момент для старта.

Только что сидел, рассуждал про планы, экономику, осторожное развитие силы и обувь, а теперь стою и думаю, как бы меня не сожрали в первые часы после попадания. Жизнь, как всегда, подкидывает лимоны.

Я прикрыл глаза на долю секунды и снова коснулся внутреннего океана. Верхний слой — мимо. Средний.

Я осторожно зачерпнул немного плотной фракции. Без спешки и без глупостей. На всё ушло меньше вдоха. Я не строил технику — просто подпёр тело тем, что уже успел понять, и почувствовал, как ступни крепче вцепились в землю.

— Попробуем намутить себе немного лимонада, — пробормотал я.

Тело откликнулось сразу: собралось, стало плотнее, устойчивее, будто чуть более настоящим. Ступни словно вросли в сухую землю, корпус перестал быть просто мясом и костями и превратился в жёсткую, цельную конструкцию.

— Вот так уже лучше.

Усиливать поток я не стал, не сейчас. Эксперименты — это хорошо, но не тогда, когда на поселение бежит голодная хрень с маской.

Я открыл глаза. Пустой был уже близко к первым домам. Ещё немного — и начнётся веселье.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как средний слой держит тело собранным и готовым.

— Ну кааак… мать его… я мог забыть о таких "незначительных" ребятах как пустые?

Мысль оборвалась на ходу. Я сорвался с места.

Я рванул вперёд и почти сразу понял, что с этим телом надо быть осторожнее.

Не потому, что я не умел бегать, драться или пользоваться усилением. С этим как раз проблем не было: за прожитые жизни я успел побегать так, что потом неделю вытряхивал из сапог пыль чужих империй, и подраться с таким количеством живых, мёртвых и не до конца определившихся существ, что мог бы открыть небольшую школу выживания с очень печальной статистикой выпускников.

Проблема была в другом: тело реагировало слишком хорошо.

Стоило дать мышцам чуть больше рейрёку, как земля ушла назад, воздух ударил в лицо, а кривые кусты, камни и сухая трава слились в одну серую полосу. Я не столько побежал, сколько был запущен собственным телом в сторону поселения, и первые несколько шагов ушли не на разгон, а на поиск тормозов у этой красивой бело-золотой махины.

— Прекрасно, — выдохнул я, удерживая равновесие. — Мощность есть, инструкция потерялась.

Плотная рейрёку сработала даже лучше, чем я рассчитывал: слишком резкий отклик, слишком высокая отдача, слишком мало привычной человеческой задержки между командой и движением. В старом теле я бы уже чувствовал сопротивление связок, тяжесть суставов и мелкое запаздывание мышц. Здесь команда выполнялась сразу, честно и с таким размахом, которого я не просил.

Первый поворот едва не закончился знакомством с деревом. Не потому, что я не увидел ствол: его я видел прекрасно, успел просчитать траекторию, перенести вес и подготовить стопу под торможение. Просто новое тело выполнило всё слишком резко, а земля под ногой оказалась мягче, чем нужно. Почва треснула, меня протащило боком, пыль взлетела к коленям, но с деревом мы всё-таки разминулись.

— Тело отличное, — сказал я, снова набирая ход. — Водитель требует не обучения, а настройки.

Я убавил поток рейрёку в ногах и распределил силу ровнее: немного в корпус, чуть больше в бёдра, осторожно в колени, достаточно в спину и плечи, чтобы не развалиться на первом же резком рывке. Стало лучше: быстро, опасно, но уже без ощущения, что меня сейчас размажет о ближайший камень из-за собственного энтузиазма.

Пустой двигался к поселению с другой стороны. Я видел его рывками между деревьями и кривыми заборами дальней окраины: белая маска мелькала над травой, длинные руки цепляли землю, а тело дёргалось вперёд неровно, будто каждое движение толкал один только голод. До первых домов ему оставалось совсем немного.

От него тянуло неправильностью. Не страхом и не злостью — к этим запахам я давно привык. Монстров за свои жизни я видел много: зубастых, рогатых, разумных, неразумных и таких, что сперва рассуждали о высоком, а потом пытались использовать чужие рёбра как украшение интерьера. Этот был хуже по другой причине: в нём почти не чувствовалось личности. Только пустота, белая маска и желание жрать.

— Хотел заняться устройством района, — пробормотал я, перепрыгивая через низкую каменную осыпь. — Получил бег с препятствиями и духовную саранчу. День начинается продуктивно.

Сила продолжала подкидывать новые данные. Каждый шаг оставлял в земле глубокий след, но двигался я так, будто весил меньше, чем должен. Рейрёку ложилась в мышцы охотно, почти жадно. С похожими принципами усиления тела я уже сталкивался, и урок был простой: если просто залить мышцы энергией, можно впечатлить зрителей, а потом долго объяснять целителю, почему локоть смотрит не туда.

Здесь всё было похоже, только мощнее и опаснее, потому что это тело не жаловалось. Оно принимало силу спокойно, почти радостно — а такая покладистость всегда выходит боком, обычно сразу и целиком.

Я перескочил сухую канаву и уже в воздухе понял, что прыгнул выше, чем нужно. Не критично: изменил положение корпуса, подсобрал ноги, принял землю мягче, чем позволяла скорость. Всё равно вышло громко. Почва хрустнула под ступнями, меня повело вперёд, и я плечом задел старый забор на окраине поселения. Забор скрипнул, прогнулся, осыпал меня трухой, но не развалился.

Надо будет потом отметить его в списке местных чудес. Вид у него был такой, будто он должен падать от сурового взгляда, а он выдержал столкновение со сверхчеловеком в бело-золотой упаковке.

Оттолкнувшись от забора, я выровнялся уже на бегу и увидел поселение целиком.

Оно было слишком тихим. Для Руконгая, где в любой момент кто-то ругается, кашляет, торгуется, плачет или пытается доказать соседу свою правоту кулаком, такая тишина выглядела хуже любого крика. Люди стояли посреди улиц, сидели у стен, лежали в пыли, закрыв головы руками. Почти никто не кричал. Большинство просто застыло, будто вопль Пустого не напугал людей, а обесточил.

У перекошенной стены я заметил троих местных храбрецов. Не тех, что встретились мне раньше, других, но порода читалась сразу: из тех, кто вчера ещё мог отобрать еду у слабого и считать себя хозяином улицы. Сейчас один сидел на земле и трясся, второй пытался отползти назад, а третий стоял с мокрым пятном на штанах и пустыми глазами.

Наблюдение вышло полезным. Местные банды могли держать в страхе соседей, но против Пустого они были теми же овцами, только с ножами. Значит, если я собирался здесь что-то строить, одной зачистки гопников будет мало. Нужна защита не от соседа с дубиной, а от твари, которая приходит из-за горизонта и одним криком превращает людей в живые статуи.

План только что стал сложнее. Мир, как всегда, был любезен и подкинул проблему вовремя.

Пустой ворвался на первую улицу. Его лапа ударила по углу дома, доски разлетелись сухой щепой, и женщина у стены наконец сорвалась с места. Она пыталась бежать, но ноги почти не слушались: сделала два шага, споткнулась и упала. Рядом с ней сидел ребёнок — маленький, на вид лет пять или шесть, хотя в Руконгае возраст часто был вещью странной. Он смотрел на Пустого, вцепившись пальцами в пыль, и даже не плакал. Страх забил ему горло до немоты.

Я видел детей и в худшем положении. За много жизней успеваешь насмотреться такого, после чего внутренний человек либо ломается, либо учится реагировать не тогда, когда страшно, а тогда, когда нужно. Так что сердце у меня не ухнуло в пятки, мир не замедлился, слёзы на глаза не навернулись. Просто ситуация стала предельно ясной.

Если я позволю этой твари сожрать женщину, ребёнка и ещё половину улицы, все будущие разговоры о порядке, защите и новой жизни можно будет засунуть себе под лавровый венок. Люди должны увидеть простую вещь: рядом со мной у них больше шансов выжить, чем без меня. Красивые речи потом, сейчас — дело.

Пустой опустил голову ниже, пасть раскрылась. Я ускорился, но уже через два шага понял, что прямой рывок не решит задачу. Не из-за нехватки скорости как таковой — скорости хватало. Не хватало привычки к этому телу. Угол был плохой: если идти прямо, я врежусь в Пустого сбоку, но он успеет дёрнуться вниз. Прыжок давал шанс, но слишком большой риск промаха при текущей настройке силы. Кричать на него было бы, конечно, благородно, но я сомневался, что Пустой оценит мою ораторскую школу.

Оставался самый древний и надёжный способ: запустить в проблему чем-нибудь тяжёлым.

Под ногами валялся камень размером с хорошую дыню. Я подстроил шаг, влил немного силы в правую ногу и пнул его подъёмом стопы. Никакой техники, никакой красоты, просто точный удар по нужной траектории. Камень сорвало с земли и понесло вперёд серым пятном.

— Каменный век плохого не посоветует.

Каменюка влетела Пустому в маску с глухим звуком, от которого у меня самого неприятно свело зубы. Маску не пробило и даже, кажется, толком не раскололо, но голову твари дёрнуло в сторону, пасть захлопнулась, а женщина с ребёнком получили несколько лишних секунд жизни.

Пустой замер на долю секунды, потом белая маска повернулась ко мне. Пустые глазницы уставились прямо в мою сторону, и стало понятно: раньше он был общей бедой поселения, а теперь я сделал его личной проблемой.

— Ну здравствуй, мистер людоед.

Он раскрыл пасть и закричал уже не в воздух, а прямо в меня. Первый крик прошёлся по улицам, как грязная волна. Этот был уже иным: узким, направленным, липким. Он бил не по ушам, а куда-то глубже, будто чужая рука полезла внутрь черепа и стала искать выключатель.

Я ожидал чего-то подобного. Слишком уж спокойно он до этого выключал людей одним воплем. Но ожидать удар и полностью его выдержать — разные вещи. На мгновение мир просел: шорохи исчезли, пыль будто застыла, а тело захотело остановиться, согнуться, лечь на землю и перестать мешать окружающей среде. Предложение было очень убедительным.

Я отказался.

Верхний слой рейрёку поднялся почти рефлекторно и лёг между криком и сознанием тонкой защитной плёнкой. Крик всё равно пробил, но уже не полностью. Я остался на ногах, хотя зубы свело, а в висках неприятно застучало.

— Нет, — сказал я сквозь зубы. — Так со мной нельзя.

Пустой бросился вперёд. Я видел рывок заранее: плечо ушло вниз, лапа пошла чуть шире, корпус провалился в атаку. В другом теле я бы ушёл чисто. В этом — рассчитал правильно, но отклик запоздал на долю мгновения из-за слишком грубой дозировки силы. Лапа задела меня по боку, боль вспыхнула горячей полосой, тога порвалась, кровь брызнула на белую ткань.

Неприятно, но полезно. Боль вернула резкость, и мир снова стал нормальным: пыль, улица, перекошенные дома, женщина, которая вцепилась в ребёнка и пыталась отползти, и Пустой, уже разворачивающийся ко мне.

Я отступил на шаг, потом ещё на один. Не из страха и не от растерянности. На узкой улице он мог снести половину домов и зацепить людей, которых я как раз пытался сохранить. Мне нужен был не просто мёртвый Пустой, а победа, после которой от поселения останется больше, чем щепки и благодарная пыль.

— Сюда, голодная хрень, — бросил я, отходя назад. — Я вкуснее.

Не уверен, что Пустые понимают человеческую речь. Может, он уловил интонацию, может, запах силы, а может, просто обиделся на камень. В любом случае он бросился за мной, и этого было достаточно.

Я сначала пятился, потом развернулся и побежал вдоль улицы, уводя его от женщины и ребёнка. Две лапы ударили в землю за спиной, пыль взлетела столбом, обломки досок просвистели рядом с головой. Один кусок задел скулу. Больно, но жить можно.

Впереди улица поднималась к верхней окраине. Там дома стояли реже, а земля выходила сухим бугром над поселением: пара камней, кривой забор, почти пустое место и хороший обзор. Ничего героического, зато достаточно простора, чтобы не превращать бой в массовое разрушение чужой бедности.

Пустой не отставал. В первые мгновения он превосходил меня не техникой, конечно, а чистой физикой: скорость рывка, длина конечностей, масса, привычка к собственному уродливому телу. Он не думал, зато не тратил время на сомнения и не подбирал дозировку силы. Движения были грубыми, но не бесполезными: после первых промахов размахи стали короче, удары прямее, а траектория — злее. Инстинкт работал за него лучше, чем у некоторых разумных бойцов работает голова.

Хорошая новость была в том, что голый инстинкт всё равно остаётся инстинктом. Он давит, хватает, режет путь, пытается прижать к препятствию. Это опасно, пока ты медленнее, но читается.

Я перестал спорить с телом и начал калибровать его под реальный бой. Не «сильнее», а точнее: ступни — меньше силы, больше сцепления; корпус — плотнее; плечи и спина — принимать удар не жёстко, а с разворотом. Главное — дыхание: стоило ему сбиться, и рейрёку тут же начинала идти рывками.

Пустой ударил справа. Я видел атаку заранее и успел сместиться, но тело ещё не до конца слушалось в нужном ритме. Вместо чистого ухода вышел скользящий приём удара на плечо и корпус. Меня всё равно швырнуло к земле. Я ушёл в перекат, поднялся уже на следующем движении и отметил: бедро горит, плечо ноет, бок кровит, но баланс стал лучше.

Пустой снова закричал. Теперь я поднял верхний слой раньше, не дожидаясь полного удара. Защита легла плотнее, звук прошёл через неё, но не вцепился в мысли. Мир не просел, ноги не подломились.

— Ага, — выдохнул я. — Один пункт настроек найден.

Он прыгнул. Я не стал встречать массу в лоб: бессмысленно спорить с падающей тушей, пока тело не откалибровано. Вместо этого шагнул под угол, принял край удара на предплечье, развернул корпус и дал твари пройти чуть дальше, чем она рассчитывала. Пустой промахнулся не полностью, лапа всё равно царапнула грудь, но теперь уже я выбрал цену, а не он.

Ответный удар пришёлся ему под нижний край маски: не сильнейший, не решающий, зато проверочный. Я хотел понять плотность, отклик, болевые точки, реакцию на рейрёку. Маска глухо стукнула под кулаком, тварь дёрнула головой и сразу ударила другой лапой. Быстро, быстрее, чем выглядело со стороны.

Я ушёл назад, но намеренно оставил ему ощущение, что он почти достал. Пустые глазницы ничего не выражали, зато тело сказало достаточно: он повёлся. Голод любит близкую добычу. Если чуть-чуть дать ему почувствовать успех, он полезет глубже.

Так и вышло.

Пустой навалился серией ударов, и я отступал вверх по улице, не просто уходя, а собирая его ритм: широкий замах после короткого рывка, пауза на развороте левой лапы, провал корпуса при попытке схватить, слабая устойчивость на задней конечности после прыжка. Он был силён, быстр и опасен, но очень прямолинеен.

Через несколько обменов тело начало попадать в нужный темп. Не идеально, но достаточно, чтобы бой перестал быть лотереей с моими рёбрами в качестве ставки.

Пустой бросился вперёд, пытаясь прижать меня к стене дома. Я дождался последнего шага, ушёл не назад, а внутрь и в сторону, под его лапу, и ударил основанием ладони в сустав. Не туда, где крепче, а туда, где движение уже взяло на себя вес. Лапа подломилась, тварь провалилась ниже, а мой следующий удар вошёл ей в бок.

Не кулаком отдельно — всем телом через кулак.

Пустого впервые отбросило по-настоящему. Он проехал по земле, вспарывая пыль длинными конечностями, и врезался в стену дома на верхней окраине. Доски треснули, внутри кто-то завизжал.

— Дома жалко, — выдохнул я и сам удивился этой мысли. Если во время драки с монстром я уже думаю о сохранности инфраструктуры, значит, нервная система вернулась в рабочее состояние.

Пустой поднялся медленнее. На маске появилась трещина. Не от одного удара — от всего сразу: камня, столкновений, давления и, возможно, от того, что моя рейрёку действовала на него не так, как обычная грубая сила. Он зарычал низко и злобно, уже без прежней уверенности.

Вот теперь бой начал становиться моим.

Я сделал шаг вперёд и заметил свет.

Сначала решил, что показалось. Кожа на руках едва заметно светилась, будто под ней тлели золотые угли. Воздух вокруг пальцев дрожал, пыль у ног медленно расходилась в стороны. Это не было кидо, не было техникой и уж точно не было шикаем. Скорее тело, душа и разум на пару секунд перестали спорить, кто главный, и сработали вместе. Излишек силы не расплескался в стороны грязной волной, а вышел светом.

— О как, — тихо сказал я. — Это уже интересно.

Пустой отшатнулся. Совсем немного, но я увидел. Свет ему не нравился не потому, что был ярким: он причинял боль. На груди твари, там, куда пришёлся мой удар, плоть потемнела и начала пузыриться, будто её обожгли кислотой.

И в тот же миг изменилось поселение.

Я не сразу понял, что именно произошло. Просто тишина перестала быть мёртвой. Внизу кто-то резко вдохнул, кто-то всхлипнул, кто-то поднял голову. Давление Пустого, которое держало людей в пыли и не давало им даже закричать, будто сорвали с улиц одним движением. Не весь страх исчез — страх остался, куда ему деться, когда рядом голодная белая тварь. Но тот липкий ужас, который прибивал к земле и глушил волю, начал исчезать почти сразу, стоило свету выйти из моего тела.

Люди смотрели наверх уже не просто на бой и не просто на чужака, который почему-то ещё жив. Они смотрели на свет, и в этих взглядах появлялось что-то такое, от чего мне стало не по себе сильнее, чем от очередного удара. Страх смешивался с облегчением, облегчение — с тихим, почти детским изумлением. Они не понимали, что видят, но души, кажется, поняли раньше голов.

Потом Пустой бросился снова, и размышлять о чужих религиозных переживаниях стало некогда.

Теперь он уже не был равным противником даже на уровне опасной неизвестности. Тело попало в ритм, рейрёку легла ровнее, а его прямолинейность стала слишком заметной. Он всё ещё мог убить, если дать ему попасть чисто, но это «если» быстро уходило всё дальше от реальности.

Пустой ударил сверху. Я сместился на полшага, пропуская лапу мимо плеча, и ударил в открывшийся бок. Свет вспыхнул на костяшках. Плоть зашипела, тварь взвыла и тут же попыталась достать меня второй лапой. Я уже ждал этого: поднырнул, развернулся и вбил локоть в основание конечности. Сустав хрустнул не как кость, а как что-то духовное, плотное и неправильное. Лапа повисла хуже, чем раньше.

Пустой взревел и попытался раздавить меня массой. Я отступил ровно настолько, чтобы он промахнулся, потом вошёл обратно в его движение. Колено под опору, ладонь в маску, удар плечом в грудь. Он провалился, потерял устойчивость, а я добавил короткий удар в трещину на маске.

Трещина разошлась шире.

Больше он почти не попадал. Царапал, задевал, вынуждал двигаться быстрее, чем хотелось повреждённому боку, но уже не вёл бой. Я давал шаг, чтобы забрать два, оставлял открытую линию, чтобы наказать за рывок, и бил не туда, где было удобнее, а туда, где тварь не успевала перенести вес. Силы, скорости и злости ему хватало, но передо мной был не человек, который впервые вышел на драку, а голодный зверь, слишком привыкший, что добыча падает от одного крика.

А добычей я не был давно.

Пустой дёрнулся влево, пытаясь обойти меня и рвануть вниз, к людям. Я перехватил его на первом же шаге. Удар в бок остановил разворот, второй — в маску — вернул внимание ко мне, третий, снизу, подбросил голову. Свет на руках стал ярче, и каждый удар оставлял на его плоти тёмные, дымящиеся пятна.

Внизу люди ахнули почти разом. Я краем глаза видел, как кто-то поднимается на колени, как женщина с ребёнком перестаёт пятиться, как старик у стены закрывает лицо руками и плачет, а рядом с ним девчонка впервые за всё это время судорожно втягивает воздух. Давление Пустого исчезло для них почти полностью. Его крик ещё был страшен, но уже не мог раздавить их так, как раньше, потому что мой свет стоял между ним и их душами.

Это было важнее, чем я успел тогда понять.

Для них в этот момент мир делился заново. С одной стороны оставались они сами: соседи, бандиты, дети, старики, люди с ножами, люди без ножей, все мелкие страхи и привычные беды Руконгая. С другой стороны был я — светящийся, раненый, злой, в порванной тоге, с Пустым перед собой. И эта линия проводилась не словами, а их глазами, дыханием и тем странным благоговением, которое поднялось в них раньше, чем они успели придумать ему имя.

Пустой попытался закричать ещё раз. Я не стал ждать, пока звук соберётся. Шагнул вперёд, ударил в нижнюю часть маски и сбил пасть в сторону. Крик сорвался хрипом. Следом — удар в грудь, ещё один в бок, короткий разворот и локоть по трещине. Пустой пятился. Уже не заманивал, не давил, не охотился. Просто пятился под ударами, не понимая, почему добыча не падает.

Я вдохнул глубже, и всё наконец сложилось окончательно. Не как великое озарение с небесным хором, а как правильно выставленная стойка после десятка неверных шагов. Тело не нужно было заставлять, душу — черпать ковшом, разум — дёргать за каждую нитку. Им нужен был общий ритм: тело держит форму, душа даёт силу, разум задаёт направление.

Я позволил рейрёку подняться из глубины, не мешая лишними командами. Средний слой пошёл сильным, но ровным потоком — не идеальным, не полностью послушным, но достаточным.

Золотое сияние разлилось по рукам, плечам, груди и волосам. Оно стало ярче, плотнее, ощутимее. Не мягкий свет свечи и не весёлое пламя костра, а сухой, чистый жар раскалённого металла. Пустой врезался в этот свет и закричал уже не как охотник, а как существо, которому больно.

Его плоть задымилась там, где касалась сияния. Лапы дрогнули, маска пошла новыми трещинами, чёрная мерзость под ней зашипела. Я шагнул вперёд. Пустой попытался ударить, но я видел начало движения раньше, чем лапа поднялась. Уход, подшаг, удар, ещё удар, ещё. Каждый — короткий, собранный, без лишней красоты.

Последний рывок вышел почти простым. Никаких красивых прыжков, героических поз и названий техники, которые потом стыдно произносить вслух. Я оказался перед ним, поймал момент, когда он провалился на повреждённую опору, и ударил в центр маски.

Кулак вошёл в белую поверхность, на миг всё замерло, а потом свет рванул наружу.

Пустой даже не успел нормально закричать. Маска вспыхнула трещинами, тело выгнулось, длинные конечности судорожно дёрнулись. Золотое сияние прошло через него, как огонь через сухую бумагу. Плоть начала осыпаться, плавиться, распадаться в серо-чёрную пыль, которую тут же выжигало светом. Через несколько секунд от Пустого остался только оборванный крик, а потом исчез и он.

Я стоял на сухом бугре над поселением, тяжело дышал и смотрел, как ветер растаскивает серую пыль. Внизу молчали люди. Не одна улица — почти всё поселение. Они смотрели из дверей, окон, из-за заборов, с крыш и узких проходов между домами.

И видели меня.

В крови, пыли, разорванной белой одежде и золотом сиянии, которое уже начало уходить. Яркость спадала медленно, как жар после вспышки, но свет не исчезал полностью. Он остался тонким ореолом вокруг плеч, волос и рук, слабым золотым дыханием на коже. Уже не тем светом, который выжигал Пустого, но достаточно заметным, чтобы люди продолжали смотреть и не могли отвести глаз.

Тело предъявило счёт сразу после того, как опасность закончилась. Бок ныл, плечо горело, грудь саднила, ноги дрожали от перенапряжения. Внутри всё ещё перекатывалась поднятая в бою рейрёку — горячая, тяжёлая, слишком послушная и оттого опасная.

Пустого больше не было. Осталась только пыль, медленно оседающая на землю, и тишина, которую я заметил не сразу.

Яркий свет начал спадать не сразу.

Сначала он ещё держался на руках и груди плотной золотой плёнкой, будто тело не понимало, что бой уже закончился. Потом сияние стало тише, мягче, ушло с кожи в тонкий ореол вокруг плеч, волос и пальцев.

Полностью оно не исчезло.

Я не знал, сколько это продлится и могу ли убрать ореол по желанию. После боя это была лишняя неизвестная: тело и так ныло от перегрузки, а теперь ещё продолжало светиться само по себе.

Я стоял на голой возвышенности у края поселения, дышал медленно и пытался понять, насколько сильно перегрузил тело. Пустого больше не было: на земле оседала серая пыль, ветер лениво тянул её вниз по склону, а почти всё поселение смотрело на меня так, будто я только что лично отменил конец света.

С одной стороны, примерно так оно для них и выглядело.

С другой — сейчас мне куда сильнее требовались вода, чистая ткань, крыша над головой и еда. Раны тянуло, ноги начинали дрожать, и я не сомневался: если в ближайшее время не найду место, где можно сесть, тело само уложит меня на землю. Еда, судя по настойчивому голоду, спорила за первое место, но пока её пришлось поставить после воды и перевязки.

Боль вернулась постепенно, зато уверенно: тянуло бок, жгло плечо, ныла грудь, отзывалось бедро на каждом шаге. В целом набор был понятный: рваные раны, ушибы, перегрузка мышц и последствия слишком резкого расхода рейрёку. Я ещё плохо понимал, как это тело держит духовную силу, но уже чувствовал: в бою я слишком быстро поднял поток, слишком грубо прогнал его через мышцы и теперь организм требовал плату за такую щедрость.

Для первого дня после попадания график вышел плотный.

Я опустил руку и сделал шаг вниз по склону. Нога дрогнула, но выдержала. Хорошо: падать будем не сразу, а с достоинством и, возможно, уже под крышей.

Внизу люди начали приходить в движение.

Сначала один мужчина у стены попытался подняться и снова сел, потому что ноги его не держали. Потом женщина с ребёнком, та самая, которую Пустой едва не сожрал в начале боя, прижала мальчишку к себе и заплакала так тихо, будто боялась нарушить тишину. Где-то в стороне кто-то шептал молитву — негромко, неуверенно, скорее по привычке, давно забытой и вдруг вернувшейся сама собой.

Когда я сделал ещё несколько шагов, люди начали опускаться на колени.

Не все сразу и не одинаково. Кто-то просто сгибался, не понимая, что делает. Кто-то падал тяжело, как после долгого бега. Кто-то кланялся так низко, насколько позволяло дрожащее тело. У одного старика пальцы вцепились в край старого кимоно; он смотрел на ореол вокруг моих плеч и плакал без звука, даже не пытаясь стереть слёзы. Рядом с ним старая женщина закрывала рот ладонью и повторяла что-то короткое, сбивчивое, похожее то ли на благодарность, то ли на просьбу.

И это уже не было простым страхом. Страх никуда не делся: перед ними стоял окровавленный человек, только что разорвавший Пустого голыми руками, и от этого спасение выглядело почти так же страшно, как сама опасность. Но за страхом проступало другое: люди смотрели так, будто вместе с ужасом из них вынули что-то тяжёлое, старое и давно привычное. Кто-то плакал от облегчения, кто-то тянулся взглядом к ореолу, кто-то просто сидел в пыли и не мог отвести глаз.

Мой свет не просто убрал давление Пустого. Он задел в них место, которое в Руконгае обычно стараются не трогать, потому что там давно всё пересохло.

Сильнее всего это било по старикам. Молодые цеплялись за происходящее взглядом, в котором ужас мешался с надеждой; дети замерли с открытыми ртами, а местные крепкие ребята вдруг стали настороженными и тихими, словно впервые поняли, что их сила здесь больше ничего не решает. Старикам же будто на миг вернули не молодость и не силы, а само чувство, что мир может быть не только грязной дорогой от одной беды к другой.

Пусть молятся, если им так легче. Сейчас это было не моей проблемой.

Мне был нужен не шум вокруг и не благодарности, а человек, который сможет ответить на пару простых вопросов и не упадёт в обморок посреди разговора.

Я оглядел улицу и остановил взгляд на тощем мальчишке в грязном кимоно. Волосы у него торчали во все стороны, лицо было перепачкано пылью, а стоял он ниже по склону так, будто из последних сил пытался не упасть и не опуститься на колени вместе со всеми.

Глаза у него были живые. Напуганные, да, но не пустые.

Подойдёт.

Я указал на него пальцем.

— Ты. Подойди.

Мальчишка вздрогнул. Женщина рядом с ним дёрнулась, будто хотела удержать его за рукав, но тут же убрала руку. Вокруг стало ещё тише. Несколько человек склонились ниже, один мужчина быстро приложил ладонь ко лбу и пробормотал что-то невнятное.

Мальчишка сделал шаг, потом второй. Чем ближе он подходил, тем сильнее у него дрожали губы, но он всё-таки дошёл и поклонился почти до земли.

— Как зовут? — спросил я.

Он сглотнул.

— С-Сэйта, господин.

— Сэйта, — повторил я. — Где здесь самый приличный дом? Такой, чтобы была вода, крыша без дыр и место, где можно обмыться.

Он поднял голову совсем чуть-чуть, посмотрел куда-то мне в грудь и тут же отвёл взгляд.

— У Мацуры-сама, господин.

— Кто такой этот Мацура?

Сэйта моргнул, будто вопрос был странным сам по себе.

— Мацура-сама? Он самый уважаемый человек здесь, господин. Дом у него большой. Люди есть. Вода… еда.

Понятно. «Уважаемый человек» в таких местах обычно означало не добродетель, а то, что у человека хватает людей, оружия и наглости, чтобы остальные называли его уважаемым.

— И чем он заслужил такое уважение?

Сэйта на секунду задумался — не потому, что не знал ответа, а потому что для местных это, похоже, было само собой разумеющимся.

— Он сильный, господин. И люди у него сильные. Если кто должен — заберут. Если кто спорит — тоже заберут. Иногда еду, иногда вещи. Иногда дом.

— А если человек не отдаёт?

Мальчишка помолчал и посмотрел в сторону, где у стены сидели несколько жителей.

— В лучшем случае бьют и выгоняют, господин. Как Мацура-сама скажет.

Вот теперь всё встало на место.

— Хорошо. Веди.

Сэйта резко поднял голову и тут же снова её опустил.

— К Мацуре-сама?

— К нему.

Мальчик заметно хотел что-то сказать, но слова так и застряли у него в горле. Он только сглотнул и опустил взгляд ещё ниже.

— Да, господин.

Он повернулся и пошёл вниз, стараясь держаться впереди, но не слишком далеко. Я двинулся следом — медленно, без лишней торжественности. Величественность сейчас была побочным эффектом: окровавленный гигант с золотым ореолом вокруг плеч и волос редко нуждается в дополнительной актёрской игре.

С каждым шагом горячка боя отпускала сильнее, а вместе с ней возвращалось всё, что тело откладывало на потом. Бок уже не просто тянул — пульсировал в такт дыханию. Плечо горело, на бедре кровь начала подсыхать и неприятно стягивать кожу, грудь саднило так, будто внутри поселился маленький злобный кузнец. Часть крови я удерживал напором рейрёку: не лечил, не закрывал раны, просто не давал телу растекаться быстрее, чем надо. Возможно, поэтому ореол и не гас окончательно — сила всё ещё ходила под кожей, слишком близко к поверхности.

Подробно разбираться буду под крышей. Сейчас список был коротким: вода, чистая ткань, нож, место, где можно сесть, и несколько минут без чужой суеты вокруг.

Мы прошли мимо той самой женщины с ребёнком, которых Пустой едва не достал в начале боя. Она сидела у стены и прижимала мальчика к себе так крепко, будто боялась, что его снова попытаются отнять. Когда я оказался рядом, женщина дёрнулась, явно собираясь подняться, но ноги её не послушались. Она всё равно попыталась поклониться ниже, не выпуская ребёнка из рук, и только сильнее прижала его к груди.

Я мельком посмотрел на неё и лениво махнул рукой: сиди, мол, не дёргайся.

Женщина замерла, так и оставшись у стены. Мальчик смотрел на меня во все глаза, и в этом взгляде было слишком много для одного ребёнка: страх, облегчение, непонимание и отражение слабого золотого света. Я коротко кивнул ему и пошёл дальше.

Люди расступались. Вернее, пытались: те, кто мог стоять, отступали к стенам, а те, кто не мог, отползали или просто склонялись ниже. Кто-то плакал. Кто-то держал ладони перед лицом, не смея смотреть прямо. Несколько стариков не сводили глаз с ореола, будто от него зависело не моё величие, а их собственное дыхание.

Сейчас всё это проходило мимо. Люди плакали, кланялись, шептали благодарности или просто смотрели мне вслед, а я считал шаги, прислушивался к боку и думал о воде, ткани и крыше. Добрые слова, переговоры и прочая цивилизованная красота где-то ещё существовали, но явно не в том кармане, куда я сейчас мог дотянуться.

Сэйта вывел меня на улицу пошире, остановился у перекошенного забора и показал рукой вперёд.

— Вон там, господин. За большими воротами.

Дом Мацуры я увидел сразу.

Он не был дворцом: любой захудалый купец из нормального мира скривился бы от такого «богатства». Но для этого поселения дом выглядел почти крепостью: высокий забор, крепкие ворота, ровные доски, крыша целая, без провалов и заметных дыр. Даже с улицы было видно: этот дом строили не на последние крохи и ремонтировали чаще, чем соседние.

Мацура устроился с удобством.

Такие люди обычно любят, когда вокруг всё лежит на своих местах. Так проще считать запасы, держать людей в страхе и помнить, где заканчивается чужое, а начинается уже отнятое.

Сэйта стоял рядом и старался не смотреть на ворота слишком прямо.

Дальше вести его было нельзя. Пока мальчишка только назвал дом и показал улицу, он ещё мог раствориться среди тех, кто сегодня видел слишком много. Если же люди Мацуры увидят его у ворот рядом со мной, потом им будет куда проще найти виноватого, когда хозяин начнёт вспоминать, как именно беда дошла до его двора.

— Всё, — сказал я. — Иди.

Сэйта поднял голову.

— Господин?

— Иди к своим. К дому не подходи.

Он не стал спрашивать дважды. Поклонился почти до земли, попятился на несколько шагов и только потом развернулся. Через пару мгновений его тощая спина уже исчезла среди людей и заборов.

Хорошо.

Теперь я мог портить Мацуре день без лишних свидетелей, которых потом пришлось бы вытаскивать из последствий.

У ворот стояли двое мужчин с мечами. Они успели увидеть кровь, порванную одежду и слабое сияние вокруг моих плеч. Широкоплечий охранник с маленькими глазами шагнул было наперерез, второй, тонкий и жилистый, потянулся к рукояти.

Я почти не сбавил шага. Рейацу прижало их раньше, чем прозвучало хоть слово: широкоплечий замер, втянув голову в плечи, а тонкий застыл с рукой на полпути к мечу и очень медленно убрал пальцы.

— Открывай, — сказал я.

Запор сняли так быстро, как только позволяли дрожащие пальцы. Створки распахнулись, и я вошёл внутрь.

За воротами стояла такая тишина, будто дом давно вымер и только делал вид, что внутри ещё живут люди. У стены замерли несколько слуг: женщина лет сорока пяти или пятидесяти, две девушки помоложе, худой старик, мальчишка с ведром и мужчина с опущенной головой. Все они смотрели не на меня, а куда-то ниже — в землю, в собственные руки, в край крыльца. Дышали тихо, стояли ровно и старались занимать как можно меньше места.

Двор был значительно чище улицы. Дрова под навесом лежали ровно, у стены стояли накрытые кадки, доски крыльца не проваливались под ногами, а за домом где-то недовольно мекнула коза. По меркам нормального мира — мелочь. По меркам этого места, насколько я мог судить, — лакшери.

Я оглядел двор, однако местного князька приметить так и не смог. В окне мелькнула тень.

Значит, хозяин дома всё это время смотрел оттуда. Разумно. После того, что случилось на холме, только полный идиот полез бы наружу, не оценив сначала, кто вошёл в его двор и с какими намерениями.

Через несколько мгновений дверь открылась, и на крыльцо вышел плотный мужчина с редкими усами, хорошим поясом и лицом человека, который привык, что его недовольство замечают раньше, чем он успевает открыть рот.

Мацура. Никем другим он, судя по всему, быть не мог.

Кимоно чистое, ткань лучше, чем у всех людей, которых я видел до сих пор. На пальце кольцо: мелочь, если смотреть из нормального мира, но в таком поселении даже мелочь превращалась в вывеску.

Мацура первым делом посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на мнущихся охранников у ворот и слуг у стены. Увиденного на холме ему хватило, чтобы не спрашивать, кто вошёл в его двор. Вопрос оставался только один: зачем.

— Господин… — произнёс он неуверенно, почти вопросительно.

В этом «господин» было всё, что он не решился спросить вслух.

Я посмотрел на него, на крыльцо, на целую крышу, на людей у стены и на кровь, которая снова тёплой дорожкой прошла по боку. Можно было торговаться, объяснять, ссылаться на спасённое поселение, давить словами и изображать цивилизованное перераспределение имущества в чрезвычайной ситуации. Всё это заняло бы время, которого у меня не было, и терпение, которое закончилось где-то между ударом Пустого и нынешним желанием сесть.

Поэтому я выпустил рейацу.

Не так, как против Пустого: не вспышкой, не ударом во все стороны и не волной для всего поселения. Я даже не стал толком думать, как именно это делаю; просто направил давление туда, куда смотрел, — на Мацуру.

Воздух вокруг него стал плотным.

Мацура рухнул на колени так резко, что доски крыльца глухо стукнули под ним. Охранникам у ворот и людям у стены достались только крохи этого давления, но после Пустого и этого хватило: широкоплечий охранник согнулся, тонкий побледнел ещё сильнее, одна из девушек тихо вскрикнула и тут же закрыла рот ладонью. Я удержал рейацу узко, не давая ему разойтись по двору. Ломать дворню вместе с хозяином в мои планы не входило.

— Мацура, — сказал я.

Голос вышел низким и тяжёлым. Не громким, но от него дрогнула даже тишина во дворе, а Мацура будто осел ещё ниже, словно каждое слово легло ему не в уши, а прямо на кости черепа.

— Я одолжу у тебя дом. На какое-то время.

Он пытался вдохнуть, но получалось плохо. Пальцы скребнули по доскам, будто тело искало хоть какую-то опору, кроме собственных коленей.

— Сейчас я займусь ранами, — продолжил я. — Когда закончу, тебя здесь быть не должно. Личные вещи заберёшь. Своих головорезов тоже. Еду и воду не трогаешь. Слуги остаются на месте.

Мацура не ответил, только опустил голову ещё ниже, и по тому, как напряглась его шея, стало понятно: слышит, понимает, запоминает.

— Если кто-то попробует забрать еду, воду или слуг, я буду недоволен.

Этого хватило.

Я убрал давление. Мацура согнулся ниже и задышал резко, почти со свистом. Жив. Хорошо.

И всё же, глядя на него, я отметил неприятную вещь: с этим приёмом нужно быть осторожнее. Давление рейацу било не по телу, а по душе, и душу иногда проще сломать, чем кость. Сейчас я придавил его точно до колен, но границу ещё только предстояло почувствовать.

Я повернулся к людям у стены.

— Кто здесь старший по дому?

Женщина сделала шаг вперёд и поклонилась. Остальные остались на месте, не поднимая глаз.

— Я, господин.

Она говорила тихо и ровно, но по сжатым пальцам было видно, чего ей стоит это спокойствие.

— Имя.

— Хана, господин.

— Хана, мне нужно обмыться и обработать раны. Где я могу это сделать?

— За домом есть помывочная, господин. Тесная, но там можно поставить кадки.

— Покажешь. Воду вскипятить, чистую ткань найти и прокипятить отдельно. Ещё принести нож, иглу, крепкую нить, миски и всё, что у вас обычно держат для ран: крепкое сакэ, соль, мёд, травы. Ничего заранее не смешивать и не готовить. Остальное сделаю сам.

— Да, господин.

Хана поклонилась ещё раз и пошла к задней части дома, показывая дорогу.

Далеко идти не пришлось. За домом, рядом с аккуратно сложенными дровами и накрытыми кадками, стояла низкая пристройка из потемневших досок. От неё пахло мокрым деревом, золой и чем-то кислым, старым, хозяйственным.

Внутри оказалось тесно. Для обычного человека — терпимо, для меня — почти насмешка. У стены стояло корыто, рядом темнела полка, под потолком висела связка сухих трав, а пол был выскоблен куда лучше, чем большинство улиц в этом поселении. По местным меркам здесь, видимо, было почти чисто.

Я остановился у входа, примерил взглядом пространство и решил, что полностью закрываться внутри не стану. Если сяду слишком глубоко, вставать потом придётся с помощью молитвы, ругани и, возможно, лома.

— Кадки сюда, — сказал я. — Ткань отдельно. Нож, миски и всё для ран — на полку. Потом все выйдут.

Хана поклонилась и ушла распоряжаться. Люди задвигались быстро, тихо и очень старательно. Никто не пытался задавать вопросов, никто не приближался без нужды. Через несколько минут у входа уже стояла горячая вода, рядом лежала свёрнутая чистая ткань, а на полке появились миски, нож с коротким лезвием, игла, моток крепкой нити, щепотка соли в маленькой плошке, мутная бутылка сакэ, немного мёда и несколько пучков трав, про которые я пока думал только плохое.

Когда последнее поставили на место, я сделал короткий жест к двери. Слуги вышли сразу. Хана задержалась на полшага, будто хотела спросить, нужно ли ещё что-нибудь, но передумала и тоже поклонилась.

— Буду у двери, господин.

— Далеко не уходи.

— Да, господин.

Нож я взял сам. Сначала промыл в кипятке, потом велел принести угли и подержал лезвие над жаром, пока металл не прогрелся как следует. До хирургической стерильности этому было так же далеко, как Мацуре до святого, но это всё равно лучше, чем доверять чужим рукам и чужому пониманию слова «чисто».

Обработку ран я превратил в работу. Не в подвиг, не в испытание, не в красивую сцену для благодарных зрителей, а именно в работу: размочить присохшую ткань, разрезать там, где нельзя отрывать, убрать грязь, промыть, проверить глубину, остановить лишнюю кровь и только потом решать, где стягивать края, а где лучше оставить рану под чистой повязкой. Без помощника было неудобно, зато спокойно. Никто не дышал над плечом, не совал руки куда не надо и не пытался помочь так, чтобы потом пришлось лечить ещё и последствия помощи.

Боль мешала, но с ней хотя бы можно было работать: у неё были место, причина и понятный предел. Хуже была усталость — тяжёлая, вязкая, подбиравшаяся изнутри и всё настойчивее тянувшая меня вниз, к полу и тёплой воде у ног.

Я занимался боком и, чтобы не сосредотачиваться на каждом новом рывке боли, попытался задать пару вопросов о поселении, когда Хана в очередной раз принесла воду. Быстро выяснилось, что для серьёзного разговора момент выбран не лучший: женщина отвечала коротко, смотрела в пол и думала сейчас явно не о картах, соседях и Пустых, а о том, как бы не ошибиться с кипятком и не попасть под новую беду.

Ладно. Вопросы подождут до еды: там хотя бы будет стол, миска и шанс не свалиться лицом в корыто посреди фразы.

Рана на боку наконец очистилась настолько, насколько это вообще было возможно без нормальных инструментов. Я осторожно подвёл к ней тонкую струю рейрёку — не лечить, не сращивать, не закрывать грязь внутри, а только сжать кровотечение и удержать края от лишней дрожи. Тело отозвалось теплом, слишком охотно, и я сразу убрал силу.

Не сейчас.

Не на грязных ранах.

Бок я зашивать наглухо не стал. Слишком грязная рванина, слишком много пыли и чужой духовной дряни после когтей Пустого; закрыть такое красиво и плотно значило бы запереть внутри всё, что потом начнёт гнить. Я только стянул пару участков там, где края расходились сильнее всего, остальное промыл и закрыл чистой тканью.

Бедро оказалось проще, чем я ожидал: длинная скользящая рана, неприятная, но без глубокой рванины. Там игла уже имела смысл: несколько стежков, повязка сверху — и можно идти, не превращая каждый шаг в отдельное проклятие. Плечо пришлось перевязать плотнее, грудь — оставить в покое, потому что ушибы лечатся временем, а не героическим ковырянием.

Хана появлялась у входа ещё дважды: первый раз принесла свежей воды, второй — чистую одежду, но внутрь не заходила и глаз не поднимала. Я не возражал. Чем меньше людей рядом с моими ранами, тем спокойнее.

Когда последняя повязка легла на место, я замер, опираясь ладонью о край корыта. Тело дрожало мелко и зло, как перегруженная машина, которую заставили ехать дальше после треска в шестернях.

Живой.

Пока это был лучший диагноз.

С одеждой вышло хуже.

Хана принесла свёрток и оставила у входа, не заходя внутрь. Я подождал, пока её шаги стихнут, развернул ткань и несколько секунд смотрел на добычу с тем спокойным отчаянием, с каким люди обычно смотрят на лекарство, которое точно поможет, но пить его всё равно не хочется.

Кимоно было чистым. Это уже делало его ценностью. На этом хорошие новости почти заканчивались. В плечах оно тянуло, в рукавах явно не знало, что делать с моими руками, а пояс пришлось затягивать так, чтобы вся конструкция хотя бы не пыталась немедленно сбежать вниз.

Сапог, разумеется, не было. С нормальной обувью у этого мира вообще намечались какие-то сложные личные отношения.

Я посмотрел на остатки прежней одежды, на воду, уже мутную от крови и грязи, потом на свои руки. Дрожь почти ушла. Почти. Свет вокруг кожи стал совсем слабым, тонким, как отблеск на металле перед закатом, но не погас.

Ладно.

Для первого дня после смерти я выглядел не самым позорным образом. Уже достижение.

У двери ждала Хана. Стоило мне выйти, как она тут же поклонилась, низко и поспешно.

— Еда готова, господин.

Вот это были лучшие слова за последние несколько часов.

Я кивнул и пошёл за ней.

До дома было несколько шагов. Двор за это время успел стать тише. У ворот уже не стояли двое охранников, слуги разошлись по своим делам — или сделали вид, что разошлись, — и никто не пытался изображать обычный вечер в приличном заведении.

— Мацура? — спросил я, не останавливаясь.

Хана вздрогнула, будто я назвал не человека, а болезнь.

— Ушёл, господин. Охранников забрал. Еду и воду не трогали. Слуг… тоже.

Ну вот и славно.

Значит, местный князёк решил не испытывать судьбу. И правильно сделал: после холма спорить со мной из-за пары охранников, нескольких мешков еды и права держать слуг за горло было бы не смелостью, а плохим пониманием причинно-следственных связей.

Внутри дом оказался именно таким, каким и обещал двор: не богатым по нормальным меркам, но вызывающе сытым по местным. Чистые циновки, низкий стол, закрытые сундуки у стены, глиняная лампа с ровным огоньком. Не дворец и даже не дом зажиточного горожанина, но после улицы, где люди привыкли считать щели в стенах разновидностью вентиляции, всё это смотрелось почти неприлично богато.

Еду поставили быстро. Рисовая каша, миска тушёных кореньев, немного солёной рыбы, вода и ещё одна маленькая плошка с чем-то тёмным и острым на запах. Я не стал уточнять состав. Сначала требовалось убедить тело, что его сегодня не собираются добивать окончательно.

Сел я осторожно, не из достоинства — просто если бы сел как обычно, бок мог высказать своё мнение вслух.

Хана осталась у стены. Руки сложены, голова опущена, взгляд в пол. В доме двигались ещё две женщины, но они старались делать это так тихо, будто любое лишнее шуршание могло стать преступлением.

Я взял первую миску.

После первого же глотка горячей каши организм окончательно вспомнил, что он большой, побитый, зашитый кое-где на живую нитку и почему-то всё ещё работающий. Вспомнил и потребовал продолжения.

Я не стал с ним спорить.

Первая миска исчезла быстро. Вторая — чуть медленнее, потому что бок решил напомнить о себе и потребовал более уважительного отношения к наклонам. На третьей я уже мог думать не только о еде, боли и ближайшей горизонтальной поверхности.

Хана всё это время стояла у стены. Не сидела, не ела, не задавала вопросов и вообще старалась занимать в комнате как можно меньше места. Получалось плохо: напуганного человека всегда видно, даже если он прячется прямо у тебя перед глазами.

Я поставил миску на стол.

— Хана.

Она вздрогнула.

— Да, господин.

— Ты здесь за хозяйством следила?

Женщина замялась, будто пыталась понять, не спрятан ли в вопросе крючок.

— За кухней, господин. За водой. За тем, что в доме. Что принести, что сварить, сколько осталось… такое.

Уже лучше.

— Считать умеешь?

Хана быстро кивнула, потом так же быстро покачала головой.

— Немного, господин. Мешки, кадки, миски, людей в доме. Долги Мацура-сама я не считала. Это он сам… или его писарь, когда приходил.

Писарь. Отлично. Значит, в этой дыре всё-таки водился хотя бы один человек, способный не терять мысль после второго десятка.

— Писарь ушёл с Мацурой?

— Нет, господин. — Хана ответила слишком быстро и тут же испуганно прикусила губу. — Он старый. Нога больная. Мацура-сама его держал для счёта. Рэн… то есть, господин Рэн живёт через два дома отсюда. Если его не забрали.

«Господин Рэн». Прекрасно. В этом поселении даже писарь с больной ногой уже проходил по категории местной знати.

— Потом приведёшь его. Не сейчас.

— Да, господин.

Я вернулся к еде. Коренья почти не имели вкуса, рыба была пересолена так, будто её пытались сохранить до следующего века, зато каша оказалась горячей, густой и честной. Сейчас этого хватало. Тело принимало всё без капризов — как механизм, в который наконец-то начали подбрасывать топливо.

— Сколько людей в посёлке? — спросил я, когда миска снова опустела.

Хана растерялась.

— Всех?

— Всех.

Она посмотрела в сторону двери, будто ответ мог лежать там, аккуратно сложенный рядом с обувью.

— Я так не скажу, господин. Домов больше сотни. В больших — много. Где крыши целые, там по десять, по пятнадцать душ бывает. В пустых иногда тоже живут, если дождь сильный или с улицы гонят. Мацура-сама, когда долю с домов собирал, говорил, что людей в посёлке шесть сотен с лишним. Может, семь. Может, больше. Я не знаю точно.

Шесть-семь сотен. Для деревни — много, для будущей проблемы — достаточно.

— Это с детьми или только с тех, с кого Мацура брал долю?

Хана замялась, подбирая ответ.

— Детей Мацура-сама не считал, господин. С них взять нечего. Если с кем-то старшим живут — тогда дом платит. А если сами по себе… — она опустила глаза. — Тогда как получится. Кто сам пришёл, кого нашли, кого старшие за собой тянут. Совсем маленьких мало. Они… плохо держатся здесь.

Она сказала это просто, без жалобы, как говорят о холодной зиме, дырявой крыше или крысах в зерне: неприятно, но спорить бесполезно.

Я молча взял следующую миску.

— Еды в доме много?

Хана ответила увереннее:

— Для дома — много, господин. Мацура-сама пустым кладовые не держал.

— А для посёлка?

Она сразу опустила глаза.

— Для посёлка — нет. Люди сами кормятся. Кто что нашёл, выменял, выкопал… с того и живёт. Из этого дома брали, господин. Не раздавали.

Я кивнул и снова потянулся к миске.

Ответ был ожидаемый. Вопрос, если честно, тоже был не самым срочным. Просто пока я спрашивал, голова держалась над столом, а не пыталась упасть в кашу лицом.

— Пустые часто сюда заглядывают?

Хана побледнела. Не сильно — куда уж сильнее после сегодняшнего, — но пальцы на рукаве сжались так, что костяшки выступили.

— По-разному, господин. Иногда по нескольку месяцев тихо. Бывает, год хороший — ни один не придёт. А бывает, один ушёл, и через месяц другой явился. Этот… с оврага. Старые души говорили, он там давно ходит. Не каждый раз к нам. Иногда дальше. Иногда мимо. Иногда сюда.

— Много после них остаётся?

Хана не сразу поняла вопрос, а потом поняла — и стала ещё бледнее.

— Какой придёт, господин. Один схватит душу-две и уйдёт. Другой дом выест, пока насытится. А бывает… — она сглотнула. — Бывает, после него вся улица пустая остаётся.

— И что вы делали?

Вопрос был глупым, и я понял это сразу после того, как задал.

Хана всё равно ответила:

— Прятались. Двери подпирали. Малых под пол, если успевали. Кто молился, кто рот себе зажимал, чтобы не закричать. Только он всё равно слышал. Или чуял. Не знаю.

Она говорила ровно, почти без слёз, и от этого становилось хуже. Плачут о несчастье, а о порядке вещей рассказывают именно так.

Я медленно выдохнул и заставил себя взять ещё кусок рыбы.

— А шинигами как часто приходят?

Хана подняла на меня глаза и тут же опустила обратно.

— Шинигами, господин?

— Да. Те, кто должен разбираться с Пустыми.

Она помолчала, будто я спросил о людях из старой сказки.

— Я не видела, господин. Старые души говорили — бывают. Где-то далеко. Там, где белые стены и чистые дороги. Может, правда. Может, нет. К нам не приходили.

— Совсем?

— При мне — нет. И при тех, кто меня нашёл, тоже нет. Только рассказы.

Вот и ответ.

Не окончательный, конечно. В таких местах «никогда» часто означает «не при мне» или «не там, где я могла увидеть». Но для сегодняшнего вечера хватало и этого: если помощь где-то существовала, привычки доходить до этой дыры у неё не было.

Я снова кивнул, кажется, уже в третий раз за разговор. Универсальный жест: подходит и для понимания, и для усталости, и для случая, когда говорить дальше уже не хочется.

И, если быть честным, уже не можется.

— Хватит, — сказал я, отодвигая миску. — Где здесь можно лечь?

Хана поклонилась так быстро, будто ждала этого вопроса с самого начала.

— Я покажу, господин.

Комнату мне отвели небольшую, но отдельную. В доме Мацура-сама, как выяснилось, даже место для сна могло быть роскошью: сухой пол, циновка без дыр, сложенное одеяло и стена, через которую не тянуло ночным воздухом. После улицы это почти оскорбляло своим удобством.

Я сел на циновку и на несколько мгновений замер.

Тело требовало лечь немедленно, а разум, старая упрямая сволочь, требовал сначала убедиться, что я не развалюсь во сне окончательно. Раны тянули, под повязкой саднило плечо и глухо ныл бок, но самое главное было не в них.

Рейрёку всё ещё ходила по телу неровно. Не бурей, как на холме, уже нет. Скорее остаточным жаром после пожара: где-то глубоко, под кожей, под мышцами, под привычным ощущением самого себя. Именно она держала вокруг меня тонкий свет, едва заметный теперь даже в полумраке комнаты.

Я прикрыл глаза и начал медленно ослаблять внутренний напор.

Не гасить и не рубить, а просто отпускать лишнее, слой за слоем, как распускают слишком туго затянутый узел. Часть силы ушла в дыхание. Часть — в тяжесть рук. Часть тихо растеклась по телу, перестав давить изнутри на каждую рану.

Стало больнее, потом — легче.

Золотой отблеск на пальцах дрогнул, истончился и наконец исчез. Комната сразу стала темнее, проще, обычнее. Только лампа у двери ещё держала маленький жёлтый огонёк, да за стеной кто-то очень тихо шептал молитву. Не мне, наверное. Или мне. Сегодня я уже не был уверен, что местные видят разницу.

Я хотел усмехнуться, но сил хватило только на выдох.

Ладно.

С этим будем разбираться завтра.

Потом погасла лампа.

И следом за ней — я.

Солнце садилось медленно, не торопясь, будто и ему в этом краю было особенно некуда спешить.

Я сидел на крыльце, вытянув длинные ноги, положив локти на колени, и смотрел, как красноватый свет ползёт по пыльной улице. Крыши хибар темнели неровными зубьями, где-то хлопнула дверь, где-то негромко ругнулись и тут же сбавили голос, а с другой стороны двора кто-то потащил ведро, звякнул ручкой, споткнулся, буркнул что-то себе под нос и поспешил дальше.

Впрочем, люди везде оставались людьми, даже после смерти.

Я хмыкнул и чуть пошевелил плечом. Рана там уже давно не тянула, но тело всё ещё помнило, где его пытались разобрать на части. Память тела — штука упрямая: иногда полезная, иногда просто занудная.

Прошёл всего месяц с того дня, как я очнулся на окраине этого милого уголка загробной помойки и получил стартовый набор: тело Императора Человечества, пустую ячейку вместо способности, Пустого неподалёку и ни одной инструкции. Игровой автомат, как обычно, развлекался.

Жаловаться, впрочем, было грех. Мне случалось начинать новую жизнь в цепях, в бараке для рабов или в горячечном бреду, а один раз — в теле человека, которого уже тащили на казнь, и там первые пять минут вышли особенно бодрыми. На этом фоне проснуться в огромном, сильном теле было почти неприличной удачей. Да, неподалёку сразу нашлась зубастая тварь, решившая испортить первое впечатление, но идеальных стартов не бывает.

Я опустил взгляд на себя и хмыкнул. За месяц мой внешний вид успел заметно улучшиться: с меня смыли следы боя, волосы привели в относительный порядок, а местные слуги, надо отдать им должное, с одеждой справились лучше, чем я ожидал.

Тогу отстирали, высушили, подлатали, а потом ещё и перешили на местный манер — не слишком изящно, зато крепко и удобно.

С обувью тоже что-то придумали. Не сапоги, конечно, о сапогах здесь, похоже, можно было только мечтать, зато нашёлся местный умелец, который после долгого недоверчивого разглядывания моих ступней всё-таки соорудил пару грубых сандалий на местный лад: деревянная подошва, крепкие ремешки, минимум красоты и достаточно пользы, чтобы больше не шлёпать босыми пятками по пыли.

Теперь я хотя бы не выглядел как великан, которого подобрали после неудачной охоты и наскоро завернули в первый попавшийся тряпичный мешок. Маленькая, но всё-таки победа быта над хаосом.

С восстановлением тоже вышло без особой драмы. Первые дни я ел, спал, пил воду, позволял телу закрывать раны и выдавливать из них остатки чужой рейрёку — неприятной, вязкой дряни, которая цеплялась за края повреждений и мешала им нормально стянуться. Если бы не она, всё закончилось бы совсем быстро.

Духовный мир оказался в этом плане любопытным местом. Тела здесь не были обычной плотью, но и простой иллюзией тоже не были: их можно было резать, ломать, рвать, морить голодом и пугать до полусмерти, но при достаточном запасе силы они восстанавливались куда охотнее, чем нормальная биология имела право позволять.

А запас силы у меня был очень большой.

Само это тело, огромный резерв рейрёку и сам факт, что вокруг не мир живых, а Общество душ, сделали своё дело: через два дня я уже спокойно ходил, через пять начал пробовать силу в движении, а через неделю раны почти перестали напоминать о себе. Почти, потому что полностью забывать о Пустом было бы невежливо. Тварь всё-таки старалась.

Боль меня не впечатляла не потому, что я был каменным героем из плохой легенды, которому положено молчать и красиво истекать кровью, а просто потому, что за слишком много жизней успел побывать раненым так часто, что обычная боль давно перешла в разряд рабочего шума. Бывали копья в боку, ожоги, лекари, которым лучше было бы доверить топор, а не иглу, и такие операции без обезболивания, после которых даже самые бодрые проповедники страдания начинали резко пересматривать свои взгляды.

Поэтому раны после Пустого я воспринимал спокойно: неприятно — да, смертельно — нет, интересно — уже ближе к делу.

Куда сильнее меня занимало другое: местный криминалитет, вопреки всем ожиданиям, не полез проверять, насколько сильно меня потрепала тварь. Ни в первый день, ни во второй, ни даже в третий, когда самые нетерпеливые обычно начинали верить в себя и в силу коллективного идиотизма.

Они не полезли.

Я до сих пор находил это почти трогательным, потому что зрелище убитого Пустого всё-таки прочистило местным крепким парням головы. Ненадолго, как показала практика, но для первых дней хватило, а большего от них тогда и не требовалось.

Тело восстанавливалось, посёлок шептался, бывшие люди Мацуры притихли, а я спал, ел, пил, снова спал и ждал, когда тело окончательно перестанет заниматься саморемонтом и позволит перейти к главному.

К новой, незнакомой и очень интересной силе.

Я улыбнулся краем губ, глядя на закат. Вот это уже было куда веселее.

После того боя я уже понимал главное: сила не должна быть отдельным рычагом.

В схватке с Пустым это случилось само, на грани, когда времени на красивые размышления уже не осталось. Тело, душа и разум на несколько мгновений перестали тянуть в разные стороны. Не «я приказал телу усилиться», не «я направил рейрёку вот сюда», не «я рассчитал нужный объём силы», а всё сразу: желание двигаться, само движение и напор рейрёку совпали в одной точке.

Именно тогда я перестал управлять телом со стороны и на миг стал самим движением: без лишних команд, без внутреннего счёта, без паузы между желанием и действием. Звучит мутно, зато работало отлично.

Проблема была в другом: в бою всё сложилось на боли, злости, упрямстве и очень убедительном желании не дать зубастой твари сожрать меня и всех, кто оказался рядом. Хороший способ выжить, плохой способ учиться. Такое состояние нельзя каждый раз вызывать ожиданием, что рядом появится Пустой и любезно создаст нужную атмосферу.

Пришлось заняться скучной частью любой магии: повторением.

Я давно понял: долгожителя убивает не смерть и даже не скука, а уверенность, что он уже всё видел. После этого остаётся только сидеть с кислым лицом и презирать всех, кто ещё способен удивляться. Я до такого докатываться не собирался. Новая сила, новый мир, новые правила — значит, жизнь всё ещё умела подкидывать игрушки.

Первые тренировки после восстановления начались не с попытки стать сильнее: сильнее я уже был, быстрее — тоже. Если бы мне требовалось просто пробивать стены, ломать кости и прыгать дальше обычного, можно было бы хлопнуть себя по лбу, назвать подготовку законченной и пойти искать завтрак.

Мне нужно было другое: чтобы тело само брало столько рейрёку, сколько требовало действие: не больше, не меньше и без моего постоянного внутреннего бухгалтера, который сидит с пером и считает, куда две меры силы, куда половину, где добавить на рывок, где убрать на остановку и где не забыть выдать премию на удар.

В бою так не живут. Там думаешь о противнике, дистанции, земле под ногами и о том, как не оказаться у твари в пасти. Если в этот момент ещё вручную крутить каждую заслонку внутри себя, тебя в итоге съедят. Возможно, даже с некоторым недоумением.

Поэтому я вынес уже пойманный в схватке принцип на пустырь за поселением и стал делать то, что всегда работает лучше красивых теорий: шаг, рывок, остановка, разворот, удар по воздуху, снова рывок. Не для того, чтобы научить тело двигаться. Оно умело. Не для того, чтобы заставить рейрёку слушаться. Она и так слушалась. Я повторял движения, пока между желанием, телом и силой не начинала исчезать лишняя пауза.

Со стороны это, наверное, выглядело не особенно торжественно: огромный мужик ходит туда-сюда по пустырю, иногда резко срывается с места, иногда замирает, иногда бьёт воздух, а потом смотрит на следы собственных ног так, будто они должны ему денег. Зато внутри всё было куда интереснее.

Рейрёку постепенно переставала ощущаться чем-то, что нужно каждый раз отдельно поднимать и направлять. Она ложилась под движение сама: в ноги при рывке, в корпус при остановке, в плечо и руку при ударе. Сначала с перебором, потом ровнее, потом почти так, как надо. Иногда земля под пятками всё ещё жалобно трескалась, один сухой куст лишился половины веток просто потому, что оказался рядом в плохой день, а камень, на который я опёрся чуть резче нужного, просто раскололся под ладонью.

Но это были не провалы, а калибровка.

Тело отвечало сразу и честно: убрал лишнее напряжение — движение стало чище, перестал мешать потоку — сила сама легла в нужное место, перестал думать о каждой мелочи — результат стал лучше. Забавно, но с рейрёку, как и со многими другими вещами, слишком большое желание всё контролировать только мешало. Иногда надо было не давить на силу, а дать ей дорогу и проследить, чтобы она не унесла заодно половину улицы.

К концу первой недели я уже двигался куда увереннее. Не потому, что выучил набор новых поз или придумал тайное искусство имени себя любимого, а потому что тело начало вспоминать то самое состояние из боя и входить в него без крика Пустого над ухом.

Скорость пришла первой. Не та красивая скорость, когда герой в белом хаори исчезает из глаз, оставляя за собой лепестки, восторженных зрителей и проблемы с бюджетом анимации, но уже достаточно приличная: я мог резко сокращать расстояние, менять направление быстрее, чем позволяла обычная масса такого тела, и останавливаться без того, чтобы пахать носом пыль на радость местным детям.

С ударом всё было интереснее.

Обычный удар кулаком у этого тела и без рейрёку мог переломать слабому противнику кости, а при удачном попадании — просто закончить разговор на месте. Если добавить рейрёку грубо, получался мощный пролом: стена, бревно или чья-то голова возражали недолго, но это всё равно оставалось просто большой дубиной в форме собственной руки.

А мне нужна была не дубина.

В бою с Пустым сработало другое. В финале я поймал момент, ударил в центр маски, кулак вошёл в белую поверхность, а золотое сияние рвануло через тварь изнутри. Тогда всё сложилось правильно, но слишком дико: тело, душа, разум, злость, боль и напор рейрёку в один короткий миг стали одним ударом.

Результат был отличный, повторяемость — плохая.

Значит, нужно было превратить случайную удачу в навык, причём не такой, где я перед каждым ударом мысленно раскладываю силу по полочкам, а такой, где тело само понимает, сколько взять, куда провести и когда выпустить.

Для этого подошло всё, что не могло пожаловаться начальству: камни, сухие брёвна, старые столбы, глиняные комья и один особенно уродливый кусок стены, который всё равно просился на снос. Я бил не ради силы удара, а ради момента совпадения. Движение — касание — выпуск. Не раньше. Не позже. Не потоком наружу, а коротким толчком внутрь.

С первого раза вышло криво. Со второго — лучше. На третьем я разнёс столб обычной дурной силой, после чего некоторое время смотрел на обломки и думал, что столб, конечно, виноват сам, но научной ценности в его смерти оказалось немного.

Потом тело начало вспоминать: если не мешать ему лишними командами, рейрёку собиралась перед самым ударом плотным сгустком и ждала касания. Касание, короткий толчок, резкий выпуск — и сила уходила не по поверхности, а внутрь. Камень не просто трескался снаружи, а лопался глубже, будто его на мгновение раздуло изнутри. Сухое бревно не ломалось пополам, а взрывалось щепой в месте удара. Глиняный ком разлетался так бодро, что потом приходилось вытряхивать крошки из волос.

Вот это уже было интересно, и я повторял движение снова и снова, меняя угол, скорость и намерение. Именно намерение, а не ручной расчёт объёма силы. Стоило попытаться всё просчитать — удар становился грубее. Стоило поймать нужное ощущение — рейрёку проходила чище, а выпуск получался резче. Иногда импульс уходил слишком рано и сбивал верхний слой цели, иногда запаздывал и отдавал неприятной вибрацией в кисть, но всё чаще получался так, что даже небольшой удар давал результат, от которого сразу становилось понятно: против Пустого это может стать главным аргументом.

Названия для приёма я не придумывал. Жизнь научила: чем громче человек называет свой удар, тем выше шанс, что он либо слишком молод, либо слишком любит зрителей. Мне хватало простого понимания: сила, проведённая через касание, могла рвать цель изнутри. Не всегда, не любую и не без ограничений, но против той твари именно такой удар оказался самым результативным.

А я не страдал излишним оптимизмом. Следующий Пустой мог прийти через год, а мог — завтра утром, как раз между завтраком и попыткой разобраться, почему очередной местный умник опять решил, что правила написаны для соседей. И если первый едва не отправил меня обратно к тьме и игровому автомату, то ко второму стоило подготовиться лучше.

К концу второй недели фундамент уже появился. Скорость стала привычнее, усиление тела — почти естественным, удар с внутренним выпуском — достаточно повторяемым, чтобы не считать его чудом одного удачного боя. До настоящего мастерства было далеко, но это меня не огорчало. Наоборот, впереди оставалось много интересной работы.

Тем более что рейрёку, в отличие от большинства людей, не спорила, не врала и не делала вид, что поняла приказ с первого раза.

Я вынырнул из воспоминаний, потянулся к стоявшей рядом чашке и сделал несколько глотков местной травяной заварки. Не чай, конечно. До чая этой мутноватой горечи было как местным хибарам до дворцов Сейрейтея, но пить можно, бодрило терпимо и не пыталось убить хозяина кружки, а в этом мире такие качества уже тянули на рекомендацию.

Тёплая горечь осела на языке, закат за крышами стал ещё краснее, и мысли сами свернули от силы к тому, ради чего эту силу уже пришлось применять не только против Пустого.

С посёлком всё оказалось одновременно проще и глупее.

То есть именно так, как обычно и бывает, когда несколько сотен душ годами живут рядом, терпят одних и тех же уродов, ругаются на одни и те же беды, но ничего особенно не меняют, потому что вчера было плохо, сегодня плохо, а завтра, если сильно не высовываться, будет хотя бы привычно плохо.

За месяц картина постепенно собралась сама. Не из большого совета, не из торжественных докладов и не из местной переписи населения, которой здесь, разумеется, не существовало. Просто то один слуга обмолвится о старых запасах, то какая-нибудь женщина пожалуется на воду, то бывший прихвостень Мацуры слишком быстро отвернётся от нужного вопроса, то очередной крепкий парень по старой привычке попробует командовать теми, кто ещё вчера шарахался от его голоса.

Вводные вышли безрадостные, но знакомые.

Запасов было мало. Не настолько мало, чтобы все немедленно умерли страшной смертью, но достаточно, чтобы любая лишняя пасть становилась поводом для ругани, воровства и попыток вспомнить старые привычки. Воду раньше держали не в кармане, конечно, ручей туда не положишь, но подходы, очереди, кувшины и право брать больше других были завязаны на силу, страх и привычку не спорить с теми, у кого ножи длиннее.

С железом тоже было интересно. В поселении оно ценилось почти как уважение, только пользы от него было больше. Нож у местного крепкого парня был не просто инструментом и даже не просто оружием, а почти удостоверением личности: вот он я, человек серьёзный, меня лучше обойти стороной, а если не обошёл — сам виноват.

Люди, крутившиеся вокруг прежней кормушки, делились на несколько простых сортов. Одни действительно были опасными: злые, опытные, привыкшие бить первыми и думать потом, если вдруг останется чем. Вторые просто держались рядом с силой, потому что так легче жить, а работать — неприятное занятие, особенно если можно убедить других работать за тебя. Третьи были тем самым местным материалом, который в любой мутной воде первым делает вид, что он вовсе не рыба, а уважаемый камень на дне.

Таких я видел в разных мирах, разных эпохах и разной степени прожарки, так что ничего нового.

Зато Мацура меня почти порадовал.

Когда я наконец собрал на площади главных местных «уважаемых людей» и тех, кто ещё считал себя чем-то вроде силы, выяснилось, что бывший хозяин дома не стал ждать развития сюжета. В тот же день, когда понял, что добрым словом, поклонами и осторожным выражением лица меня не прогнать, он прихватил самое ценное из того, что не лежало в доме, и ушёл из посёлка.

Не еду, не воду и не слуг. За это ему можно было поставить отдельный плюсик в графу «мозги имеются».

Он забрал переносимое, дорогое и лично своё, после чего сделал то, что на его месте сделал бы любой мелкий хищник с остатками инстинкта самосохранения: ушёл туда, где огромный мужик, убивший Пустого, не стоит прямо за спиной.

Я даже мысленно его похвалил. Без особой теплоты, конечно, но честно. Мацура оказался не просто местной крысой на куче зерна, а крысой, которая вовремя услышала шаги кота и решила не проверять, насколько тот сыт.

Не зря был главным.

Гнаться за ним я не стал. Во-первых, лень. Во-вторых, смысла мало. В-третьих, если человек добровольно освобождает мне дом, не трогает запасы, не режет слуг и убирается из будущей головной боли своими ногами, то мешать такому проявлению благоразумия даже невежливо.

Тем более проблем хватало и без него.

Старый порядок держался не на одном Мацуре. Под ним была целая привычная грязная сетка: мелкие старшие, крепкие дружки, люди при воде, люди при запасах, люди при кулаках, люди при слухах и те особенно полезные личности, которые сами ничего не решают, но зато первыми бегут сообщить, кто кому что сказал.

Эту сетку не нужно было долго изучать с серьёзным лицом. Достаточно было тряхнуть пару раз — и самые шумные узлы сами начинали звенеть.

С бандитами вообще всё было понятнее. Их не надо было убеждать в хорошем, светлом и разумном. С ними следовало говорить на языке, который они уважали с детства: кто сильнее, тот и объясняет правила.

А вот объяснять я умел.

Площадь для объяснения я выбрал не потому, что у меня внезапно проснулась любовь к публичным выступлениям. Просто там было удобно: места хватало, убежать сложнее, прятаться почти негде, а главное — все видят всех. В таких делах это важно: одно дело, когда тебе пересказывают чужой страх, и совсем другое — когда ты стоишь рядом, слышишь, как у соседа стучат зубы, и сам пытаешься сделать вид, что у тебя с челюстью всё в порядке.

Собрали не весь посёлок. Толпа из шести-семи сотен душ мне тогда была не нужна, да и смысла в ней было мало. На площадь согнали тех, кто ещё вчера считался силой: местных «уважаемых», старших среди прихвостней, пару особенно громких владельцев ножей и тех, кто слишком долго жил так, будто чужая еда сама приходит к нему в руки из уважения к его тяжёлому характеру.

Остальные держались по краям, выглядывали из переулков, прятались за углами и делали вид, что они просто случайно проходят мимо уже десятый раз подряд. Нормальная человеческая осторожность: смотреть интересно, получать по голове не хочется.

Всего передо мной собралось чуть больше восьми десятков человек. Для посёлка такого размера — вполне приличная концентрация местной дурости на квадратный метр. Не все они были настоящими бандитами. Кто-то просто таскал воду по приказу сильных, кто-то стоял на дверях, кто-то бегал с поручениями, кто-то один раз ударил соседа и с тех пор считал себя серьёзным человеком. Но среди них хватало тех, кто привык жить чужими руками и чужим страхом.

Вот им и нужно было объяснить, что кормушка закрылась.

Оружие мне для этого разговора не требовалось. После Пустого пытаться дополнительно впечатлить этих красавцев железкой было всё равно что подпирать гору палкой: можно, конечно, но смысла немного.

Они и так смотрели: кто-то прямо, кто-то исподлобья, кто-то с той особенной наглостью, которую люди часто путают со смелостью, пока им не объяснят разницу. У многих на поясах висели ножи, короткие мечи, заточки, железные полосы с обмотанной рукоятью и прочие предметы, которыми местная мысль заменяла закон, совесть и умение разговаривать без угроз.

Я дал им наглядеться, потом начал говорить.

Без красивых лозунгов, без долгого вступления и без попытки изобразить великого освободителя. Великие освободители слишком часто заканчивают тем, что требуют памятник ещё до того, как освободили хотя бы собственный двор от мусора. Мне памятник был не нужен. Мне нужно было, чтобы эти люди перестали жрать чужое, бить слабых и мешать работе.

Поэтому правила получились простыми.

Еду больше не отбирать, воду не присваивать и людям доступ к ней не перекрывать. Поборы не собирать, жителей не трогать, чужое не забирать. Хочешь уйти — уходи, но без общего добра и без попытки прихватить чужое. Хочешь остаться — работаешь.

И главное: вернёшься к старому — закончишь очень плохо.

Сначала они молчали.

Не от понимания, конечно. До понимания там было ещё идти и идти, желательно под присмотром и без доступа к острым предметам. Просто в первые мгновения люди обычно пытаются сообразить, где в новых словах спрятана привычная лазейка. Кому заплатить. Кого запугать. Чьим именем прикрыться. Как сделать вид, что правило относится к соседу, но никак не к тебе лично, такому замечательному.

Потом начались взгляды — быстрые, косые, злые. Один посмотрел на другого, другой на третьего, третий на нож у себя на поясе, будто тот мог подсказать умную мысль. Нож, как и следовало ожидать, молчал. Железо вообще редко помогает думать, зато прекрасно создаёт иллюзию, что думать больше не обязательно.

Потом пошли шепотки: сначала редкие, потом громче. Кто-то хмыкнул, кто-то сплюнул, кто-то негромко сказал, что так не делается, а кто-то ответил, что посмотрим ещё, кто кому будет указывать. Через несколько мгновений отдельные голоса начали сливаться в глухой рой, а ещё через минуту площадь уже жила знакомой жизнью толпы, которая сама себя убеждает, что ей не страшно.

Я стоял и слушал: не перебивал, не давил, не повышал голос, просто смотрел, как они разгоняют друг друга.

Это тоже было полезно. Если придавить таких сразу, самые опасные спрячутся глубже, самые громкие потом будут рассказывать по углам, что они бы, конечно, вышли, но их подло задавили непонятной силой, а остальные получат красивую сказку про неиспытанную храбрость. Люди вообще любят фантазировать о собственной смелости, особенно когда проверка уже закончилась.

Пусть проверка начнётся при всех.

Через несколько минут гвалт стал совсем приличным. Бряцнуло железо. Кто-то уже не шептал, а ругался в полный голос. Пара умников шагнула вперёд на полшага и тут же оглянулась, проверяя, заметили ли дружки их героизм. В толпе так бывает: рядом стоит десяток таких же идиотов, и каждый думает, что остальные сейчас обязательно поддержат именно его, а не сделают вид, что впервые видят этого шумного покойника.

Судя по их поведению, память о Пустом уже успела поблекнуть.

Две недели назад они видели, как я убил Пустого. Видели достаточно, чтобы первые дни ходить тише, говорить мягче и лишний раз не проверять, насколько хорошо я держусь на ногах после боя. Но страх имеет неприятную привычку сохнуть быстрее крови, особенно у тех, кто привык думать кулаками и чувствовать себя храбрым, пока рядом стоят дружки с железом.

А перед ними стоял один человек. Очень большой, да, но всё равно один против толпы, и за эту мысль они цеплялись охотно.

Толпа это любит. Толпа греет слабых, дурных и злых, подсовывает им чужую спину вместо собственной и шепчет, что если все вместе, то можно почти всё.

Я дождался, когда они поверят этому шёпоту достаточно сильно.

Потом поднял руку.

Жест был самый обычный, почти мирный: мол, тише, господа хорошие, не все сразу, у нас тут всё-таки беседа, а не базарный день. Несколько человек даже хохотнули, решив, что я наконец-то пытаюсь их успокоить словами.

Тогда я слегка надавил рейацу, позволяя силе лечь на площадь тяжёлым, плотным слоем.

Голоса начали глохнуть: сначала самые слабые, потом те, кто успел набрать в грудь воздуха для особенно умной фразы. Затем и бряцанье железа стало тише, потому что пальцы на рукоятях внезапно вспомнили, что они не такие уж смелые. Кто-то сглотнул, кто-то сделал шаг назад и тут же упёрся спиной в соседа, кто-то попытался выругаться, но под давлением голос сорвался в короткий сиплый звук и тут же сдох.

Давил я дозированно — только чтобы они почувствовали разницу между шумом и силой, не больше.

Полной тишины, как в начале, уже не было. В воздухе осталась злость, обида, испуг и та самая стадная смелость, которая ещё не успела понять, что стадо только что заметило волка слишком близко.

Вот теперь можно было выбирать.

— Кто готов бросить мне вызов, — сказал я негромко, но так, чтобы услышали все, — выходит вперёд.

Площадь замерла.

Я видел, как несколько человек дёрнулись. Видел, как один сжал рукоять ножа так, что побелели пальцы. Видел, как другой скосил глаза на дружков, ожидая, что они шагнут первыми. Видел, как третий почти поднял ногу — и поставил её обратно, внезапно обнаружив, что земля под ним стала очень родной и покидать её не хочется.

Рейацу давило. Не ломало, но спрашивало честнее любых слов: ну что, герой, ты правда готов, или просто громко дышал?

Вышли восемь, хотя и не сразу. По одному, с рывками, с перекошенными лицами, с дурной злостью в глазах и тем особенным выражением, которое обычно бывает у человека, уже совершившего ошибку, но ещё не успевшего получить за неё счёт. Один плюнул под ноги, второй попытался усмехнуться, третий поднял короткий меч, остальные просто встали рядом, потому что назад уже было стыдно, а вперёд ещё казалось возможным.

Восемь — самое то. Не один случайный дурак, которого потом можно было бы списать на припадок храбрости, и не такая толпа, чтобы пришлось устраивать долгую беготню по площади. Просто верхний слой самых отбитых, решивший проверить, насколько крепкие у нового порядка зубы.

Я посмотрел на них и почти пожалел — не из милосердия, просто человеческий ресурс, даже такой бракованный, всё равно ресурс. Но эти восемь уже сами выбрали, кем им стать: проблемой сейчас или проблемой позже. А я усвоил простую вещь: некоторые проблемы дешевле решать сразу, пока они стоят перед тобой и держат оружие, чем потом искать их по тёмным углам.

— Хорошо, — сказал я.

И двинулся.

Для меня это было просто движение: шаг, рывок, удар, поворот и следующий противник. Тело, душа и рейрёку сложились в один знакомый ритм, а мир вокруг ненадолго стал чуть медленнее и понятнее.

Для них, скорее всего, всё выглядело иначе.

Обычные глаза не успевали за мной. Толпа видела только смазанную тень, которая сорвалась с места, метнулась к первому вышедшему, ударила — и там, где только что стоял человек с коротким мечом, расплескалась костно-кровавая взвесь.

Крик не успел стать криком, а тень уже была у второго.

Короткий контакт, внутренний выпуск рейрёку, мокрый хлопок — и тело разорвало изнутри, осыпав соседей кровью, щепками костей и обрывками ткани. Третий попытался поднять нож, но поднять успел только руку. Четвёртый дёрнулся назад, пятый ещё смотрел туда, где я был мгновение назад, шестой открыл рот, седьмой сжал рукоять меча, а восьмой, самый умный из этой компании, уже начал понимать, что шаг вперёд был худшим решением в его посмертии.

Было поздно.

Я прошёл через них за несколько ударов сердца. Не красиво, не торжественно и не так, чтобы кому-то потом захотелось сложить об этом песню. Просто восемь коротких движений, восемь касаний с выплеском рейрёку — и восемь крепких братков превратились в кровь, кишки, кости и рваные тряпки.

Часть ударов вышла аккуратнее, часть — с перебором. Один из вышедших разлетелся так широко, что алый веер окатил первые ряды толпы от лиц до груди, и те самые дружки, которым не хватило смелости шагнуть вперёд, получили свою долю урока прямо на кожу.

Хорошо: пусть запомнят не только ушами.

Всё закончилось раньше, чем первый меч успел упасть в пыль.

На площадь опустилась тишина. Настоящая: такая, в которой слышно, как кто-то пытается не всхлипнуть, кто-то давится собственным дыханием, а кто-то очень осторожно выпускает рукоять ножа, потому что внезапно понимает: пальцы на ней сейчас выглядят как признание вины.

Я остановился почти там же, откуда начал.

Кровь стекала с руки, с предплечья, с края перешитой тоги, капала в пыль и собиралась тёмными пятнами. Часть её была моей — старые раны ещё не любили резких нагрузок, часть принадлежала восьмёрке, которой больше не требовались ни имена, ни планы, ни уважение соседей.

Я провёл взглядом по площади.

Теперь они смотрели правильно: не нагло, не с расчётом, не с тем скучным выражением, с которым мелкие хищники прикидывают, получится ли куснуть и отскочить. Теперь они смотрели как люди, которым только что показали конец дороги, по которой они собирались идти.

Вот теперь можно было говорить, и я усилил напор рейацу.

Колени у первых рядов подломились почти сразу, дальние начали опускаться следом, и вся эта шумная братия один за другим оседала в пыль, пачкая колени, ладони и остатки собственного достоинства.

Свет проступил сам собой.

Не тот слепящий поток, что рвал Пустого на холме, но знакомое золотое сияние всё равно разлилось по коже, легло на плечи, вспыхнуло в волосах и заставило площадь стать ещё тише. Я почувствовал, как рейрёку идёт через тело ровнее, чем в первые дни, как голос ложится на силу, а сила — на воздух передо мной.

Хороший момент. Аудитория готова, наглядное пособие разложено по площади, осталось закрепить материал.

— Слушать, — сказал я негромко, но слово ударило по площади так, будто его не произнесли, а вбили каждому под череп.

Они слушали. Вот теперь — слушали: не делали вид, не ждали удобной паузы, чтобы снова начать бурчать, не пытались переглядываться и искать в чужих глазах разрешение на очередную глупость. Смотрели снизу вверх, с колен, заляпанные чужой кровью, придавленные рейацу и собственным внезапно проснувшимся здравым смыслом.

Для обучения состояние было самое подходящее.

Я сделал шаг вперёд, и площадь будто сжалась сильнее. Не из-за шага, конечно. Просто многие из них ещё слишком хорошо помнили, что произошло, когда я двигался в прошлый раз.

— Правила простые, — сказал я.

Голос вышел не громким, но тяжёлым. Он не разносился над площадью красивой речью и не просил внимания. Он просто был, ложился на воздух вместе с рейацу и заставлял каждое слово проваливаться глубже, чем обычный звук должен был проваливаться в чужую голову.

Тогда я ещё не до конца понимал, насколько глубоко.

В тот момент всё выглядело проще: у меня была толпа полуживых от страха братков, свежий пример под ногами и несколько правил, которые нужно было вбить так, чтобы даже самый тупой понял без второго занятия.

— Еду не отбирать.

Слова ударили по площади коротко и сухо.

— Воду не присваивать и людям доступ к ней не перекрывать.

Кто-то в первом ряду вздрогнул, будто речь шла лично о нём. Возможно, так оно и было. В этом посёлке вода успела побывать и товаром, и поводом для драки, и способом держать людей на коротком поводке.

— Поборы не собирать, жителей не трогать, чужое не забирать.

Я говорил без спешки и не пытался превратить правила в речь. Каждая фраза была короткой, тяжёлой и законченной, как удар молотка по гвоздю: прозвучала — и ушла глубже, туда, где её уже не получится сделать вид, что не понял.

Рейацу держала их на коленях и давила на души так же просто, как ветер давит на пламя свечи. Чуть сильнее — и огонь погаснет. А поверх этого ложился голос: тяжёлый, монументальный, без просьбы, без торга и без малейшего намёка на то, что сказанное можно обсудить.

В итоге это уже не было обычным приказом. Скорее новой бороздой в голове: кривой, грубой, зато достаточно глубокой, чтобы даже самый тупой из оставшихся понял, где теперь проходит край.

— Хочешь уйти — уйдёшь, — продолжил я. — Без общего добра, без чужих вещей и без оружия.

На слове «оружия» по площади прошла почти незаметная дрожь. Хорошо. Значит, услышали самое неприятное.

— Хочешь остаться — работаешь.

Я обвёл взглядом опущенные головы, дрожащие пальцы, чужую кровь на лицах и руках. Некоторые уже проваливались в тот тупой, пустой ужас, после которого человек вроде бы ещё дышит, но смысл слов до него доходит примерно как до мокрого бревна.

Это было лишним. Мне не нужны были обмороки, истерики и бессмысленное мычание. Мне нужно было, чтобы они услышали, поняли и запомнили.

Пришлось держать давление ровно на границе: достаточно сильно, чтобы послушание не казалось выбором, и достаточно мягко, чтобы мозги не выключались окончательно.

— Вернёшься к старому — умрёшь.

Вот это они поняли особенно хорошо. Я не стал повышать голос, не стал повторять дважды и не стал указывать на кровавую грязь вокруг. Слишком очевидный жест. Да и наглядное пособие лежало так, что не заметить его мог только человек без глаз, носа и минимального интереса к собственному будущему.

Несколько секунд я молчал, позволяя словам осесть.

Свет вокруг меня держался ровно. Рейацу давило. Площадь дышала часто, мелко и очень осторожно.

Потом я чуть ослабил давление. Не убрал совсем, только дал им возможность дышать глубже и двигаться без ощущения, что небо решило присесть им на плечи.

Я указал на пыль перед собой.

— По одному. Подошёл, положил оружие сюда, вернулся на место. Всё железо: ножи, мечи, полосы, заточки. Что спрячешь и с чем попадёшься позже — умрёшь.

Первые несколько мгновений никто не шевелился. Потом один из тех, что стоял ближе к краю, поднялся на дрожащих ногах, медленно вытащил короткий клинок из-за пояса и понёс его ко мне так, будто держал не нож, а собственные зубы в ладони.

Положил, отступил, вернулся. За ним второй, третий, и потом движение пошло быстрее. Они подходили по одному, складывали передо мной ножи, мечи, заточки, железные полосы и прочие любимые доводы местной дипломатии. Не строем, не красиво, зато без споров и почти без лишних движений.

Железо росло в пыли, и это было хорошо.

Когда оружия стало достаточно, чтобы какой-нибудь местный идиот в прежние времена мог объявить это сокровищницей, я начал раздавать распоряжения дальше.

— После этого пойдёте работать. Не завтра. Не когда привыкнете к новой жизни. Сегодня.

Тишина стала ещё плотнее, хотя казалось, что дальше уже некуда.

— Часть — к ручью. Будете чистить подходы и копать канаву к полям. Часть — таскать камень и землю. Часть — к кузнецам. Железо пойдёт в дело.

На слове «кузнецам» несколько человек всё-таки подняли головы. Не смело, нет. Скорее с выражением людей, которые только что поняли: их железо больше не будет знаком силы, угрозой на поясе и пропуском к чужим запасам.

Я усмехнулся.

— Да. Ваши ножи станут мотыгами, тяпками, скобами и всем, что окажется полезнее ваших прежних привычек.

Это было почти приятно произносить.

Железа в посёлке было мало, а идиотов с железом — многовато. Совместить одно с другим казалось не просто разумным, а почти красивым решением. Вчера эти красавцы махали ножами у чужих дверей, сегодня будут махать мотыгами у канавы. Тоже движение, тоже пот, зато пользы больше, а поводов проверять мой запас терпения меньше.

— Кто попытается забрать оружие обратно, — сказал я, — умрёт. Кто попробует сбежать с общими запасами — умрёт. Кто решит отыграться на жителях, пожалеет, что не остался лежать на площади вместе с теми восемью.

Последние слова я произнёс чуть медленнее.

Не потому, что любил обещать долгую смерть. Просто некоторые вещи должны доходить даже до тех, кто привык понимать мир через боль, страх и чужие сломанные пальцы.

— Кто будет работать, жить по правилам и не путать себя с хозяином чужой жизни, тот будет есть. Не как раньше. Не за чужой счёт. Но будет.

Страх ставит людей на колени, работа занимает руки, а еда после работы быстро учит даже тех, кто вчера считал себя хозяином улицы. Мне не нужны были герои, раскаявшиеся грешники с мокрыми глазами и внезапная любовь к порядку. Мне нужны были рабочие руки, которые сегодня не режут соседей, завтра копают канаву, а послезавтра, возможно, уже понимают, что еда после работы ничем не хуже еды после грабежа. Разве что гордости меньше.

Но гордость вообще плохо переваривается.

— Двое останутся сторожить железо до прихода кузнецов. Остальные — к ручью.

Я выдержал паузу.

— Бегом.

Вот теперь они побежали.

Не стройно и не красиво. Некоторые спотыкались, кто-то оглядывался, кто-то держал руки так, будто всё ещё чувствовал на ладонях рукоять сданного ножа. Но побежали, и, что особенно приятно, почти в нужную сторону.

Для первого урока — сойдёт.

Я вынырнул из воспоминания и обнаружил, что пальцы всё ещё лежат на тёплой, вернее уже почти остывшей чашке. Заварка успела стать горче, чем была, хотя, казалось бы, куда ещё, но пару глотков я всё равно сделал. Местная трава имела одно важное достоинство: после неё обычная вода казалась почти праздничным напитком.

На площади тогда всё прошло грубо, быстро и, как показали следующие две недели, довольно эффективно.

С бандитами вообще редко работали сложные методы. Можно было долго объяснять им пользу порядка, рассказывать о взаимной выгоде, честном труде и других прекрасных вещах, от которых у приличного головореза в голове начинал свистеть ветер. А можно было показать, что старый способ жить закончился, новый хозяин правил умеет считать до восьми кулаками, а после этого дать простую дорогу: работаешь — ешь, чудишь — плохо заканчиваешь.

И они поняли, не все одинаково, конечно. До настоящего понимания большинству было как пешком до дворца шинигами, которого местные и в глаза-то не видели. Но для начала хватало и другого: голоса стали тише, плечи ниже, а привычка давить на соседей начала спотыкаться о воспоминание площади. Теперь, прежде чем рявкнуть, толкнуть кого-то у воды или попытаться отжать лишнюю пайку, они сначала искали глазами меня или тех, кому я велел следить за порядком.

Самое любопытное выяснилось позже.

Страх сам по себе быстро выдыхается. Я видел это слишком часто. Сегодня человек трясётся, завтра уже рассказывает, что почти не испугался, а через неделю начинает верить в собственную версию событий, где он был очень близок к героическому поступку, просто обстоятельства помешали. С обычным запугиванием так всегда.

Но здесь работал не только страх.

Рейацу, свет и голос оставили след глубже. Не вечную верность, не любовь и уж точно не внезапное исправление характера: до такого чудесного результата даже местная загробная реальность не дотягивала. Но когда кто-то из бывших головорезов по привычке начинал давить на соседа, рука у него замирала раньше, чем мысль успевала закончиться. Когда другой открывал рот для угрозы, голос срывался, а взгляд сам уходил туда, где на площади лежали восемь очень убедительных причин быть вежливее.

Приказ не просто запомнился, он застрял.

Грубо, криво, без всякой тонкой работы с душой, зато надёжно для первого раза. Словно внутри головы появлялся грубый, но крепкий стопор: туда нельзя, там смерть. Кто-то мог обойти его, если очень постарается, но большинству хватало и того, что при попытке вернуться к старым привычкам внутри что-то неприятно цепляло за шиворот.

Удобно. Немного жутковато, если задуматься, но всё равно удобно.

Взрослых, впрочем, я не переоценивал. С ними можно было работать: ставить в рамки, отправлять на дело, постепенно приучать к правилам и смотреть, кто из этого всего со временем окажется полезен не только под давлением. Но быстрой опоры из них ждать не стоило.

А вот дети были другим разговором.

Беспризорников в посёлке хватало: мелкие, худые, настороженные, с быстрыми руками и привычкой смотреть сначала на еду, потом на того, кто её держит, и только потом уже на всё остальное. Они жили кто как умел: подворовывали, прятались, сбивались в кучки, дрались за объедки и умудрялись выживать там, где взрослые делали вид, что не замечают лишних голодных ртов.

С точки зрения жалости всё это, наверное, должно было вызывать возвышенную скорбь, желание прижать сироток к груди и сказать пару красивых слов о надежде.

Я ограничился более полезным выводом.

Материал был сырой.

Грубовато, зато честно. Дети ещё не успели окончательно застыть. Да, голодные, кусачие, и половина при первой возможности утащит всё, что плохо лежит, а вторая половина поможет первой нести. Но их ещё можно учить, а регулярная еда была самым простым способом сделать так, чтобы они хотя бы иногда слушали не только собственный живот.

Первые мелкие пришли не за будущим, а за едой, что было совершенно нормально.

Один ел так быстро, будто боялся, что миску сейчас отнимут. Второй умудрился спрятать кусок за пазуху, хотя рядом стояла ещё еда. Третий всё время косился на выход и держался так, чтобы в любой момент сорваться с места. Нормальные живые дети. Напуганные, голодные, мелкохищные и вполне обучаемые, если сначала перестать требовать от них благодарности за каждый глоток похлёбки.

Я быстро понял, что если через несколько лет хочу иметь рядом не только притихших исполнителей, то начинать надо с мелочи. Накормленный ребёнок, который умеет читать, считать и держать инструмент, через несколько лет стоит дороже десятка вчерашних братков, которым всё ещё приходится напоминать, что они теперь не хозяева жизни, а землеройная сила с плохой репутацией.

Так появилась идея общего дома.

Не приюта: это слово слишком чистое и мягкое для того, что я собирался строить. Скорее — большого общего барака с крышей, едой, нарами, присмотром и правилами. Место, где мелкие смогут спать не под забором, есть не через драку, а заодно постепенно учиться тем вещам, которые в нормальном обществе считаются скучной базой, а здесь уже тянули на чудо: читать, считать, мыться, не кусаться без причины и держать в руках инструмент не как дубину.

С едой, как ни странно, всё было не настолько безнадёжно, как выглядело на первый взгляд.

Душам в этом посёлке требовалось куда меньше ресурсов, чем живым людям в похожей дыре мира живых. Голод здесь существовал, жажда тоже, но сама система была мягче, чем могла бы быть. Паршиво жили не только потому, что место бедное, а потому, что ресурсы распределялись криво, а самые наглые потребители почти ничего не делали для того, чтобы эти ресурсы появлялись снова.

Бандиты ели и пили больше, чем им действительно требовалось, не потому, что иначе падали бы без сил. Ежедневная еда для них была знаком статуса. Медалью на пузе и доказательством, что он не какой-нибудь черноногий, который сам таскает воду, ковыряет землю и ещё делится с трутнями.

Ну что ж.

Медали сняли, пузо оставили. Пусть привыкают работать.

Бывшие братки очень удачно подходили для тяжёлых работ. Их было достаточно много, они были крепкими, а главное — их нужно было занять делом так плотно, чтобы на старые привычки оставалось меньше времени и сил.

Канаву от ручья к полям я выбрал первой большой задачей. Она была понятной даже тем, кто считал планирование разновидностью колдовства: здесь вода, там земля, между ними много грязи, которую надо убрать. Если получится, часть посадок перестанет зависеть только от того, насколько милостиво сегодня небо и насколько далеко кому-то хочется таскать кувшины.

А рядом можно было начинать стройку общего дома.

С деревом, правда, всё оказалось печально. Леса вокруг было мало, хорошего дерева ещё меньше, а если строить по местной привычке из того, что попадётся под руку, на выходе получится очередная кривая хибара, которую сильный ветер будет воспринимать как личный вызов.

К счастью, у земли под ногами имелось одно важное достоинство: её было много. Значит, стены будут не из драгоценного дерева. Земля, глина, песок, сухая трава, камень, минимум дерева на крышу и самые нужные опоры. Землебитные стены — там, где нужна прочность; саманные блоки и глиняная обмазка — там, где надо быстрее набрать объём и закрыть щели. Не дворец, конечно, но для местных беспризорников даже крепкая сухая коробка с крышей уже выглядела бы почти вызывающей роскошью.

Работали не только бывшие братки. Посёлок тоже пришлось втягивать в дело: кто-то таскал воду, кто-то землю, кто-то сухую траву, кто-то камни, кто-то под присмотром местного умельца пытался понять, почему ровная стена требует больше мозгов, чем кривая хибара на честном слове. Бывшим бандитам, разумеется, доставалось самое тяжёлое и грязное. Они месили глину ногами, таскали мокрую землю, ворочали камни и очень старались делать вид, что именно так всегда и представляли своё светлое будущее.

Это зрелище стоило отдельной строки в памяти.

С присмотром и обучением вышло сложнее. Для общего дома нужны были не просто тёплые тела, а люди, которым можно доверить мелких хотя бы на несколько часов и не получить потом драку, побег или урок на тему «как правильно воровать у соседа».

После нескольких проверок нашлись подходящие. Старик, когда-то умевший работать с записями и теперь старательно притворявшийся бесполезным. Женщина, которая считала мешки, кувшины и выдачи лучше большинства местных «уважаемых». Пара ремесленников, согласившихся показывать детям простые вещи в обмен на еду, защиту и возможность работать без прежних любителей прийти, хлопнуть по столу и потребовать всё срочно и бесплатно.

Для начала этого хватит.

Вообще в этом месте многое начиналось словами «для начала». Для начала — правила, сдача оружия, канава, общий дом и еда для мелких, чтобы они хотя бы на пару часов перестали думать животом и начали слышать слова.

Больших чувств по этому поводу я не испытывал.

Посёлок не стал моим домом, не превратился в судьбу, знамение или великую миссию, которую надо нести на плечах под хор невидимых ангелов. Это была стартовая локация — место, куда меня выкинуло после очередного рывка игрового автомата.

А ещё здесь можно было поставить интересный опыт.

Что получится, если взять глухой угол Руконгая, убрать самых шумных хищников, заставить остальных работать, собрать детей под крышей, наладить воду, еду, простейшее обучение и посмотреть, насколько далеко всё это можно протащить, пока следующая тварь не вылезет из-за холма?

Вопрос был хороший, а хорошие вопросы мне нравились.

Я сделал последний глоток остывшей заварки, поморщился и отставил чашку в сторону. Закат почти догорел, по улице потянуло вечерней прохладой, а со стороны ручья донёсся знакомый глухой стук: кто-то снова слишком лениво работал местной кривой лопатой, которой давно пора было стать нормальным инструментом.

Я хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

— А теперь можно и потренироваться, — пробормотал я себе под нос, расправляя плечи. — Надеюсь, с сенсорной техникой быстро управлюсь. Надоело бегать и проверять, не пинают ли балду мои работнички теперь уже не ножа и меча, а сохи и косы. Ножки, между прочим, не казённые.

Вечер выдался тихим.

Не мирным — до мира этому поселению ещё копать, строить, ругаться и пару раз получать по голове, — но тихим. Днём Руконгай скрипел, кашлял, спорил у воды, стучал молотками, орал на бывших бандитов и вообще жил как умел. К вечеру он наконец выдохнул: где-то ещё хлопнула дверь, кто-то лениво выругался у канавы, но в целом посёлок сделал вид, что умеет вести себя прилично.

Я вышел со двора Мацуры без особого энтузиазма, зато с ясным пониманием: дальше отмазываться уже не выйдет.

Ноги, как уже выяснилось, были не казённые. После дневной беготни они напоминали об этом почти вежливо, но настойчиво, а бегать ими за каждой мелочью становилось всё глупее. Каждый раз лично проверять, не пинают ли балду мои новые работники — бывшие любители ножей, а ныне начинающие мастера лопаты, — было расточительно. Следить за ручьём, канавой, стройкой общего дома, полями, кладовыми и прочими одарёнными гражданами, которые умудрялись без злого умысла ломать всё, к чему прикасались, — тоже. Особенно скучно это становилось на третьем круге по одним и тем же лицам.

Мне требовалась сенсорика.

Не красивая, не великая и желательно без названий вроде «ока императора» или «золотого взора владыки», после которых самому себе хочется врезать. Просто способ понять, где опять назревает беда, раньше, чем ко мне прибежит очередной дурень с глазами по пять копеек и сообщит, что у кладовой орут, у канавы дерутся, а где-то, кажется, уже горит.

Для начала я выбрал край поселения — тот самый сухой бугор, с которого ещё недавно разглядывал кривые крыши, поля, ручей и будущий объём головной боли. Под ногами шуршала сухая трава, внизу темнели крыши, от домов тянуло дымом и варёной крупой. Место удобное: с одной стороны дома, с другой поля, дальше ручей, а вокруг достаточно пустоты, чтобы случайно не придавить чью-нибудь душу лишним давлением.

После Пустого и площади местные и так косились на любое моё движение так, будто за ним обязательно последует новый закон, чудо или чья-нибудь быстрая смерть. Иногда, справедливости ради, они были не так уж далеки от истины.

Я встал на вершине бугра, несколько раз медленно вдохнул и позволил вечернему шуму отойти к краю внимания. Внизу кто-то ещё таскал воду, ведро глухо стукнуло о камень. У общего дома запоздало стучали молотки. Со стороны канавы доносилось недовольное бурчание — скорее всего, кто-то снова обнаружил, что земля не испытывает почтения к чужой усталости и сама себя копать не собирается.

Хорошо. Жизнь двигалась через ругань, пинки и попытки увильнуть, но всё-таки двигалась.

Я прикрыл глаза и потянулся внутрь, к уже знакомому океану рейрёку. За прошедший месяц он не стал меньше и понятнее — куда там, — зато я хотя бы перестал мысленно замирать перед его размерами. Большая, странная, опасная сила постепенно превращалась в инструмент — медленно, через ошибки и желательно без потери пальцев, души и чувства юмора.

Сначала я взял верхний слой.

Лёгкий, подвижный, почти воздушный. Он охотно откликнулся, поднялся к поверхности и потянулся наружу тонкой нитью. По коже прошёл слабый холодок — не неприятный, скорее непривычный. Не давлением, не волной, не грубым выбросом, которым можно пугать местных бандитов до внезапного просветления, а именно нитью — длинной, мягкой, почти невесомой.

Я вытянул её вперёд на несколько шагов и остановил.

Нить дрожала не от сопротивления, а скорее от слишком большой свободы. Я поймал себя на том, что даже дышу тише, будто мог спугнуть собственную рейрёку. Верхняя фракция прекрасно расходилась в пространство, но держать форму не любила: стоило ослабить внимание, и она расползалась тонким облаком, оставляя только смутное ощущение воздуха, земли, ближайших камней и пары мелких тварюшек, которым до моей метафизики не было вообще никакого дела.

— Ну да, — пробормотал я. — Слишком лёгкая.

Я собрал нить обратно и попробовал иначе: не прямо, а дугой, вдоль склона. Она прошла метров двадцать, мягко скользнула по траве, коснулась камня, обогнула торчащий корень — и распалась, едва я попытался вытащить из неё больше подробностей.

Картинка была, но плохая. Не слепота, нет. Скорее взгляд через мокрое стекло: формы угадываются, движение чувствуется, но стоит захотеть точности — и всё превращается в зыбкую кашу. Для грубого ощущения «там кто-то есть» годилось, для нормального контроля поселения — нет.

Я повторил ещё несколько раз и быстро убедился, что чудо, как обычно, пришло без инструкции. Пустил щуп по земле — получил слишком много шума от кочек, трещин и сухих стеблей. Поднял выше — пространство стало чище, но детали почти пропали. Провёл рядом с домами — лёгкая рейрёку поймала тёплые пятна душ, движение за стенами, жар печи и общий фон жизни, но смешала всё так, что сразу было не разобрать, где человек, где коза, а где бывший бандит, который, судя по позе, снова решил, что работать лёжа удобнее.

Последнее я, правда, отметил отдельно. Потом разберусь.

Я выдохнул, развернул плечи и втянул щуп обратно.

Одной лёгкой фракции было мало: воздушная, быстрая, послушная — и почти бесполезная, если требовалось не просто махнуть рукой в темноту, а понять, что именно там шевелится и насколько срочно оно собирается испортить мне вечер.

Значит, нужна была плотность.

Я осторожно зачерпнул из среднего слоя. Не много: средняя фракция рейрёку уже не раз показывала, что к дозировке относится как хороший кузнечный молот: полезна, пока держишь её правильно, и очень убедительна, если промахнулся по пальцам.

Я смешал её с верхним слоем почти на краю сознания — осторожно, как соль в похлёбку, которую потом всё равно придётся есть самому. Щуп сразу стал тяжелее. Не грубо, не опасно, но ощутимо. Он перестал расползаться от малейшего ослабления внимания и потянулся вперёд плотной, упругой нитью.

— Уже лучше.

Я пустил его по прежней дуге.

На этот раз камень был не просто серым пятном в ощущениях, а формой: округлый край, трещина сбоку, небольшая пустота под ним, где пряталась какая-то мелкая живность. Мелочь, но приятно. Корень стал корнем, а не «чем-то длинным в земле». Трава перестала сливаться в общий шум и распалась на десятки тонких касаний — ненужных, раздражающих, но понятных.

Щуп прошёл дальше.

Тридцать метров. Пятьдесят. Семьдесят.

На восьмидесяти он начал тяжелеть, а обратная связь стала запаздывать. Я добавил немного верхней фракции — щуп ускорился, но снова начал расплываться. Убрал лишнее — стал плотнее, зато потянул внимание так, будто я держал длинную палку в воде против течения.

Хорошо. Значит, настройка есть.

Я провозился с этим, наверное, час. Может, больше. Время немного расползлось, потому что каждое новое соотношение давало другую картину мира. Слишком много среднего слоя — и щуп превращался не в сенсорную нить, а в духовную жердь, которой можно было не столько чувствовать, сколько случайно ткнуть кого-нибудь в душу. Один раз я переборщил, задел край ближайшего дома, и внутри кто-то испуганно икнул.

Я тут же убрал давление.

— Извини, — пробормотал я в сторону дома. — Технические работы.

Слишком мало среднего слоя — и всё снова превращалось в туман: где-то люди, где-то стены, где-то движение, но общая картина такая, будто её рисовал пьяный картограф на мокрой ткани.

Постепенно пропорция начала попадаться в руки.

Верхний слой давал дальность и скорость. Средний — форму, сцепление и вес обратной связи. Вместе они создавали не зрение в обычном смысле, не картинку перед глазами и не карту с аккуратными значками, а объёмное ощущение пространства — будто часть меня вытянулась наружу, потрогала мир и вернулась с докладом.

Доклад получался очень подробным, даже слишком.

Когда щуп впервые уверенно прошёл примерно на сотню метров и начал описывать круг вокруг меня, я на несколько секунд просто замер.

Мир раскрылся.

Не весь, конечно. Не надо драматизировать. Но в пределах этого круга вдруг стало слишком много всего: стены, крыши, щели, канавы, камни, люди, их положение, движение, слабое давление душ, остаточное тепло очагов, коза за забором, двое детей под навесом, которые пытались делить что-то маленькое и, судя по жестам, уже готовились перейти к дипломатии кулаками. Где-то хлопнула ставня, и щуп тут же принёс мне эту мелочь, как особенно ценную новость.

Я ожидал боли, перегруза, хоть чего-нибудь.

В прошлых жизнях сенсорные техники почти всегда требовали привычки. Магическое зрение давало головную боль, если открыть его слишком широко. Ауры превращались в цветную кашу. Техники ци поначалу путали живое, больное, злое и просто плохо пахнущее. В одной жизни я три месяца учился слушать вибрации земли и первые две недели отличал приближение всадника от приближения коровы примерно никак.

А здесь мой мозг просто принял поток.

Не идеально и не без усилия, но принял и не начал стучать изнутри по черепу с требованием немедленно прекратить этот цирк.

Я стоял на бугре, водил вокруг себя тонкий смешанный щуп рейрёку и понимал, что могу удерживать десятки, сотни мелких деталей, не превращаясь в стонущую кучу с мигренью. Тело Императора, разросшаяся душа или вся эта новая духовная природа вместе — не знаю. Но факт оставался фактом: пропускная способность у меня была неприличная.

— Вот же зараза... — тихо сказал я. — И ведь удобно.

Соблазн тут же вытянуть щуп дальше был почти физическим.

Двести метров, триста, полпосёлка, весь посёлок, поля, ручей, дороги — всё сразу. Красиво же: полный контроль, полная картина, никакой беготни ножками, никакой неизвестности за углом.

Я остановил себя раньше, чем успел сделать глупость.

Слишком лёгкие успехи портят хуже неудач. Неудача хотя бы бьёт по носу сразу, честно и без лишней философии. А лёгкий успех ласково ведёт за руку к яме и ещё по дороге рассказывает, какой ты молодец.

Я медленно сократил круг обратно до сотни метров и заставил щуп пройти ещё один оборот. Потом ещё один. Потом изменил высоту, провёл его над крышами, опустил к земле, коснулся края канавы, скользнул по стене ближайшего дома и аккуратно обошёл людей, не задевая их давлением.

Работало: сыро, криво, местами шумно до желания почесать мозг изнутри, но работало.

До полного контроля над посёлком было ещё далеко. До пяти километров — тем более; туда пока лучше не смотреть слишком жадно. Но теперь это уже не казалось красивой мечтой из разряда «когда-нибудь, если мироздание внезапно воспитает в себе совесть». Теперь это выглядело задачей: большой, сложной и очень полезной.

Я открыл глаза.

Ночь успела стать темнее. Над крышами тянулся дым, где-то плакал ребёнок, у строящегося общего дома наконец стихли молотки. На краю моего нового восприятия тот самый лежачий работник медленно поднялся, оглянулся и с видом человека, которого абсолютно никто не поймал, взялся за лопату.

Я усмехнулся.

— Правильно, — сказал я тихо. — Смотрю.

Потом подумал, что звучит это как-то слишком мрачно для человека на бугре с духовной верёвкой, и махнул рукой. Как ни назови, а канава сама себя не докопает.

На этом первый вечер и закончился. Великого просветления не случилось, зато в руках наконец появилась рабочая нитка, а с ниткой уже можно было не гадать, а доводить.

Следующая неделя прошла под знаком щупа, головной боли, самоконтроля и нескольких людей, которые так и не поняли, почему им вдруг стало не по себе возле собственного забора. Я к концу второго дня уже ловил себя на том, что стою на бугре с лицом крайне занятого человека и тяну из души духовную верёвку. Очень dignified, как сказали бы в одной прошлой жизни. Почти не смешно.

Иногда хотелось назвать технику каким-нибудь приличным словом, чтобы не объяснять самому себе всю эту картину слишком честно. Название, к счастью, так и не придумалось.

Первый вечер дал рабочую сотню метров. На второй день я задел щупом старуху у забора, и она ещё полчаса ругалась на злых духов, соседей и погоду. На третий — перепутал козу с сидящим человеком, пару секунд очень серьёзно пытался понять, почему работник жуёт тряпку, и решил, что сенсорике пока рано доверять управление. На четвёртый научился вести щуп не одним кругом, а несколькими короткими проходами: дом, канава, поле, ручей, снова дом. Картинка получалась не цельной, но полезной — как если бы вместо карты тебе дали десяток кривых зарисовок и сказали: радуйся, раньше были только ноги.

Я радовался сдержанно, иногда матерно.

К концу недели щуп уже уходил почти на километр — если не пытаться держать всё пространство сразу и не требовать подробностей по каждой крысе, кочке и ленивому работнику. Через несколько минут чёткость начинала плыть, а вместе с ней — терпение. После таких проходов хотелось не спать, а просто минут десять смотреть в стену, не моргать и ничего не чувствовать — желательно вообще, даже собственные мысли.

Полный контроль пока оставался красивой сказкой для тех, кто любит с разбегу прыгать лицом в неизвестную магию, но периодически пройтись кругом по окраинам, зацепить поля, ручей, дорогу и ближайшие пустоши я уже мог. Не идеально, зато достаточно, чтобы понять одну приятную вещь: теперь если кто-то решит подкрасться к посёлку, ему придётся быть сильно осторожнее обычного идиота.

После рассказов Ханы о Пустых я не ждал, что следующая тварь обязательно явится завтра, но считать каждый тихий день законом природы не собирался. Щуп ходил по окраинам не из паранойи, а из обычной рабочей осторожности.

Параллельно посёлок выбирался из привычной грязи.

Бывшие бандиты копали, таскали, месили глину, ругались, пытались лениться и очень быстро вспоминали, что лениться теперь лучше творчески, незаметно и где-нибудь за пределами моего нового восприятия. Правда, с последним у них пока выходило плохо: фантазии хватало на то, чтобы лечь за кучей досок, но не на то, чтобы убрать из-под себя собственные ноги. Стоило кому-то слишком надолго присесть у канавы, остальные начинали коситься не на него, а на площадь — туда, где пыль уже давно прибили ногами, но память держалась лучше любого надсмотрщика.

Для начала годилось и это.

Дороги, если эти очищенные полосы земли уже можно было так называть без угрозы для языка, постепенно переставали быть канавами с амбициями. У ручья укрепляли берега, на полях торчали люди с мотыгами, лицами мучеников и видом людей, которых земля лично оскорбила до седьмого колена. Мотыги они держали как оружие против особенно упрямой реальности; земля, к её чести, не сдавалась.

Общий дом для беспризорников поднимался медленно, зато упрямо. Каждый день он выглядел так, будто вот-вот передумает стоять, но к вечеру всё же оставался на месте. Дерево приходилось экономить, поэтому стены делали из того, что было под ногами: глина, земля, сухая трава, камень, мат, ещё немного глины и ещё больше мата. Получалось некрасиво, зато толсто. А в этом районе «толсто» и «не падает сразу» уже тянули на архитектурный стиль, особенно если рядом никто не кричал, что стена опять поползла.

Настоящим порядком всё это ещё не было, скорее черновиком порядка — кривым, грязным и местами матерящимся.

Дети вокруг стройки крутились постоянно. Не помогали — мешали с энтузиазмом, зато их можно было кормить в одном месте, считать примерно там же и постепенно объяснять: если тебя кормят, не надо тут же пытаться украсть миску соседа. Особенно если сосед сидит в полушаге и прекрасно видит твою руку. Некоторые понимали со второго раза, некоторые — с пятого. Один маленький паразит понял только после того, как у него самого увели ложку, и это, кажется, стало для него серьёзным жизненным потрясением.

Наблюдать за всем этим через сенсорную технику было почти приятно.

Потому что вместе с удобством пришла новая проблема: когда видишь слишком много, становится труднее делать вид, что ничего не заметил. Работник лёг у канавы — вижу. Кто-то потащил лишнюю горсть зерна — вижу. Двое подростков устроили драку за дохлую крысу неизвестного происхождения — к сожалению, тоже вижу.

Иногда незнание действительно благо.

Но в целом неделя вышла полезной.

К вечеру седьмого дня я сидел на крыльце дома Мацуры, пил местную заваренную траву, которую жители с большой натяжкой считали напитком, и почти лениво гонял щуп по окраинам. Не на полном внимании, а фоном — как человек, который научился читать вывески краем глаза и теперь раздражается, что раньше проходил мимо слепым.

Трава в чашке пахла пылью, корой и чьим-то неправильным решением высушить всё это вместе, а потом ещё и назвать напитком. Пить можно; второго комплимента я ей пока не придумал.

Именно в этот момент во двор вошёл Тамэо.

Хозяйственного управляющего я нашёл — точнее, Хана нашла, а я вовремя не стал мешать, — на третий день после площади. Сухой мужчина лет сорока пяти, с узким лицом, внимательными глазами и привычкой считать всё, что лежит, стоит, идёт, ест или делает вид, что работает. Даже смотрел он так, будто мысленно прикидывал, сколько пользы можно выжать из собеседника до полного износа. До меня он крутился возле кладовых одного из местных «уважаемых» людей, не лез в первые ряды, не махал ножом и, судя по всему, выжил именно потому, что умел быть полезным и незаметным.

Первый раз он понравился мне не поклоном, а тремя кривыми дощечками: еда, люди, инструменты. На первой — сколько осталось мешков. На второй — кто работает, кто болеет, а кто «болеет» только рядом с лопатой. На третьей — куда делись мотыги, верёвки и два ведра, которые вчера ещё были. Никакой красоты, зато впервые вместо слухов, нытья и чужих оправданий у меня на руках оказался учёт.

Редкое и очень ценное сочетание.

Тамэо не изображал спасителя посёлка. Не зажигал людей речами, не смотрел вдаль и не изображал верность до последней капли крови. Он просто приносил цифры, замечал пропажи и тихо ставил людей туда, где от них было меньше вреда и больше пользы. Для текущего этапа — почти роскошь.

Один раз он велел шестерым таскать камень к общему дому; до места дошли четверо, пятый «потерял верёвку», шестой «не понял, что сегодня». Тамэо вернулся, молча посмотрел на меня, получил кивок — и через десять минут оба уже тащили камень так старательно, будто всю жизнь мечтали именно об этом. Чудес он не творил, но после прежней каши даже такая кривоватая управляемость выглядела подарком.

Без него я бы до сих пор бегал по посёлку и лично выяснял, кто опять перепутал лопату с украшением интерьера.

Вслух я ему этого, конечно, не сказал. Людей вредно хвалить слишком рано: некоторые от этого расцветают, некоторые наглеют, а некоторые начинают думать, что теперь незаменимы. Последнее особенно вредно для здоровья.

Тамэо остановился внизу у крыльца, поправил край рукава и поклонился. Не до земли, не рабски, но достаточно низко, чтобы все вокруг поняли: иерархию он уважает и проверять её на прочность пока не собирается. Даже кланялся он экономно, без лишнего расхода позвоночника.

— Господин.

— Говори.

— Кузнецы сказали, руды хватит.

Я машинально провёл языком по зубам. Память услужливо подкинула вкус серой пыли после первого Пустого. Да. Именно поэтому я и велел искать руду ещё в первые дни после площади, а не таскать мне обломки старых ножей.

Я поставил чашку на край крыльца.

— Именно руды?

— Да, господин. Не старое железо. Часть из старых запасов, часть с выработки за ручьём, ещё немного выменяли у людей с северной дороги. Куски дрянные, но кузнец говорит: выбрать можно.

— Сколько?

Тамэо назвал число. Я посмотрел на него молча, и он правильно понял выражение моего лица, быстро добавив уже нормальным языком:

— На один большой клинок хватит, господин. Если не испортить.

Вот это было уже полезно.

Старое железо годилось для мотыг, скоб, петель и прочей хозяйственной радости. Для меча, которым я собирался бить то, что не должно существовать, хотелось начать с чистого материала, а не с перекованной неизвестно сколько раз дряни. Тамэо объяснений не ждал, и это тоже было одним из его достоинств.

— Кузницу подготовить. Старшего кузнеца — ко мне. Остальные пусть смотрят, помогают и не лезут под руку. Умирать сегодня никому не обязательно.

Тамэо кивнул.

— Да, господин.

— И ещё. Поля не останавливать. Канаву тоже. Если кто-то решит, что раз я ушёл к кузнецам, можно лечь и умереть рядом с лопатой, пусть сначала вспомнит площадь.

— Напомню, господин.

Сказано было ровно, без улыбки. Даже слишком ровно. Но я почему-то был уверен, что напомнит он качественно.

Хороший человек, возможно, даже слишком.

На следующее утро я пришёл в кузницу.

Кузница встретила жаром, копотью и запахом старого угля: маленькая, низкая и мрачная, как большинство мест, где люди пытаются подружить огонь, железо и собственные пальцы. Потолок почернел от копоти, горн сложили грубо, меха скрипели так, будто жаловались на жизнь, а наковальня видала вещи, о которых приличная наковальня предпочла бы молчать. Инструменты простые, но рабочие. Уже неплохо.

Старший кузнец, широколицый мужчина с седой щетиной и руками, которые могли бы отдельно от хозяина устроиться грузчиками, вытер ладони о засаленный передник и посмотрел на меня так, будто я пришёл лично оскорбить всю его профессию.

Я его понимал.

Большой светящийся господин, который вчера занимался законами, полями и бандитами, а сегодня решил сунуться к металлу, — зрелище тревожное. Особенно если ты всю жизнь работал с железом и прекрасно знаешь, сколько самоуверенных идиотов толчётся вокруг любой наковальни.

— Руду, — сказал я.

Кузнец молча показал подбородком.

Куски лежали в плетёных корзинах и на грубой ткани. Тёмные, бурые, местами с красноватыми прожилками, грязные, неровные — не подарок, но и не мусор.

Я присел рядом, взял первый кусок и пропустил через него тонкую струю рейрёку.

Металл ответил глухо.

Не звуком, скорее ощущением: где плотнее, где пусто, где грязь, где примесь, где есть смысл возиться, а где только злить кузнеца и огонь. В одной жизни я работал с металлом, который действительно пел при неправильной температуре. В другой — с рудой, которую приходилось очищать не только от шлака, но и от дурных намерений предыдущего владельца. Была ещё жизнь, где металл проще было уговорить, чем расплавить, но о ней я старался вспоминать редко. Слишком много там было разговоров с молотком.

Здесь всё было проще, грубее, а значит — приятнее.

— Этот в сторону, — сказал я, откладывая первый кусок. — Этот оставить. Этот бить мельче. Этот выбросить, если не хочешь потом материться на закалке.

Кузнец пару мгновений смотрел на меня, потом молча взял кусок, который я велел выбросить, расколол его и увидел внутри ту самую дрянь, которую я почувствовал рейрёку. Щека у него дёрнулась совсем чуть-чуть.

Кузнец больше не спорил. Только взял следующий кусок сам, протянул мне и уже не отвёл взгляда, когда я провёл по руде рейрёку. Пальцы у него чуть сжались на камне — не от страха, от интереса.

Уже лучше.

Работа началась.

Сначала руда. Дробить, выбирать, греть, отделять лишнее, снова дробить, снова выбирать. Пыль лезла в нос, жар сушил глаза, молотки отбивали такой ритм, будто кузница пыталась выбить из мира признание. Местные методы были грубыми, но не бесполезными. Люди здесь не были дураками, просто жили в дыре, где хорошее железо ценилось почти как хороший человек: редко встречалось, быстро разбиралось и обычно доставалось тем, у кого больше силы.

Я не пытался переделать всю металлургию за одно утро. Очень хотелось, конечно. Руки чесались, язык тоже — так и просился объяснить людям пару полезных вещей, а потом ещё пару, а потом случайно начать промышленную революцию. В голове всплывали печи, меха, способы очистки, уголь, температура, углерод, шлак — куча всего полезного и совершенно несвоевременного.

Я придушил в себе внутреннего инженера.

Пока мне требовался один хороший меч.

Рейрёку я давал понемногу. Сначала едва заметной струёй, пропуская её через отобранную руду, будто промывал не водой, а собственной душой. От этого под пальцами появлялось странное, сухое тепло, не похожее ни на жар горна, ни на обычный нагретый камень. Потом сильнее — на нагреве, когда металл начинал отвечать охотнее. Потом ещё сильнее, когда первые очищенные куски пошли в работу.

Никаких знаков, шёпотов и просьб к духам огня, которые в половине миров ещё и счёт выставили бы. Только металл, жар, молот и тонкая струя рейрёку, уходящая в заготовку удар за ударом. Я насыщал будущий металл собой, стараясь сделать так, чтобы клинок потом не был чужой железкой в руке, а принимал мою силу так же естественно, как тело принимает дыхание.

Красиво звучит, но на практике это были жара, пот, копоть, болящие плечи, привкус угля на языке и кузнец, который каждые десять минут смотрел так, будто хотел вырвать у меня молот и сделать всё нормально.

Я ему не давал.

На две недели кузница стала отдельным маленьким адом: жарким, копчёным и работающим по расписанию. Из неё выходили красные, злые и мокрые, как люди, проигравшие спор печке.

Днём там ревел горн, хлопали меха, звенел металл, а воздух дрожал от жара и рейрёку. Ночью я выходил наружу, садился под стеной, вытягивал ноги, пил воду так, будто собирался вернуть себе половину ручья, запускал щуп по окраинам и слушал, как посёлок пытается спать, воровать, ругаться и жить дальше. Спина в такие моменты сообщала, что героическое кузнечное дело ей не понравилось. Потом снова возвращался к металлу.

Руда стала слитком, слиток — полосой, полоса — заготовкой. Дальше началась самая упрямая часть: огонь, молот, рейрёку и медленное превращение железа в будущий меч.

С каждым днём я давил сильнее, но не грубо и не как на Мацуру, которому надо было быстро объяснить устройство мира через колени. Здесь давление было другим: ровным, глубоким, въедливым. Я прогонял рейрёку через металл на нагреве, на проковке, на отдыхе, на каждом важном переходе. Иногда заготовка отзывалась глухо. Иногда — почти звенела внутри моего восприятия.

В такие моменты я светился: сначала едва заметно, потом сильнее. Через две недели кузнецы почти привыкли, что во время работы мой голый торс покрывается золотым отблеском, а волосы ловят свет. Свет ложился на копоть, на мокрые от пота лица, на руки кузнецов и на красную полосу металла. Со стороны, наверное, почти свято. Вблизи — жарко, грязно, щиплет глаза и очень хочется пить.

Я работал без верхней одежды: только штаны и кожаный фартук. Иначе в этой духовке можно было свариться даже в теле Императора Человечества, а выглядеть величественно, когда с тебя течёт в три ручья, удаётся только очень уверенным статуям.

Кузнецы держались на расстоянии, помогали, когда я говорил, и молчали, когда хватало мудрости. Старший кузнец постепенно перестал выглядеть так, будто я убиваю его профессию. Теперь он смотрел на заготовку с той особой жадностью мастера, который видит неправильную, невозможную, но очень интересную работу.

Это я уважал.

К этому времени клинок ещё не был готов, но уже начинал становиться собой.

Заготовка лежала на наковальне тёмно-красной полосой, и я простукивал её кувалдой, выравнивая напряжение после очередного нагрева. До оружия ей было далеко: ни нормальной кромки, ни закалки, ни баланса. В бой с таким можно было выйти разве что ради красивой и очень глупой смерти. Удар сменялся поворотом, короткой паузой и тонкой струёй рейрёку через металл, после чего снова шёл удар. Пот скатывался по виску, но вытереть его было некогда.

Сенсорный щуп в это время шёл по привычному кругу.

Не постоянно и не на полную глубину. Я давно понял, что держать километр непрерывно — отличный способ заработать усталость и начать ненавидеть каждую козу в радиусе восприятия. Поэтому щуп проходил волнами: поля, ручей, дорога, окраина, пустошь, снова поля.

Разумеется, случилось это именно тогда, когда заготовка уже начинала походить на будущий меч, но ещё не могла принести никакой пользы. Мироздание всегда уважало чувство юмора. Своё.

На границе круга что-то появилось.

Я замер между ударами.

Кузнец поднял голову.

— Господин?

Я не ответил.

Щуп скользнул обратно — уже не фоном, а жёстко, почти рывком. На краю восприятия двигалась точка: быстро, неровно, со стороны пустошей, ещё за полями. Направление было слишком понятным. Не человек, не животное, не обычная душа и не знакомый шум поселения. От точки скребануло внутри так, что пальцы сами крепче сжали рукоять кувалды. Я уже знал этот мерзкий внутренний скрежет. Первый Пустой оставил после себя не только шрамы.

Пустой шёл к посёлку, быстро.

Кувалда вылетела из руки и грохнула на пол так, что один из подмастерьев подпрыгнул и едва не сунул локоть в ведро с водой. Я сорвал с себя кожаный фартук и бросил его в сторону. Рейрёку поднялась раньше, чем я успел сделать первый шаг; свет хлынул по коже, плечам и рукам — горячий, плотный.

— Пустой, — сказал я.

Старший кузнец побледнел.

— Где?.. господин?

— Уже близко.

И я сорвался с места.

Полтора месяца назад такой рывок закончился бы сломанным забором, трещинами в земле и моим искренним интересом к ближайшему дереву, с которым я едва не познакомился лицом. Теперь тело слушалось иначе. Не идеально — идеального в жизни вообще мало, а если оно появляется, значит, где-то рядом сидит подвох, — но достаточно хорошо.

Я вылетел из кузницы в одних штанах, босой, светящийся, с голым торсом и настроением человека, которому опять помешали нормально заняться железом. На коже ещё держался жар горна, в волосах — запах дыма.

Двор мелькнул под ногами. Потом улица. Потом люди, которые успели только повернуть головы на золотую вспышку. Я не давил землю, не рвал дороги, не оставлял за собой трещин. Ступни брали ровно столько силы, сколько нужно, корпус держал траекторию, сенсорика заранее отмечала препятствия: ребёнок с ведром справа, куча досок слева, старик у стены, коза на дороге, мать её за ногу.

Козу я обошёл, а она возмущённо мекнула мне вслед, будто это я нарушил правила дорожного движения. Очень хотелось записать это в список личных достижений дня. Коза, кажется, даже не оценила.

Со стороны я, наверное, выглядел как золотой метеорит, который с неприличной скоростью несётся через посёлок и почему-то никого не сносит. Люди шарахались уже после того, как я проносился мимо. Кто-то падал на колени. Кто-то просто хватался за стену. Один бывший бандит с мотыгой так и застыл посреди движения, вытянув руку, словно пытался указать мне дорогу, хотя я его уже давно обогнал.

Пустой был впереди, но до первых домов он не дошёл.

Я увидел его на краю полей: длинная тварь с белой маской, худыми конечностями и движениями, от которых у нормальной анатомии начался бы нервный тик. Он летел к поселению, вытянувшись всем телом, и уже раскрывал пасть для крика.

Не успел даже этого.

Мой свет настиг его раньше меня: золотая волна прокатилась по земле, траве и воздуху и ударила в Пустого широкой горячей полосой. Видимых ран не появилось. Его не разорвало, не прожгло, не окутало красивым пламенем для зрителей. Но тварь резко затормозила и закричала так, будто свет вцепился ей не в тело, а глубже.

Очень глубже.

Она развернулась вот так просто.

Только что неслась к посёлку, а через мгновение уже драпала обратно, теряя всю хищную решимость. Умная тварь. Жаль, поздно.

Я догнал её через несколько ударов сердца.

Драться не пришлось.

В первом бою такая тварь ещё заставила бы меня считать рёбра и выбирать, куда падать удобнее. Эта уже разворачивалась от одного света. Слабее? Возможно. Я быстрее? Тоже возможно. Разбираться можно было потом.

Я не замедлился, не стал выстраивать красивую стойку и не придумывал название приёма, за которое потом пришлось бы себя уважать меньше. Просто вложил силу в корпус, плечо и шаг, вошёл сбоку и ударил всем телом, не сдерживаясь.

Пустой разлетелся от удара.

Не отлетел, не упал и не получил впечатляющую трещину в маске, а именно разлетелся.

Меня протащило сквозь него, как раскалённый нож через мягкое масло. На миг вокруг стало слишком много серо-чёрной дряни, обрывков маски, духовной плоти и мерзкого пепла. Запах тоже был, хотя лучше бы его не было. Золотой свет тут же вспыхнул ярче и начал выжигать ошмётки прямо в воздухе, но часть всё равно успела попасть мне на грудь, плечо, лицо и, что особенно оскорбительно, в рот.

Я остановился уже за ним, развернулся, сплюнул и ещё несколько секунд выплёвывал остатки чужой посмертной биологии. Во рту было так, будто я лизнул пепельницу, в которой до этого умерла рыба.

— Тьфу.

Сплюнул ещё раз.

Провёл ладонью по лицу, размазал по щеке серую пыль, посмотрел на ладонь, потом на место, где только что был Пустой.

— Вот на такой случай мне и нужен меч.

Возвращался я уже медленнее, но не потому, что устал. Скорее потому, что рейрёку ещё стояла у самой кожи, а свет продолжал литься из меня волнами. После первого боя сияние держалось остаточным ореолом. Сейчас всё было иначе: сила поднималась легко, чисто, щедро, и я не успел сразу убрать её обратно.

Золотой свет расходился по округе, мягкими волнами проходил по траве, земле и краю полей. На окраине кто-то уже стоял на коленях, кто-то тянул руки к лицу, но я почти не замечал этого: был занят тем, что пытался не думать о вкусе Пустого во рту. Я шёл, стряхивал с груди пепел, морщился и думал, что меч надо было начинать ковать ещё вчера, позавчера, а лучше — в прошлой жизни, с доставкой сюда.

Поля тянулись вдоль дороги тёмными полосами свежей земли. От них пахло мокрой глиной, травой и человеческой усталостью.

За последние недели их успели привести хоть в какой-то порядок: убрать часть камней, разровнять борозды, подтянуть воду, вытоптать меньше обычного и посадить то, что местные с большой надеждой называли будущей едой. Пока всё это выглядело как грязь с амбициями.

Я прошёл мимо первой полосы, потом второй — и остановился.

Что-то в поле изменилось.

Сначала я не понял, что именно. Просто сенсорика зацепила то, чего секунду назад там не было: слишком живой отклик в обычной свежей земле, и я повернул голову.

В ближайшей борозде показался росток.

Росток был тонкий, зелёный, совсем маленький, но упрямый.

Потом рядом появился второй, следом третий.

Через несколько вдохов зелёная линия пошла дальше по борозде, будто кто-то невидимый проводил пальцем под землёй и будил семена одно за другим. Чем ближе был мой свет, тем быстрее проклёвывались ростки. Не взрослый урожай, конечно, и не сказочная поляна из детской книжки, а просто первые живые иглы — хрупкие, свежие и совершенно не собирающиеся ждать положенный срок. До еды отсюда было ещё далеко, зато поле хотя бы перестало выглядеть как пустая шутка.

Я медленно опустил взгляд.

Жухлая трава у моих ног стала зеленее. Не резко и не с фейерверком; просто выпрямилась, наполнилась цветом, будто кто-то снял с неё слой усталости. Сухие стебли рядом тоже ожили, а земля вокруг выглядела темнее, влажнее, здоровее.

Я стоял посреди дороги в одних штанах, босой, с голым торсом, перепачканный пылью Пустого, всё ещё светящийся как самодовольный фонарь, и смотрел, как свежее поле прямо на глазах выдаёт первые всходы.

На краю поля кто-то уронил мотыгу.

Звук вышел сухой, резкий и посреди общей тишины почти неприлично громкий; для такого маленького чуда — слишком громкий.

Я даже не повернулся. Потом медленно запустил пятерню в волосы и почесал затылок.

— Так, — сказал я.

Рейрёку продолжала идти волнами. Свет, который для Пустого был болью, для земли почему-то оказался совсем другой историей. Возможно, дело было в количестве или чистоте потока. Возможно, в том, что за последние недели я перестал лупить силой как дубиной по всему, что шевелится, и начал проводить её ровнее. А возможно, мироздание просто решило подкинуть мне новую задачу, потому что старых, видимо, было мало.

Я смотрел на ростки, а они нахально продолжали расти.

Где-то сбоку кто-то начал шептать молитву. Ещё кто-то опустился на колени. Один бывший бандит, кажется, икнул так же испуганно, как тот человек в доме неделю назад, когда я случайно ткнул его щупом.

Я их почти не слушал.

Я сделал полшага назад, и ближайшие ростки будто выдохнули, почти замерли. Стоило шагнуть вперёд, как они снова дрогнули и потянулись выше. Я посмотрел на них, потом на свои светящиеся руки, потом снова на борозду.

Ну конечно. Мало мне было Пустых, бандитов, детей и кузницы — теперь ещё и сельское хозяйство подкинуло задачу.

Бесплатно такие подарки обычно не раздают, значит, проверять придётся осторожно: расстояние, дозировка, семена, вода и прочая радость, которая превращает хорошую новость в работу. Но сам факт стоил того, чтобы пару секунд постоять и почесать затылок.

Я выдохнул, ещё раз глянул на зелёную линию в борозде и хмыкнул.

— Хм. Похоже, с едой обойдёмся меньшей кровью, чем я думал.

Три месяца спустя после последней схватки с Пустым он снова сидел под деревом и пытался заставить свет вести себя послушно.

Дерево было большим, с тяжёлой раскидистой кроной и корнями, которые выпирали из земли так уверенно, будто заранее решили: этот двор принадлежит им. Трава вокруг давно уже не походила на жалкие редкие клочки зелени, за которые раньше цеплялась местная земля. Теперь она лежала под ладонями густая, сочная, мягкая, словно задний двор детского дома накрыли зелёным ковром.

Сюда он перенёс только тренировки контроля: никаких грубых выбросов, ударных техник и опытов из разряда «интересно, насколько далеко разлетится земля, если сделать вот так». Только мягкое удержание, сжатие и работа с тонким потоком. Для детей его свет был полезен, для травы — тем более, а сам он держал силу достаточно крепко, чтобы не устроить во дворе маленький праздник с кратером. Во всяком случае, должен был.

Сейчас его занимала не трава, а собственная правая ладонь, раскрытая перед лицом. Он сидел, прислонившись спиной к стволу: одна нога вытянута, вторая согнута в колене, левая рука лежит на бедре. На ладонь он смотрел уже несколько минут — с раздражением.

Ладонь, зараза такая, выглядела совершенно обычной: большая, сильная, покрытая грубой кожей, с пальцами, которыми можно было взять местного мужика за голову и без особого напряжения переставить в другое место. Отличная ладонь — надёжная, рабочая и абсолютно бесполезная, когда нужно получить не вспышку, а форму.

Ему требовался не очередной выброс света, который разойдётся по двору и через минуту растворится в воздухе. Нужен был остаток. Крупинка. Кристалл. Хоть что-то, что продолжит светить, когда он разожмёт пальцы.

— Ну давай, — тихо пробормотал он. — Давай…

Он закрыл глаза, и свет отозвался сразу.

За последние месяцы это почти стало привычным: стоило потянуться внутрь, и где-то под кожей, в костях, в крови, в самом духовном теле начинало подниматься тёплое золотое сияние. Раньше оно рвалось наружу широким, щедрым потоком, хотело лечь на землю, людей, растения, на всё вокруг. Светить. Греть. Давить на мерзость. Очищать.

Полезная сила, но совершенно не желавшая становиться удобной. А ему нужна была именно удобная.

Он медленно сжал пальцы в кулак.

Свет поднялся по руке, но не вырвался наружу, как обычно. Он остановил его у запястья, сжал, провернул и заставил идти дальше узким потоком. Кулак начал золотиться изнутри: сначала едва заметно, потом сильнее. Сквозь кожу проступили тонкие светлые линии, словно внутри ладони разгорался уголь.

Воздух вокруг не стал ярче. Он не позволил сиянию лечь на траву, зацепиться за листья дерева и заставить детей где-то за спиной радостно визжать от очередного «светика». Свет оставался внутри кулака, стягивался к центру и уплотнялся, будто его тянула туда маленькая голодная звезда.

Он открыл глаза.

Кулак сиял.

Не мягким золотым ореолом и не широким светом, от которого у людей выпрямлялись спины, а Пустым становилось очень грустно продолжать своё сомнительное существование. Сейчас сияние сидело внутри — плотное, упрямое, рвущееся наружу. Он держал его, давил внутрь, не давал расползтись и слой за слоем сжимал, как если бы пытался голыми руками слепить из солнечного луча камень.

— Вот так, — выдохнул он. — Вот так…

Первые секунды всё шло хорошо, а потом начались обычные проблемы: свет в кулаке дрогнул.

Он сразу добавил давления. Не силы — силы там и так было хоть озеро черпай. Именно давления: ровного, направленного внутрь. Не дать расплескаться, вспыхнуть, уйти обратно в тело или сожрать собственную форму.

Кожа на костяшках натянулась, по предплечью прокатилась тяжёлая дрожь, пальцы начали неметь. Он нахмурился, и свет стал ярче.

Теперь кулак казался маленьким солнцем, пойманным в ловушку из сжатых пальцев и упрямства. Золотой огонь бился внутри, вытягивался тонкими нитями между пальцами и тут же втягивался обратно.

Секунды тянулись медленно. Потом прошла минута, за ней вторая.

По виску скатилась крупная капля пота, зацепилась за скулу и упала на грудь. Он почти не заметил. Дыхание стало тяжелее, плечо окаменело, а где-то глубоко в предплечье нарастала тупая боль, будто руку медленно набивали раскалённым песком.

Тренировки с телом, драки, беготня по полям, махание мечом и даже схватки с Пустыми не заставляли его так выкладываться. Там всё было проще: тело, противник, скорость, сила, опыт, реакция. Понятные вещи. Ударить. Увернуться. Усилить мышцы. Переломить хребет.

А здесь он пытался договориться с собственным светом, и свет, судя по всему, считал переговоры лишними.

— Ну давай же, — процедил он сквозь зубы. — Давай, чёрт возьми…

Кулак стал почти бело-золотым, и внутри что-то хрустнуло. Не в руке — в технике.

Он почувствовал это сразу: равномерное давление поплыло, свет перестал сжиматься гладко. В центре образовался плотный узел, вокруг него пошла дрожащая рябь, и сияние начало пульсировать.

Раз, два, три.

Каждый толчок бил по пальцам изнутри, как маленький молот. Он удержал ещё несколько секунд, но свет в кулаке вдруг вытянулся тонкой кривой жилой, будто попытался прокусить себе выход между большим и указательным пальцем. Он задавил рывок, но тут же вторая жила ударила к мизинцу. Следом третья. Потом всё внутри кулака начало извиваться.

— Да чтоб тебя…

Он мог бы добавить ещё силы, влить больше рейрёку, придавить грубо и заставить замолчать, но уже знал, чем это закончится. В лучшем случае — хлопком, выжженной травой и ещё одним кратером на заднем дворе детского дома. В худшем — чем-нибудь новым, неожиданным и очень образовательным. А образовательные взрывы рядом с детьми он не одобрял.

Он раздражённо выдохнул и начал гасить технику.

Резко было нельзя. Свет внутри кулака всё ещё был сжат слишком плотно: отпусти он давление сразу, и всё рвануло бы наружу. Поэтому он снимал усилие слой за слоем, разворачивая поток обратно в руку. Золотое сияние заметалось, словно недовольное животное, которому сорвали прогулку, а потом начало тускнеть.

Сначала исчезли тонкие линии между пальцами, затем ушёл белый оттенок, кулак снова стал просто золотым, и наконец сияние осталось только под кожей. Последняя искра медленно выползла из костяшек, дрогнула и погасла.

Он разжал пальцы, и на ладони ничего не было. Разумеется, пусто.

Ни кристалла, ни крупинки, ни жалкого светящегося комка, который можно было бы с натяжкой назвать началом успеха. Просто ладонь, пот, раздражение и очередное доказательство того, что если долго биться головой о стену, лоб первым начнёт задавать неудобные вопросы.

Он несколько секунд молча смотрел на пустую руку, потом медленно поднял взгляд к ветвям над головой.

— Ну что ты будешь делать, еба…

В плечо его ударил кулак.

Сила удара была примерно как у очень сердитого воробья.

Он замолчал и медленно повернул голову: рядом стояла Хина.

Он даже не услышал, как она подошла. Настолько глубоко ушёл в технику, что пропустил босые шаги по траве, тихое сопение и маленькую тень, вставшую у плеча.

Маленькая, трёхлетняя, с растрёпанными волосами, нахмуренной мордашкой и поднятым кулачком, которым она, судя по всему, только что совершила героическое нападение на самое большое существо в округе.

Она смотрела на него очень строго — так, как умеют смотреть только маленькие дети, уверенные, что мир прямо сейчас нарушил важное правило, а взрослые опять всё испортили.

— Ни угайся, — сказала она.

Он моргнул, а Хина грозно качнула кулачком.

— Плохо.

Где-то в стороне звонко крикнул один из детей. По двору протопали босые ноги. Скрипнули качели. Нянечка у крыльца детского дома замерла с таким лицом, будто уже мысленно хоронила и себя, и Хину, и заодно весь задний двор.

Он посмотрел на маленький кулак, на нахмуренную мордашку, потом снова на кулак и, сам того не желая, усмехнулся.

— Вот как, значит, — сказал он тихо. — Теперь у меня есть личный страж чистоты языка.

Он задержал взгляд на Хине, потом медленно выдохнул и осторожно ткнул её пальцем в живот. Девочка ойкнула, отступила на полшага, но тут же снова нахмурилась. Боевой дух, судя по виду, не пострадал.

— Строгая ты, — сказал он.

— Ни угайся, — повторила Хина и для надёжности снова показала кулак.

— Понял. Принял. Осознал тяжесть преступления.

Судя по лицу девочки, осознал он недостаточно, но пока она великодушно решила не добивать нарушителя порядка.

Он отвёл взгляд от неё и наконец посмотрел на двор.

За эти месяцы крепкая постройка посреди бывшей рваной окраины обросла звуками, запахами, мелкими ссорами, топотом, визгом, смехом и тем особым беспорядком, который могли создать только дети, если у них есть еда, крыша и хотя бы немного уверенности, что завтра их не выкинут за ворота.

У дальнего края двора несколько мальчишек гонялись друг за другом вокруг деревянной стойки, почему-то назначенной крепостью. Один держал палку как копьё, второй — как меч, третий просто орал громче всех и, кажется, считал это достаточным вкладом в битву. Рядом две девочки делили место на качелях — громко, серьёзно, будто на кону стояла судьба всего Руконгая. Ещё трое малышей сидели в песке и сосредоточенно строили нечто, подозрительно похожее на большую кривую кучу.

Никто из них особенно не обращал внимания на огромного светящегося господина под деревом, и это, пожалуй, было одним из лучших достижений за последние месяцы.

На крыльце стояла бледная нянечка.

Она смотрела на Хину так, будто девочка только что сделала нечто непоправимое. Когда женщина поймала его взгляд, то вздрогнула, тут же опустила глаза и поклонилась слишком резко, едва не стукнувшись лбом о собственные колени.

Он поморщился: вот с этим за три месяца стало не сильно лучше.

Взрослые смотрели на него сложно: с благодарностью, страхом, надеждой, благоговением и ещё десятком чувств, которые смешивались в такую густую кашу, что иногда хотелось уйти в лес и поговорить с деревом. Дерево хотя бы не падало на колени, если он случайно чихал.

С детьми было проще, хотя не сразу. Первые дни они тоже жались по углам, прятались за взрослых и смотрели огромными глазами. Но голод, страх и холод были очень практичными учителями. Если большой светящийся мужик давал еду, воду, тёплое место для сна и не бил за лишний взгляд, его начинали оценивать с неожиданно здравой стороны.

Потом кто-то первым осмелел: подошёл ближе, принял лепёшку из его руки, позволил погладить себя по голове и застыл так, будто ему дали не простое прикосновение, а целый кусок невозможного мира.

После этого всё покатилось быстрее, потому что дети привыкали удивительно быстро. Они плохо понимали, что перед ним надо падать ниц, рыдать от благоговения и шептать молитвы. Для них он постепенно стал не великим господином, не сияющим чудом и не тем, кто уже успел перебить несколько Пустых в окрестностях. Просто большим дядей, рядом с которым было тепло, спокойно и иногда немного светло. С руками, на которых можно было сидеть; с волосами, которые самые мелкие пытались трогать украдкой; с голосом, от которого взрослые цепенели, а дети через неделю уже требовали рассказывать сказку погромче.

Он, разумеется, пытался сохранять лицо.

Внутри у него имелся образ сурового, многоопытного и слегка усталого мужчины, который видел империи, войны, смерть, магию, богов, чудовищ и достаточно идиотов, чтобы устать удивляться. Этот мужчина должен был относиться к детскому дому строго прагматично.

Беспризорники — ресурс. Чистый лист: будущие ученики, ремесленники, разведчики, бойцы, управленцы, связные, да хоть писцы, если удастся научить их держать кисть не как дубину. Взрослых в Руконгае приходилось ломать об привычки, страхи и старую грязь. Дети ещё могли вырасти иначе.

Так он себе и объяснял — почти убедительно. Ровно до тех пор, пока очередной мелкий комок костей, глаз и спутанных волос не засыпал у него на колене, вцепившись пальцами в край одежды. Тогда прагматика начинала звучать так, будто её писал человек без сердца и с большим самомнением.

Он не любил признавать поражения.

Но дети били точно. Не силой — силы там было меньше, чем у сердитого воробья, что Хина только что успешно доказала. Они били радостью от простой похвалы, испуганной благодарностью за миску еды и тем, как жались к тёплой ладони, будто не верили, что их можно трогать не для удара.

И он размяк. Не сразу и не полностью, но иначе рядом с домом не появилась бы большая баня — детям, видите ли, полезно быть чистыми, а не ходить маленькими копиями местной пыли. Плотники не сколачивали бы качели, песочницы, низкие лавки и странные деревянные штуковины, назначение которых дети придумывали быстрее, чем взрослые успевали спрашивать. Да и сам детский дом не вырос бы почти вдвое против первоначального плана.

А во дворе не было бы столько смеха.

Хина тем временем решила, что его молчание подозрительно, подошла ближе, положила обе ладошки ему на колено и попыталась подтянуться. Без особого успеха: высота была враждебной.

Он посмотрел на её серьёзное лицо, на упрямо сопящие ноздри и сжалился.

— Ну иди сюда, гроза сквернословия.

Он подхватил девочку под мышки и легко усадил себе на согнутое колено.

Для обычного человека Хина была ребёнком: маленьким, лёгким, худеньким, с живыми глазами и вечной готовностью спорить. Для него она была почти невесомой. Как котёнок, который почему-то умел возмущаться и требовать соблюдения приличий.

Девочка устроилась, вцепилась в край его одежды и тут же оглянулась на двор так, будто это место досталось ей по праву завоевания.

— А ты чего, Кочерыжка, с другими ребятами не играешь? — спросил он.

Хина мгновенно повернулась обратно, и мордашка стала возмущённой.

— Я не Котелыска! — заявила она и стукнула его кулачком в грудь. — Я Хина!

Удар пришёлся куда-то в район солнечного сплетения и, вероятно, должен был сокрушить его на месте. Он выдержал.

— Да? — Он прищурился с нарочитым сомнением. — Странно. А я ведь точно помню одну маленькую разбойницу, которая сидела прямо в капусте и жевала листья.

— Ни в капусе! — возмутилась девочка.

— Как это не в капусте? Я тебя где нашёл?

Хина открыла рот и зависла, а в её глазах началась тяжёлая работа мысли. С одной стороны, капусту она явно помнила. С другой — признавать поражение было нельзя. На таких уступках рушились государства.

— Я сама там была, — наконец нашла она выход.

— Разумно, — кивнул он. — То есть не нашли. Ты просто устроила засаду в капусте и уничтожала листья, пока тебя не раскрыли.

Хина нахмурилась ещё сильнее.

— Ни засада.

— Конечно. Просто маленькая Хина сидела среди кочанов и героически спасала их от лишних листьев.

— Я ела!

Он тихо рассмеялся, и девочка для порядка ещё раз стукнула его в грудь, но уже без прежнего пыла. Потом она отвернулась, будто разговор был окончен по её высочайшему решению, и начала разглядывать его руку.

Ту самую, которая несколько минут назад пыталась родить маленькую звезду и опять провалила экзамен.

Хина потянулась к его ладони, но не коснулась, остановила палец в паре сантиметров и посмотрела на кожу, на костяшки, на едва заметные золотые искры, которые ещё иногда проскакивали под поверхностью.

— А ты цего уку муцаесь? — спросила она.

Он проследил за её взглядом: на ладони всё ещё ничего не было. Пусто.

Он медленно сжал пальцы, потом снова разжал.

— Пытаюсь научить её делать полезные вещи.

Хина подумала.

— Она не умеет?

— Пока плохо слушается.

Девочка серьёзно посмотрела на его ладонь, потом на него.

— Надо ей сказать, — решила Хина.

Он снова усмехнулся.

— Говорил. Даже очень убедительно.

Хина явно сочла, что взрослый опять всё сделал неправильно. Она нахмурилась, наклонилась к его руке и очень серьёзно сказала:

— Ука, сусайся.

Рука, предательница, не произвела кристалл немедленно.

Он посмотрел на ладонь, потом на Хину.

— Видишь? Никакого уважения к начальству.

Девочка вздохнула так тяжело, будто ей одной приходилось поддерживать порядок во всём этом большом, глупом мире.

Где-то за их спинами снова скрипнули качели. Дети кричали, спорили, смеялись, бегали по траве, и двор вокруг большого дерева был наполнен такой простой жизнью, что от неё в груди становилось странно тихо.

Он провёл ладонью по волосам Хины, осторожно, чтобы не растрепать их ещё сильнее, хотя хуже, наверное, уже было трудно. Девочка замерла всего на секунду, потом почти незаметно подалась к его руке.

И вот из-за таких вещей вся его строгая прагматика снова шла к демонам, Пустым и прочим специалистам по разрушению хороших планов.

Он хотел построить учреждение, а получился дом.

Хина снова посмотрела на его ладонь, потом на его лицо, потом опять на ладонь, будто пыталась понять, почему после строгого приказа та всё равно ничего не сделала, а большой дядя всё ещё сидит такой недовольный.

— Она тебя не сусается? — спросила Хина.

Он посмотрел на пустую ладонь, потом на двор, где дети уже снова делили крепость, качели, песок и весь окружающий мир.

— Не слушается, — сказал он. — Одна упрямая штука никак не хочет стать тем, чем мне нужно.

— Какая стука?

Он чуть пошевелил пальцами, и под кожей на мгновение вспыхнула тонкая золотая искра. Хина сразу подалась ближе.

— Светик?

— Он самый. Светик.

Хина вытянула шею и осторожно приблизила палец к его ладони.

— Моцьно?

Он чуть повернул руку, чтобы маленькая ладонь не попала на костяшки, где ещё гуляли остаточные искры.

— Осторожно.

Девочка коснулась его кожи одним пальцем.

Золотая искра скользнула под поверхностью, будто маленькая рыбка в глубокой воде. Хина тихо ахнула, отдёрнула руку и тут же снова потянулась. Страх в ней, как обычно, прожил меньше вдоха, а любопытство победило быстро и без особых потерь.

— Тёплый, — сказала она.

— Свет обычно такой.

— А цего он не выходит?

— Потому что я не выпускаю.

Хина нахмурилась. Видимо, мысль о том, что свет можно не выпускать, показалась ей такой же странной, как если бы кто-то налил воду в чашку и запретил ей быть мокрой. Девочки на качелях пришли к разумному компромиссу: одна качалась, вторая стояла рядом и громко объясняла, что качается неправильно. У песочной кучи появился новый архитектурный элемент — палка, воткнутая в самый верх. Флаг это был, башня или очередная важная детская нелепость, он пока не понял.

Всё это было очень обычным — и именно поэтому важным.

— Хочу сделать маленький кусочек света, — сказал он наконец. — Так, чтобы не убежал.

Девочка задумалась. Судя по лицу, свет в её голове уже получил ножки и пытался скрыться за ближайшим кустом.

— Его надо поймать?

— Скорее удержать.

Только поймать собственный свет оказалось заметно сложнее, чем звучало.

Сначала он думал, что задача будет неприятной, но понятной. В конце концов сила была его. Рейрёку отзывалась на волю, тело держало чудовищные объёмы энергии, свет уже давно слушался достаточно хорошо, чтобы им давить, лечить, ускорять рост растений и делать Пустым очень неприятно. Казалось бы, осталось немного: взять часть потока, уплотнить, привязать к носителю и оставить работать.

На практике мир снова напомнил, что «казалось» — любимое слово идиотов перед первым провалом.

Дерево первым подало надежду: оно охотно принимало его свет. Слишком охотно. Ветки наливались силой, листья темнели, становились плотными и сочными, новые побеги лезли из коры так быстро, будто дерево вдруг вспомнило все весны, которые задолжало самому себе. Несколько раз он почти решил, что нашёл подходящий путь.

Потом древесина начинала трещать. Если давать мало света — дерево просто росло и радовалось жизни. Если давать больше — не удерживало заряд, а тратило его на рост. Если давить ещё сильнее — начинало умирать.

Живой сосуд оказался слишком живым, а камень повёл себя грубее.

Минералы он перепробовал разные: мягкие, твёрдые, прозрачные, мутные, найденные в земле, принесённые из старых развалин, выменянные у тех, кто ещё помнил, где раньше копали что-то полезное. Итог был один и тот же. Свет входил плохо, держался хуже, а при попытке уплотнить поток камень начинал крошиться, трескаться или раскалываться на выразительные осколки. Один из них до сих пор торчал в стене сарая, напоминая о вреде преждевременного оптимизма.

Металл оказался интереснее: местные железки, ножи, старые мечи, наконечники копий, полосы сырого металла — всё это хоть как-то проводило рейрёку. Особенно во время ковки, когда металл был горячим и мягким. Силу можно было пустить вдоль клинка, усилить удар, заставить лезвие держать свет чуть дольше. Но как только поток убирался, металл снова становился просто металлом. Если давить сильнее, внутри появлялась трещина. Автономного источника не получалось.

Кожа, ткань, мёртвое дерево, кость, глина — всё давало свои маленькие способы испортить ему настроение. Что-то вспыхивало, что-то гнило, что-то становилось хрупким, что-то просто ничего не делало. Последнее раздражало особенно сильно.

Он три месяца портил материалы, терпение и чужие представления о том, что считается нормальным занятием для правителя поселения. Взрослые уже привыкли, что их огромный господин может часами сидеть с камнем, куском железа или дохлой веткой, смотреть на них так, будто допрашивает, а потом недовольно выбрасывать очередной обломок в сторону.

Дети привыкли быстрее, потому что вообще быстро привыкали к странностям, если странности не кусались и иногда давали еду.

— А зацем светик оставлять? — спросила Хина.

Он вернулся из мыслей к девочке.

— Чтобы капуста росла.

Хина оживилась.

— Капуса?

— И капуста тоже. Поля, деревья, всё зелёное. Свет им помогает.

Девочка серьёзно кивнула, как человек, для которого польза капусты не требовала дополнительных доказательств.

— И чтобы дети не болели, — добавил он.

Хина посмотрела на двор.

— Дети не болели?

— Угу. Чтобы крепче были. Чтобы не мёрзли так быстро. Чтобы раны лучше заживали. Чтобы страшные твари не лезли к дому.

При словах о страшных тварях Хина стала тише — совсем немного, но он заметил.

Дети могли привыкнуть к еде, крыше и тёплой ладони. Могли привыкнуть к нему, бегать по двору и делить качели так, будто в мире не существовало ничего хуже очереди.

Но Пустые оставались Пустыми.

Даже если ребёнок не понимал слова, он помнил звук: тот самый крик, от которого душа хотела сжаться в комок и спрятаться внутри себя. Давление, от которого взрослые падали на колени, а дети переставали плакать не потому, что успокаивались, а потому что страх забивал горло. Запах раздавленной земли, пыли, крови и чужого голода.

Свет убирал это почти мгновенно. Когда он сиял рядом, страх отступал, люди выдыхали, дети переставали цепляться за одежду до белых пальцев. Даже старики, у которых надежда давно стёрлась до тонкой серой пыли, иногда смотрели на золотой свет так, будто вспоминали что-то очень далёкое и тёплое.

Но именно в этом и была проблема: свет работал слишком хорошо.

За последние три месяца поселение изменилось так, что прежние хозяева этой дыры, вернись они сейчас, могли бы долго искать знакомую помойку и сильно обидеться на отсутствие родных запахов. Поля дали несколько урожаев. Тощие души перестали падать от слабости после каждого тяжёлого дня. Дети начали набирать вес. Взрослые меньше болели. Раны закрывались быстрее. Даже воздух вокруг стал другим — чище, плотнее, теплее.

И Пустые это заметили.

Сначала он решил, что это совпадение, потом — что плохая полоса, а потом местные старики, те самые, которые помнили десятки лет голода, бандитов и редких приходов чудовищ, начали смотреть на него тревожно и повторять одно и то же: столько Пустых за такой срок здесь не видели никогда.

Десять Пустых за три месяца.

Для места, где тварь могла не появляться целый год, это было уже не совпадение. Это было приглашение на обед, написанное золотыми буквами поперёк всей округи.

Он сделал людей крепче, землю живее, пищу насыщеннее, а детей — теплее, ярче, заметнее. И теперь вся эта маленькая точка жизни в мёртвой заднице Руконгая, похоже, светилась для голодных тварей как костёр в ночи.

— Я не могу всё время быть рядом, — сказал он тихо.

Хина подняла на него глаза.

— Ты уйдёсь?

В голосе не было истерики, только настороженность.

Он осторожно убрал с её лица выбившуюся прядь.

— Иногда надо уходить. Смотреть, что вокруг. Искать людей. Проверять, откуда приходят твари. Если я буду сидеть только здесь, то узнаю о беде, когда она сама придёт к воротам.

Хина нахмурилась.

— Не надо беду.

— Вот именно.

Он снова посмотрел на свою ладонь.

— Поэтому мне нужен светик, который сможет остаться. На поле. В доме. У детей. На границе. Где угодно. Чтобы вам не приходилось каждый раз ждать, пока я прибегу и лично всё исправлю.

Слово «лично» ему не нравилось.

Любая система, которая держалась на одном человеке, была плохой системой. Даже если человек был огромный, упрямый, светился, умел ломать Пустым маски и обладал таким запасом прожитых лет, что на их фоне местные старики выглядели очень бодрыми младенцами.

Один человек мог устать, ошибиться, уйти слишком далеко или встретить что-то, что задержит его на час, на день, на неделю. А за неделю без защиты от хорошего поселения могли остаться только угли, пустые дома и несколько испуганных душ, которым повезло спрятаться достаточно глубоко.

Он не строил место, которое должно было рушиться каждый раз, когда его хозяин отходил за дальний куст. Он строил систему, но пока получалось плохо: она всё ещё слишком сильно зависела от него.

Хина слушала очень внимательно. Конечно, большую часть она вряд ли понимала. Но дети иногда улавливали главное лучше взрослых: не слова, а настроение, вес, понимание, что большой дядя сейчас говорил не про игру и не про капусту.

Она снова посмотрела на его ладонь.

— А светик не хоцет сидеть?

— Не хочет, — сказал он. — Всё, во что я его сажаю, либо ломается, либо портится, либо начинает расти не туда.

— Как Мито, — сказала Хина.

Он моргнул.

— Что?

Девочка ткнула пальцем в сторону песочницы.

— Мито тоже не сидит. Нянеця сказала сидеть, а он убег.

Он посмотрел туда: один из малышей действительно деловито полз в сторону кустов с выражением человека, у которого есть важная миссия и нет времени на правила.

Нянечка заметила это почти одновременно с ним, побледнела ещё сильнее от мысли, что господин видит нарушение порядка, и поспешила ловить беглеца.

Он тихо фыркнул.

— Да. Примерно как Мито.

Только Мито было проще поймать.

Свет в этом плане вёл себя хуже трёхлетки, которому пообещали мытьё перед сном.

Хина удовлетворённо кивнула, будто теперь всё встало на свои места.

— Надо посадиць.

— Пытаюсь.

— В домик.

— И домик ищу.

— Не тот домик.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— А какой?

Хина не ответила сразу. Она снова потянулась к его ладони, но на этот раз не трогала. Просто смотрела на неё, на искры под кожей, на крупные пальцы, на золотую линию, которая на мгновение вспыхнула у запястья и тут же исчезла.

Потом перевела взгляд на его лицо.

— Он твой? — спросила она.

— Кто?

— Светик.

Он медленно кивнул.

— Мой.

Хина нахмурилась ещё сильнее.

— Тогда цего он не сусается?

Он открыл рот, чтобы ответить привычно: потому что сила сложная, потому что нужен носитель, потому что рейрёку плохо держит форму вне тела, потому что все материалы ведут себя как сволочи и вообще мир опять недодали инструкции. Но не сказал, потому что слишком простой вопрос ударил куда-то рядом с мыслью, которую он уже три месяца обходил кругами.

Он посмотрел на Хину.

Девочка сидела у него на колене, хмурилась и явно пыталась решить задачу самым прямым способом из всех возможных. Светик его. Рука его. Значит, светик должен слушаться. Если не слушается — взрослый плохо объяснил. В детской логике не было места материалам, проводимости, структуре рейрёку и прочим взрослым оправданиям.

И от этого простая мысль стала неприятно острой.

Он три месяца искал сосуд: дерево, камень, металл, кость, глину — всё, что можно было взять в руки, расколоть, расплавить, пропитать, обмотать или испортить достаточно изобретательным способом.

Он пытался вложить свет в чужое.

А Хина спрашивала, почему своё не слушается.

Вот в чём была разница. Не внешний носитель, которому до его света не было никакого дела, а то, что уже связано с ним. То, что свет принимал не как чужое, а как своё.

Кровь.

Мысль встала на место почти с неприятным щелчком. Он открыл рот, закрыл и медленно посмотрел на свою ладонь.

Под кожей, там, где ещё минуту назад дрожали остатки сорванной техники, вспыхнула тонкая золотая искра. Скользнула по запястью, пропала, снова появилась у костяшек.

И вместе с ней он вдруг слишком отчётливо почувствовал собственный пульс.

Кровь.

Она уже была частью структуры, которую свет признавал своей. Его тело принимало свет. Его духовная плоть держала его. Его кровь, если смотреть шире, была не просто жидкостью, а частью этого тела, этой силы, этой связи.

И он, взрослый разумный человек с опытом десятков жизней, три месяца пихал силу в камни.

В камни.

Хина тем временем наклонила голову.

— Ты цего?

Он посмотрел на неё, помедлил.

— Ты гений, Кочерыжка.

Хина мгновенно нахмурилась.

— Я не Котелыска.

— Конечно, конечно.

Он наклонился и чмокнул её в макушку.

Девочка замерла, и возмущение на её лице на мгновение споткнулось, растерялось и не успело решить, надо ли ругаться за неправильное имя или радоваться поцелую. Потом Хина всё-таки выбрала привычный путь и сердито засопела.

— Я Хина, — напомнила она.

— Запомню обязательно, — сказал он таким тоном, которым честные люди обычно обещали сделать невозможное.

Она подозрительно прищурилась.

Он осторожно снял её со своего колена и поставил на траву, но Хина тут же ухватилась за край его одежды.

— Ты куда?

— Проверять одну мысль.

— Тут?

Вопрос был удивительно разумным, и он посмотрел на двор.

На детей, которые продолжали носиться вокруг своей деревянной крепости. На Мито, уже пойманного нянечкой и теперь торжественно возвращаемого к песочнице. На качели, траву, крыльцо, открытое окно детского дома. На сам дом, который за эти месяцы стал слишком важным, чтобы рядом с ним устраивать очередной опыт из серии «а что будет, если кровь, свет и упрямство сложить вместе».

— Нет, — сказал он. — Не тут.

Хина одобрительно кивнула, будто лично проверила соблюдение техники безопасности.

— Далеко?

— Достаточно.

— Там не угайся.

Он посмотрел на неё сверху вниз.

— Я постараюсь.

Судя по её лицу, доверия к его стараниям было немного.

Он поднялся, и после нескольких минут сжатия света тело отозвалось тяжестью в правом предплечье. Пальцы слегка покалывало, плечо ныло, по спине под одеждой неприятно лип пот. Не опасно. Неприятно. Как после долгой работы с инструментом, который всё время пытается вывернуться из рук и укусить владельца.

Нянечка у крыльца сразу выпрямилась, всё ещё держа пойманного Мито за руку. Остальные дети заметили движение огромной фигуры с небольшой задержкой. Кто-то обернулся. Кто-то помахал. Кто-то попытался воспользоваться тем, что противник отвлёкся, и захватить крепость у деревянной стойки.

Жизнь продолжалась, и он поймал себя на том, что именно поэтому торопится.

Если мысль окажется верной, этот двор однажды сможет оставаться тёплым и светлым без него рядом. А это стоило пары капель крови. Наверное.

Он дошёл до крыльца, где у стены под навесом стояло несколько его вещей. Не все — основное он держал в доме, подальше от детского любопытства. Но меч лежал здесь. Вернее, стоял, прислонённый к массивной деревянной стойке, слишком крупный, чтобы выглядеть обычным оружием.

Для местного человека это была бы металлическая дверь с рукоятью. Для него — наконец-то нормальный меч.

Он подхватил оружие одной рукой и привычным движением закрепил за спиной.

Клинок закончили совсем недавно. Уже не просто большая полоса металла, которой можно с энтузиазмом ломать врагов, а настоящее оружие: тяжёлое, широкое, сбалансированное под его тело, с гардой, которая наконец перестала выглядеть временной деталью.

На украшение пошёл золотой венок — тот самый, который раньше бесполезно пылился в доме и раздражал его одним фактом своего существования. Красивый, торжественный, абсолютно непрактичный предмет из разряда «надень на голову и почувствуй, как вокруг стало больше церемониального идиотизма».

Теперь от него появилась польза: золото ушло на отделку гарды, на тонкие линии вдоль основания клинка и на небольшой крылатый череп в центре. Получилось не роскошно и не вычурно. Просто уместно.

Дань вселенной, из которой пришло это тело, и практичная утилизация пылесборника.

Он провёл большим пальцем по краю гарды, проверил крепление, потом опустил руку.

Хина всё ещё стояла на траве и смотрела на него снизу вверх.

— Мец возьмёсь?

— На всякий случай.

— Там стласный монстл?

— Пока нет.

— А если будет?

Он чуть повернул голову, чтобы меч за спиной удобнее лёг между лопаток.

— Тогда ему не повезёт.

Хина подумала, кивнула, и, видимо, такой ответ её устроил.

— Иди, — сказала она важно. — Но потом велнись.

Он на мгновение задержал на ней взгляд: маленькая девочка, растрёпанные волосы, серьёзная мордашка, кулачки, которыми она готова была наводить порядок среди взрослых, ругательств и непослушных рук. Та самая, которую он нашёл в капусте и которая только что, кажется, решила задачу, над которой он бился три месяца.

— Вернусь, — сказал он.

Хина прищурилась.

— Обесцяесь?

— Обещаю.

Только после этого она отпустила край его одежды.

Он развернулся и пошёл через двор к задним воротам.

За спиной сразу поднялся обычный детский шум. Кто-то снова закричал про крепость. Нянечка начала торопливо объяснять Хине, что нельзя хватать господина за одежду. Хина, судя по возмущённому писку, была с этим категорически не согласна.

Он усмехнулся, но не обернулся.

За воротами начиналась тропа к пустырю. Туда он уходил каждый раз, когда хотел попробовать что-то новое. Далеко от домов, полей, складов, бани, детей и вообще всего, что жалко было случайно испортить. Поселение и так слишком часто становилось полигоном для его идей. Некоторые идеи, по его глубокому убеждению, заслуживали познакомиться сначала с пустой землёй.

Особенно если в них участвовали кровь, свет и свежая догадка, подсказанная трёхлетней Кочерыжкой.

Он ускорил шаг, и любопытство поднималось внутри тёплой, почти мальчишеской волной.

Вот за это он и любил новые миры: даже когда они были грязными, опасными и неудобными, в них всё равно оставалось место моменту, когда невозможное вдруг становилось задачей. Не чудом и не откровением сверху, а обычной задачей, которую можно взять, повертеть в руках, испортить пару десятков раз и в конце концов заставить работать.

А если не заставить — хотя бы красиво взорвать где-нибудь подальше от детского дома.

Он вышел за последние дома, миновал огороды, прошёл между молодыми деревцами, которые ещё недавно были тонкими прутиками, а теперь уже уверенно тянули ветки к небу.

За спиной шум поселения постепенно стихал, впереди лежал пустырь: голая земля, камни, несколько старых ям, следы прежних опытов и один особенно выразительный участок, где трава до сих пор отказывалась расти после знакомства с неудачной попыткой уплотнить свет в глиняной чаше.

Если что-то пойдёт не так, пострадает в основном его гордость и ещё немного ландшафт.

Он остановился в центре пустыря, снял меч со спины и воткнул его остриём в землю рядом. Не потому, что собирался им пользоваться прямо сейчас, а потому что привычка оставлять оружие удобно под рукой не раз спасала ему жизнь. Даже если эксперимент выглядел мирным, мир обычно не подписывал договор о невмешательстве.

Потом он опустил взгляд на правую руку, где ладонь всё ещё слегка ныла после сорванной техники, и медленно разжал пальцы.

— Ну что, — пробормотал он. — Проверим, насколько трёхлетние дети разбираются в магической инженерии.

С пояса он достал простой кинжал: узкое лезвие, удобная рукоять, хороший баланс. Инструмент, которым можно было резать верёвку, чистить дерево, вскрывать мешок, добивать врага или делать маленькую дырку в собственном пальце, если судьба снова решила, что скучные решения не для него.

Сейчас требовалось последнее, и он поднял правую руку, рассматривая указательный палец. Ладонь всё ещё помнила неудачную попытку сжать свет. Внутри ныла тупая тяжесть, пальцы покалывало, будто он слишком долго держал раскалённый металлический прут. Но для того, что он собирался сделать, это было даже полезно. Свет ещё не успел полностью успокоиться. Сила под кожей стояла совсем неглубоко, тонкими тёплыми нитями, и часть её уже сама тянулась к подушечке пальца.

— Только без цирка, — сказал он собственной руке.

Прокол получился крошечным. Кожа разошлась почти без боли, и на подушечке пальца выступила маленькая тёмно-красная капля. Обычная на вид.

Он убрал кинжал, поднёс палец ближе к лицу и всмотрелся. Кровь была частью его тела, а тело уже держало свет. Значит, шанс был.

Он медленно выдохнул и потянулся внутрь. На этот раз он не стал поднимать широкий поток и зажигать кожу, кости, мышцы. Ему нужна была тонкая нить. Почти игла. Маленький направленный укол рейрёку, который войдёт в каплю и останется там, не разорвав её.

Свет послушно поднялся к пальцу. Капля дрогнула, внутри неё появилась золотая искра, и он замер.

Искра вспыхнула, капля исчезла, просто хлопнув крошечной золотой точкой и оставив на пальце только влажный след.

Он уставился на пустое место.

— Ага, — сказал он. — Значит, не так.

Он сжал палец, выдавил новую каплю, и вторая попытка продержалась чуть дольше. Свет вошёл мягче. Капля налилась золотом, стала похожа на маленькое горячее зерно. Он успел осторожно начать сжимать поток вокруг неё, стараясь не давить слишком резко.

Потом капля почернела.

Не потемнела, не свернулась, а именно почернела, будто внутри за мгновение сгорело всё живое. Сухая чёрная крупинка осыпалась с пальца и упала в пыль.

Он нахмурился.

— Тоже познавательно.

Дальше пошло веселее.

Одна капля вспучилась пузырём и лопнула, брызнув на палец тёплой золотистой влагой. Другая вытянулась тонкой нитью, попыталась обернуться вокруг ногтя и рассыпалась искрами. Третья стала твёрдой почти сразу, но треснула при первой попытке добавить света.

Ещё одна не сделала вообще ничего, и это почему-то раздражало сильнее, чем маленькие взрывы.

Он стёр испорченный след большим пальцем, снова выдавил кровь и продолжил.

Время начало растягиваться. Солнце медленно сползало к верхушкам дальних деревьев. Пустырь лежал тихо, только где-то в траве стрекотало насекомое, а со стороны поселения иногда доносились глухие, размытые звуки жизни. Слишком далеко, чтобы различить слова. Достаточно близко, чтобы помнить, зачем он здесь стоит и портит собственную кровь по капле.

Он менял всё: силу потока, скорость подачи, давление и температуру света, если это вообще можно было назвать температурой. Сначала пытался напитать каплю изнутри, потом обернуть снаружи, потом сделать и то и другое одновременно; пробовал давить резко и медленно, сначала стабилизировать форму, потом заливать свет, а потом наоборот. На двадцатой попытке поймал себя на желании спросить у Хины, не хочет ли она ещё раз объяснить руке, как нужно слушаться.

Одна крошка с тихим звоном стала крошечным прозрачным шариком, красиво блеснула и тут же развалилась на две половинки. Ещё одна неожиданно взлетела с пальца, зависла в воздухе на уровне его глаз и лопнула так самодовольно, будто именно этого и добивалась.

Он проводил её взглядом.

— Если это был намёк, я его не оценил.

После третьего десятка попыток он перестал считать. Палец давно уже можно было не колоть заново. Достаточно было чуть надавить, и кровь выступала сама. Ранка не закрывалась только потому, что он удерживал её открытой, тонко мешая естественному восстановлению тела. Неприятно. Не больно, но противно, как любая работа, в которой приходится сознательно не давать организму чинить очевидную мелочь.

На очередной вспышке он уже не выругался, только прищурился: провалы перестали быть просто провалами. В них начал проступать рисунок.

Проблема была не в крови: кровь свет принимала жадно, если давить грубо. Проблема была в границе. Стоило свету войти в каплю, как он пытался сделать с ней то же, что делал с живым телом: усилить, насытить, разогнать, заставить жить ярче. Но маленькая капля не была телом. У неё не было сосудов, костей, мышц, духовной структуры, в которую можно было распределить напор. Она либо вспыхивала, либо выгорала, либо рвала сама себя изнутри.

Нужно было не заливать её светом, а заставить кровь свернуться вокруг него.

Не сосуд наполнить — сосуд вырастить.

Он замер, держа очередную каплю на пальце, и медленно сменил хватку на силе.

До этого он давил сверху. Теперь потянул иначе: тонкой спиралью. Не в центр. Вокруг центра. Сначала маленькая золотая точка внутри капли, совсем слабая. Затем кровь вокруг неё начала двигаться. Не физически — на вид капля почти не менялась. Но внутри, на уровне рейрёку, она пошла кругом, слой за слоем, как если бы он скручивал тончайшую нить вокруг светящейся сердцевины.

Первые несколько секунд ничего не происходило. Потом капля стала плотнее. Не больше — именно плотнее. Поверхность натянулась, округлилась, поймала вечерний свет. Красный цвет начал уходить вглубь, темнеть, смешиваться с золотом. Он не добавлял силу. Не сейчас. Только удерживал спираль, не давая ей сорваться.

Капля дрогнула, и он почти рефлекторно хотел придавить сильнее, но остановился.

Не давить. Вести.

Свет внутри стал ровнее. Кровь вокруг него сжалась ещё на слой, потом ещё, и на пальце больше не было капли, только маленькая неровная крупинка.

Он не дышал.

Крупинка медленно оторвалась от кожи и легла на подушечку пальца, уже не жидкая, но ещё мягкая на вид, будто красно-золотая смола. Он дал ей ещё каплю света. Совсем мало. Не внутрь ударом, а по спирали, вдоль уже найденного движения.

Крупинка вспыхнула, и он приготовился к очередному провалу, но она не лопнула, не почернела и не рассыпалась.

Она затвердела.

На пальце лежал крошечный кристалл.

Неровный, размером меньше ногтя, с мутной красноватой глубиной и тонкими золотыми прожилками внутри. Он светился слабо — даже не светился, скорее тлел, будто в самой сердцевине пряталась маленькая искра и упрямо отказывалась гаснуть.

Он очень осторожно поднёс палец ближе к глазам. Кристалл перелился, и золотая жилка внутри сместилась, поймала его движение и отозвалась мягким тёплым блеском.

Он ждал секунду, другую, третью, но кристалл не развалился.

Он медленно улыбнулся.

— Вот ты где, зараза.

Голос вышел тихим, почти ласковым.

Он стоял посреди пустыря, с мечом, воткнутым в землю рядом, с кинжалом в левой руке, с исколотым пальцем и маленьким красно-золотым кристаллом на подушечке правого указательного.

Первый результат был жалким: слабым, неровным, наверняка нестабильным, и всё равно прекрасным, потому что он светил сам.

Не в его ладони, не в его теле, не в потоке, который он держал постоянным усилием.

И именно сам.

Слабое золотое сияние поднялось от кристалла и легло на его лицо. На губах всё ещё держалась улыбка.

Он аккуратно перевернул палец, давая кристаллу скатиться на ладонь. Тот почти без веса упал в центр ладони и продолжил светить.

Он долго смотрел на него, потом тихо хмыкнул. Это была первая по-настоящему хорошая новость за последние три месяца.

На этом, разумеется, всё не закончилось: первый кристалл был доказательством принципа, а не готовым решением. Маленькая неровная крупинка светила сама, и этого хватило, чтобы он несколько минут стоял посреди пустыря с довольной улыбкой человека, который наконец нашёл нужную дверь. Но уже через эти несколько минут стало ясно: дверь ведёт не в уютную комнату с ответами, а в длинный коридор с табличкой «работать здесь».

Кристалл прожил меньше часа. Сначала он просто тлел в ладони, красно-золотой, слабый, почти робкий. Потом свет внутри начал мигать. Жилки потемнели, одна из них треснула, и вся крупинка рассыпалась в пыль так тихо и буднично, будто ничего важного в ней никогда не было.

Он посмотрел на серый след на ладони.

— Ну конечно, — сказал он. — А я уже почти успел обрадоваться.

Впрочем, настроение это почти не испортило: теперь он знал направление, и следующие недели превратились в череду крови, света, пыли, треска, вспышек и записей, которые он вёл больше для порядка, чем из настоящей необходимости. Бумаги в поселении всё ещё было мало, поэтому большую часть выводов он держал в памяти, а самые важные метки царапал углём на дощечках и кусках выскобленной коры.

Он пробовал всё: каплю крови, две, пять, пригоршню; менял напор света, скорость сжатия, спираль, плотность сердцевины и момент, когда надо было перестать давить и дать крови самой схватиться вокруг золотой искры.

Ошибок хватало, но малые кристаллы получались чаще всего. Иногда сразу. Иногда после двух-трёх попыток. Они были красивыми, яркими и совершенно отвратительными по характеру. После третьей такой вспышки он перестал считать это простой неудачей, а после пятой начал складывать самые нестабильные образцы отдельно.

Если вещь не хотела быть лампой, это ещё не значило, что она бесполезна. Иногда это значило, что вещь настойчиво просится в боеприпасы. Особенно если взрывается золотым светом: с Пустыми такое должно было разговаривать на языке, который они поймут быстро и без переводчика.

Средние кристаллы потребовали больше терпения. Капли не хватало, нескольких капель тоже. Малый объём крови держал свет плохо: сердцевина получалась слишком горячей, оболочка слишком тонкой, и вся конструкция либо гасла, либо трескалась, либо начинала вести себя так, будто внутри сидит маленький обиженный демон.

Пригоршня крови оказалась первым устойчивым шагом, не сразу, конечно. Сначала пригоршня крови просто испортила ему день, ладонь, рукав и настроение. Потом один опыт дал мутный красный камень, который светился красиво, но через сутки превратился в липкую крошку. Следующий прожил три дня и лопнул ночью с таким хлопком, что двое караульных прибежали на пустырь с копьями и лицами людей, заранее решивших: что бы здесь ни творилось, понимать это они не обязаны.

Постепенно он подобрал меру: кровь надо было сначала насытить мягко. Не заставлять. Не ломать. Дать ей принять свет как продолжение собственного тела, а уже потом сворачивать вокруг сердцевины слоями. Если торопиться, кристалл трескался. Если жалеть силу, получался тусклый камешек, который скорее украшал ладонь, чем работал. Если переборщить, пустырь получал ещё один чёрный круг в коллекцию.

Когда первый устойчивый средний кристалл наконец сформировался, он был размером примерно с куриное яйцо: тяжёлый для своего вида, тёплый, красно-золотой внутри, с плотной сердцевиной света и более тёмной оболочкой, похожей на застывшую кровь. Он лежал на камне посреди пустыря и светил ровно.

Не ярко, зато ровно, и это было важнее.

Он оставил его на ночь. Утром кристалл всё ещё светил. Через день — тоже. Через три дня он не погас, не треснул и не попытался самовольно превратить ближайшие кусты в пепел.

Тогда он отнёс его к одному из полей. Не к главным посадкам, конечно. До такого оптимизма он ещё не дошёл. Выбрал небольшой участок на краю, где росла капуста, несколько рядов зелени и жалкие экспериментальные кустики, которые местные уверенно называли полезными, но пока не могли объяснить, чем именно.

Кристалл поставили на плоский камень в центре участка. Сначала ничего не произошло, потом листья капусты чуть приподнялись, а к вечеру зелень стала ярче.

Через два дня разница была уже видна даже тем, кто обычно замечал изменения только после того, как они били по голове. Растения тянулись к кристаллу, но не выгорали. Не шли в безумный рост, как дерево под прямым потоком его света. Просто крепли. Ускорялись. Наливались соком.

Он долго стоял у края поля, скрестив руки на груди, и смотрел на это без лишних слов. Потом кивнул: средний кристалл его не заменял. Даже близко. Он светил слабее, медленнее, грубее. Не мог подстроиться под растение, не чувствовал границы, не менял поток от почвы к почве. Если сравнивать с ним самим, это была деревянная ложка рядом с хорошим инструментом.

Но ложкой тоже можно было есть. А главное — она не требовала, чтобы он лично стоял над каждым полем и изображал сельскохозяйственное солнце по расписанию.

Этого было достаточно.

Большие кристаллы оказались отдельной мерзостью.

Он подозревал это заранее. Любая вещь, которая должна была держать много света долго и стабильно, не могла обойтись парой капель крови и добрым словом. Но подозревать и делать — разные удовольствия. Второе, как обычно, пахло потом, железом и плохими решениями.

Для кристалла размером со страусиное яйцо крови требовалось много. Примерно литр.

Он мог себе это позволить. Тело восстанавливалось быстро, особенно в духовном мире и особенно при таком запасе рейрёку. Через некоторое время кровь возвращалась, слабость уходила, голова переставала неприятно звенеть, а мир снова начинал выглядеть не как место, где кто-то слишком резко убавил яркость.

Но удовольствие всё равно было ниже среднего, и после первой удачной попытки он некоторое время сидел на камне, ел всё, что принесли, и мрачно смотрел на результат. Перед ним лежал большой красно-золотой кристалл — тяжёлый, ровно светящийся и уже достаточно устойчивый, чтобы считать опыт удачным. Пальцы были холодными, в ушах неприятно шумело, а мысль подняться вызывала искреннее недоумение: зачем, если камень под ним уже почти удобный.

Большие образцы были тяжелее, плотнее и капризнее. Их нельзя было делать в раздражении, на усталости или грубым напором силы. Малый кристалл мог простить ошибку вспышкой. Средний — трещиной. Большой при неправильном сжатии грозил устроить на пустыре такое представление, после которого пришлось бы придумывать новое место для экспериментов.

Зато когда получалось, результат был серьёзным: большой кристалл светил не ярче всех, а глубже.

От него расходилось ровное золотое давление, не такое живое и тонкое, как от самого героя, но плотное, упрямое, долгое. Воздух рядом становился чище. Трава тянулась к нему. Мелкие насекомые сначала замирали, потом расползались подальше. А когда один из бывших бандитов, назначенный таскать камни, подошёл слишком близко и внезапно разрыдался без всякой понятной причины, герой сделал отдельную пометку: на слабые и грязные души крупные образцы действуют сильнее, чем ожидалось.

Не опасно, но бездумно использовать не стоило; эту фразу он за последние месяцы мысленно повторял слишком часто.

Не ставить рядом с детьми без проверки. Не давать в руки идиотам. Не разрешать местным умельцам «чуть-чуть подточить, господин, мы аккуратно». И главное — не верить предмету только потому, что он красиво светится.

Красиво светящиеся предметы вообще слишком часто оказывались началом плохих историй.

К исходу второй недели у него появилась первая грубая классификация, но на дощечке она выглядела куда скучнее, чем в жизни.

Малый кристалл мигал на плоском камне так, будто готов был сорваться в любой момент и очень этим гордился. Дешёвый по крови, капризный, бесполезный в хозяйстве — зато перспективный в оружии.

Средний лежал рядом и светил ровно, тепло, спокойно. Размером примерно с куриное яйцо, дорогой уже не только по силе, но и по крови. От него на ближайшие травинки ложилась золотая пыльца света, а значит, поля, дома, амулеты и небольшие очаги защиты переставали быть мечтой.

Большой давил тяжелее. Размером со страусиное яйцо, неприятный в изготовлении и требовательный к контролю. Даже он чувствовал в нём вес собственной крови и света. Такие образцы могли стать основой защитного периметра.

Кровь, устойчивость, назначение. Три простых признака, по которым теперь можно было строить не очередной трюк, а рабочую схему.

Ветер шевелил пыль у его ног.

За спиной, далеко за деревьями и домами, жили люди. Дети бегали по двору. Поля ждали света. Пустые где-то в округе всё ещё вынюхивали новую яркую точку жизни.

А он смотрел на три камня и впервые за долгое время видел не очередную личную технику, не красивый трюк и не удобный способ самому сделать больше.

Он видел начало системы: кривой, дорогой, опасной, требующей крови, проверки и постоянного надзора, но всё-таки системы.

Он поднял средний кристалл.

Тёплый свет лёг на пальцы, прошёл по ладони, отозвался где-то под кожей слабым знакомым эхом. Кристалл был его и уже не его: рождённый из крови, наполненный светом, отделённый от тела.

Маленький кусочек силы, которому не нужно было его постоянное присутствие.

Он долго смотрел на кристалл.

Потом тихо выдохнул.

До настоящей независимости посёлку было ещё далеко. Кристаллы не строили дома, не учили людей думать, не держали дисциплину и не заменяли меч, голову и тяжёлую работу. Они могли сломаться, привлечь лишнее внимание и однажды стать проблемой не меньшей, чем решением.

Но впервые за три месяца свет перестал быть только его руками, его ногами и его постоянным присутствием.

Маленький кристалл светил слабо, зато сам, и это меняло всё.

Груша оказалась почти спелой: хрустела как надо и давала сок, но не настолько, чтобы потом отмывать руку до локтя. Мелочь, а приятно.

Он лежал на заднем дворе усадьбы, вытянув ноги на грубоватом деревянном шезлонге, и лениво жевал, щурясь под краем соломенной шляпы. Трава касалась босых ступней, в стороне стрекотали насекомые, а под правым локтем в подлокотнике торчал сучок, который местные плотники уже дважды обещали срезать и оба раза забывали.

Сучок пока не мешал настолько, чтобы ради него портить редкий момент тишины. Мелочь, конечно. Но из таких мелочей потом и складывалась нормальная жизнь, а вставать, искать кого-нибудь и снова объяснять очевидное ему сейчас не хотелось.

Пять месяцев назад у него наконец начали получаться кристаллы света — уже не мутные каменные огрызки и не бесполезные светляки на один вдох, а нормальные рабочие заготовки. С тех пор двор успел зарасти травой, усадьба получила нормальную крышу, на столике лежали ещё две груши, а он наконец мог просто лежать и ничего не делать.

Спокойной жизнью это ещё не называлось, зато двор перестал быть грязной ямой, крыша больше не текла, а шезлонг наконец-то можно было считать удобным. Для начала хватало.

Он откусил ещё кусок груши и довольно выдохнул.

— Ляпота, — тихо сказал он.

Почти праздник — если бы он умел хоть на время выключать голову. С тех пор как он разобрался с сенсорикой, округу он держал где-то на задворках сознания: можно лежать, жевать, щуриться от солнца — и всё равно краем восприятия держать всё вокруг.

Так было удобнее, спокойнее и безопаснее. Он прикрыл глаза, позволил себе ещё несколько мгновений тишины и чуть расширил то, что и так держал постоянно.

Сначала в ощущениях проступил двор: шероховатое дерево под пальцами, тёплая трава у ступней, сладкий сок на языке. В доме негромко стукнуло, за стеной усадьбы хлопнула дверь, и он повёл внимание дальше.

За двором тянулась усадьба: стены, прохладные комнаты, кладовые, а дальше — улицы.

Город шумел, и он всё ещё иногда ловил себя на слове «посёлок», хотя оно уже не подходило: крыш, дорог, мастерских и людей со своими делами стало слишком много для прежнего слова. Жил он криво, шумно, но пока справлялся без его руки.

Он не стал цепляться за городские мелочи и повёл внимание дальше, к дальним огням.

За жилой частью маяки днём почти терялись для глаз, зато в сенсорике оставались ровными, тяжёлыми узлами силы.

Пятьдесят шесть таких маяков стояли широким кольцом в четырёх километрах от центра поселения. Внутрь попадали дома, поля, мастерские, дороги и запас места для роста.

От каждого маяка уходил направленный поток света, настроенный против Пустых. Один поток обжигал тварь и отталкивал назад, а там, где десятки потоков пересекались, между маяками собиралась плотная завеса.

Для него этот слой был почти осязаемым: давил наружу ровно и жёстко. Обычная стена здесь всё равно ничего бы не решила: Пустых не остановишь брёвнами и глиной, да и город рос быстрее, чем люди успевали обживать новые улицы.

Обычная душа могла пройти через завесу без настоящего вреда. Приятного в этом было мало — давление, тепло под кожей, дрожь в коленях, — но защита не жгла, не убивала и не выталкивала за границу.

На эти кристаллы ушло слишком много крови, времени и испорченных заготовок, чтобы относиться к ним как к красивым светильникам. Настройка всё ещё была грубой: слишком многое приходилось нащупывать заново, но она уже держалась надёжно. Крупным маякам он давал установку: узнавать природу Пустых, давить её, жечь и не пропускать через границу.

Одной силы для кристалла не хватало. Просто влить рейрёку было мало: свету нужно было задать намерение, образ цели и чёткую задачу. Стоило ему сбиться, и заготовка начинала мутнеть, терять форму или уходить в сторону.

Средние помогали земле, воде и корням. Он насыщал их мягкой положительной энергией, которую фонари понемногу отдавали наружу ровным свечением. Почва держала влагу лучше, корни цеплялись крепче, растения легче переживали жару, скудную воду и плохую землю.

Малые выходили нестабильными и одноразовыми: слабая защита, зато хороший наконечник для стрелы или болта, если доставить его туда, куда надо. Лучше всего — в маску.

Он задержал внимание на маяках ещё на мгновение, проверяя плотность потоков и слабые места. Север держался спокойно. Восток чуть проседал там, где вчера меняли крепление на одном из столбов, но в пределах допустимого. Запад держался ровно.

Юг по-прежнему мутнел.

Он не пошевелился на шезлонге и только задержал внимание на проблемном участке чуть дольше обычного.

За границей держались те же трое — грязные провалы в его восприятии, комки отрицательной рейрёку, неприятные даже на расстоянии. За четыре дня они не ушли и не попытались прорваться прямым рывком. Вместо этого кружили вдоль юга, возвращались к одной точке, почти одновременно давили на завесу, обжигались, отступали и снова подходили.

Именно эта согласованность ему не нравилась: трое не рвали друг друга на части и почти не мешали друг другу давить на защиту. За последние месяцы к поселению лезло столько тварей, что герой уже ничему не удивлялся. Лучше от этого не становилось.

Один был длинный, с вытянутой рыбьей маской и телом, двигавшимся рывками, словно его тянули за невидимую леску. Второй — тяжёлый, перекошенный, с пастью в брюхе и короткими лапами. Третий прыгал чаще остальных; маска у него была узкая, почти птичья, а движения — быстрые и резкие.

Поодиночке такие твари были проще. Втроём они становились куда опаснее: кривая, голодная, почти неразумная стая, которая снова и снова возвращалась к тому же месту.

Когда они сбивались в одной точке, их отрицательная рейрёку ложилась слоями и давала мутную пелену. Свет всё равно жёг, но прожигал медленнее, тратя часть силы на эту пелену, прежде чем добраться до твари.

Один Пустой у такой завесы быстро обжигался, терял напор и откатывался назад. Трое уже могли продавить слой глубже: не прорвать его сразу, не при нынешней плотности защиты, но заставить её просесть.

Он медленно дожевал кусок груши и только после этого проглотил.

В первой версии контура по всему периметру стояло тридцать пять крупных кристаллов, и тогда ему тоже казалось, что запаса хватит: крупные опоры, приличная плотность света, широкий вынос за дома — в расчётах всё выглядело надёжно.

Когда к границе вышел первый Пустой, защита держалась уверенно. Тварь кружила снаружи, совалась к свету, обжигалась и отступала. Через несколько дней пришла вторая, и кольцо уже начало работать с заметным напряжением: южный участок мутнел чаще, восстанавливался медленнее, а потоки приходилось проверять чаще.

Когда появился третий, запас прочности закончился почти сразу. Они сосредоточились на одной точке, их отрицательная рейрёку легла слоями, и световой слой начал терять плотность быстрее, чем успевал восстановиться.

Примерно через полчаса слабое место стало опасным. Тогда он остановил испытание раньше, чем этот участок успел превратиться в настоящую брешь, и остался недоволен результатом. Контур требовал усиления, а значит, ему снова предстояло вскрывать себе вены ради очередной партии кристаллов.

Теперь маяков было пятьдесят шесть, и новая защита держала троих четвёртый день.

Но запаса прочности всё ещё могло не хватить.

Он мог уничтожить их в первый же день: лук стоял в доме, стрелы с малыми кристаллами были готовы, дальности и сенсорики хватало. Только убитый Пустой не давал новых данных.

А ему нужен был предел: сколько защита выдержит, где начнёт слабеть, как быстро восстановится и стоит ли делать ещё десяток крупных кристаллов.

С каждой лишней каплей приходилось считаться: кровь не была тем, что можно тратить ради лишней уверенности.

Поэтому трое оставались живы. Пока.

Это не было игрой на удачу: южный участок он держал под постоянным контролем. Рабочих оттуда сняли заранее, ближайшие люди оставались вне опасной зоны, а оружие лежало достаточно близко, чтобы всё закончилось сразу, если завеса начнёт проваливаться.

Он ещё раз проверил сектор. Трое снова сбились ближе друг к другу: рыбий вытянулся вдоль светового давления, тяжёлый упёрся лапами и качнулся вперёд, а прыгучий замер чуть позади, повернув маску боком.

Слой перед ними помутнел.

Пока не опасно.

Он выдохнул через нос.

Если пятьдесят шесть маяков удержат пятерых, дальше можно будет на время остановиться. Скопление больше пяти Пустых он пока считал маловероятным, но отмахиваться не собирался: после нескольких десятков жизней со словом «невозможно» стоило обращаться осторожно.

Четвёртый должен был показать, где у нынешнего контура настоящий предел. Если четверо начнут давить на свет всерьёз, пятого ждать уже не придётся.

Если предел окажется ниже нужного, придётся снова усиливать периметр и несколько дней терпеть слабость, тяжесть в теле и злость на собственные расчёты.

Трое у южного участка снова отступили от завесы.

Защита выровнялась, и он чуть ослабил фокус: новый нажим он заметит сразу, но держать троицу в центре внимания уже не требовалось.

Груша в руке успела нагреться на солнце. Он открыл глаза, глянул на неё и всё-таки откусил.

Отдых выходил не таким беззаботным, как хотелось, но пока его ещё можно было продолжить.

Раз уж защита пока держалась, можно было посмотреть, что именно эти маяки защищали.

Он проверял привычно: не горит, не падает, не гниёт — значит, пока можно не вставать.

Первыми под внимание попали поля.

Внутри контура свет работал мягче: не давил, не жёг, а ровно уходил вниз, в землю. Добился он этого не сразу: ругани и испорченных заготовок ушло много.

Средние кристаллы-фонари стояли в центре крупных полей. Под ними земля держала ровное тепло, влага уходила медленнее, а ростки легче переживали жару.

Остальное всё равно делали люди: чуть дальше тележка застряла колесом в рыхлой земле, и двое мужчин пытались вытолкать её, пока третий стоял сбоку и давал советы с безопасного расстояния.

У фруктовых деревьев было оживлённее: один мальчишка сидел на ветке с серьёзным видом, второй внизу держал подол рубахи мешком, третий пытался сбить плод палкой и уже два раза попал не туда. Девчонка лет десяти командовала остальными уверенно и без лишних сомнений.

Голодное воровство выглядело иначе. Он слишком хорошо знал это злое, отчаянное движение; эти воровали от наглости и азарта: висит — значит, достать можно.

Пусть. Выдержит ветка — город переживёт потерю нескольких груш. Не выдержит — урок получится наглядным, а скорее всего, ещё и полезным.

У ручья скрипело водяное колесо — неровно, с хрипом. Пила ходила криво, доска выходила неровной, зато в дело шла.

Рядом орал Кода:

— Если ты ещё раз поставишь эту скобу наоборот, я тебя самого туда поставлю!

Ученики вокруг лесопилки двигались заметно быстрее всякий раз, когда он набирал в грудь воздуха, и слушались без лишних споров.

За лесопилкой дымили печи черепичного участка: жар, глина, штабеля готовой черепицы и ругань над треснувшей партией. Никакой красоты — зато крыши потом не текли от первого приличного дождя.

У поста на южной дороге принимали очередную группу переселенцев. Их встречали коротко и привычно: вода из бочки, место под навесом, несколько вопросов. Люди пришли усталые, пыльные, недоверчивые; красивых обещаний им не давали. Пока и этого хватало.

Герой ещё раз проверил внутреннюю сторону контура. Всё там было недоделанное, кривое и местами опасное, но уже работало без его постоянного присмотра.

Он медленно вернул внимание к телу.

Сначала вернулся двор: тепло травы, солнечные пятна под листьями, шершавое дерево шезлонга; следом — тяжесть собственной руки и груша, которую он всё ещё держал, хотя успел почти забыть о ней.

На юге всё оставалось под контролем — пока.

— Вот это я понимаю, — пробормотал он, не открывая глаз. — Работает и без меня.

Он усмехнулся, протянул руку к столику за следующей грушей — и замер, не дотянувшись до плода: на краю восприятия вспыхнула новая грязная точка.

Точка была ещё далеко, но двигалась быстро — слишком быстро для случайного блуждания.

Она тянулась к южной дуге, туда, где трое Пустых уже четвёртый день держались у завесы.

Груша, шезлонг и тёплая трава исчезли из внимания так резко, будто их вырезали ножом.

Герой открыл глаза уже в движении.

Он поднялся с шезлонга без рывка и суеты. От ленивого отдыха не осталось ничего: тело собралось, рука опустилась, пальцы на миг сжались и тут же расслабились.

Четвёртый.

Трое у завесы заметили его раньше, чем он дошёл до проблемного сектора. Рыбий Пустой вытянул маску в сторону приближающейся твари. Тяжёлый перестал давить на свет и качнулся назад. Прыгучий замер почти неподвижно, только голова дёрнулась коротким птичьим движением.

Потом вся троица сместилась разом. Плохой знак.

Герой вошёл в дом.

В коридоре после двора было прохладно. На стене, в специально сделанных креплениях, висел лук — огромный, тёмный, с усиленными плечами. Обычный человек даже не согнул бы его без риска оставить рядом пару пальцев. Рядом стоял колчан с тяжёлыми стрелами; наконечники были закрыты простыми кожаными колпачками, но даже через них чувствовались маленькие беспокойные сгустки света.

Малые кристаллы стоили дорого, срабатывали один раз и приносили пользу только тогда, когда попадали куда нужно. Он снял лук, подхватил колчан и уже через несколько шагов вернулся наружу.

За это время четвёртый успел приблизиться к границе.

Новая тварь была приземистой и широкой, двигалась на четырёх лапах, припадая к земле. Маска у неё была рогатая, тупая, с широким провалом пасти. На детали времени не было: грязная рейрёку ложилась поверх той, что уже давила на завесу, и усиливала общий нажим.

У южного участка горели четыре грязные пятна, край завесы просел, а времени оставалось слишком мало. Герой остановился на открытом месте.

Со стороны он почти не двигался: босой, огромный, с луком в одной руке и стрелой в другой, голова чуть повернута к далёкой угрозе, глаза закрыты. Шляпа осталась на шезлонге.

Внутри шёл расчёт: дистанция, угол, ветер над крышами, плотность светового слоя, четыре цели там же и время до рывка.

Пустые закричали все четверо сразу.

Звук пришёл до усадьбы глухим, рваным эхом, но главным был не звук. Крик тащил за собой выброс отрицательной рейрёку, собранный в одну тяжёлую волну. Четыре твари вдавили её в один участок завесы, будто ударили по свету тараном.

Южная дуга помутнела.

Потоки маяков продолжали давить наружу, ровно и упрямо, но общий выброс Пустых на миг продавил слой внутрь. Свет в восприятии дрогнул, помутнел и пошёл рваными провалами. Там, где ещё секунду назад была плотная завеса, образовалась просадка — ещё не дыра, но уже место, через которое можно было рвануть, если не бояться, что свет сдерёт с них куски.

Пустые не боялись — или боялись недостаточно.

Рыбий первым вытянулся вперёд, прыгучий присел, готовясь метнуться следом, а тяжёлый раскрыл пасть в брюхе. Четвёртый, рогатый, вжал лапы в землю и рванул вместе с ними.

Герой вдохнул, положил первую стрелу на тетиву и согнул лук.

Выстрел.

Стрела ушла вверх не прямой линией к цели, а высокой дугой над крышами, улицами и людьми, отходившими от южного участка. Малый кристалл в наконечнике отозвался на толчок его рейрёку и вспыхнул золотом под кожаным колпачком.

Вторая стрела скользнула в пальцы почти сразу, следом третья и четвёртая.

Движение слилось в одно: достать, вложить, натянуть, отпустить. Дерево лука пело низко и зло, тетива резала воздух. Четыре светлые черты взметнулись одна за другой так близко, что со стороны их легко было принять за одну рваную линию.

Выстрелить оказалось самой простой частью: к каждому наконечнику он прикрепил тонкую нить рейрёку.

Не к древку и не ко всей стреле — к световому заряду внутри малого кристалла. Заряд был нестабильным, готовым сорваться, но пока слушался — как раз чтобы довести его до маски. Древко оставалось только носителем; вести нужно было то, что ударит по Пустому.

В восприятии натянулись четыре нити. Всё лишнее сразу отступило: шезлонг, двор, дом, люди, колокол. Остались только траектории, маски, летящие наконечники и продавленный участок света.

Пустые рванули через просевший край завесы.

Не глубоко — только первый шаг внутрь, только рывок через место, где завеса просела сильнее всего. Свет всё ещё жёг их, но мутная пелена отрицательной рейрёку на мгновение держала удар, давая им несколько мгновений для рывка.

Эти мгновения он забрал себе.

Первый наконечник пошёл к рыбьему.

Тварь дёрнулась слишком резко, почти ушла из траектории, и ему пришлось рвануть нить сильнее. В висок ударила тонкая горячая боль. Стрела грубо сменила угол и вошла в вытянутую маску сбоку.

Вспышка ударила не по телу, а в маску — и на миг прожгла тварь изнутри. Рыбий Пустой выгнулся, распался рваным пятном и исчез из восприятия.

Один.

Вторым был прыгучий. Он метнулся влево, рассчитывая проскочить под завесой. Герой подтянул вторую нить, поймал наконечник на снижении и ткнул его почти вертикально вниз — в узкую птичью маску, вытянутую для прыжка.

Вспышка хлопнула коротко и сухо.

Два.

Третья цель была тяжёлой: Пустой с пастью в брюхе шёл напролом, прикрывая настоящую маску широким плечом и плотной рейрёку. Попадание в тело ничего бы не решило.

Герой чуть отпустил третью нить, дал наконечнику провалиться ниже и резко поднял угол. Боль в виске стала шире. Наконечник скользнул под защитным движением, ударил снизу вверх и вошёл прямо в маску.

Три.

Четвёртый, рогатый, оказался самым неприятным.

Он не уходил вбок и не закрывался, а просто рвался вперёд, прямо через просевший слой света, уже почти вываливаясь из общей группы. Ещё мгновение — и он окажется слишком далеко, угол станет хуже, а стрелу придётся разворачивать почти поперёк полёта.

Герой сжал зубы, и четвёртая нить натянулась так резко, что на миг в глазах вспыхнула белая рябь.

Наконечник сорвался с прежней дуги, свет в малом кристалле дрогнул и почти сорвался раньше времени. Он удержал его — грубо, некрасиво, зато удержал.

Стрела ударила рогатому между выступов маски.

Последняя вспышка вышла ярче остальных.

Грязная рейрёку сжалась внутрь, маска треснула светом, и четвёртый Пустой исчез, не успев сделать второго шага.

Четыре.

Стало тихо: четыре цели исчезли, а просевший участок завесы дрожал, мутнел остатками чужой силы, но маяки уже продавливали свет обратно наружу, уплотняя слой.

Герой стоял посреди двора, пустая рука ещё держалась у тетивы, а в висках пульсировала боль.

Не сильно, но неприятно. Четыре нити одновременно — уже не прогулка по солнечному двору с грушей в зубах.

Он открыл глаза.

Воздух казался слишком ярким. На языке всё ещё оставался вкус груши; у шезлонга лежала брошенная соломенная шляпа.

Герой медленно опустил лук.

Завеса на юге снова набирала плотность: свет выравнивался, маяки работали, а контур не развалился, не погас и не дал Пустым пройти глубоко внутрь.

Хорошие новости. Очень раздражающие, потому что эксперимент всё-таки дал ответ.

Четверо почти продавили южный участок. Почти — ещё не катастрофа, но он видел, как свет просел, как четыре твари получили мгновение на прорыв и сколько пришлось вложить в четыре стрелы, чтобы снять их прямо у просевшего участка.

Значит, пятьдесят шесть маяков — недостаточно.

Не провал — хуже: теперь придётся встать, посчитать, добавить, усилить, проверить ещё раз и не делать вид, что всё прекрасно.

Крупные кристаллы потребуют крови — много его крови.

Герой посмотрел на южную дугу ещё раз, убедился, что чужих отметок поблизости больше нет, и только тогда позволил себе окончательно выдохнуть.

— Ну конечно, — пробормотал он. — Опять кровь.

Он повернул голову: шезлонг стоял на прежнем месте, соломенная шляпа лежала рядом, перевернувшись на бок, а на столике ждала груша, к которой он так и не успел дотянуться.

Герой покосился на грушу с тяжёлым укором, потом на лук в своей руке и снова на неё.

Отдых, похоже, снова переносился.

Караван третий день тащился за слухом о городе за золотой стеной.

Старик ехал на краю телеги, держался за борт и старался не тревожить больную ногу. Рядом сидела женщина с перевязанной рукой, у мешков дремал мальчишка с пустой миской. Вокруг почти не говорили: на разговоры уже не хватало дыхания.

Впереди опять ругались: успеют дойти до темноты или нет.

— К вечеру свет увидим, — сказал кто-то хриплым голосом. — Так слышал.

— Про прошлый ручей тоже говорили, — ответила женщина рядом со стариком. — Вода рядом, место тихое.

— И что?

— К утру двоих не нашли. Только следы у воды.

Старик тоже промолчал. На дороге всегда кто-нибудь клялся, что знает дорогу потише и воду поближе. Обычно такие слова забывали уже к следующей стоянке.

А про город он слышал уже не впервые.

Про него говорили у костров, на дорогах, в разных караванах. Одни слышали про воду и работу, другие — про стену из золотого света. Самые уверенные клялись, что Пустые у этой стены начинают гореть и пятятся назад.

Про того, кого там слушались, говорили тише. Огромный, слово скажет — и перечить уже не тянет. Своих, говорят, не обижает.

Стена из света ещё куда ни шло. А вот сильный человек, который не тянет с людей последнее, звучал подозрительно. Старик слишком часто слышал, как простой слух за пару стоянок обрастал лишним.

Но караван всё равно шёл вперёд. Назад возвращаться было некуда.

Про Пустых он и сам знал достаточно.

Когда-то он носил чёрную форму шинигами и меч на поясе. В драку его ставили не первым, зато в рейдах слушали, когда он просил остановиться. Он чувствовал след Пустого, чужую душу за холмом и места, где вокруг становилось слишком тихо.

В тот день он тоже первым почувствовал опасность.

Он сказал, что дальше идти нельзя. Отряд ему поверил: шинигами развернулись, вытащили мечи и заняли позицию. Но этого оказалось мало. Пустой оказался сильнее, чем он понял в первый миг, строй развалился быстро, и дальше каждый выживал как мог.

Он выжил потому, что побежал вовремя.

С тех пор он знал: иногда надо не держать строй, а уходить, пока можешь.

В Сейрейтей он не вернулся. Ушёл глубже в Руконгай, потом ещё дальше. Жил у чужих очагов, менял старые навыки на еду, иногда предупреждал людей о Пустых. Иногда уходил молча, если понимал, что уже опоздал.

Теперь он трясся на чужой телеге туда, где обещали воду, крышу и ночь без крика.

— Дед, — тихо позвал мальчишка с миской. — А там правда свет?

Старик посмотрел на него. Не свой, конечно. В Руконгае дети редко были «своими» по крови, но быстро понимали, кто ответит спокойно, а кто прогонит.

— Посмотрим, — сказал старик.

— А Пустые туда не заходят?

— Если стена настоящая, не должны.

— А если ненастоящая?

Женщина с перевязанной рукой дёрнула мальчишку за плечо.

— Не каркай.

Старик не стал спорить. В Руконгае такие слова не любили проверять.

Караван полез на пологий склон, скрипя телегами и ругаясь в хвосте. Старик приподнялся и прищурился.

В голове колонны кто-то крикнул:

— Свет!

Сначала люди только подняли головы. Потом начали вытягивать шеи, вставать на носки, напирать друг на друга.

— Впереди свет!

За гребнем действительно сияло золото.

Города ещё не было видно, стены тоже. Только далёкое ровное свечение проступало сквозь пыль. Старик уже чувствовал впереди рейрёку — плотную, ровную и непривычно чистую.

И в тот же миг за спиной открылся голодный провал.

Старик резко обернулся.

Тварь была ещё далеко для глаз, но не для его сенсорики. Она приближалась быстро, и от неё тянуло голодом так сильно, что у старика пересохло во рту.

— Пустой! — крикнул он. — Сзади!

Несколько человек обернулись на его голос, ещё не понимая. А потом хвост колонны увидел тварь, и крик покатился вперёд по рядам.

Люди бросали узлы, хватали детей, срывались с места. Кто-то пытался развернуть телегу и мешал остальным. Кто-то упал. Кто-то застыл посреди дороги, пока его не толкнули плечом.

Старик спрыгнул с телеги. Боль ударила в колено, но он удержался. Рука сама дёрнулась к боку, где когда-то висел меч, и нашла только старую ткань.

Меча давно не было.

Рядом остановился широкоплечий парень с топором. Следом вышли ещё двое: один с копьём, другой с ножом. Против такой твари это почти ничего не значило, но если они задержат её хотя бы на несколько мгновений, кто-то из детей успеет убежать.

Старик выдохнул и потянулся сенсорикой к приближающемуся монстру.

Добыча была совсем рядом, но тварь всё равно шла мимо.

Пустой нёсся к каравану, но смотрел не на людей. Не на слабые души, мечущиеся по дороге.

Его тянуло за гребень, к тому ровному золотому свету.

Пустой пронёсся мимо.

Старик успел только сжать пальцы так, что ногти впились в ладонь. Рядом парень с топором дёрнулся, будто собирался ударить, но тварь даже не повернула к нему маску.

Она прошла в нескольких шагах. Ветер от рывка ударил пылью по лицу, женщина за телегой вскрикнула и упала на колени, закрывая голову руками, мальчишка с миской забился под мешки. Кто-то рядом застонал, не сразу понимая, что его не разорвали.

Пустой уже нёсся дальше: не к людям, а к гребню и ровному золотому свету за ним.

Старик стоял на дороге и несколько долгих секунд не мог заставить себя вдохнуть. Всё внутри ждало удара, крика, хруста костей, чужого голода, который хватит ближайшую душу и потянет из тела, как жилу из сырого мяса.

Ничего этого не произошло: тварь миновала караван так, будто люди были камнями у дороги.

— Он... — парень с топором сглотнул. — Он мимо?

Старик не ответил. Он смотрел вслед Пустому и тянулся сенсорикой за ним, насколько позволяли старые силы. Видеть глазами через пыль и склон было трудно, зато ощущение твари оставалось ярким: голод, скорость, чужая пустота — и та же странная тяга вперёд.

Пустой взлетел на гребень, перевалил через него и сорвался вниз, к сиянию.

За холмом открывался город.

Он ещё не был виден каравану целиком, но Пустой уже видел главное: золотую завесу, стоящую вокруг земли широким кольцом. Не стену из камня и не частокол, а ровный свет, натянутый между большими кристаллами, уходящими по периметру вправо и влево.

Тварь не замедлилась и ударилась в завесу всей тушей.

Золото вспыхнуло, и Пустого отбросило не назад, а будто внутрь самого себя. Свет впился в маску, плечи и лапы. Тварь заревела, ударила по завесе когтями, попыталась продавить её грудью. На месте удара свет стал плотнее, ярче, злее: он не просто держал, он жёг.

Пустой забился у преграды, как зверь, сунувший морду в огонь и не понявший, почему добыча за огнём не становится ближе.

На ближайшем участке периметра поднялась суета, но не паника. Сначала к завесе выбежали двое. Один остановился у столба с подвешенной железкой и ударил по ней коротко, три раза. Второй уже бежал вдоль линии света, махая рукой тем, кто был дальше.

Потом появились ещё люди — не толпа, а группа.

Они двигались быстро, но без крика. У каждого за плечом или в руках был тяжёлый арбалет. Двое заняли место левее, ещё трое — правее. Один остался чуть позади и смотрел не на Пустого, а на остальных, короткими жестами разводя их по позициям.

Пустой бился в завесу и ревел. Свет шипел на его лапах, кусками выедал тёмную плоть, оставлял по краям ран золотое тление. Тварь пыталась отступить, но тут же снова бросалась вперёд, будто не могла оторваться от того, что звало её за стеной.

Арбалетчики ждали не слишком долго — ровно столько, чтобы Пустой снова врезался в завесу и на миг застрял, распластавшись маской по свету.

Рука старшего опустилась, и тетивы щёлкнули почти разом.

Болты ударили в тварь с разных сторон. Один ушёл в плечо, второй в шею, третий в край маски. Ещё два вошли ниже, туда, где у Пустого дрожала и рвалась тёмная плоть.

Малые кристаллы дали короткую световую вспышку.

Короткие золотые разрывы прошли внутри тела Пустого, будто кто-то вбил в него несколько маленьких солнц и сразу разбил их молотком. Тварь выгнулась, ударила лапами по земле, маска треснула. Следующий болт попал точно в эту трещину.

Вспышка была ярче остальных, и рёв оборвался.

Пустой осел у завесы, распадаясь на светлую пыль и тёмный пепел. Ещё миг на земле шевелились обрывки лап, потом и они рассыпались.

Арбалетчики не закричали от радости и не стали потрясать оружием. Один подошёл ближе, но не пересекал завесу. Другой уже проверял арбалет. Третий поднял с земли пустой болт без кристалла и бросил его в мешок. Старший что-то сказал, коротко и зло; двое сразу пошли вдоль периметра, осматривая место удара.

Для них это была работа. Опасная, мерзкая, но работа.

На дороге за гребнем люди ещё долго не понимали, что произошло.

Караван сбился в грязный ком. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то всё ещё пытался тащить ребёнка в сторону, хотя бежать уже было не от кого. Телега, которую пытались развернуть, стояла поперёк дороги. Под её колесом валялся чей-то мешок, из него высыпалась сухая крупа.

Старик медленно опустил руку. Он не видел всего глазами. Склон и пыль скрывали город, завесу и людей с арбалетами. Но сенсорика донесла достаточно: удар о свет, боль Пустого, несколько резких вспышек чужой силы, трещину маски и пустоту, которая исчезла.

Тварь упокоили быстро, почти буднично.

Старик перевёл взгляд на людей вокруг: парень с топором всё ещё стоял рядом, побелевший и злой от того, что не успел даже замахнуться. Один из тех, кто вышел с ножом, сел прямо на дорогу и уставился на свои руки. Женщина с перевязанной рукой вытащила мальчишку из-под мешков и прижала к себе так крепко, что тот начал возмущённо сипеть.

— Почему он нас не тронул? — спросил кто-то сзади.

Ответа ни у кого не было.

Старик посмотрел на гребень, за которым стояло ровное золотое сияние.

Пустой был голоден. Жалкое оружие каравана его не остановило бы, а ближайшая добыча металась прямо перед ним, падала, кричала, пахла страхом и слабой душой. Но тварь прошла мимо, потому что за холмом её тянуло сильнее.

Старик медленно выдохнул и хрипло сказал:

— Поднимайте тех, кто упал. И узлы соберите. Пока дорога добрая.

Люди начали шевелиться не сразу. Сначала один поднял ребёнка. Потом второй потянул за рукав женщину, сидевшую в пыли. Кто-то подобрал мешок с крупой. Кто-то всё ещё смотрел туда, куда убежал Пустой.

Караван выжил.

И никто пока не понимал почему.

Караван двинулся не сразу: люди собирали узлы, поднимали упавших, вытаскивали из пыли тех, кто ещё не до конца понял, что жив. Женщина с перевязанной рукой держала мальчишку с пустой миской так крепко, что тот сердито отпихивался локтями.

— Живой я, — пробормотал он ей в рукав. — Пусти.

Женщина не пустила, а старик не отрывал взгляда от гребня. Золотое сияние там стояло ровно, не дрожа и не угасая. После Пустого оно уже не казалось слухом, за которым люди тащились от безысходности. Оно было настоящим и только что пережевало тварь, от которой караван должен был оставить на дороге мокрые пятна и брошенные мешки.

— Идём, — сказал старик.

Парень с топором глянул на гребень.

— Туда?

— А назад хочешь?

После этого парень сглотнул и больше не задавал глупых вопросов.

Караван потянулся вверх. Люди шли тише прежнего, колёса скрипели, кто-то хромал, кто-то всё ещё оглядывался. На гребне старик остановился: внизу лежало огромное пространство за золотым кольцом.

Сам город стоял дальше, в глубине защищённой земли. С такого расстояния не разглядеть лиц, дверей и дворов, но общий порядок был виден сразу: ровные линии дорог, тёмные полосы полей, светлые пятна домов, дымки над мастерскими, пустые участки под будущие постройки. Город строили по плану. Он был красивым уже сейчас — не законченным, не чистым, не спокойным, но собранным в единый порядок.

Чуть дальше от завесы, у дороги, виднелся приёмный пост: навесы, столы, бочки с водой и новая очередь из тех, кого уже провели внутрь.

А вокруг всего этого стояла золотая завеса. Старик сначала смотрел глазами, потом почти перестал ими пользоваться. Сенсорика сама потянулась к свету и тут же наткнулась на ровное, плотное поле. Оно не давило как рейацу сильного шинигами, не душило, не требовало склонить голову; оно просто стояло — широкое, цельное, спокойное.

По периметру поднимались большие кристаллы. Старик не стал считать сразу: слишком много. Они уходили вправо и влево, терялись за изгибом земли, снова проступали дальше. Промежутки между ними были ровными. Так не ставят наспех и кое-как.

Слово «система» пришло само — сухое и слишком маленькое для того, что он видел. Старик не понимал, как это сделали, что держит свет и почему завеса не рвётся на ветру. Но видел одно: контур держался, и после Пустого этого было достаточно.

Караван притих. Люди жались друг к другу на гребне, кто-то шептал молитву, кто-то просто смотрел вниз открытым ртом. Один мужчина опустился на колени, но женщина рядом дёрнула его за ворот.

— Вставай. На тебя смотрят.

Он встал. Дорога упиралась прямо в завесу. Каменной стены не было, ворот тоже. Только ровный золотой свет, одинаковый справа и слева, будто через него можно было пройти в любом месте.

За завесой стояли люди с копьями, короткими мечами и тяжёлыми арбалетами. Не шинигами. Обычные души, но держались ровно и смотрели внимательно. Один поднял руку, показывая каравану замедлиться.

— По одному! — крикнул он. — Узлы держать при себе! Не толкаться! Вперёд не лезть, все пройдут!

Голос был грубый и усталый — обычный голос человека, который уже сотню раз повторил одно и то же и всё равно следил, чтобы толпа не передавила сама себя.

Караван спустился к завесе. Чем ближе они подходили, тем сильнее становилось её ощущение. Люди ёжились, тёрли руки, морщились; женщина с перевязанной рукой тихо зашипела, хотя до света оставалось ещё несколько шагов.

— Больно? — спросил мальчишка.

— Не больно, — сказала она слишком быстро. — Неприятно.

Старик чувствовал иначе: для него завеса была не щекоткой и не горячей водой. Она стояла перед ним плотным слоем чужой чистой силы. В ней не было злобы, но была направленность — не на людей, глубже и жёстче, как лезвие, повернутое от обычной души и всё равно заметное кожей.

Первая старуха с узлом на спине зажмурилась, шагнула в золото и вышла с другой стороны целая. Она потрогала грудь, оглянулась на остальных и глупо сказала:

— Жива.

Кто-то нервно засмеялся. После неё пошли ещё. Каждый вздрагивал на границе света: кто-то морщился, кто-то ругался, кто-то крестил воздух незнакомым жестом из прошлой жизни. Но никто не падал. Никого не жгло так, как Пустого.

Когда очередь дошла до старика, он задержался на мгновение. Не из страха — старые привычки: сначала почувствовать, потом шагнуть.

Завеса перед ним тихо гудела где-то глубже слуха. Он вдохнул, поставил больную ногу вперёд и вошёл.

Свет прошёл по коже, сквозь одежду и старое духовное тело. Жёсткий, чистый, ровный, он проходил насквозь, будто смывал дорожную пыль и остатки недавнего страха. Старик стиснул зубы; на миг ему показалось, что с души соскребли тонкий слой грязи, к которому он давно привык.

Потом он оказался внутри, где караван встретили истребители Пустых. Один коротко указал рукой на дорогу к приёмному посту, где виднелись навесы, столы и бочки с водой. Шум оттуда доносился глухо: телеги, голоса, перекличка у очереди. Не паника перед Пустым, не драка за последний кувшин, не крик из дома, куда пришла тварь. Обычный рабочий шум места, которое не просило разрешения жить.

Старик обернулся. Снаружи караван всё ещё входил через свет по одному. За их спинами дорога уходила к гребню, а дальше — к пыли, голоду и тварям, которые должны были их сожрать.

Впереди, далеко за полями и дорогами, лежал город за золотой завесой: не безопасный навсегда, не добрый по праву слуха и не понятный.

Но настоящий.

Старик медленно отпустил борт телеги, за который держался всё это время, и только тогда понял, как сильно сжимал дерево пальцами.

Люди с арбалетами не стали расспрашивать караван у самой завесы. Один дождался, пока последние люди пройдут через золото, коротко пересчитал их глазами и махнул рукой в сторону дороги.

— К посту. Узлы при себе. Не разбредаться.

Приёмный пост стоял у дороги: навесы, грубые столы, бочки с водой, лавки для тех, кто уже не держался на ногах. Людей там было много, шума тоже хватало, но этот шум не расползался в драку. Его держали короткими командами.

— Воду по одному ковшу.

— Узлы открыть. Не отбираем, смотрим.

— Раненых к левому навесу.

Того, кто пытался пролезть вперёд, хватали за плечо и возвращали в очередь. Кричавшим повторяли тот же приказ, пока они не вставали куда сказано. Если кто-то падал, его поднимали и сажали в сторону. Узлы велели раскрывать самим: смотрели быстро, лишнего руками не трогали и назад не уносили.

Старик смотрел и молчал.

В дальнем Руконгае сильный обычно сначала бил, а уже потом объяснял, чего хочет. Брал воду, еду, место у огня, чужую женщину, чужой нож — всё, до чего мог дотянуться. Здесь тоже командовали, но приказ не был поводом обчистить людей. Вода доходила до очереди, узлы возвращались хозяевам, женщины оставались рядом со своими, а не исчезали за навесами под чужой смех.

Сделал как сказали — получил воду и место под навесом. Полез против правила — тебя вернули в очередь, а не обшарили до нитки.

Караван посчитали быстро. Спрашивали, откуда пришли, сколько было в начале пути, кто потерялся по дороге. Ремесленников отмечали отдельно: кузнец, плотник, кожевник, горшечник. Стариков и тех, кто едва стоял, отправляли под навес. Одиночек не прогоняли, но записывали рядом с такими же одиночками, чтобы потом не искать по всему посту.

Старика тоже посадили на лавку и спросили имя. Мужчина за столом черкнул углём по дощечке, потом поднял глаза и задержался на нём чуть дольше, чем на остальных. Рядом один из истребителей Пустых тоже посмотрел. Не в лицо — глубже, внимательнее. Как человек, который не знает, что перед ним, но понимает: это не обычная дряхлая душа с больной ногой.

Старик опустил плечи, закашлялся и сделал вид, что не заметил.

Истребитель ничего не сказал. Только коротко кивнул работнику за столом, и тот поставил рядом с именем отдельную черту. Пока хватало и этого.

К вечеру их отвели к временным навесам. Их отвели не к домам, а на место для новых прибывших: сухая земля, нары под крышей, большой котёл, бочка с водой и человек у входа, который повторял правила каждому так, будто сам уже ненавидел собственный голос.

Правила были простые: не воровать, не драться, за водой идти по очереди, ночью за линию костров не уходить, утром ждать распределения.

Люди слушали: кто-то кивал слишком часто, кто-то прятал глаза, кто-то всё ещё держал узел на коленях, не веря, что его не отнимут, как только станет темнее.

Старик устроился у края навеса, вытянул ногу и долго смотрел на золотое мерцание вдали. Завеса стояла между ними и дорогой, по которой пришёл Пустой.

Впервые за много лет ночь можно было встретить не прислушиваясь к каждому шороху.

От этой мысли было не легче. Просто непривычно.

Первые дни старик почти не отходил от временных навесов. Не потому, что ему запретили: больная нога после дороги ныла так, что каждый лишний шаг отдавался в поясницу, а город никуда не убегал. Его можно было смотреть понемногу — утром, когда новых прибывших гнали к воде, днём, когда работники проходили вдоль навесов и выкрикивали, кому куда идти, вечером, когда за периметром темнело, а золотая завеса оставалась ровной.

Жизнь в городе шла иначе, чем в дальнем Руконгае.

Здесь тоже ругались. Драки вспыхивали, но их быстро гасили: одного за шиворот, второго в сторону, обоим на следующий день работу потяжелее. Воду давали по правилу. Еда была простой, иногда такой, что мальчишка с миской морщился и всё равно ел до последней крошки. Узлы ночью оставались у хозяев. Женщины держались рядом со своими и не оглядывались на каждый грубый смех.

Старик не называл это добротой. Это был порядок.

За несколько дней старик убедился: это не было удачным часом у приёмного поста. Правила держались утром, днём и вечером. Украл — поймали, забрали украденное и увели туда, откуда человек возвращался уже тише. Никто не обещал лёгкой жизни, зато порядок не менялся по настроению того, кто стоял с палкой у очереди.

Через день он уже видел город ближе, хотя до центра было далеко, да и старика не водили туда, куда ему вздумается. Улицы тянулись ровно, дома стояли рядами, между кварталами проходили телеги. На одних участках уже жили, на других только ставили каркасы, и люди ругались над балками так буднично, будто Пустых за завесой не существовало.

Красоту городу давал порядок: прямые дороги там, где в Руконгае обычно петляла бы тропа между лачугами, и ровные ряды домов там, где каждый лепил бы своё как мог.

При этом город ещё строился. Пыль стояла постоянно, недоделанные стены торчали рядом с жилыми домами, где-то крыли крышу, где-то таскали брёвна, где-то спорили над криво уложенными камнями. Но даже в недоделках чувствовался общий замысел, слишком большой для простой банды и слишком ровный для случайного поселения.

Истребители Пустых уходили к периметру каждый день: иногда группой по трое, иногда десятком. Арбалеты у них были такими же будничными, как у плотника топор. Возвращались они не всегда чистыми. Один приносил пустые болты, другой шёл с перевязанной рукой, третий молча садился у бочки и долго пил. Вечером у навесов переселенцы шептались, что ночью у завесы опять билась тварь, а утром от неё нашли только пепел.

Старик слушал и не поправлял. Он старался быть тем, кем выглядел: старой хромой душой, которой повезло дойти живой. Ел, что давали, сидел у края навеса, на вопросы отвечал коротко и лишнего не спрашивал. Если работник поста смотрел на него слишком внимательно, старик кашлял, опускал голову и делал вид, что усталость у него сильнее слуха и глаз.

Но сенсорику выключить было нельзя.

Завеса стояла вокруг города ровным золотым фоном. Кристаллы по периметру ощущались узлами силы — далёкими, чистыми, связанными между собой так ровно, что от этого хотелось не верить собственному чутью. Сначала старик думал, что чувствует только их, а потом начал сомневаться: где-то в глубине города было что-то ещё.

Простых людей это не тревожило. Они ели, ругались у воды, таскали доски и ложились спать под навесами. Но для сенсора за привычным фоном всё время оставался второй слой — тяжёлый, светлый, спокойный.

Старик не знал, кто или что это, и спрашивать не собирался.

На третий день за ним пришли не ночью и не тайком. К навесу подошёл тот самый истребитель Пустых, который ещё у поста задержал на нём взгляд. Арбалет висел у него за плечом, рука лежала на ремне, лицо было усталым и без злобы.

— Старик, — сказал он. — Поднимайся. Тебя хотят видеть.

Разговоры под навесом стихли не сразу, но всё-таки стихли. Старик медленно опёрся на край нар, поднялся и почувствовал, как больная нога привычно отзывается тупой болью. Спрашивать, кто именно хочет его видеть, он не стал.

В городе с такой завесой лишние вопросы лучше было держать при себе.

Истребитель Пустых повёл его через город без верёвки и лишних слов. Шёл рядом, чуть впереди, так, что старик сразу понял: дорогу выбирает не он. Можно было хромать, можно было останавливаться на неровном месте, но свернуть в сторону не вышло бы.

Старик держал плечи ниже, чем обычно, и опирался на палку сильнее, чем требовала больная нога. Маска дряхлой души уже трещала, но он всё равно цеплялся за неё по старой привычке. Иногда именно привычка жила дольше смысла.

Они шли по ровной улице, ещё не до конца утоптанной. По краям стояли дома рядами: одни уже с крышами, другие только с каркасами и голыми стенами. Между кварталами оставляли широкие проходы, где расходились телеги и люди с вязанками досок. У мастерских звенело железо, от печей тянуло жаром, возле недостроенного дома двое спорили над балкой, а третий молча держал её на плече и ждал, пока умные договорятся.

Город не пытался выглядеть законченным. Он строился на глазах, пылил, скрипел, ругался и всё равно держал форму. Улицы не расползались куда попало, дома не лепились друг к другу как испуганные нищие у костра. В этом была чужая воля: сухая, упрямая, проведённая по земле прямыми линиями.

По дороге им дважды уступали путь группы истребителей Пустых. Не кланялись, не суетились — просто отходили в сторону, когда видели сопровождающего. Арбалеты висели у них так буднично, будто без них человек на периметр и не выходил. Один парень с перевязанным плечом ел прямо на ходу, второй нёс связку пустых болтов, третий молчал с таким лицом, какое бывает у тех, кто ночью видел пасть слишком близко.

Старик смотрел на всё это краем глаза. Главным было не городское железо, не ровные дороги и даже не люди с оружием.

Главным было то, что впереди. Завеса оставалась за спиной ровным золотым фоном. Кристаллы по периметру всё ещё ощущались чистыми узлами силы, но с каждым шагом старик всё яснее понимал: они не источник. Они были краем, пальцами, натянутой линией вокруг города.

А впереди стояло то, что держало эту линию.

Он когда-то чувствовал сильных шинигами. Не близко к капитанам, не в дружеской беседе за чашкой чая, но достаточно, чтобы запомнить разницу между обычной душой и тем, кто одним присутствием заставляет воздух становиться тяжелее. Та сила давила, царапала, требовала места.

Эта была другой: она не набрасывалась и не тянулась к горлу. Она просто была. Ровная, тяжёлая, светлая, спокойная — такая большая, что старик не сразу мог удержать её в ощущениях целиком. Будто в центре города стояло что-то, рядом с чем завеса, кристаллы и весь этот порядок казались только внешним кругом.

Старик заставил себя дышать ровнее, хотя сенсорика сама хотела отвести взгляд. Это было глупо: у духовного чувства не было глаз. Но желание оставалось тем же, старым и телесным — не смотреть прямо на то, что слишком велико.

Сопровождающий привёл его к большому рабочему дому в центре строящегося района. Здание было крепким, но ещё не законченным: у одной стены стояли сложенные доски, возле входа пахло свежей стружкой, под крышей стучал молоток. Внутрь и наружу ходили люди с дощечками, связками меток, свернутыми схемами местности. Двое истребителей Пустых стояли у двери и смотрели не на лица, а на руки входящих.

Внутри было шумно, но не беспорядочно. У длинного стола спорили о поставках камня. На стене висела большая схема периметра с отметками у кристаллов. Рядом на низком столе лежала карта дорог, уходящих к дальним районам. Посыльный, едва не сбив старика плечом, получил короткий окрик и тут же отступил.

Правитель города стоял у карты, и старик сразу понял: слухи про размер не врали.

Герой был огромен. Не просто высок — широк в плечах, тяжёл в каждом движении, будто обычному телу пришлось бы треснуть, чтобы удержать такую силу. На нём не было короны, трона рядом тоже не имелось. Он склонился над картой, слушал доклад худого мужчины с угольной дощечкой и пальцем отмечал что-то у линии периметра.

— Смену у северного участка удвоить до рассвета, — сказал он. Голос был низким и спокойным. — Если опять пойдут мелкие, не гоняться. Пусть бьются о завесу. Болты беречь.

Мужчина кивнул и отошёл. Только после этого правитель поднял взгляд на старика.

Сухость во рту появилась сразу. Больная нога вдруг стала не хуже и не лучше, просто где-то далеко. Старик почувствовал, как привычная маска дряхлого переселенца сползает сама собой: перед таким взглядом сутулиться можно было сколько угодно, но спрятать душу не вышло бы.

Сила вокруг героя не вспыхнула и не обрушилась сверху. Она и так заполняла всё вокруг.

Старик понял это с неприятным запозданием: он стоял уже не перед сильным человеком у карты, а внутри чужого света, который терпел его присутствие так же спокойно, как завеса терпела обычные души на входе.

Правитель города посмотрел на сопровождающего.

— Жди снаружи.

Истребитель коротко кивнул и вышел к двери.

Герой снова перевёл взгляд на старика.

— Шинигами, — сказал он без вопроса. — Бывший, судя по виду.

Форму и меч старик потерял десятки лет назад, но перед этим взглядом старые привычки всё равно оказались бесполезны.

— Шинигами, — сказал я без вопроса. — Бывший, судя по виду.

Старик не вздрогнул и не стал изображать оскорблённое недоумение. Только медленно выдохнул. По дороге сюда он уже успел понять, что его ведут не как обычного переселенца, и теперь я просто назвал причину вслух.

За спиной старика порубежник чуть заметно напрягся. Молодой ещё, но уже с тем особым взглядом, который появлялся у тех, кто не раз видел тварь с белой маской в десяти шагах от себя и всё равно не бросил арбалет. Он ждал приказа и не лез вперёд сам. Для порубежника у завесы это было важнее лишней храбрости.

— Выйди, — сказал я.

Порубежник коротко поклонился и вышел без лишних вопросов. Дверь закрылась.

Старик остался передо мной, опираясь на кривую палку, и несколько мгновений молча прислушивался к давлению моей силы. Обычная душа в такой близости уже начала бы пятиться или опускать глаза; он только чуть прищурился, будто сверял видимое с тем, что чувствовал глубже.

— Бывший, — сказал он наконец. — Давно бывший. Настолько давно, что от того шинигами во мне осталось меньше, чем от этой ноги.

Он слегка стукнул палкой по полу. Без жалобы, скорее для порядка.

— Имя?

— Сугая Рэнсэй. Сейчас чаще зовут просто Рэн. Или дед. Как кому удобнее.

Я отметил совпадение про себя и не стал комментировать. В городе уже был один Рэн, старый писарь с больной ногой. Дальний Руконгай, похоже, любил повторять удачные типажи.

— Садись, Сугая.

— С удовольствием, — сказал он после короткой паузы.

Старик сел на лавку у стены осторожно, с привычной бережностью к больной ноге.

Я убрал с края стола несколько глиняных табличек с отметками по периметру и сел напротив, оставив между нами достаточно места. Сугая чувствовал мою силу лучше обычных душ, но не паниковал и не пытался выторговать себе безопасность. Он был болен, изношен и слишком спокоен для человека, которого только что назвали бывшим шинигами.

— Не стал отрицать.

— А зачем? — спросил Сугая. — Я стар, господин. Бежать далеко не смогу, врать вам тоже занятие для молодых и самоуверенных. Да и после трёх дней в вашем городе трудно делать вид, что я совсем ничего не понял.

— Что именно понял?

— Сначала — что завеса давит не сама по себе. Потом почувствовал источник глубже в городе. А когда за мной пришли отдельно от остальных переселенцев, стало ясно: заметили не только старика с клюкой. После этого притворяться обычной дряхлой душой было уже привычкой, а не планом.

Я кивнул. Объяснение держалось на том, что он видел и чувствовал сам.

— Из какого отряда?

— Одиннадцатого.

Я опустил взгляд на карту. До нормальной географии ей было далеко: догадки, примерные дороги, слухи от караванов и кресты там, где люди чаще всего исчезали. Но для дальнего Руконгая даже такая кривизна уже считалась роскошью.

— Судя по тебе, в отряде ты был полезен не мечом.

— Меч носил, форму носил, строевые глупости терпел, как все. Но когда меня брали в дальний патруль, смотрели не на руку, а на слух.

— Сенсор.

Старик кивнул.

— У меня неплохо получалось слышать Пустых. Не так, чтобы хвастаться перед офицерами, но достаточно, чтобы не идти носом в засаду. В дальних патрулях такие нужны: кто-то должен понять, что кусты шевелятся не от ветра, раньше, чем туда вломятся мечники.

— Как оказался здесь?

Сугая посмотрел не на свои руки, а на карту. На край листа, где линии дорог расползались в пустоту.

— Нас отправили далеко. Официально — патруль и проверка слухов о сильном Пустом. На деле — наказание. Один младший офицер поссорился не с тем человеком, остальные пошли вместе с ним. В одиннадцатом такое случалось. Может, и сейчас случается. Не знаю.

— Слухи подтвердились?

Старик тихо усмехнулся. Без веселья, но и без надрыва.

— Слухи иногда врут в меньшую сторону. Мы нашли следы слишком поздно, а он нашёл нас слишком рано. Первым умер тот самый младший офицер, потом ещё двое, а дальше строй развалился, если это вообще можно было назвать строем.

Сугая ненадолго замолчал, будто проверял старое ощущение.

— Я почувствовал тварь сбоку — не увидел, именно почувствовал, как она обходит нас по дуге. Крикнул, но меня уже никто не слушал. Все орали, кто-то рвался вперёд, кто-то назад. Пустой был быстрый. Очень быстрый.

Он говорил ровно. Не как человек, которому нужно оправдаться, а как старый свидетель, у которого эта сцена давно выгорела до голых фактов.

— И ты ушёл.

— Да. Живой сенсор после мёртвого отряда — неудобный человек. Особенно если отряд послали не ради славы, а чтобы он исчез подальше от белых стен. Меня бы спросили, почему я один выжил, потом спросили бы жёстче. Может, поверили бы, может, нет. Я тогда решил, что не хочу проверять.

— Поэтому ушёл глубже в Руконгай.

— Тогда мне казалось, что глубже — значит дальше от Сейрейтея. Потом понял, что здесь от всего дальше: от порядка, от помощи, от памяти. Даже от собственной смерти иногда дальше, чем хочется.

Он сказал это спокойно и замолчал, не пытаясь оправдаться дальше.

— А сейчас боишься?

Сугая посмотрел на меня и впервые за разговор улыбнулся почти открыто. Криво, устало.

— Вас? Да. Было бы глупо не бояться. Но не так, как молодой боится наказания. Я много лет жду, что однажды не проснусь, не дойду, не успею почувствовать Пустого или просто сяду у дороги и больше не встану. После такого страх остаётся полезным, но хозяином уже не становится.

— Тогда почему пошёл с караваном?

— Потому что услышал слухи. О городе за золотым светом. О Пустых, которые бегут к завесе и дохнут там, а не вцепляются в первого слабого. О большом правителе, который страшен, но своих не жрёт. В дальнем Руконгае такие слухи обычно заканчиваются ямой, бандой или новой формой поборов.

Он медленно обвёл взглядом комнату, карты и отметки патрулей.

— А здесь оказалось иначе. Мягкости здесь не прибавилось, доброты тоже, да и спокойным это место назвать трудно. Просто оно оказалось другим. За три дня я увидел, как узлы проверяют и возвращают, слабых не оттирают в грязь, а порубежники у завесы убивают Пустого буднично, будто чинят крышу. Этого хватило, чтобы понять: здесь сильный не хватает первое, что плохо лежит, а отвечает за то, чтобы остальные дожили до следующего дня.

Я некоторое время смотрел на него молча. Сугая говорил не про красивую завесу и не про слухи; он перечислял конкретные вещи, которые успел увидеть сам.

— Наблюдательный старик для человека, который хотел пройти обычным переселенцем.

— Я не собирался лезть к вам с поклонами, — поправил Сугая. — Это другое. Старикам полезно молчать, пока их не спрашивают. Особенно если вокруг слишком много молодых с оружием. У ваших хотя бы есть понимание, зачем они стоят у завесы.

— Мне не нужны поклоны, Сугая. Мне нужно понять, где я нахожусь, чья это формально территория и когда сюда придут люди в чёрном с мечами.

Старик устало прикрыл глаза.

— Придут, — сказал он. — Не знаю когда, но придут. Слухи уже идут дорогами вместе с людьми. Если город будет расти, кто-нибудь в чёрной форме в конце концов услышит достаточно, чтобы проверить слухи.

— Начнём с простого. Какой район?

Он посмотрел на карту внимательнее. На мои отметки, на кривые линии дорог, на пометки возле ручьёв, холмов и старых охотничьих мест Пустых. Попросил палочкой указать пару направлений, откуда пришли последние караваны. Я показал.

Сугая молчал, водя взглядом по линиям дорог. Он сверял мои грубые отметки с тем, что ещё держалось в памяти от старых карт.

— Край восьмидесятого, — наконец произнёс он. — Дальний край. Возможно, самый дальний из тех, что вообще кто-то пытался отмечать на старых схемах. Если идти к Сейрейтею, сначала будут места, где уже встречаются поселения покрупнее, потом семидесятые. Но здесь почти конец карты.

Я постучал пальцем по краю листа.

— Почти конец — это не конец.

— Для Сейрейтея разница небольшая. На бумаге всё может быть ровно и красиво: районы, направления, патрули, обязанности. На земле здесь долго можно идти и не встретить никого, кроме голодных душ, бандитов и того, что охотится на тех и других.

— Кто отвечает за этот участок?

— Одиннадцатый отряд. Формально. Семидесятые и восьмидесятые районы всегда считались опасными, грязными, удобными для тех, кто любит драку или кого не жалко туда отправить. У одиннадцатого хватало людей, которые радовались первому и становились вторыми.

— Формально, — повторил я.

— До таких мест патрули почти не доходили даже в мои годы. Слишком далеко, слишком мало выгоды, слишком много Пустых и почти некому жаловаться. В семидесятых их ещё можно встретить. Временами. До края восьмидесятого… — он посмотрел на карту и покачал головой. — Если сюда и приходили, то редко. Очень редко.

— А если приходили?

Сугая не стал делать вид, что вопрос сложный.

— Бывали нормальные: пришли, проверили следы, убили тварь, если нашли, ушли. Бывали такие, после которых жители боялись чёрной формы не меньше белой маски. Еду забрать, женщину увести, мечом махнуть ради смеха, заставить кого-то тащить груз до следующего поселения… В дальних районах статус шинигами весит много. А свидетели там лёгкие, исчезают быстро.

Шинигами с мечами становились отдельной задачей. Неприятной, но уже не неожиданной.

— Жители узнают их по чёрной форме и мечам? — уточнил я.

— Да. Чёрная форма, меч, манера говорить так, будто всё вокруг уже принадлежит им. Белое хаори… — старик осёкся, словно проверяя, знаю ли я слово.

— Капитаны.

Он кивнул.

— Простые патрульные белого не носят. Если кто-то в дальнем Руконгае говорит, что видел белое хаори, он либо видел капитана, либо врёт, либо перепутал с чем-то от страха. Чёрной формы хватает, чтобы люди прятали еду.

Полезно. На таких мелочах потом ловятся ложные рассказы.

— Если сильная душа появляется в дальнем районе, что делает Сейрейтей?

— Смотря какая душа, кто её нашёл и кому доложили. Иногда забирают в Академию, если есть смысл и если человек не успел кого-нибудь важного разозлить. Иногда давят на месте, если считают опасной. Иногда используют как местную дубинку, пока удобно. Иногда вообще не узнают. Дальний Руконгай большой, господин. И грязный. Там много чего можно не заметить, если очень не хочется.

— А город?

Старик снова посмотрел на карту.

— Такой город не спрячется. Свет видно издалека, люди уходят сюда караванами, а дороги за его спиной начинают пустеть. Сначала пойдут слухи, потом кто-то из патруля, потом кто-то проверит, почему патруль не вернулся, если он не вернётся. Это не кучка хижин за оврагом. Даже если Сейрейтей не любит смотреть сюда, однажды кто-нибудь всё равно повернёт голову.

Я провёл пальцем по линии последних караванов, потом по другой, ещё более кривой. Люди шли к нам всё чаще, слухи ползли быстрее людей, а Пустые тянулись к манку и умирали у завесы.

На карте это выглядело как несколько неровных линий. В жизни — как след, который однажды кто-нибудь прочтёт.

— Исчезновение патруля спишут на Пустых? — спросил я.

— В этих местах? Скорее всего. Один патруль — да. Два — возможно. Если исчезать начнут часто, кто-то задумается. Но одиннадцатый… — Сугая помолчал, подбирая слова. — Там не любят выглядеть слабыми. Иногда проще сказать, что люди погибли в достойной драке, чем признать, что их кто-то вырезал, а ты не знаешь кто.

— Или что они сами напросились.

Старик посмотрел на меня долгим взглядом.

— Такое тоже бывает.

Я убрал палец с карты.

— Понятно. Над этим придётся подумать.

Сугая просто кивнул. На этом разговор о Сейрейтее можно было пока оставить.

— Теперь о другом, — сказал я. — Сенсорика.

Старик поднял бровь.

— Моя?

— Твоя. Ты чувствуешь Пустых, отличаешь их от обычных душ и понимаешь, как не спутать сильный фон с целью. Мне нужны люди, которые научатся хотя бы основам.

— Я не учитель Академии.

— Я и не открываю Академию. Мне не нужны красивые стойки, названия приёмов и рассказы о славе отрядов. Мне нужно, чтобы человек на периметре понял: с северо-запада идёт Пустой, а не телега с испуганными переселенцами.

Сугая медленно провёл ладонью по колену и впервые за разговор задумался не о прошлом, а о работе.

— Это трудно. У большинства слабая чувствительность. Они будут путать вашу завесу со всем подряд. Здесь слишком много света. Слишком ровный фон. Он забивает мелкие следы.

— Значит, начнёшь с тех, кто способен не путать.

— У вас есть такие?

— Найдём. Если не найдём, вырастим. Если не вырастим, хотя бы поймём, почему.

Когда я заговорил о сенсорике, Сугая пригляделся ко мне внимательнее. Так смотрит человек, которому наконец назвали понятную работу.

— И что вы хотите от старика, который давно не держал меч и ещё дольше не видел нормального строя?

— Чтобы он научил моих людей слышать опасность раньше, чем она подойдёт к завесе. Меч можешь оставить молодым.

— У вашей завесы нет ворот.

— Значит, уже начал приносить пользу.

Сугая тихо рассмеялся. Сухо, с кашлем, но без горечи.

— Хорошо, господин. Попробую. Обещать чудес не стану.

— Чудеса здесь по другой части. Мне хватит пользы.

— Тогда нужна тишина, несколько людей с хоть какой-то чувствительностью и место не у самого периметра. Там фон слишком тяжёлый. Лучше ближе к городу, но не рядом с вашим домом. От вас тоже… шумно.

— Подберём.

— И ещё. Если переселенцы будут приходить чаще, среди них могут быть такие же, как я. Не шинигами. Просто души с чуть более острым слухом. Их не всегда видно по силе. Иногда человек слабый, а опасность слышит раньше крепкого бойца.

— Будешь смотреть.

— Буду.

На сегодня хватало. Остальное лучше было вытаскивать из памяти Сугаи медленно: через дороги, слухи, старые названия и чужие рассказы.

Я позвал порубежника за дверью. Тот вошёл сразу.

— Отведёшь Сугаю к Тамэо. Скажешь: бывший сенсор, под присмотр, еда по обычной норме, работа по моей отметке. Потом найдёшь Коду и передашь, что на северной дуге нужны две новые стойки для тяжёлых арбалетов до вечернего обхода. Не «когда люди освободятся», а до обхода.

Порубежник кивнул.

Приказ был достаточно точным: кто идёт, куда идёт, что передаёт и к какому сроку.

Сугая поднялся с лавки. Нога у него действительно болела, но слабее, чем он показывал. У двери он задержался.

— Господин.

— Что?

— Если одиннадцатый всё же придёт… не все в чёрной форме одинаковые.

Я поднял на него взгляд.

— Это предупреждение или просьба?

— Старческая глупость. Иногда она похожа на оба.

— Принято. Иди.

Дверь закрылась.

Я остался у стола и некоторое время смотрел на край восьмидесятого района. Формально чужая территория. Практически — ничья земля, которую жрали Пустые, банды и расстояние. Теперь на этой земле стоял город с золотой завесой и манком для тварей.

Сейрейтей когда-нибудь заметит. Не сегодня, может, не через месяц и даже не через год, но заметит. Система могла быть ленивой, слепой и высокомерной, но совсем мёртвой она не была. А я слишком сильно светился, чтобы долго оставаться пятном на краю карты.

Я поставил маленькую зарубку на глиняной табличке рядом с пометкой «северные дороги». Пока это была только отметка, к которой придётся вернуться позже.

Потом отодвинул карту и взял другую табличку.

На ней были имена порубежников.

Со стенами всё было понятно. Завеса жгла тварей, манок тянул их к периметру, арбалетчики били группой, малые кристаллы рвали маски и выжигали мерзость. Система работала всё лучше. Именно поэтому следующим слабым местом становились люди.

Стена могла держать удар, арбалет — пробить маску, кристалл — взорваться светом. Человек у периметра всё ещё оставался слабым местом: обученным, вооружённым, но слишком лёгкой добычей, если тварь прорвётся достаточно близко.

Пустой не просто убивает. Он ест душу. Для города это значило потерю бойца, для твари — питание. Такой обмен меня не устраивал.

Первый рабочий вариант искры света лежал в маленькой каменной чаше на отдельном столе. Снаружи он почти не выглядел предметом: тусклая золотая искра, завёрнутая в тончайшие красные нити, которые то проявлялись, то уходили внутрь. Глазами — почти ерунда. Сенсорикой — сжатая команда, маленький узел давления и света, выращенный из моей крови, рейрёку и намерения.

Кристаллы были проще: сосуд вокруг сердцевины, понятная форма, понятная задача. Искра была неприятнее. Ей нужно было войти в духовное тело, зацепиться за связь тела и души, давить ровно, развивать медленно и не разорвать носителя от усердия.

На животных она уже работала: сначала плохо и криво, потом лучше. Несколько первых попыток я вспоминать не любил, но именно они показали, где искра рвёт носителя, а где давит ровно.

Сегодня должна была быть первая человеческая попытка. И только одна.

Через полчаса во внутреннем дворе собрались шестеро порубежников. Без толпы и зрителей: рискованную процедуру не стоило превращать в праздник для идиотов.

Рядом стояли Тамэо с табличкой, Хана с водой и двое крепких бойцов на случай, если доброволец начнёт биться в судорогах.

Старика Сугаю я тоже велел привести. Он стоял в стороне, опираясь на палку, и смотрел не на чашу, а на тонкое золотое давление вокруг неё.

Шестеро порубежников молчали. Люди разного возраста, с разными шрамами и одинаковым пониманием: у завесы не держатся красивые речи. Здесь выживали те, кто умел стоять с оружием, стрелять вместе с другими и не бросать место при виде белой маски.

— Вы здесь, потому что уже держали периметр и не побежали, — сказал я. — Это не награда.

Они слушали внимательно. Даже слишком. Глас в сочетании с моей силой всегда ложился тяжело, поэтому я держал рейацу приглушённой. Мне не нужна была покорность, выбитая давлением. Для этой процедуры добровольность была не украшением, а частью здравого смысла.

Я взял каменную чашу с края стола и поднял так, чтобы видели все.

— Я сделал новую вещь. Назвал её искрой света.

Внутри чаши тускло горела золотая искра, оплетённая тонкими красными нитями. Порубежники смотрели на неё без особого восторга. Правильно смотрели. Людей, которые каждый день дежурили рядом с огромной золотой завесой, трудно впечатлить маленькой светящейся дрянью в миске.

— Это не кристалл для стрелы и не часть завесы. В стрелу её не вставишь, на стену не повесишь. Искра должна войти в душу и там зацепиться. Если она приживётся, тело начнёт держать нагрузку лучше, рука быстрее пойдёт к арбалету, а душа перестанет упираться в прежний предел.

Тамэо царапнул что-то на табличке. Наверняка запишет именно «прежний предел», а потом будет требовать нормальных цифр.

— Сразу вы этого почти не почувствуете. День, два, неделю — возможно, вообще ничего, кроме боли и слабости после внедрения. Если всё пойдёт правильно, польза начнёт накапливаться медленно. Месяцами. Может, годами. Если пойдёт неправильно, искра начнёт рвать душу вместо того, чтобы её укреплять.

После этих слов они слушали уже внимательнее. Свет в чаше их не впечатлил, зато риск они услышали сразу.

— Но главное даже не в этом. Вы все знаете, чем Пустой страшнее обычного убийцы. Здесь, у завесы, твари пока дохли раньше, чем успевали добраться до людей. На дорогах всё иначе. Многие из вас пришли сюда с караванами. Многие слышали рассказы тех, кто добежал не со всеми.

Я дал им несколько мгновений. Объяснять страх перед пожиранием этим людям было не нужно.

— Если искра сработает как надо, Пустой не успеет сделать из вас корм. Попытается сожрать душу — получит вспышку света изнутри. Может, сдохнет сразу, может, его добьют остальные. А ваша душа уйдёт дальше, как обычная умершая душа, вместо того чтобы остаться у твари в пасти.

На лицах шевельнулось понимание. Развитие души было делом далёким и мутным, а вот шанс не стать едой они оценили сразу.

— Это не бессмертие, — продолжил я. — Глупость оно тоже не лечит. Лезть к Пустому в пасть, чтобы проверить, кто ярче взорвётся, по-прежнему плохая идея. Искра — страховка на случай поражения и способ сделать вас хуже как добычу. Для Пустых хуже, для города лучше.

Миё, стрелок завесы, коротко усмехнулась. У неё была обожжённая щека и привычка проверять тетиву каждый раз, когда разговор становился неприятным.

— Значит, если тварь меня сожрёт, я хотя бы испорчу ей ужин?

— Если всё сработает правильно, ты испортишь ей существование.

На этот раз усмешки появились ещё у двоих. Нервные, но настоящие. Хорошо. Значит, Миё понимала, куда пришла.

— На людях это ещё не проверялось. Отказ не считается трусостью. Никто не потеряет место среди порубежников, паёк, жильё или право держать арбалет. Сегодня я выберу одного. Не шестерых. Одного. Если процедура пройдёт плохо, мне не нужны сразу шесть трупов только потому, что кому-то захотелось быстрее получить результат.

Сугая в стороне едва заметно повернул голову. До моих слов про одного добровольца он, похоже, ждал массовой процедуры.

Я не собирался проверять новую вещь сразу на группе. Один сорванный опыт ещё можно разобрать по ошибкам. Шесть сорванных опытов — это уже не работа, а бойня.

— Кто готов? — спросил я.

Все шестеро остались на месте.

Никто не шагнул вперёд красиво и не ударил себя в грудь. Они просто остались на месте. Для испытания этого хватало.

Я прошёл перед ними, проверяя не лица, а души: плотность, устойчивость, старые травмы и реакцию на мой свет. Несколько человек отпали сразу: у одних духовное тело держалось неровно, у других слишком близко дышал страх. Страх не позор, но для первого раза мне нужен был человек, который не сорвётся, когда искра начнёт резать изнутри.

Лучше всех подходил Исао: невысокий, жилистый, с обветренным лицом и спокойными глазами. В порубежники он пришёл без громких речей; увидел болт с малым кристаллом в деле и сказал Тамэо, что руки у него ещё помнят тяжёлую тетиву.

— Исао, — сказал я.

Он вышел вперёд. Лицо осталось спокойным, только пальцы на мгновение сжались у бедра.

— Можешь отказаться сейчас, — сказал я. — Без наказания и без потери места у завесы.

Исао коротко кивнул.

— Я останусь, господин.

— Тогда садись.

Во дворе заранее положили толстую циновку. Исао сел, скрестив ноги. Руки положил на колени, но пальцы всё равно сжались. Не сильно. Достаточно, чтобы Хана шагнула ближе с водой.

— Будет больно, — сказал я.

— Понял, господин.

— Если скажу не двигаться, не двигаешься. Если скажу дышать, дышишь. Если потеряешь сознание, это уже моя проблема.

— Понял.

— Хорошо.

Я взял чашу. Искра отозвалась на мои пальцы тонким жаром. Моя кровь внутри неё не была просто кровью: в этом мире тело и душа слишком тесно держались друг за друга, а моё нынешнее тело охотно превращало любую биологию в вопрос духовной инженерии. Подозрительно удобно, но отказываться от подходящего инструмента было бы глупо.

Я опустился перед Исао и положил ладонь ему на грудь.

— Смотри на меня.

Он поднял глаза.

— Дыши ровно.

Искра скользнула из чаши скорее ощущением, чем предметом. Золотая искра потянулась к моей ладони, красные нити развернулись тонкой спиралью и вошли в духовное тело Исао. Он резко вдохнул. Плечи дёрнулись, но двое бойцов даже не успели шагнуть: Исао удержался сам.

Сенсорика ушла глубже.

Слова про мясо, кровь и кости здесь подходили плохо, хотя духовное тело привычно изображало всё перечисленное. Я смотрел на связь формы и души, на места, где нажим мог дать рост, а мог сломать. Искра пыталась раскрыться слишком быстро, и я прижал её волей, заставил свернуться плотнее и лечь ниже, ближе к центру, где у Исао держалась самая ровная часть духовной структуры.

Он зашипел сквозь зубы.

— Дыши.

Исао послушался. Вдох вышел рваным, выдох — ещё хуже. На висках выступил пот. Под кожей на шее на мгновение проступил золотой отсвет, будто кто-то провёл тонкой кистью изнутри. Хана побледнела, но не полезла под руку. Она поняла, что сейчас лучше не мешать.

Искра зацепилась.

Плохо.

Слишком близко к верхним слоям. Быстрый отклик, красивое свечение — и, возможно, разрыв через пару дней. Красивый результат здесь мог оказаться отложенной катастрофой.

Я сжал пальцы на груди Исао.

— Терпи.

Он только кивнул. Лицо стало серым.

Я продавил искру глубже. Не силой, а направлением: кровь к крови, свет к свету, давление не наружу, а внутрь, не вспышкой, а ровным грузом. Золотая искра дрогнула, красные нити сжались и легли правильно. До идеала было далеко, зато теперь искра не рвала носителя ради быстрого отклика.

Исао выгнулся, коротко захрипел и едва не ударился затылком о землю. Бойцы удержали его за плечи. Я не убрал ладонь, пока искра не перестала рваться наружу.

Потом первым выдохнул Исао — длинно, с хрипом, будто его вытащили из воды. За ним Хана и кто-то из порубежников, всё это время не замечавший, что задержал дыхание.

Я медленно убрал руку.

Глаза Исао открылись. В зрачках на мгновение вспыхнул тусклый золотой ободок и почти сразу погас. Сенсорикой золотой след ещё держался, но глазами его уже было не поймать.

— Жив? — спросил я.

Исао сглотнул.

— Кажется.

— Встать сможешь?

Исао попробовал пошевелиться и тут же передумал. После такого вмешательства лучше было не торопиться.

— Пока нет, господин.

— Значит, понесут, — сказал я. — Лежи спокойно.

Тамэо поднял взгляд от таблички, но уточнять не стал. Сугая смотрел на Исао так, будто пытался подобрать старое слово для увиденного и не находил. Потом осторожно прикрыл глаза, прислушиваясь уже не зрением, а тем старым сенсорным чутьём, ради которого его когда-то брали в патрули. Завеса давала плотный золотой фон, но Сугая всё равно уловил искру отдельно — маленькую тяжёлую точку внутри чужой души. У шинигами наверняка были техники, печати, способы работы с духовным телом. Это было не их школой.

— Стабильно, — сказал я уже громче. — На периметр Исао сегодня не идёт. Двое отнесут его в мой рабочий дом, в заднюю комнату. Аккуратно, без рывков. Хана, вода, еда, тёплая подстилка. Первые часы не оставлять одного. Жар, резь в глазах, золотой свет без команды, судороги, провалы памяти — сразу ко мне. Тамэо, отмечаешь состояние по часам и идёшь рядом, пока его несут. Миё, сегодня берёшь его смену.

— Возьму, — сказала она.

— Остальные свободны. Массового внедрения не будет, пока я не увижу, как искра ведёт себя хотя бы несколько дней. Кто начнёт рассказывать про светлых бессмертных героев, получит неделю на выгребной яме за вредную фантазию.

Горо крякнул.

— Поняли, господин.

— Надеюсь.

Люди начали расходиться. Двое порубежников осторожно подняли Исао и понесли в мой рабочий дом. Тамэо шагал рядом с табличкой и уже задавал сухие вопросы о боли, дыхании и зрении. Сугая остался на месте.

— Что? — спросил я.

Старик посмотрел на чашу, где уже ничего не осталось.

— Я видел печати. Видел, как лечат духовное тело. Видел, как сильные офицеры давят рейацу так, что слабые падают. Но это… — он замолчал.

— Не похоже?

— Нет.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Значит, я не повторяю чужую ошибку один к одному. Только свои.

Сугая не понял шутку. Ничего страшного. Вряд ли бывший шинигами должен был знать, почему человек с телом Императора Человечества вдруг делает первых улучшенных бойцов через кровь, свет и больную духовную инженерию.

Получалось неприятно похоже на первый шаг к собственным космодесантникам. Пока вместо лабораторий, соборов и генетической мясорубки у меня была каменная чаша, один порубежник и слишком много надежды на то, что свет не разорвёт ему душу. Но направление всё равно узнавалось слишком хорошо.

Я посмотрел на Исао. Тот лежал в тени, бледный, потный, но живой. Внутри него тускло горел маленький узел света. До легенд, чудовищ и солдат новой эпохи здесь было далеко: передо мной был первый человек, которого Пустому теперь будет опаснее есть.

Для начала достаточно.

К вечеру город снова вернулся к привычному шуму. Северные стойки для арбалетов всё-таки поставили до обхода, хотя Кода успел наорать на троих учеников и одну телегу. Южный стык завесы я проверил лично, добавил света в два больших кристалла и отметил, что через неделю придётся снова брать кровь. Сон снова пришлось отложить.

К ночи Хана передала, что Исао уже может сидеть. Глаза у него больше не светились, но реакция на движение стала чуть резче — не настолько, чтобы заметил посторонний. Искра держалась ровно, давила мягко, иногда пыталась подтянуться к моему фону через завесу, но это я пресёк сразу. Носитель должен развиваться сам, а не висеть на мне духовной пиявкой в золотой оправе.

Тамэо принёс первую табличку наблюдений уже через три часа после процедуры. Я посмотрел на кривые отметки и попытку описать духовное состояние словами «жар внутри, глаза тяжёлые, на резкий звук повернулся быстрее обычного». Для первого наблюдения годилось.

Когда стемнело, я вышел во внутренний двор своего рабочего дома. День оставил после себя южный стык завесы, наблюдение за Исао, новые сведения о 11-м отряде и неприятное понимание, что город растёт быстрее своей тени.

Я сел на низкую каменную ступень и позволил сенсорике развернуться шире: не полным кругом и не до предела, просто привычной волной по ближайшим кварталам и дальше, к ровному кольцу завесы.

Город держался. У периметра сменилась порубежная смена, на восточной дороге задержался маленький караван, а в груди одного упрямого порубежника горела новая искра. Значит, день прошёл не зря.

Завеса, манок, порубежники, кристаллы и первые искры уже начинали цепляться друг за друга.

Проблема оставалась прежней: оборона ждёт, когда к ней придут. Она может убить Пустого у завесы, отвадить слабых тварей, сделать дороги безопаснее и дать людям шанс добежать до света. Но если однажды придёт не Пустой, а отряд с мечами, приказами и правом на бумаге, одной завесой вопрос не закрыть.

А если однажды понадобится не ждать, а идти самому, арбалетчики за стеной тоже не решат всё.

Простые искры годились для бойцов периметра: для людей, которые держат строй, стреляют группой, выживают чуть лучше и даже после поражения не становятся кормом. Их можно было делать много, объяснять просто и выдавать тем, кто каждый день стоит у завесы.

Для другого понадобилась бы другая искра: сильнее, дороже и опаснее. Не из крови и света, а из чего-то такого, к чему я пока не хотел тянуть руки без крайней необходимости. Моё нынешнее тело и так слишком охотно подсказывало имперские решения: построить города, создать бойцов, а потом вырастить себе набор маленьких ходячих проблем с золотыми глазами.

Я тихо усмехнулся.

— Проторённая дорожка, значит.

Сказал почти без звука. В дверь двора тут же постучали.

Не громко, но настойчиво. Так стучат маленькие люди, уверенные, что дверь обязана открыться немедленно.

Сенсорика скользнула к двери и нашла знакомую маленькую душу: подросшую, упрямую, сердитую и сопровождаемую взрослой женщиной.

Я поднялся и открыл.

На пороге стояла Хина.

Она действительно выросла. Не настолько, чтобы перестать быть мелкой кочерыжкой, но достаточно, чтобы смотреть на меня с новым уровнем строгого осуждения. Волосы по-прежнему жили отдельной жизнью, мордашка была серьёзная, руки упёрты в бока.

Рядом переминалась воспитательница из детского дома.

— Она сказала, что это важно, господин, — быстро произнесла женщина. — Я пыталась…

— Я сама сказала, — перебила Хина. — Он давно не заходил.

Воспитательница закрыла рот.

Я посмотрел на Хину.

— У меня были дела.

— У всех дела.

Возразить было нечего.

— Допустим, — сказал я. — Насколько серьёзное нарушение?

Хина прищурилась.

— Очень.

— Казнить будешь?

Воспитательница подавилась воздухом. Хина задумалась. Казнь ей явно не подходила.

— Нет. Сладкое принесёшь.

— Справедливо. Виноватый должен платить.

— И зайдёшь.

— Когда?

— Завтра.

— У меня завтра обход периметра.

— Потом.

— Потом у меня Тамэо.

Хина скривилась так, будто имя Тамэо было невкусной кашей.

— Потом после Тамэо.

Я поднял руки.

— Ладно, ладно. Сдаюсь. Завтра после Тамэо зайду.

Она удовлетворённо кивнула. Потом вдруг выпрямилась ещё сильнее. Вся стала торжественной.

— И я не Кочерррыжка, — сказала она.

Я застыл.

Хина смотрела на меня так, будто только что лично победила все неправильные звуки в мире. Буква «р» вышла слишком длинной, рычащей, с явным перебором, но она вышла. Почти настоящая «Кочерррыжка».

— Повтори, — сказал я.

— Не буду.

— Почему?

— Уже сказала.

Спорить с этим было бесполезно.

Я наклонился, подхватил её на руки и поднял. Хина пискнула, но тут же сделала вид, что всё именно так и планировала.

— Значит, не Кочерррыжка, — сказал я. — Теперь ты у нас тигра.

— Тигррра, — поправила Хина с явным удовольствием.

— Опасная.

— Очень.

— Тогда опасной тигре полагается сладкое.

— Два.

— Одно.

— Два. Я р сказала.

С этим было трудно спорить. Я повернулся к воспитательнице.

— Передай Хане: две сладкие лепёшки. Одну тигре, вторую тебе за сопровождение особо важного зверя.

Воспитательница поклонилась.

Хина устроилась у меня на руке удобнее, будто занимала законное место. За моей спиной остались карты, список порубежников, отметка о 11-м отряде и первый носитель искры света.

Но сейчас маленькая тигра выговаривала букву «р» и требовала оплату за прогресс.

Кресло-качалка подо мной скрипело ровно, пока я сидел на веранде своего дома, укрыв колени пледом и держа в руке кружку сидра. Сидр был кислым, холодным и мутным. После работы с новыми большими кристаллами я не требовал от напитка многого; главное, чтобы он не напоминал кровь, которой за последние дни и так хватило.

Новые кристаллы для будущей завесы вышли стабильнее прежних. Ровнее держали сердцевину, лучше принимали намерение, меньше расползались по краям во время выращивания. Техника росла, руки помнили ошибки, а тело продолжало делать вид, что литры собственной крови и тяжёлая работа с рейрёку — это просто неприятная разновидность зарядки. Я ему не верил.

В глубине тела лежала пустота. Не боль и не слабость, а ровное внутреннее предупреждение: если сейчас встать без причины, причина быстро найдётся сама и, скорее всего, будет неприятной. Поэтому я сидел, пил сидр и позволял городу обходиться без меня хотя бы один вечер.

Город действительно обходился.

Не потому, что в нём закончились проблемы: в местах, где живут люди, проблемы не исчезают, а меняют форму, имя и виноватого. Просто теперь у каждой такой проблемы был свой человек, свой порядок и своя очередь решения.

За полтора года бывшее поселение успело стать городом, который уже не просто выживал, а сам менял карту вокруг себя.

Люди на местах знали, что делать. Приказы доходили до исполнителей. Обратно возвращались цифры, списки, недостачи, жалобы и иногда предложения, ради которых не хотелось немедленно выдавать автору лопату для развития мышления через землю.

Главный итог первого города был не в ровных улицах, полях, мастерских и приёмных зонах, хотя всё это тоже имело значение. Главное — город больше не требовал моего личного кулака, голоса или крови для каждой мелкой поломки.

До идеала было далеко. Оставались недостроенные дома, временные навесы, очереди на инструменты, спорные участки, кривые решения первых месяцев и люди, которые всё ещё проверяли, где правило можно согнуть под себя. Но сама конструкция держалась.

Тамэо считал. Хана держала хозяйство. Кода выжимал пользу даже из учеников, которых в другой жизни проще было бы использовать как неподвижные опоры для забора. Приёмные команды разбирали переселенцев без привычного для окраины грабежа. Детский дом давно перестал быть местом, куда складывали беспризорников, чтобы они не умерли под забором.

Порубежники держали край, а я откинулся в кресле и посмотрел на золотую линию завесы вдали.

Сто больших кристаллов вокруг города уже не казались безумной роскошью. К хорошему привыкаешь быстро, а к чудовищно дорогому — ещё быстрее, если оно каждый день не даёт Пустым добраться до людей. Кристаллы держали контур, закрывая дома, поля, мастерские, дороги, приёмные зоны и запас земли под будущие кварталы.

Обычная душа могла пройти через завесу с неприятным ощущением, а Пустого она жгла, давила и не пускала внутрь. Просто, грубо и надёжно — для такой задачи большего не требовалось.

За завесой тянул Пустых манок.

Первый устойчивый образец вышел грубым, но рабочим. В него было вложено одно намерение: иди сюда. Не тонкая приманка и не игра на любопытстве, а приказ без слов, за который цеплялась голодная часть твари.

Когда Пустой попадал в радиус действия, всё остальное отходило на второй план. Караван, одинокая душа, слабое поселение, случайная добыча — всё тускнело перед зовом. Тварь шла к манку, часто уже не разбирая дороги.

У завесы её встречали люди с арбалетами.

Пустые перестали быть случайной бедой и стали потоком целей.

Примерно сотня километров вокруг города стала безопаснее. Не полностью, конечно: Руконгай и без Пустых умел портить жизнь с изобретательностью, достойной лучшего применения. Но твари, которые раньше могли годами держать свои охотничьи места, теперь срывались на зов и шли к барьеру, где их убивали.

Порубежники привыкли к этому быстрее, чем я ожидал. Сначала каждый Пустой был событием. Потом стал работой. Люди научились ждать момента, стрелять группой, считать расстояние, звать подкрепление и не лезть вперёд ради красивой смерти.

Один человек мог промахнуться; группа промахивалась куда реже.

Когда тварь билась о завесу перед тобой, а в руках лежал арбалет с болтом, который взрывался золотом в маске, храбрость переставала быть легендой и становилась ремеслом.

Ремёсла мне нравились больше легенд.

Я сделал глоток сидра и подумал о тех, кого уже не первый месяц мысленно называл «космодесантниками».

Слово было идиотским для этого мира, и именно поэтому прижилось.

Порубежники оставались службой периметра: смены, арбалеты, мозоли, плохое настроение после ночных тревог и ругань на болты, будто болт лично виноват во всех бедах Руконгая. Но внутри этой службы появился отдельный слой — носители искры света.

Народ не стал ждать, пока я придумаю официальное название для будущей службы. Увидел слабое золотое свечение в глазах и назвал по самому заметному признаку: золотоокие.

Сначала это слово ходило осторожно, потом стало обычным. Дети показывали пальцами, взрослые одёргивали их, порубежники делали вид, что не замечают, хотя некоторые явно гордились. Слабое свечение не превращало человека в ходячий фонарь, но в сумерках или рядом с завесой золотой отблеск в зрачках был заметен.

Первый эксперимент прошёл лучше, чем я позволял себе надеяться.

Через пару месяцев после вложения искры старик-шинигами подтвердил то, что я и сам чувствовал: по плотности и объёму рейрёку первый носитель уже вышел примерно на уровень рядового из Готэй 13. Старик говорил осторожно. Он давно не видел нормальных рядовых в строю и делал поправку на собственную память, но сенсорика у него оставалась хорошей.

Я чувствовал результат точнее. В искре был мой отпечаток, и этот отпечаток ещё не закончил работу.

Искра не дала разовый толчок и не застыла мёртвым украшением в духовном теле. Она продолжала осторожно давить на душу, заставляя её становиться плотнее, крепче, собраннее — медленно, без рывков и бесплатных чудес.

После первого я вложил искры во всех порубежников, кто мог выдержать их действие; таких набралось сорок два человека.

Это была не армия и даже не половина службы, но уже достаточно, чтобы изменить баланс у периметра. Некоторые хотели и не подошли: у одних душа была слишком рыхлой, у других отклик шёл криво, третьих я отсеял сам, потому что желание получить силу ещё не означало, что человеку стоит её давать.

Руконгай и без моей помощи умел плодить хищников. Делать таких же, только с усиленным духовным телом и золотыми глазами, было бы редкой формой идиотизма.

Поэтому в искру с самого начала был встроен предохранитель. Не поводок, не клятва верности и не способ получить удобных фанатиков с арбалетами. Я слишком много жил, чтобы верить, будто людей можно чинить одним приказом. Если человек стал хорошим только потому, что ты правильно надавил на нужное место, значит, ты не исправил его, а сломал.

Мне нужны были сильные люди, а не прежние хищники с улучшенными характеристиками.

Искра действовала медленно, почти незаметно: разжигала в человеке то лучшее, что уже было, и давила на низкое, хищное, мелкое. Она не выжигала личность и не превращала грубого порубежника в святого с арбалетом и дурной улыбкой, а день за днём сдвигала внутренний вес. Чуть меньше желания взять лишнее. Чуть больше стыда за подлость. Чуть быстрее рука тянулась помочь своему. Чуть тяжелее становилось пройти мимо слабого.

Из таких мелочей обычно и собирается человек, с которым можно жить рядом.

Я не умел читать мысли. Я не мог заглянуть в каждого порубежника и с гарантией сказать, что этот не возомнит себя новым хозяином, а тот не решит, будто золотые глаза дают право брать больше еды, женщин и уважения. Опыт подсказывал обратное: дай слабому человеку силу без ограничений, и иногда наружу вылезет не герой, а маленькая дрянь, наконец получившая хороший нож.

А я не знал, сколько ещё пробуду рядом.

Я мог быть сильным, упрямым, опытным и до неприличия живучим в широком философском смысле, но это не давало права строить город так, будто я вечно буду сидеть в центре и лично давить любую проблему взглядом.

Если я создаю в Руконгае слой людей, которые по местным меркам станут почти чудовищами, этот слой не должен превратиться в новую породу хозяев. Через годы золотоокие должны были стать теми, на кого смотрят и понимают: сила не обязательно означает право жрать слабого.

Для Руконгая это было бы не менее важно, чем завеса.

Я покачался в кресле, и усталость снова тяжело легла в тело. Кристаллы для будущего города ещё не стояли в земле, но уже вытянули из меня столько, что сидр казался лечебной процедурой.

За городом уходила новая дорога, и с ней приходила простая мысль: расширяться пора.

Дорогу к выбранной точке второго города уже строили, а двести километров для людей с телегами, инструментом, охраной и запасами — это не прогулка. Даже в мире душ дорога остаётся дорогой: грязь, камни, сломанные оси, больные ноги, проверка запасов, ночёвки, ругань мастеров и вечное желание найти виновного за каждую яму.

Место для второго города я выбрал примерно в двухстах километрах от первого. Ближе не стоило: манки не должны были мешать друг другу. Если зоны зова пересекутся слишком широко, получится не сеть капканов, а дурно настроенный хор, где Пустой будет метаться между двумя приманками и в итоге найдёт третью цель, которая вообще не участвовала в моих расчётах.

Торопиться я не собирался: когда в руках есть рабочая технология, слишком легко начать рисовать стрелки на карте. Здесь город. Там город. Тут дорога. Тут безопасная зона. Через десять лет — сеть, через пятьдесят — порядок, через сто — новая карта Руконгая.

На карте всё всегда выглядит послушнее, чем люди, грязь, страх и Пустые.

Поэтому второй город должен был расти постепенно. Строители идут, пока находятся в зоне нынешнего манка. Порубежники прикрывают дорогу. Запасы движутся за ними. Когда дойдут до границы, где зов начнёт слабеть, я поставлю новый периметр и запущу новый манок. После этого дорога сможет ползти дальше уже под новой защитой.

Настолько спокойно, насколько это слово вообще применимо к Руконгаю.

Новый город будет принимать людей, держать землю, стягивать Пустых, резать их у завесы и давать дорогу дальше. Но главное — он должен сделать безопаснее не только то, что окажется внутри периметра. Вокруг тоже станет легче жить.

Не полностью и не навсегда, но достаточно, чтобы караван мог идти к свету не как стадо на убой, а Пустой, вылезший из гарганты в сотне километров от города, с большой вероятностью забыл про ближайшую деревню и понёсся к месту, где его ждут злые люди с арбалетами.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Перед внутренним зрением легко вставала карта. Не настоящая: в дальнем Руконгае с картами было примерно так же хорошо, как с безопасностью. Но я достаточно видел сам и достаточно слышал от переселенцев, чтобы складывать линии в голове.

Первый город, второй, потом третий. Дороги между ними, безопасные участки, которые постепенно соприкасаются краями, манки, настроенные так, чтобы не мешать друг другу, завесы, порубежники, золотоокие, приёмные зоны, поля, мастерские и детские дома, где ребёнок получает не только крышу, но и шанс вырасти не очередной добычей.

За несколько сотен лет можно было бы покрыть Руконгай сетью таких анклавов.

На каждый кристалл будет уходить меньше крови, форма станет устойчивее, манки — точнее, периметры — умнее. Порубежники из первой упрямой службы превратятся в традицию, а золотоокие станут не странностью, а костяком.

А за ними могли бы идти те, о ком я пока думал с ещё более кривой усмешкой.

«Примархи».

Если уж судьба выдала мне тело Императора Человечества, то, видимо, внешним сходством ограничиваться не собиралась. Сначала появились местные «космодесантники». Теперь я сидел на веранде, пил кислый сидр и обдумывал, как бы не начать выращивать собственных «примархов» духовного разлива.

Где-то в глубине памяти оригинальный Император, наверное, смотрел бы на это с выражением человека, которому хочется сказать: не повторяй моих ошибок.

Или, что хуже, с выражением человека, который уверен, что в этот раз всё точно получится.

Концепция была понятной. В отличие от простой искры, здесь не хватит крови и света. Нужна частица моего естества: крошечная, тщательно отделённая, насыщенная силой и приживлённая к душе кандидата так, чтобы она не сломала носителя и не растворилась впустую.

Такой человек со временем начнёт меняться глубже, чем золотоокие. Будет перенимать от меня не только силу. Отпечаток пойдёт в душу, в реакцию, в способ держать давление, в саму форму духовного роста. Это уже не усиление бойца, а почти родство. Почти ребёнок, в прямом смысле куда больше, чем хотелось бы произносить вслух.

И кандидат у меня уже был. Точнее, кандидатка.

Я невольно улыбнулся, вспомнив Хину. Не будущую воительницу, символ или заготовку под судьбу, а хохочущую девчонку, которая когда-то требовала не ругаться, называла светик светиком, сражалась с буквой «р» как с личным врагом, а потом победила её так, будто захватила Сейрейтей в одиночку.

Оригинальному Императору не повезло с сыновьями. Может, мне повезёт с дочерью.

Мысль была сухой, смешной и опасной, поэтому я не стал разворачивать её дальше. Хина слишком много времени проводила рядом со мной, и её душа росла от моего присутствия медленно, естественно; потенциал становился всё заметнее.

Но потенциал ребёнка — не разрешение взрослому строить из неё инструмент.

Я сделал ещё один глоток сидра. Концепция была, кандидатка тоже; решения не было и пока не будет. Некоторые двери лучше не открывать только потому, что ты уже видишь замок.

Тем более дальше открывалась дверь куда шире.

Если сеть анклавов действительно пойдёт по Руконгаю, если кристаллы станут дешевле, манки точнее, дороги надёжнее, а золотоокие под предводительством будущих «примархов» вырастут в настоящую силу, тогда Пустых можно будет не только отбивать у городов.

Их можно будет вычищать.

Сначала ближайшие районы. Потом дальние. Потом весь Руконгай. Шаг за шагом, без красивых лозунгов, через дороги, периметры, склады, патрули, болты, кровь и упрямую работу. Пустые, которые веками считали окраины кормушкой, обнаружат, что кормушка научилась стрелять в ответ.

А потом мысль сама потянулась дальше, к белому песку Уэко Мундо.

Первый форпост в чужой пустыне. Завеса там, где Пустые привыкли быть хозяевами. Манок, который вытягивает их не к людям, а на подготовленное место уже в их собственном мире. Золотоокие под командованием будущих духовных чудовищ. Не крестовый поход с песнями, а долгая охота: склад за складом, периметр за периметром.

Картина была красивой. Слишком красивой. Я тяжело вздохнул и открыл глаза.

Нет. Так не выйдет.

У этого мира уже был центр силы. Сейрейтей мог быть слепым к дальнему Руконгаю, высокомерным, гнилым местами и уверенным, что если на окраине кого-то жрут, значит, так устроен порядок вещей. Но он существовал. У него были стены, отряды, капитаны, старые кланы, Центральный совет, архивы, тюрьмы, мечи и привычка считать баланс душ своей собственностью.

И он не будет вечно закрывать глаза на наглость размером с новую карту.

Один город можно не заметить. Слухи можно списать на бред переселенцев. Исчезновения Пустых — на миграцию, дальние районы, плохие отчёты и обычную халатность. Второй город уже сложнее. Третий станет вопросом. Сеть анклавов превратится в обвинение, написанное золотым светом через весь Руконгай.

А воевать я не любил.

С учётом моего опыта это звучало почти смешно. За десятки жизней я воевал чаще, чем некоторые люди успевали менять сапоги. Я умел убивать, командовать и ломать тех, кто слишком настойчиво просился в историю через собственную смерть.

Но умение не превращалось в любовь.

Война всегда жрёт больше, чем обещает. Даже победная. Особенно победная, если победитель начинает верить, что раз выжил, значит, всё сделал правильно.

С Сейрейтеем было ещё хуже. Даже если я успею набрать силу, сопоставимую с ним. Даже если золотоокие вырастут, «примархи» появятся, города встанут сетью, а для дальнего Руконгая золотые завесы станут ближе и понятнее, чем далёкий Сейрейтей. Даже если в какой-то чудесный день я смогу ударить по старой системе и не рассыпаться под ответом...

Победителей не будет.

Без шинигами даже этому кривому, жестокому, дырявому балансу душ придёт полный и окончательный конец. Готэй 13 можно презирать за многое. Можно злиться на их слепоту. Можно заранее готовиться к тому, что однажды их мечи появятся слишком близко к моим дорогам.

Но сломать их как мешающую стену — значит ударить по механизму, который держит мир от расползания.

Плохой механизм, но работающий.

Я допил сидр, поставил кружку рядом, поправил плед на коленях и позволил креслу снова качнуться назад.

Город где-то внизу продолжал обходиться без меня. Завеса светилась, строители спали у дороги к будущему городу, золотоокие учились жить с новым весом в душе, а Хина, скорее всего, уже ходила с той самой строгой мордашкой, после которой взрослые почему-то начинали оправдываться.

Сейрейтей никуда не денется. Баланс душ тоже. Мои проблемы, как обычно, умели ждать.

Я надвинул шляпу на глаза, прикрыл веки и пробормотал:

— Ладно, как говорила Скарлетт О’Хара: я не буду думать об этом сегодня. Я подумаю об этом завтра.

Хина перехватила меня у самой дороги.

Я успел только опуститься на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, как она тут же всем телом выросла передо мной и вцепилась обеими руками — намертво в грудь, будто собиралась удержать на месте не человека, а весь обоз, который уже тянулся за моей спиной по новой насыпи.

Не в рукав, не в пояс и даже не за край ладони — именно в сукно на груди, зажмурившись и уткнувшись лбом мне в плечо.

Телеги шли одна за другой. Под брезентовыми навесами лежали ящики с болтами, связки инструментов, бухты верёвок, мешки, свёрнутые полотнища, жерди, железные скобы — всё то, без чего любая новая дорога быстро превращается в обычную полосу утоптанной грязи. Люди проверяли упряжь, подтягивали канаты, переговаривались вполголоса и очень старались не смотреть в нашу сторону. Получалось не очень.

А Хина ревела так, будто я уже исчез.

— Не-э… не ухо-оди… не босай меня… я хоосая… я буду… я буду тихо… только не ту-ут…

Слова сбивались, путались и ломались на старые детские огрызки, хотя в последние месяцы она почти вычистила свою речь. Сейчас всё вернулось разом: проглоченные звуки, дрожащие окончания и отчаянная попытка вытолкнуть из себя всё и сразу, пока я не сделал шаг за заставу.

Я опустился на одно колено и прижал её к себе. Даже так приходилось сильно наклоняться, чтобы говорить ей почти на ухо. Одной рукой я придерживал её худую спину, второй — медленно, успокаивающе гладил между лопаток.

— Тише, маленькая. Я не бросаю тебя.

Она мотнула головой так резко, что растрёпанные волосы хлестнули меня по запястью.

— Босаешь! Ты уедешь! Далеко! А я тут одна!

— Ты не одна. Здесь твой дом, другие дети, Хана, Тамэо. Весь город.

— Без тебя — одна!

С этим спорить было сложно. Не потому, что она была права в обычном, взрослом понимании, а потому, что детям в такие моменты здравый смысл не требуется. Им нужно присутствие.

Я чуть крепче сжал ладонь.

— Я вернусь.

— Обесцяесь?

— Обещаю.

— Нет! — Хина снова замоталавой и вцепилась в сукно с такой силой, что побелели пальцы. — Возьми меня с собой. Я буду хоосая. Мешать не буду. Буду сидеть тихо-тихо. Я могу сама идти, честно! Я уже большая.

За моей спиной кто-то из погонщиков неловко кашлянул и тут же испуганно затих. Хороший человек. Наблюдательный. Жить хочет.

Я провёл ладонью по её спине ещё раз, намеренно замедляя движения.

— Туда, куда я иду, маленьким девочкам нельзя. Там пока слишком дико и может быть опасно. Тебе там просто нечего делать, Хина.

Она вдруг перестала всхлипывать.

Не успокоилась — просто удивилась так сильно, что плач мгновенно сбился. Девчонка отодвинулась ровно настолько, чтобы поднять на меня мокрое лицо. Нос припух и покраснел, щёки в грязных разводах, губы дрожат, но взгляд при этом стал совершенно серьёзным.

— Как это нечего?

— Вот так.

— А кто за тобой смотреть будет?

Я замер.

Вопрос был задан без тени игры. Без детской хитрости, без попытки разжалобить или устроить милую сценку на публику. Хина действительно не понимала, как взрослый, разумный человек собрался уйти туда, где опасно, без единственного существа, которое последнее время следило, чтобы он вовремя ел, спал и не засиживался над картами до состояния дохлой доски.

В её мире всё было предельно просто.

Я слишком много работал. Катастрофически мало спал. Постоянно забывал про обед. Хмурился над схемами, запасами и будущим поселением так, будто собирался прожечь их взглядом. Взрослые вокруг суетились, угодливо кивали, приносили бесконечные отчёты и уходили. Никто из них, по твёрдому мнению Хины, не справлялся с главной задачей: заставить меня вовремя остановиться.

Значит, эта обязанность ложилась на неё.

Я запрокинул голову и рассмеялся.

Смех вырвался сам — глухой, широкий, совершенно неприличный для сурового правителя, которого только что чинно провожал весь город. Кто-то из тележников испуганно застыл с поднятым кнутом. Кто-то лихорадочно принялся поправлять и без того идеальную упряжь. Порубежник у обочины поспешно опустил глаза, но его плечи предательски задрожали.

Я смеялся дольше, чем следовало. Настолько дольше, что под конец сам удивился этому чувству.

Хина, оскорблённая в лучших чувствах, насупилась и обиженно засопела мне в грудь.

Я снова прижал её к себе, гася остатки веселья.

— Да, — признал я, всё ещё чувствуя, как в груди подрагивает эхо смеха. — Об этом я как-то не подумал. Серьёзный просчёт.

Она тут же ухватилась за найденную брешь:

— Вот! Я же сказала!

— Сказала, — согласился я. — И всё равно тобой я рисковать не буду.

Хина подняла голову и посмотрела на меня так, будто я произнёс что-то технически невозможное.

— Рисковать? — она повторила это слово медленно, будто пробовала на вкус тяжелое, взрослое понятие. На припухшем носу всё еще блестела крупная слезинка.

— Наш манок защищает нас только близко от города, Хина, — мягко объяснил я, накрыв её маленькие кулачки своей ладонью. — Здесь Пустые из-за его зова ничего вокруг себя не видят и не слышат, они идут прямо к стенам. Но мы уходим очень далеко. Настолько далеко, что манок им уже не слышен.

Я чуть повернул голову, указывая взглядом на восток, туда, где горизонт тонул в серой мареве Руконгая.

— Там Пустые всё видят. Они голодные, злые и будут нападать на наши повозки. И когда начнется бой, мне придется драться, а не держать тебя за руку. Шальной камень, упавшее дерево — в бою всё ломается очень быстро. Я просто испугаюсь за тебя и не успею закрыть.

Девчонка на секунду затихла, переваривая услышанное. Но вместо того чтобы испугаться чудовищ, о которых я говорил, она упрямо насупилась, ухватившись за какую-то свою, совершенно иную логику.

— Значит… с тобой тоже опасно? — тихо, с искренним недоумением спросила она.

Я промолчал.

Девчонка смотрела на меня снизу вверх с такой неколебимой, абсолютной уверенностью, против которой пасовали любые карты, расчёты и все мои полторы тысячи лет горького опыта.

— Ты ж самый сильный на свете, — припечатала она. — Рядом с тобой мне ничего не может угрожать.

Вот так. Коротко и ясно. Мир в её понимании был устроен именно таким образом, а если взрослые видели в нём какие-то сложности, значит, взрослые опять всё испортили своей дурацкой логикой.

Я снова не выдержал. Но в этот раз не рассмеялся. Просто глубоко вздохнул, прижал её к себе так крепко, как позволяла осторожность, и уткнулся лицом в её волосы.

— Мне бы твою уверенность, милая, — едва слышно прошептал я и поцеловал её в макушку.

Хина всхлипла, уже тише, но рук так и не разжала.

Убедить её удалось только через час.

Не переубедить — именно убедить остаться, и разница здесь была принципиальной. Хина так и не признала, что её надзор в дороге будет лишним. Она согласилась на временное тактическое отступление лишь после того, как зачитала мне длинный список условий, подозрительно заглядывая в глаза и шмыгая носом.

Я был обязан беречь себя. Вовремя кушать. Ложиться спать, а не караулить свечу над чертежами. Не хмуриться так, будто собираюсь совершить очередную глупость. И обязательно вернуться.

Последний пункт она заставила повторить трижды, глядя прямо в душу.

Только после этого Хина позволила Хане увести себя с дороги. На прощание она обернулась два раза, проверяя, не ушёл ли я тайком. На третий раз оборачиваться не стала, но по тому, как крепко она держала Хану за руку, было ясно: маленький надсмотрщик временно сдал пост, но от должности отказываться не собирается.

Я постоял пару секунд, провожая их взглядом, а затем повернулся к заждавшемуся конвою.

Шестеро золотооких замерли у обочины с тем фантастическим терпением, какое бывает только у преданных людей, изо всех сил делающих вид, что они оглохли час назад. Ихара, старший в шестёрке, стоял чуть впереди. Лицо каменное, спина прямая, взгляд намертво приколочен к моему плечу. Ни один мускул не выдавал, что он только что наблюдал, как грозного правителя города битый час удерживала в плену зарёванная девчонка.

Похвальная дисциплина.

Я сделал шаг к ним — и только тогда разглядел, рядом с чем именно они всё это время караулили.

— Это что за хрень?

Шестёрка бойцов синхронно оглянулась себе за спину, а затем так же дружно уставилась на меня. Ихара неловко кашлянул в кулак, но ответил без колебаний:

— Паланкин, господин. Плотники и ремесленники из первого квартала смастерили. Как три месяца назад пошли разговоры, что вы дальние земли осваивать пойдёте и новый город закладывать, так мастера из цехов и не вылезали. Тайком ото всех лучшее дерево тащили, ткань, узоры вот эти вырезали…

— А Тамэо куда смотрел? — я нахмурился, разглядывая эту махину. — Почему не остановил?

— Так Тамэо-сама лично им лак выдал и шёлк из запасов, — осторожно добавил Ихара, покосившись в сторону административного здания. — Сказал, что мешать им не станет. Мол, людям позарез нужно сделать для вас что-то важное, а душить такой порыв — стратегическая ошибка. Вот мастера все три месяца в него всё своё благоговение и вкладывали.

Рядом с этим чудом инженерной мысли топтались двадцать крепких парней. Судя по их обречённым физиономиям, они всерьёз намеревались тащить эту громадину вместе со мной на своих двоих.

Я снова перевёл взгляд на Ихару.

— А какого чёрта он тут делает?

— Ожидает, пока вы в него погрузитесь, господин, — осторожно произнёс Ихара. — Народу будет спокойнее знать, что основатель путешествует как подобает правителю.

Я закрыл глаза и с силой помассировал переносицу двумя пальцами. Затем открыл их и ещё раз придирчиво осмотрел этот памятник чужому искреннему рвению.

Тамэо умел считать людей, мешки, сроки и баланс древесины быстрее, чем большинство присутствующих успевало открыть рот. Собственно, потому он и стал главой города. И раз уж он позволил ремесленникам потратить время на этот монструозный транспорт, значит, признал его политическую ценность. Правитель в глазах толпы не должен идти пешком, правителя надо беречь, а паланкин должен внушать трепет и быть способным пережить падение с обрыва и прямое попадание Пустого.

Я хмыкнул и повернулся к носильщикам:

— Ребята.

Двадцать человек мгновенно вытянулись по струнке.

— Берите этого монстра и несите туда, откуда взяли. А сами расходитесь по домам, к семьям. В этом путешествии ваша помощь мне не понадобится.

Спорить никто не стал. В городе давно выучили железное правило: если приказ предельно ясен, его выполняют сразу, а уже потом кто-нибудь умный и живой будет выяснять, почему прежняя идея оказалась плохой.

Парни дружно подхватили носилки. Громадина натужно заскрипела, качнулась и медленно поплыла обратно к городским воротам, напоминая нелепого речного зверя, которого по ошибке вытащили на сушу, а теперь возвращали в родную тину.

Ихара проводил паланкин долгим взглядом, сглотнул и предпринял новую попытку:

— Господин… Может быть, вам тогда коня? Не пристало вам идти наравне с нами по пыли.

Я беззлобно фыркнул:

— Ихара, в наших краях ещё просто не вывели лошадей, способных выдержать вот это.

Я выразительно провёл ладонью вдоль груди и живота, обозначая общий масштаб проблемы.

Боец посмотрел на меня, затем на дорогу, затем снова на мою тушу. Возражать не решился, но по лицу было видно: вопрос престижа вожака остался открытым и явно требовал дальнейшего тактического анализа.

— Паланкин отличный, — добавил я, чтобы смягчить отказ. — Дорогой, крепкий и абсолютно ненужный. Я не китайский император и не фарфоровая статуя, чтобы двадцать здоровых мужиков надрывали из-за меня пупки несколько сотен километров. Пошли пешком.

Ихара, как я и ожидал, не понял первую половину фразы, зато отлично усвоил финал.

— Да, господин.

— Вот и славно. Выдвигаемся.

Мы вышли на дорогу. За обжитой чертой города она была ещё слишком свежей: утоптанная, наспех укреплённая, кое-где начерно подсыпанная мелким камнем, с аккуратными канавами по бокам и явными следами недавних работ. Ни разу не красивая и не особо удобная, но это уже была дорога, а не дикое направление, о маршруте которого каждый следующий путник спорит с предыдущим до хрипоты.

Телеги впереди двигались медленнее, чем хотелось бы. Час, подаренный Хине, теперь придётся компенсировать скоростью шага. Справедливая цена. Далеко не самая высокая из тех, что мне доводилось платить в прошлых жизнях.

Золотая завеса встретила нас плотным, привычным давлением.

У неё не было ворот, КПП или торжественной стражи. Дорога просто пересекала световой контур периметра. Обычная душа в этом месте ощутила бы лишь лёгкое покалывание, будто прошла сквозь полосу слишком густого, нагретого воздуха. Для Пустого же эта невидимая черта была стеной, чистым пламенем и капканом одновременно.

Золотоокие пересекли границу без малейшей задержки. Для них этот свет давно стал не чудом, а привычной частью гарнизонной службы.

За завесой мир изменился не сразу. Внутренний Руконгай оставался прежним: та же серая пыль под сапогами, те же ухабы, те же скрипящие обозы впереди. Разве что за спиной осталась невидимая грань, которую город теперь научился держать самостоятельно, без моего ежесекундного надзора.

На первом же крупном пригорке я остановился и обернулся.

Отсюда город больше не воспринимался лицами, именами или голосами. Только чёткие геометрические линии дорог, серые пятна крыш, ровные лоскуты возделанных полей, крошечные тёмные точки людей и ленивые столбы дыма над ремесленными кварталами. И, конечно, ровное светлое кольцо периметра, в котором упрямо держалась вся эта хрупкая конструкция.

Здесь должно быть всё хорошо.

Там остались Тамэо, полные склады, дублирующий контур, тысячи стрел, манки, опытные порубежники, сорок с лишним обученных золотооких и одна маленькая зарёванная девчонка, которая на полном серьёзе назначила себя моей последней линией обороны. Я оставил им всё, что мог, кроме самого себя. Постояв несколько секунд, я в последний раз окинул взглядом дело, которое отныне должно было жить без моей руки на каждом узле.

За спиной оставался крепкий, надёжный форпост, способный полностью себя обеспечить. А всё, что мы могли взять для новой стройки, уже было погружено. Пора.

Я повернулся спиной к дому и прибавил шаг.

POV

Кудо Дзэнсабуро всей душой ненавидел дальний Руконгай.

Он презирал здешнюю въедливую пыль, тупые крестьянские хари, покосившиеся лачуги и неистребимый, удушливый запах гнилых тряпок, кислой капусты и вечного, застарелого страха. Ненавидел даже местную выпивку: дешёвое пойло жгло язык, оставляло на губах мерзкую кислинку и било в шальную голову не весело, а как-то тупо, обухом.

По уставу Готея-13 именно Одиннадцатый отряд отвечал за надзор и порядок на этих Богом забытых окраинах — просто потому, что дерьма и проблем здесь всегда водилось больше, чем зубов у местного нищего. Когда у руля отряда стоял настоящий, лютый капитан, дальние районы дышали через раз, банды сидели тише мышей, а Пустых вырезали ещё на подлёте. Но стоило верхушке отряда прогнить, как бардак, точно лесной пожар, мгновенно расползался сверху вниз. Сначала он заражал подчиненных, превращая боевых шинигами в ленивых, озлобленных псов, а затем пожирал и подконтрольные территории. Отребье переставало бояться, порядок рушился, а офицеры спивались в глуши, вымещая злость на беззащитных крестьянах.

Кудо Дзэнсабуро был ярким маркером этого пожара. Двадцатый офицер Одиннадцатого отряда, сосланный в эту дыру за то, что в Сейрейтее повздорил с тыловой гнидой, имеющей волосатую лапу в Совете 46. Вместо хорошей, честной драки его задушили бумажками и отправили «инспектировать окраины». От удушающей скуки и отсутствия достойных врагов Кудо медленно зверел.

— Меня! — Кудо яростно ткнул полупустым стаканом в физиономию ближайшего подчинённого, щедро плеснув мутной сивухой на стол. — Он меня отправил в этот гадюшник! Не рядового недоноска. Самого Дзэнсабуро-сама!

Стакан в его пальцах опасно качнулся. Остатки алкоголя пролились прямо на грязные объедки, размачивая капустные листы и стекая между обглоданными костями.

Рядовые шинигами, сидевшие за столом в доме старосты, благоразумно помалкивали. Атмосфера в комнате была вязкой, душной. Повсюду пахло гарью и кислым вином. Староста деревни попытался было вякать про законы Руконгая и присылаемые налоги, но Кудо, презиравший слабость во всех её проявлениях, просто лениво и брезгливо, одним ленивым движением пришиб старика прямо на месте, даже не замедляя шага. В 11-м отряде уважали силу: если на тебя прут — хватай нож и дерись. А этот слизняк подставил шею и скулил. Мерзость.

— Жирный боров, — процедил Кудо, вспоминания своего капитана и с размаху припечатав дно стакана к столешнице. — «Проверить», видите ли… Проверить, куда это люди пропадают! Почему местные банды больше не лезут грабить средние районы! Как будто Дзэнсабуро-сама нанимался считать вшивых нищих по головам! Раньше всё было просто и понятно. Здесь дохнут, там бегут, в канаве режут друг друга. Нормальный, веками заведённый порядок. А теперь, поглядите-ка, тишина у них! Слухи плодятся, как мухи на трупе.

Кудо замолчал, собираясь налить ещё, но в этот момент хлипкая входная дверь с грохотом отворилась.

В дом торопливо вошёл Хирасаки — один из рядовых патруля. Он был разгорячён, а на его лице блуждала странная, шальная ухмылка.

— Кудо-сама! — прямо с порога выдохнул он, почтительно, но быстро склонившись. — Вытрясли-таки из местных. Нашли зацепку по вашему приказу.

Кудо медленно опустил кувшин, и его глаза сузились. Охотничий инстинкт бойца 11-го отряда сработал мгновенно, временно разогнав хмель.

— Говори, — коротко бросил офицер. — Только без бабских соплей. Коротко.

— Людишки из этих краёв не дохнут и не прячутся, Кудо-сама. Они уходят. Целыми посёлками снимаются и валят на восток, по старой насыпи. Там, говорят, город вырос.

Кудо презрительно фыркнул, вальяжно откинувшись на спинку шаткого стула:

— Город? В восьмидесятых районах? Не смеши мои седины, Хирасаки. Здесь из строительных материалов только сушёный навоз и кости.

— Местные зовут его Золотым городом, — ничуть не смутился рядовой, сделав шаг ближе к столу. — И болтают такое, от чего уши в трубочку сворачиваются. Мол, стены там стоят из чистого, живого света. И Пустые, которые на этот свет лезут, сгорают заживо, даже к воротам не прикоснувшись. Кто туда уходит — назад не возвращается, потому что там всем дают жильё, еду и работу.

Смех в комнате утих окончательно. Рядовые шинигами переглянулись. Стены из света, способные сжигать Пустых без участия проводников душ, пахли либо опасной ересью, либо очень серьёзной силой. А Одиннадцатый отряд шёл на запах силы, как акула на кровь.

Кудо медленно провёл кончиком языка по передним зубам. Хмурость с его лица сошла, уступив место тяжёлому, хищному оскалу. Скуку как рукой сняло.

Если слухи — бред сумасшедших крестьян, он просто выжжет этот мифический лагерь вместе со всеми беглецами просто за дерзость и пустую трату его времени. Но если там действительно кто-то окопался… Кто-то, кто возвёл стены, подчинил себе банды, заставил Пустых дохнуть и объявил дальний Руконгай своей собственностью, не спросив разрешения у Готея-13… Это был вызов. Настоящий, мясной, кровавый вызов, за который в Сейрейтее можно было вернуть себе и честное имя, и уважение.

Кудо тяжело поднялся из-за стола, и цепь на его занпакто негромко звякнула.

— Золотой город, значит, — протянул он, чувствуя, как внутри приятно заныли мышцы в предвкушении хорошей драки. — Стены из света. Ну пошли, глянем на этих светляков.

Он неторопливо пошёл к выходу, по-хозяйски перешагнув через лежащее в проходе тело старосты, и толкнул ногой дверь.

На улице по-прежнему царило мёртвое, удушливое молчание. Деревня замерла, прячась за запертыми ставнями, боясь привлечь внимание пьяных жнецов в чёрных хаори. Кудо вышел на крыльцо, глубоко вдохнул пыльный воздух окраин и уставился на восток, где за горизонтом зарождалось что-то, нарушившее привычный порядок вещей.

— Собирайте парней, — бросил Кудо через плечо, и его голос прозвучал на удивление трезво и жёстко. — Выдвигаемся прямо сейчас. Посмотрим, насколько ярко горит этот их хвалёный свет.

В глубине дома кто-то из шинигами предвкушающе, дико захохотал.

Деревня вокруг не издала ни единого звука.

Я узнал посёлок раньше, чем он вылез из-за бугра.

Не по дыму и не по собачьему бреху. По сетке. Два ряда изб по линейке, пакгауз с подветренной стороны, общий выгон прижат к торцу. Я сам малевал эту схему года полтора назад на обрывке скверной обёрточной бумаги, залитой чаем, пока Тамэо над ухом ныл про расход человеко-часов. И вот, извольте — бумага вросла в землю и ощетинилась колышками.

— Двенадцатый узел, господин, — доложил Ихара, идя рядом с головной телегой. — Идём с опережением. Сухой тракт сэкономил нам часа три.

Головная телега глухо стукнула осями на стыке щебня и поползла вниз, в долину. Я притормозил, пропуская караван мимо себя, и поймал то самое чувство, ради которого, если по совести, всё это и затевалось.

Работает. Зараза такая, оно работает.

Не победа — побед за сорок жизней я навидался столько, что тошнило, и все они на один вкус, как дешёвый спирт. Радость была в другом: вчера здесь была кривая чернильная сопля на салфетке, а сегодня — тёсаные брёвна, бабы сушают зерно на рогожах и матерят соседей из-за межи. Живут.

Пальцы привычно зачесались. В последней земной командировке я лет десять кромсал и заштопывал человечину в таких дырах, где про закон вспоминали только когда нужно было кого-то вздёрнуть. И умирали там чаще от тухлой воды, чем от свинца. Профессиональное слабоумие — глаз сам начал выхватывать детали: водоотводные канавы убраны от колодца, у бадей крутится пацанва без характерных для трущоб раздутых от голода и глистов арбузных животов, у двоих мужиков у поленницы — чистые тряпки на предплечьях. Намотаны туго, без бабьих узлов. Наш почерк.

Старый военно-полевой лекарь во мне привычно выкатил прейскурант: тиф — мимо, дизентерия — чистая вода, холера — если боги совсем отвернутся. Я мысленно ухмыльнулся. Второй год здесь, а всё ловлю себя на мысли: а болеют ли местные вообще? Тела-то тут из рейши, тесто совсем другое, чужое, и земная зараза им, по-хорошему, до одного места.

А вот пакгауз мне не понравился.

Амбар стоял не по чертежу. Какого-то чёрта его сдвинули шагов на двадцать ближе к колее, да ещё и навес размахнули шире, чем следовало. И канава, которая должна была резать низину по прямой, здесь ломалась тупым углом, огибая косогор.

— Кто переносил амбар? — спросил я, не оборачиваясь.

Ихара за спиной подобрался. У золотоглазых это заметно сразу: плечи каменеют, взгляд уходит в землю — прикидывают, за что сейчас прилетит.

— Не могу знать, господин. Местным виднее было.

Я подошёл к раскопанному углу, поглядел на срез глины, на то, как уходит водоток, и коротко заржал.

Низину-то я на бумаге зевнул. У меня в палатке была план-схема, а не живая грязь под ногами. Ливани хороший дождь — и моя прямая канава погнала бы всю жижу прямиком под нижний венец склада. А какой-то местный дед, без логарифмов и землемера, почесах репу, плюнул и пустил воду в обход. Сделал умнее дипломированного специалиста.

— Добро, — отсмеявшись, буркнул я. — Напомни Тамэо, чтоб узнал имя этого головастого. Таких надо из общей кучи вытаскивать и сажать на десяток.

Ихара со свистом выдохнул сквозь зубы, и я понял, что до этого момента он честно ждал разноса. Хорошие люди иногда пугают сильнее плохих: плохих хотя бы можно бить без долгих объяснений, а хорошие начинают заранее каяться за чужие удачные решения.

Вот ради этого и стоило возиться. Не ради брёвен и канав. Система, тварь такая, начала думать сама, без пинка сверху.

Правда, на этом благодать и кончалась. Я ведь строился не вслепую. Я слишком хорошо помнил «Блич» из своей дурацкой подростковой жизни на Земле — смотрел когда-то краем глаза этот сериал, понятия не имея, что однажды сам проснусь в теле с золотыми зрачками посреди этого бесконечного бомжатника. Я с первого дня понимал: рано или поздно эти сытые, ровные посёлки всплывут на чьём-нибудь столе в Сейрейтее. Вопрос был не в том, найдут ли нас. Вопрос — когда.

И вот тут я, похоже, обсчитался с форой. Я думал успеть нарастить мясо, обрасти связями и легализоваться до того, как какой-нибудь грамотный офицер встанет на этих холмах и прочитает по ровным дорогам чужую, слишком организованную волю. А узлы плодятся быстрее, чем мы успеваем их прикрывать. Запас прочности тает.

Я повёл плечами, сбрасывая напряжение. Ладно. Будем двигать сроки. Не сегодня.

— Погонщикам скажи — до выгона тягло не распрягать, — скомандовал я.

— Будет сделано, господин.

///

— Слышь, командир, это точно восьмидесятый район? Тут чёрт ногу сломит.

Кудо Дзэнсабуро даже зенки не повернул.

Он шёл чуть обочиной, чтобы пыль от отряда не летела в харю. Чёрная форма сидела на нём как рогожа на пугале — ворот расхристан, рукава закатаны по локоть, ладонь привычно давит на гарду занпакто. Настолько присох к железу, что без этой тяжести пальцы казались чужими. В башке после вчерашнего дешёвого саке стучали кузнецы, и каждый шаг отзывался в затылке тупой гнилой болью.

За спиной пыхтел отряд. Сброд, конечно, но мечей хватало, чтобы любая приграничная банда в этой глуши Руконгая обделалась до того, как разглядит чёрную форму.

Но здешние почему-то не суетились.

— Слышь, Михару, — негромко вякнул рядовой сзади. — Глянь на воду. Она ж течёт.

— Ну течёт. И что?

— Да ничо. Обычно в этих дырах дерьмо в канавах стоит, пока само не высохнет. А тут журчит, как в саду у казначея.

Кто-то смачно харкнул в водоток. Слюна шлёпнулась в прозрачную струю и шустро уплыла вдоль настила.

— Иизбы... — подал голос третий. — Одинаковые, зараза. Будто их по шнурку выравнивали.

Кудо резко тормознул. Шорох за спиной затих не сразу: сперва сбился шаг, потом звякнула чья-то бляха, и наступила та самая паршивая тишина, когда подчинённые понимают, что начальник сейчас будет бить.

— Разговорились? — не оборачиваясь, процедил Кудо.

Рядовой, который вякал последним, попытался сделать лицо кирпичом, но поздно. Мелочь, конечно. В Сейрейтее за такую расхлябанность старший сразу выставил бы зубы наружу. Но здесь, в этой помойке, куда Кудо сослали догнивать за старые грехи, у него просто не было настроения для уставных бесед.

Он повернулся и шагнул к парню вплотную, обдав его перегаром.

— Я спрашиваю — красиво тут, говорю? Глаз радуется?

— Никак нет, Кудо-сан...

— Заткнули пасти. Свистки прижали, зенки в землю, ноги переставляете, пока я добрый.

Отряд двинулся дальше, но воздух стал только тяжелее. Половина парней сами вылезли из таких же трущоб, из тех притонов, где умели только резать кошельки да потрошить зазевавшихся старост. Чутьё у них было звериное.

Слишком чистая дорога. Слишком ровные насыпи. Воздух не вонял тухлятиной, гарью и тем вековым, въевшимся в брёвна страхом, который обычно стоит над нищими районами. На завалинках сидели мужики — хмурые, собранные, но спины не гнули. На колени не падали. Не ломились прятать баб и мешки с крупой.

— Клейма нет, — негромко шепнул правофланговый.

— Какого ещё клейма?

— Да любого. Ни бандитских меток, ни старостовских крестов. Ничьё, выходит. А так не бывает, чтоб жирный кусок — и ничей.

И тут впереди, прямо посреди ячменного поля, мазнуло жёлтым.

Не факел, скорее как гнилушка в темноте, только ровно и густо. На толстом дубовом столбе сидел оплывший хрустальный набалдашник размером с добрый кусок соли. И всходы вокруг этого столба перли дурняком — сочные, тёмно-зелёные, без ржавчины по краям.

Кудо поднял кулак. Отряд замер.

— Это что ещё за хрень?

На меже застыли трое местных с мотыгами. Подойти боялись, но и не разбегались — зыркали из-под лобьев, сжав черенки.

Кудо сошёл с тропы, ступая по сочным стеблям. Обошёл столб по кругу, сплюнул. От камня шло странное тепло — не печное, а какое-то зудящее, будто чужая сила мелко покалывала кожу, вежливо предупреждая: «Не трогай, убьёт».

Кудо предупреждений не любил с детства.

— Камень это, Кудо-сан, — крикнул с дороги один из рядовых. — Фонит от него. Сила дурная, как от разогретого лемеха.

— Срубите эту жердь.

— А ну как рванёт?

— У тебя в башке рванёт, если через секунду клинок не достанешь.

Рядовой нехотя вылез на межу, лениво крутанул кистью. Короткий свист занпакто — и толстый дубовый столб чисто, без щепы, срезало наискось, будто гнилую соломину. Набалдашник глухо рухнул в колосья.

Кудо наступил подошвой на комель, поддел крепление носком сандалии и выковырял кристалл из гнезда. Тяжёлый, зараза, тяжелее булыжника. Грани сразу обдали пальцы ледяным ломотным холодом, а внутри стекла лениво заворочалась золотая жилка.

В этих ваших каналах силы и прочей монашеской зауми Кудо разбирался как свинья в апельсинах. В его табели о рангах существовало всего две категории: вещь можно либо пропить, либо сбыть начальству.

— В тряпку заверни, — он швырнул булыжник рябому со шрамом. — Вернёмся в казарму — отнесём головастым в Двенадцатый отряд. Очкарики за такую хреновину отвалят столько мазей и риса, что до осени из кабаков вылезать не будем.

Парни одобрительно заржали. Но как-то неуверенно.

В ту же секунду золото над полем сдохло. Сперва поблёк ближний край, потом свет со свистом втянулся обратно в обрубок, и ячмень в один миг стал просто травой — обычной, пыльной, потерявшей этот сытый лоск.

На меже баба всхлипнула, закрыв рот ладонями.

Парень помоложе шагнул было вперёд, сжимая кулаки. Смотрел на поваленный столб так, будто Кудо лично у него изо рта кусок лепёшки выдрал.

— Чего вылупился, деревня? — Кудо выразительно звякнул гардой. — Ноги в руки и пошли в посёлок. Посмотрим, кто у вас тут такой грамотный.

///

Весь посёлок лёг лицом в грязь, когда я не дошёл до первых изб и десятка шагов.

Не староста с выборными. Не пара калек у колодца. Все. От седобородых дедов до сопливых шнырей, которые ещё не поняли, зачем их валят, и просто втыкались лбами в пыль вслед за матерями. У поленниц, у амбара, на задах — через пару секунд весь узел напоминал лежбище тюленей.

Телеги позади меня встали. Погонщики замолчали.

Я замер, разглядывая эту картину. Сороковой раз за сорок жизней, один и тот же натюрморт. Сильный приходит — слабый ложится под нож или под плеть. Это не трусость и не глупость, это самый древний способ дожить до утра в мире, где нет законов. Не я этот порядок завёл, не мне его в одном отдельно взятом Руконгае отменять.

Я приоткрыл восприятие. Тонко, по верхам, скользнул по чужим душам — проверить, с каким чувством они уткнулись в землю.

Страх я чуял за версту. Он липкий, вонючий, заставляет чужую рейрёку сворачиваться в печёнках, как скисшее молоко. Раболепие тоже знал на вкус — приторная, собачья готовность лизать сапог ещё до того, как тебя пнули.

Здесь не было ни того, ни другого. Здесь была благодарность. Тяжёлая, глухая, без копейки выгоды. Они не торговались за жизнь и не заискивали. Они просто не знали, как ещё сказать «спасибо» за то, что их детей ночью не сожрала бродячая пустая тварь, а зерно из амбара не угнали бандиты.

Красиво. И абсолютно бесполезно для работы.

Потому что мужик, лежащий носом в навоз, никогда не скажет мне, где у него подгнивают стропила. А мужик, который спорит со мной до хрипоты из-за уклона канавы, — скажет. Мне нужны были вторые.

— Встать, — сказал я.

Орать не пришлось. В этой мёртвой тишине обычный голос прозвучал как выстрел.

Никто не шелохнулся.

Старосту я нашёл глазами сразу. Не по кафтану — по тому, как люди легли вокруг него, оставив небольшой пятачок для разговора. Сухой, жилистый мужик под полтинник, с натруженными лапами каменщика.

— Ты. Встань и подойди.

Он поднял голову, будто она была из чугуна.

— Господин...

— На ноги встань, я сказал.

Поднимался он тяжело, коленки дрожали. Сделал три шага и опять начал складываться пополам.

Я перехватил его за плечо. Аккуратно, насколько позволяла моя нынешняя сила.

— Не за поклонами приехал. Людей подними. Мелочь — в первую очередь.

Вот это до него дошло. Он обернулся к бабам, бешено замахал руками, зашипел. Народ начал нехотя выполнять из пыли, утирая лбы рукавами.

Один шкет лет пяти так и остался лежать пузом в колее — соседи повскакали, а его дёрнуть забыли. Я подошёл, присел на корточки и просто поднял его за шиворот, как котёнка. Поправил рубаху.

Пацан уставился на меня круглыми глазами. Страха не было, была чистая обида: пришёл какой-то большой дядька и испортил такую хорошую игру в прятки.

— Мордой в грязи не лежат, — сказал я ему, щёлкнув по носу. — Запомнил? Там не кормят.

Он закивал так часто, что чуть шапка не слетела.

— Свободен.

Я вернулся к старосте.

— К делу. Корм для тягла. Сколько сможешь отсыпать, чтоб твои до зимы без сухарей не остались?

Он моргнул, переваривая это «без ущерба для себя», впервые рискнул посмотреть мне не в сапоги, а в глаза. Покосился на обоз, прикинул упряжных. И пересилил-таки страх — выдал честное, а не угодническое:

— Две телеги сена дадим, господин. Овса... ну, мешка три. Больше никак, погорим.

— Ихара, бери половину сена и два мешка. Хватит, — распорядился я. И повернулся обратно к мужику, пока тот не рассыпался в благодарностях: — Лучше проведи моих по тракту. Покажи, где насыпь ползёт после дождей. Где лужа стоит.

Вот теперь староста понял, куда девать руки и голос. Закрутился, крикнул двоих парней с мерными дощечками.

Караван снялся через полчаса. Уже на выезде из долины я оглянулся. Староста стоял у обочины и костылём тыкал в низину, костеря двоих плотников. Те орали в ответ, размахивая руками.

Вот это — дело. Это куда лучше поклонов. Такое уже можно оставлять жить.

///

Старосту одиннадцатого узла ломали прямо посреди площади, у поленницы.

Не сразу, конечно. Сперва дед пытался что-то мычать про устав и подати, но рядовой просто сунул ему рукоятью меча под дых, и разговор сразу пошёл бодрее. Скамья у пакгауза валялась расколотая. Навес амбара просел — мужики плечом вышибли опорный столб.

— Кто ставил эти светящиеся камни? — повторил Кудо, лениво ковыряя в зубах щепкой.

Староста зашёлся кашлем, сплёвывая розовую слюну в пыль.

— Из города люди... господин. Из Золотого города.

— Сам придумал, что он золотой? — Кудо наступил ему на пальцы.

— Так все... все его так кличут! И на тракте, и в соседних узлах...

— Кто хозяин?

Вот тут старик запнулся. Не потому, что скрывал, — видно было, что у него в башке просто не укладывалось, как это можно назвать по имени.

— Золотой господин...

— Имя, тварь!

— Не знаем мы! — запричитал дед, размазывая грязь по щекам. — Клянусь, не знаем! К нам только служба их приезжает. Землемеры, обозы, десятники. Сам он... редко бывает. Не нашего ума дело.

— Золотоглазые среди них есть?

Старик на секунду отвёл взгляд. Буквально на полмига. Но Кудо такие фокусы знал наизусть.

Удар сандалией пришёлся паршивцу прямо в челюсть. Староста плашмя рухнул в навоз.

— Сколько их?

— Не знаю! — взвыл дед, хватаясь за разбитое лицо. — Не считаем мы их! Пришли, сменились, ушли...

Кудо понял, что старик не врёт.

И от этого внутри у него похолодело.

Он за свою службу перетряс не один десяток деревень в Руконгае. Мужики всегда сдают своего атамана. Чуть прижми — и тебе выложат всё: где спит, с кем пьёт, сколько берёт за крышу. На этом вся власть Сейрейтея в этих трущобах и держалась: у каждого стада есть свой волк, а волка всегда можно вычислить через овец.

А этот дед плыл от страха, он бы родную мать сейчас заложил. Но не мог. Над его головой стояла глухая стена, до верха которой он даже доплюнуть не мог. Кристаллы, графики, смены, десятники где-то там на тракте... Мужик знал только нижних исполнителей.

Деревня, которая не знает своего хозяина, — это не банда. У них тут не набеги и не дань. У них тут — порядок, заведённый кем-то умным. Тот, кто это построил, держит людей не страхом и не кулаком. Он устройство создал. Чертёж.

А чужое устройство на земле, которая закреплена за Одиннадцатым отрядом, называлось очень просто.

Измена.

И за этим словом стояли не пьяные разборки на ножах, а Совет сорока шести. И трибунал для офицера, который эту измену проспал под собственным носом.

Кудо медленно выпрямился, вытирая обожжённую солнцем шею. Поглядел на самый приличный дом у выгона. Хороший пятистенок, свежий сруб, столбы для тягла.

— Привал здесь. Дом очистить от хлама.

Хозяин избы — здоровый, седой как лунь мужик — выскочил на крыльцо раньше, чем успел сообразить, что делает. За его спиной в темноте сеней испуганно замаячили бабьи платки и детский писк. Мужик упёрся ладонями в косяк, перекрывая проход.

— Господин, помилуй, там дети... малые совсем...

Кудо даже бровью не повёл. Ближний шинигами просто, с оттяжкой, съездил ему в зубы кулаком. Мужик кубарём покатился в сени, бабы взвизгнули, и двое рядовых зашли внутрь — лениво, по-хозяйски, вышвыривая на крыльцо тряпки и утварь.

У колодца молодой парень-работник дёрнулся было в сторону тракта, где валялся срубленный столб.

— Этот тоже из дерзких? — хмуро поинтересовался Кудо.

Парень даже обернуться не успел. Занпакто рядового вышел из ножен и вошёл ему между лопаток — коротко, без замаха, как свинью ткнули. Тело мешком свалилось под перевёрнутую лавку. Баба на крыльце закричала, но ей тут же зажали рот грязной ладонью.

После этого в посёлке стало тихо. Настоящая, кладбищенская тишина Руконгая.

Отряд устроился быстро. Кто-то уже тащил из погреба кувшины с кислым пивом, кто-то потрошил курятник. Какой-то из рядовых с гоготом поинтересовался, где тут девки помоложе. Хмель и скука дальней ссылки требовали выхода.

— Чего застыли, мрази? — рявкнул Кудо на сжавшихся у забора местных. — Жрать тащите, живо!

Двое солдат направились к дальним избам. Один ухватил упирающуюся девку за косу и поволок к крыльцу.

И тут с околицы свистнули.

Коротко, по-собачьи. Два раза.

Шинигами разом обернулись.

В распахнутые ворота и через низкий плетень одновременно, без криков и пыли, зашли пятеро. Зашли грамотно, по-военному: четверо в серых стёганых куртках с наклёпанными железными пластинами, в руках — тяжёлые, взведённые арбалеты. Пятый шёл чуть впереди — налегке, но в глазах тускло отливало золотом.

Один арбалетчик сразу перекрыл створ ворот, поймав отряд на мушку. Двое притёрлись к стенам пятистенка, чтобы их нельзя было накрыть одним махом. Четвёртый контролировал проулок.

Золотоглазый встал по центру двора. Быстро, как заправский пристав, оценил обстановку: труп парня у лавки, староста в грязи, баба на коленях у крыльца. Насчитал десяток шинигами. Глазом не моргнул. Они, похоже, ещё на дальних подступах срисовали погасший кристалл и чужие следы.

— Служба внешнего периметра, — чеканно, как по писаному, произнёс золотоглазый. — Всем оставаться на местах. Оружие на землю. Кристалл сюда.

Шинигами придушенно заржали. Но смех выходил фальшивым.

Кудо медленно поставил кувшин на перила. Посмотрел на толстые стальные болты в арбалетах. Потом — в глаза парню. Ровное, тусклое золото. Никакого страха. Полная уверенность в своей правоте. И это здесь, в сточной канаве Руконгая.

— Служба периметра? — переспросил Кудо, криво скалясь. — Ты, чучело, вообще понимаешь, кто перед тобой стоит? Одиннадцатый отряд Готэй Тринадцати. Закон здешних мест.

Парень даже бровью не повёл. Арбалет у его плеча не дрогнул ни на волос.

— Оружие на землю. Кристалл вернуть. Считаю до трёх.

Второй смех шинигами оборвался сразу. Кудо сошёл с крыльца, рука легла на рукоять.

— Навозники, — тихо выговорил он, — решили пострелять в офицеров. Ну, давайте.

Клинок пошёл из ножен.

Золотоглазый коротко кивнул своим:

— Пли.

///

Полыхнуло так, что я почувствовал это за двадцать вёрст сквозь ночную темень.

Не ушами — пониже ключицы будто шилом ткнули. Один из угольков, что я разбросал по дальним сменам, вдруг перестал дышать. Его не просто задушили — его перерубили вместе с мясом и выжгли к чертям. Короткая, яростная вспышка чужой, грязной рейацу на месте обрыва — и пустота.

Легко мне быть в эту секунду перестало.

Я уже стоял на ногах, хотя не помнил, как поднялся. Меч сам прыгнул в ладонь.

— Один из наших, — сказал я в затихшую комнату. — На востоке. Восточный обход.

Ихара вскочил так, что перевернул скамью. Лицо у парня в один миг превратилось в белую маску, зрачки сузились в ниточки.

— Мы с вами, господин...

— На месте! — рявкнул я, осаживая его рукой. — Караван и этот узел — на тебе. Охрану утроить, никого из домов не выпускать. За мной вы только пыль глотать будете. Это приказ.

Ихара стиснул зубы так, что хрустнуло. На секунду я увидел в нём не командира патруля, а обычного пацана, у которого только что убили своего, а ему велели сидеть на месте и стеречь мешки с овсом.

Скверно. Но по-другому никак.

Я рванул полог навеса. Воздух за спиной свистнул, лампа на столе мигнула и сдохла, а бабы на улице испуганно повскакали, когда мимо них пронёсся плотный шквал.

Я шёл на пределе. Грубо, без той изящной техники скольжения, которой учат благородных мальчиков за белыми стенами. Я просто швырял своё тело вперёд, выплёскивая рейрёку порциями, так что в лёгких хрипело, а колени при каждом приземлении выстреливали тупой болью.

Двадцать вёрст. Я понимал, что лечу к шапочному разбору. Понимал — и всё равно выжимал из мяса последние соки.

К чистому узлу я уже не успевал. К резне — ещё мог.

///

Всё закончилось быстро. Посреди площади дымилось чёрное пепелище.

Не воронка от взрыва — скорее аккуратный, выжженный до глянца круг. Земля в центре спеклась в стекло, по краям налипла золотая окалина. От неё несло палёным рогом и сухим, сладковатым теплом — так пахнет сгоревшая дотла чистая духовная плоть. А поверх этого стоял обычный смрад бойни: сырая кровь, требуха и горелое железо.

Парней раскидало вокруг этого круга. Их не в честном бою положили. Одного арбалетчика перерубили наискось, от шеи до паха. Второй лежал у стены пятистенка, намертво зажав в кулаке обрубок ложа. Третий уткнулся лицом в колею — уползал до последнего, пытался сменить позицию и перезарядить заклинивший болт.

Золотоглазый лежал ближе всех к выжженной плешине. Серый колет на груди превратился в лохмотья, пальцы свело судорогой — он до конца пытался удержать руками чужой клинок. Из дыры в лёгких ещё сочилась чернота.

Но и шинигами умылись кровью.

Двое рядовых в чёрной форме остались лежать тут же, в грязи. Одного тяжёлый стальной болт пробил навылет, пониже горла — вошёл аккурат между пластинами, а малый заряд кристалла дожёг остальное. Второй успел сделать три шага к воротам и рухнул мордой в навоз.

Остальные топтались у крыльца. Тех, кто стоял дальше, просто обдало сажей и страхом, который они сейчас усердно прятали за матерщиной. Ближних помяло крепче: у двоих обгорели рукава, форма пошла хлопьями. Один сидел на бревне и тупо качал головой, разглядывая сожжённые до мяса пальцы.

Они сами не поняли, что произошло. Искра, вложенная в золотоглазого, от удара занпакто не погасла тихо. Сжатая чужой грязной силой, она выдала предсмертную вспышку. Не направленный взрыв, а плотную, как кипяток, волну чистого жара, которая просто раскидала и опалила всё живое в радиусе десяти шагов.

Кудо Дзэнсабуро стоял у столбов для тягла, тяжело дыша.

Правую руку у него выжгло до самого плеча — кожа пошла чёрными пузырями, рукав прикипел к ране. Правая половина лица тоже превратилась в кровавое .месиво, бровь сгорела. Меч он теперь держал в левой, кривой и непослушной, но продолжал мелко водить им из стороны в сторону — будто пытался отогнать само осознание того, что его чуть не уложили в грязь какие-то тыловые крысы.

— Назад, тварь! — зыкнул он на солдата, который сунулся к нему с банкой мази. — Руки убрал! Убью!

Солдат отпрянул. Кудо зло пнул ногой обломок арбалета. Тот отлетел к забору.

Офицер обвёл бешеным глазом притихший двор. Серые куртки. Арбалеты, которые шили духовные тела его людей как гнилую холстину. Кристалл, торчащий из рёбер его собственного мертвеца.

И в глубине его поганой души шевельнулось злое, сучье уважение.

Эти серые мужики из глухого угла устроили им такую встречу, какой он отродясь в Руконгае не видел. Не побежали, не обделались. Встали тройкой, перекрыли сектора, забрали двоих регулярных бойцов и его самого чуть в могилу не свели. Будь на них чёрная форма — он бы решил, что нарвался на отборных рубак.

Тем хуже для них.

Кудо смотрел на мёртвого золотоглазого, и в его пропитой башке медленно складывался пазл. Дисциплина. Сектора. Слаженность. Та самая скрытая система, которая управляла посёлком, сейчас лежала перед ним в серых колетах и с оружием, способным убивать шинигами.

Он повернул голову к мужикам, сжавшимся у стены амбара.

Они больше не выли и не просили пощады. Баба у корыта смотрела на мёртвого золотоглазого. Не со страхом перед шинигами — с глухим, мёртвым горем. Так смотрят на своего защитника. На свою настоящую власть.

И вот это решило всё.

Не сожжённое поле и не выжженная рука. А то, что для этой деревни законной властью был не Готэй, не Сейрейтей и не белые стены за горизонтом. Для них властью был этот золотоглазый и серые егеря с арбалетами. Они этой чужой системе верили. Они были её частью.

И они были единственными свидетелями того, как офицера Готэй Тринадцати чуть не уложила в навоз приграничная стража.

Кудо считал быстро — шкурный интерес обостряет ум лучше любого похмелья. Если до Совета сорока шести или до капитана эта история дойдёт раньше, чем он зачистит концы, спрашивать будут не с мятежников. Спросят с него. С офицера, который проспал организованное подполье на своей территории и потерял людей. За такое из Сейрейтея уже не ссылают — за такое заставляют вскрывать живот.

Мёртвые деревни плохо спорят с отчётами.

В эту выгребную яму на краю карты Сейрейтей веками скидывал то, на что не хватало времени и канцелярии. Здесь давно научились хоронить любые тайны. Мёртвых в глухих районах всегда можно списать на обычную беду окраины. Налёт Пустых. Сильная тварь прошла через район. Трупы считать никто не поедет, проверять некому. Он сам так делал пару раз, и отчёты выходили чистыми и гладкими.

У колодца тихо, со звоном качнулось пустое ведро. Какой-то пацанёнок, ошалев от страха, так и стоял, вцепившись в дужку, как стоял ещё утром, до всей этой мерзости.

Кудо перехватил рукоять занпакто левой ладонью. Голос его прозвучал хрипло, со свистом через обожжённые, лопнувшие губы:

— Кончайте всех. Вчистую. Дом за домом.

Мечи вышли из ножен почти одновременно.

Старик не добежал до двери шага три. Рядовой достал его в спину — лениво, мимоходом, просто ткнув клинком между лопаток. Хрустнуло сухо и коротко, будто переломили о колено сухую жердь. Старик ткнулся лицом в пыль и больше не поднялся; под ним медленно расползалось тёмное, впитываясь в утоптанную землю.

Слева, у колодца, завыла баба — дурно, отчаянно, в полный голос. Вой метнулся над крышами, заметался — и оборвался на полузвуке, захлебнувшись кровью. После него стало слышно, как потрескивают смоляные факелы да поскуливает где-то за избами собака, не смея подойти ближе.

Ночь над посёлком стояла глухая, безветренная. Пахло так, как всегда пахнет после доброй резни: горячим железом, вспоротым нутром, палёной соломой и пылью, что висела в воздухе и никак не желала оседать.

Кудо стоял у плетня, опершись на левый локоть, и смотрел, как его люди режут посёлок. Работали споро, тупо, по-казарменному — без крика, без злого азарта, какой кипит по молодости. Один уже шарил в разорённой избе, гремел там чем-то; другой просто стоял, привалившись к стене, и сплёвывал, дожидаясь, пока всё кончится. Всё, что в людях кипело, выгорело раньше — там, на серой страже, что встала у них на пути. Теперь осталась одна тупая, ровная злость, которую можно было выместить, а можно и не выместить — без разницы.

Самому Кудо тоже было уже не до ярости. Левую щёку и шею стянуло багровой коркой; она лопалась от каждого движения челюсти и сочилась жёлтой сукровицей, а каждый вдох отдавал в обожжённую грудь так, будто под рёбра насыпали раскалённых углей. Он дышал мелко, ртом, цедя воздух сквозь зубы, и старался лишний раз не поворачивать головы.

Двое рядовых выволокли из крайней избы кого-то за ноги — по грязным лохмотьям не разобрать, мужика ли, бабу, — протащили через порог, оставляя в пыли длинный смазанный след, и швырнули в общую кучу у плетня. Один утёр клинок о чужую рубаху, огляделся и покосился на офицера: дальше? Кудо коротко дёрнул подбородком. Дальше. Корка на щеке опять треснула, и он скривился — ожог рвал лицо при каждом движении, и от этого злость в нём наконец шевельнулась, тупая и бессильная.

Кудо смотрел на бойню вполглаза и уже прикидывал, как она ляжет в отчёт. Прорыв Пустых — схема старая, проверенная, ни разу его не подводила. Налетела голодная стая, патруль не поспел, дыру эту уберечь не успели. Бумагу он марать умеет, рука набита: пара ровных строк, печать — и дело закрыто. В Сейрейтее никто не потащится за тридевять земель пересчитывать мёртвые души в глухом восьмидесятом районе — у белых стен своих забот выше крыши, а до окраин им как до луны.

Отчёт складывался сам собой, а крики, хрипы и мольбы о пощаде он пропускал мимо ушей — привычный звук, не хуже скрипа телеги.

А потом стало не до отчётов.

Над улицей сухо и страшно треснуло, будто лопнул натянутый над посёлком невидимый шов. Пространство разорвало — как рвут в две стороны мокрую плотную холстину, с тем же тяжёлым, тянущим звуком. Только звук этот вошёл не в уши, а в кости: снизу, через зубы, через челюсть, и тупо раскатился по затылку. Кудо успел повернуть голову — и всё залило слепящим золотым светом, разом, будто посреди ночи кто-то распахнул заслонку прямо в солнце.

Землю подбросило. Посреди улицы что-то ударило с такой силой, что плетень под его рукой подскочил, выламывая колья, а тяжёлая караванная телега у амбара охнула и осела на сломанной оси. Пыль встала стеной. И сразу, поверх всего, навалился вес.

Этот вес Кудо знал. Чувствовал его собственной шкурой — на плацу, когда капитан одним ленивым выдохом ломал чужую спесь, ставил на колени целую шеренгу новобранцев, и те хватали ртами воздух, как вытащенные на берег рыбы. Он не бил, не давил умышленно — просто был, огромный и равнодушный, — и без единого слова вдавливал в землю, вышибал из головы всё лишнее: и злость, и отчёт, и собственное имя.

Здесь? В этой глуши? На самой дальней окраине Руконгая?!

Колени подломились сами, со стуком ушли в навоз. Рука с занпакто отяжелела так, будто к гарде подвесили наковальню, — её и поднять-то не выходило, не то что замахнуться. Кудо хрипел, не в силах протолкнуть в грудь ни глотка, и сквозь золотую слезящуюся муть видел только одно: посреди улицы, в провале сорванной земли, стояла огромная фигура. И горела — ровным, густым, нестерпимым золотым светом, как идол, которого по ошибке занесло в эту грязь.

///

Сила, разогнанная за двадцать вёрст бешеного бега, опадала неохотно. Лишний свет, лишний жар — всё, что он за этот марш вогнал в тело сверх всякой меры, чтобы выжать из ног невозможное, — оседало обратно вглубь, нехотя, как остывает перегретое железо. Осталось ровное золотое горение, то, что он держал уже не думая, на одних рефлексах.

Он стоял в провале и молча оглядывал улицу.

Всё он прочёл за один короткий взгляд — привычно, как когда-то на Земле читал распахнутое на столе тело: где порвано, где уже не спасти, что ещё можно собрать в кучу и зашить. Здесь собирать было нечего.

Шинигами застыли там, где их прихватило давлением, — кто с поднятым мечом, кто с занесённым кулаком, один так и замер над лежащим крестьянином, другой на полушаге к следующей двери. Живые статуи, которым не хватило одного мгновения. Под тем весом, что он принёс с собой, эти битые, не раз нюхавшие кровь рубаки не могли согнуть и пальца — двигались одни глаза, и в них стыл животный ужас.

Мёртвые крестьяне лежали так, как падают второпях, — лицом в пыль, поперёк порогов, у колодезного сруба, там, где их догнали. Самих он не жалел: меч отправляет душу по кругу, на новый оборот, а не в пустоту; срок-другой — и они родятся заново. В здешнем мире смерть была дверью, а не ямой, и он знал это вернее всех, кто лежал сейчас в пыли. Злило другое — то, как это было сделано. Бойню тут поставили буднично, по-хозяйски, будто чистили заросшую канаву от крыс. Ровно, умело, без спешки. Привычная грязная работа.

Его стражу тоже положили. Сосчитал, не вглядываясь: четверо. Но и шинигами умылись кровью — двое в чёрном лежали тут же, среди его людей. Пятёрка ушла не задаром, размен вышел честный. Один из порубежников так и не выпустил арбалета — лежал, обняв ложе, с пустой канавкой под несорвавшийся болт; видно, не успел дотянуться до колчана. Другой в падении намертво вцепился пальцами в чужую ногу — так и закоченел. Впятером против целого отряда — и забрали двоих. Для патруля с дальних окраин это много. Это очень много.

Пятого среди них не было.

Был только оплавленный круг земли у крайней избы. Не воронка от удара — гладкая стеклянная чаша в пол-избы шириной, с натёками спёкшейся глины по ободу, ещё дышащая жаром; над ней дрожал воздух. От неё несло палёным волосом и сухим, сладковатым теплом — так пахнет сгоревшая дотла чистая рейши, ничем не похоже на вонь горелого мяса. Тела в чаше не осталось. Вообще ничего — ни кости, ни пряжки.

На это место он смотрел дольше, чем на всё остальное.

От меча так не уходят. После обычного клинка остаётся тело, а душа сходит с него целой и отправляется на новый круг. Чтобы выгореть вот так, дочиста — чтобы духовное тело испарилось без следа, а под ним остекленел грунт, — искру надо было запустить изнутри, своей же рукой. А та, что он вложил в каждого из своих на случай Пустого, сама, без хозяина, против шинигами не срабатывает — не на то заточена. Значит, золотоокий сделал это сам. Ещё живой, ещё в ясном уме, под чёрными клинками — дотянулся до искры и поджёг её, зная, что сгорит вместе с ней.

Он никого к этому не неволил и никого не учил умирать. Просто вложил каждому в душу последнюю возможность — на ту секунду, когда уже всё, когда выбора, казалось бы, нет. Воспользоваться ею или уйти обычной смертью — это он оставил за ними. Этот — воспользовался.

Имени его он не помнил, лиц на тракте мелькало много. Но то, что оборвалось у него внутри ещё там, за двадцать вёрст, когда он сидел за ужином и вдруг почувствовал, как глохнет один из вложенных огоньков, — теперь лежало перед ним стеклянным шлаком и медленно остывало.

Что-то внутри стихло и заперлось — окончательно, без обратного хода. Осталась ровная, ледяная тяжесть. Без слов. И без спешки — спешить было уже некуда.

Он отвёл взгляд от чаши и медленно перевёл его на застывшие чёрные фигуры.

Меч вышел из-за спины мягко, без единого звука. Два года этот клинок копил в железе его силу, впитывал её слой за слоем и ждал своего часа — а в дело пошёл только теперь, впервые. Он повёл им раз, другой, примеряясь к весу, — буднично, без всякой торжественности, как мужик пробует косу перед тем, как выйти на луг.

А в следующий миг пространство смазалось.

Золотой росчерк прошёл сквозь улицу, между чёрными одеяниями, — низко, ровно, одной непрерывной чертой. Через удар сердца он снова стоял в провале, там же, откуда шагнул, и меч уже опускался к ноге — с него стекали последние капли света.

Секунду ничего не менялось.

Потом головы разом сошли с плеч — будто по единому беззвучному приказу. Тела повалились мешками, кто где стоял, и кровь толчками пошла в пыль — на пороги, на колодезный сруб, на обронённую сталь. Один обезглавленный так и не понял, что мёртв: постоял ещё мгновение, покачиваясь, с занесённым мечом, — и только потом завалился набок. На улице стало тихо. Только мерно и мокро капало где-то в темноте.

Самого крепкого он не тронул. Не из милости: офицер ещё держался у плетня, на подломленных коленях, и нужен был целым. Хотелось поглядеть, чего стоит боец Готэя посерьёзнее этого рядового мяса — и заодно прикинуть, какому месту в их хвалёной лестнице отвечает то, что тянуло от офицера по сенсорике. Эту лестницу он до сих пор знал только со слов старого дезертира да по выцветшим обрывкам прежней памяти — а тут стоял на коленях живой, тёплый образец. Грех было не пощупать.

Он шагнул из провала. Под ногой чавкнула натёкшая лужа — тёплая. Давивший на офицера вес он чуть отпустил — ровно настолько, чтобы тот мог дышать и ворочать языком.

Кудо со свистом втянул в обожжённую грудь воздух; мокрые от боли и ужаса глаза держались за гиганта и отказывались верить тому, что видели.

— Имя, — сказал он. Голос был ровный, почти деловой, будто он спрашивал у возчика на тракте, что за товар в телеге. — Имя и звание.

Кудо разлепил пересохшие, склеившиеся губы. Вышло не сразу — горло перехватило сгустками, — и то, что он выдавил, было рваным, мокрым сипом:

— …Кудо. Дзэнсабуро. Двадцатый офицер… Одиннадцатого.

Герой кивнул, укладывая цифру в уме — рядом со слепком чужой силы, что давила сейчас ему на чутьё. Двадцатый по списку, а тянет вот столько. Значит, выше, у самой вершины, сидят те, к кому придётся приглядываться всерьёз и загодя. Но это потом.

— Зубы сожми, двадцатый офицер Кудо, — посоветовал он.

Кудо моргнул — на обожжённом лице это вышло криво, одно веко слушалось, другое лишь дёрнулось. Он не понял. Он всё ещё цеплялся за привычное, за то, на чём стоял всю службу: что он офицер Готэя, что за спиной у него отряд и устав, что перед ним пусть и страшная, но всё-таки тварь из руконгайской глуши, с которой при должном терпении можно сторговаться или которую можно перетерпеть.

Сообразить, что торговаться не выйдет, он не успел.

Тяжёлая подошва вошла ему в лицо раньше, чем мысль доехала до конца. Выверенно — ровно с той силой, чтобы сорвать с земли, но не размозжить череп. Кудо опрокинуло навзничь и швырнуло через плетень, вон из посёлка, в темноту. Он пропахал спиной длинную полосу по выгону, перевернулся через голову, проехал ещё пару шагов на лопатках — и замер в борозде, уставившись в чёрное небо.

За плетнём начиналось чистое поле — ни изб, ни живых, голая земля под звёздами. Туда герой его и отправил намеренно: чтобы то, что сейчас будет, осталось на пустом месте, а не среди тех, кто ещё дышит в посёлке.

Он перешагнул поваленные колья и двинулся следом. Не торопясь — спешить было некуда, а посмотреть хотелось.

///

Кудо ворочался в борозде, выхаркивая землю пополам с кровью, и никак не мог продохнуть. А когда сквозь муть до него дошло, что гигант идёт — идёт спокойно, неторопливо, и это спокойствие было страшнее любого крика, любого замаха, — злость подняла его раньше, чем включился рассудок. Он выдрался из борозды на четвереньки, потом на ноги, шатнулся. Занпакто он так и не выпустил — и пальцы сами стиснули рукоять.

— Дави, Тэцугума!

Меч вздулся в руке. Лезвие пошло уродливыми буграми, налилось дурной чугунной тяжестью и раздалось вширь, оборачиваясь короткой гранёной колодой. Не клинок — кувалда, утыканная кривыми шипами, и шипы эти лезли из железа прямо на глазах, нарастая из той силы, что Кудо вгонял в оружие. Следом, толчком, вспухло и давление: рейацу ударило во все стороны, придавило траву к земле, спрессовало воздух так, что его стало слышно. На обычную душу такое легло бы каменной плитой — переломило бы хребет, не дав охнуть.

На героя не легло ничего.

Кудо этого не разглядел. Он выпрямился во весь рост, харкнул под ноги грязью с кровью, и на перекошенном, обгорелом лице проступила старая, годами копившаяся, въевшаяся под кожу обида:

— Двадцатый… — он оскалился разбитым ртом. — Да я по силе давно в лейтенанты гожусь! Давно! Кабы не мой капитан — гнида, что меня с первого дня терпеть не может, — ходил бы уже в лейтенантах! А не сторожил эти богом забытые помойки!

Герой не ответил. Просто держал меч у бедра и ждал — с тем терпеливым, почти ленивым вниманием, с каким смотрят на чужую работу, прежде чем взяться самому.

Кудо принял молчание по-своему. За страх, за оторопь, за то, что приграничный выскочка наконец сообразил, на кого нарвался. И пошёл в атаку.

Колода рубанула воздух — и тот не выдержал: перед самим ударом покатился вал спрессованной силы и выломал дёрн там, куда железо даже не дотянулось. Борозда вспахалась сама собой, комья брызнули в стороны. Герой легко качнулся вбок, пропустил его мимо. На втором замахе ушёл под удар, поднырнул, скользнул в сторону — и не ответил. Третий встретил клинком наискось и свёл вниз; колода с тяжёлым треском ушла в землю по самый верхний шип, выбросив фонтан грязи в человеческий рост, — и на миг показалось, что гиганта тряхнуло, что он едва удержал клинок, едва устоял на ногах.

Кудо это и увидел. Ровно то, что хотел увидеть.

— А-а! — выдохнул он, оскалясь шире, и в горле у него заклокотало что-то вроде смеха. — Вон оно как!

И погнал напролом — так, как гнал всю свою долгую службу: вперёд, в лоб, давя массой и валом силы, не давая твари ни вздохнуть, ни оторваться. Колода ходила всё тяжелее, со свистом, шипы рвали воздух, поле за спиной героя превращалось в перепаханное месиво. Тот пятился. Уходил, скользил, сводил удары в сторону, в землю, ни разу не огрызнувшись в ответ, — и Кудо читал в этом отступлении ровно то, к чему привык за десятки лет: загнал. Дожимает. Ещё чуть-чуть, ещё один удар — и всё.

Один замах прошёл так близко, что вал силы хлестнул мимо щеки и швырнул герою в лицо горсть мокрой глины. Тот мотнул головой, сплюнул землю и не сбился с шага. Кудо взвыл что-то торжествующее — задел, наконец-то задел, достал! — и вложился ещё сильнее, без передышки, без расчёта, как бьют, когда уже чуют близкую кровь и теряют голову. Колода доставала то слева, то сверху, то наотмашь; герой уводил её вскользь — в землю, в пустоту, мимо, — и каждый отбитый, ушедший в никуда удар выгрызал из поля новую яму. А Тэцугума жрала своё: к десятому замаху Кудо уже хватал воздух сквозь зубы со свистом, рубаха на спине взмокла, и новые шипы лезли из железа всё медленнее, всё мельче. Он этого не замечал.

Он гнал противника к старой промоине — туда, где вывороченный водой пласт земли вставал глухой глиняной стеной и деться было уже некуда: ни вбок, ни назад. Тупик. Герой упёрся в него спиной, развёл руки. Открытый. Без выхода.

Вот оно.

Кудо запрокинул колоду над головой — всю, без остатка: весь вал, всю тяжесть, всё, что Тэцугума скопила за этот бой, последнее, на что ещё хватало его выгорающих сил. Удар, что сносит сруб под корень. Он уже знал, что попал, уже видел, как сейчас распластает тварь по глиняной стене, уже набирал в саднящую грудь воздух для торжествующего крика ей в лицо…

Колода пошла вниз.

Герой просто поднял левую руку.

Голую ладонь — навстречу шипастой чугунной туше, навстречу всему накопленному, спрессованному валу. Не клинком. Не уклоном. Не блоком. Просто рукой.

И железо встало.

Встало намертво, в воздухе, прямо в раскрытой ладони, будто кувалду вколотили в гранитную скалу. Вал, что должен был размазать героя по стене, — угас об эту ладонь, не дойдя до кожи и на палец. Шипы замерли. Под ладонью сухо, коротко хрустнуло — ближний нарост лопнул от чудовищного встречного нажима и осыпался вниз ржавой окалиной.

Кудо налёг. Всем телом, всей дурью, всей силой, что ещё держалась в выдыхающейся, оседающей Тэцугуме. Колода не сдвинулась ни на волос. Будто он навалился не на руку, а на гору — на саму землю.

И вот тут — не от слов, а от этой мёртвой, абсолютной неподвижности у себя в руках — до него дошло. Всё. Разом. Что тварь ни разу за весь бой не оборонялась по-настоящему. Что увод в землю, испуг, шатание — всё это ему аккуратно, по кусочку скормили. Что промоина, глиняная стена, тупик — всё это время его вели за нос, как телёнка на верёвке, и он сам, своими ногами, своей злостью пришёл точно туда, куда его вели. Что лучший удар его жизни стоит сейчас в чужой раскрытой горсти — и не весит ровным счётом ничего.

Спесь сползла с лица за один удар сердца.

Герой разжал правую руку — и его собственный меч упал в грязь, звякнул о камень, лёг плашмя. Ненужный. Лишний.

А освободившейся правой, не примериваясь, коротко и точно он вбил кулак Кудо под дых.

Без замаха, с одного места — но в этом коротком ударе было ровно столько силы, сколько надо. Кудо подкинуло, сложило пополам — и он рухнул в борозду кулём, разевая рот, скребя пальцами грязь, не находя в груди ни глотка. Тэцугума выпала из разжавшейся руки и, лишившись хозяйской подпитки, тут же опала: съёжилась, сбросила шипы, со скрежетом стянулась обратно в обычный подточенный клинок и легла поодаль — сама по себе, тусклая железка.

Герой шагнул ближе, опустился рядом со скрюченным, хватающим воздух телом на корточки. Взял за волосы — без злобы, без надрыва, как берут за шкирку приблудного пса, — и повернул обгорелое лицо к себе.

— Перед тем как пойдёшь на перерождение, — сказал он буднично, почти мягко, — ответишь мне на пару вопросов.

///

Сколько это длилось — из посёлка не видели. Поле лежало пустым, посёлок остался за плетнём, в темноте, и ночь над выгоном стояла тихая, глухая, без единого звука, кроме того, что было между этими двоими.

Наконец герой поднялся с корточек. Повёл плечами, разгоняя застой, и сказал — почти любезно, в спину распластанному, мелко вздрагивающему телу:

— Спасибо, офицер. Ты очень помог.

Он пошёл к брошенному в грязь мечу.

И только теперь, когда он отвернулся и золотой свет от его тела лёг на борозду сбоку, стало видно, что осталось от Кудо. Глаза — спёкшиеся, белёсые, выжженные дотла капли в обугленных провалах. Ушей нет. На месте носа — чёрная корка. Грудь под распоротой формой была вскрыта тонкими, идеально ровными, прижжёнными по краям разрезами — аккуратными, как на анатомическом столе. Свет входил туда неглубоко и точно, как раскалённый щуп в умелой руке, и держался ровно столько, сколько нужно, чтобы человек оставался в сознании, в памяти — и говорил. Кудо не кричал. Кричать было нечем: связки спеклись ещё в начале. Он только сипел, тонко, на одной ноте, и пальцы его слабо, бессмысленно царапали глину.

Герой нагнулся, поднял из грязи свой клинок, вернулся. С минуту молча стоял над тем, что лежало в борозде, и смотрел сверху вниз — без злорадства, без отвращения. Просто смотрел.

— Авось в следующей жизни выйдешь не таким куском дерьма, — сказал он наконец. Спокойно, без сердца, как говорят что-то само собой разумеющееся.

И опустил меч.

Остриё вошло точно под рёбра, в узел рейши — в сердце. Кудо коротко выгнулся дугой, захрипел гуще, забулькал; пальцы дёрнулись, в последний раз скребнули землю — и обмякли. Белёсые, ничего уже не видящие глаза уставились в звёздное небо.

Герой подержал клинок в ране, пока не убедился, что чужая сила затихла совсем, до донышка. Потом вынул, стряхнул кровь одним коротким резким движением — и провёл по лезвию изнутри ровной волной чистого света. Кровь и налипшая грязь сошли со стали разом, с тихим шипением, испарились. Металл стал таким же, как до боя, — холодным, чистым, безразличным. Он завёл клинок за спину.

И пошёл назад, к посёлку, через перепаханное, изрытое поле.

— Значит, забрёл сам, — проговорил он негромко, в темноту, ни к кому. — Обычное стечение. Напился, потерял голову, полез на рожон. — Прикинул что-то в уме, кивнул собственным мыслям. — Года два-три у меня ещё есть. Двадцатого офицера в этакой глуши хватятся нескоро, а и хватятся — спишут на Пустых. Сами же и спишут.

То, что он вытряхнул из Кудо там, на поле, легло в голове ровными, чёткими слоями и ждало своего часа. Разбирать всё это сейчас не тянуло — голова была пустой и чистой, как всегда после долгой, тяжёлой операции, когда руки сделали всё, что могли, и больше от тебя уже ничего не зависит.

Плетень. Межа. За ней — притихший, затаившийся посёлок: тёмные избы, в которых уцелевшие сидели тише мышей, не зажигая огня, и сквозь щели смотрели в ночь — дожидались, чем всё кончится и за кем теперь придут.

Он перешагнул через поваленные колья и скрылся в темноте между избами.

///

Полгода спустя.

Экзаменатор третьей приёмной коллегии сидел за низким столом и тихо, обстоятельно ненавидел свою службу.

День тянулся, как сырая резина. За тонкой бумажной ширмой, в коридоре, переминалась и шепталась очередная толпа кандидатов — со всего Руконгая, из захудалых домишек и из младших ветвей благородных семей. Перепуганные, спесивые, бездарные мальчишки и девчонки, от которых разило страхом и дешёвыми благовониями. Он встречал их пачками, по одному, и считывал нутром каждого, не утруждаясь даже поднять глаза: у этого душа едва теплится, как огарок; у этой мерцает чуть приличнее; у того — раз в год такое попадётся — дрогнет внутри что-то по-настоящему стоящее. Толковых были единицы. Остальные — серая крупа, которую Академия перемелет в строевых и распустит гнить по младшим должностям.

Он шумно, с подвыванием зевнул, чиркнул кистью в свитке напротив очередной фамилии — даже не вслушавшись в неё — и потянулся к колокольцу, чтобы вызвать следующего.

И рука встала на полпути.

В коридоре что-то изменилось. Не звук — давление. Воздух в комнате вдруг отяжелел, разом, на полвздоха, навалился на плечи, прижал к столу казённую бумагу так, что она едва не вмялась в дерево. Старик просидел в этих стенах сорок лет, через него прошли тысячи, многие тысячи душ, и он давно, до последней косточки, научился мерить чужую силу не глядя — одним затылком, кожей, нутром. Сейчас мерить было нечем. То, что неторопливо приближалось к его бумажной двери-сёдзи, попросту ломало всю его выверенную за сорок лет шкалу: оно было слишком большим, слишком плотным для этой комнатёнки, для этого коридора — больше, чем вообще имеет право входить в такие двери на своих двоих.

За перегородкой кто-то из ждущих коротко, испуганно пискнул и тут же осёкся. И стало мёртво тихо — так тихо не бывает там, где толчётся два десятка перепуганных юнцов.

Сердце застучало не по делу — тяжело, часто, нехорошо. По спине, под форменным кимоно, прошёл холодный озноб. Кисть в пальцах замерла сама, так и не коснувшись бумаги.

Дверь мягко, бесшумно отъехала в сторону.

В проёме пришлось согнуться чуть ли не вдвое, чтобы пройти под низкой притолокой. Внутрь шагнул великан, заполнив собой разом полкомнаты, — огромный не по-человечески: макушкой он едва не скрёб балку, а плечи наглухо перекрыли свет из коридора. Тёмное шёлковое кимоно, дорогое, явно сшитое на заказ, сидело на этой туше так, будто под неё ещё не выткали подходящей ткани. Спокойное, словно вырубленное из тёмного гранита лицо. И из-под этого спокойствия — будто сквозь наспех задвинутую заслонку — тянуло такой душной, первобытной мощью, той самой, что вдавила кисть в стол, что у старого экзаменатора разом пересохло во рту.

— Прошу прощения, — произнёс гигант. Вежливо, мягко. Голос был густой, ровный и совершенно, обыденно будничный — будто его обладатель и впрямь явился на рядовые вступительные испытания. — Я на вступительные.

Кисть так и осталась лежать на испорченном, безнадёжно закляксанном свитке.

Чай был хороший. Настолько хороший, что я успел глотнуть дважды, прежде чем додумался удивиться. За два года в дальнем Руконгае язык отвык от такого. Там чаем гордо звали бурую воду, в которой когда-то лежала трава, и пили её, обжигаясь, потому что горячее не так противно. А тут — тонкий, чуть горчит на излёте, заварен руками, которые делают это не первую сотню лет и знают про чай больше, чем я узнаю когда-либо.

Я отставил чашку. В моей лапе она смотрелась как напёрсток, и я старался держать её бережно, чтобы не раздавить ненароком фарфор и не пугать заведение.

Заведение и так было напугано.

Не шумом — я сидел тихо. Не повадками — я честно пытался не занимать собой больше места, чем положено одному посетителю. Но место под меня всё равно прогибалось: половой обходил мой стол по широкой дуге, будто там лежала спящая собака неизвестной породы, а хозяйка, подливая кипяток, кланялась так, что я всерьёз боялся — сейчас уткнётся лбом в столешницу и расшибётся.

Я к этому почти привык. Почти.

За окном, через улицу, стояли ворота. Высокие, белёные, с лаковым гербом над створками — две скрещённые не пойми чего, я так и не разобрал, меч это или ветка. Закрытые. Их откроют к полудню, когда соберут всех, кто сегодня пришёл проситься в боги смерти, и тогда я встану, доцежу чай и пойду туда вместе со всеми. А пока — время есть. Я грел ладонь о чашку, смотрел на эти ворота и в который раз за утро ловил себя на одной и той же дурацкой мысли.

Как меня вообще сюда занесло.

Не в чайную. В чайную-то понятно: ноги устали, до полудня ждать, отчего бы и не сесть. А вот сюда, под эти белёные ворота, в очередь к богам смерти — это вопрос посложнее. Потому что ещё полгода назад я не собирался ни в какую Академию. У меня были совсем другие планы. Хорошие, прямые, простые до зубовного скрежета планы.

И первый из них был — убить человека.

///

Госуке Киганджо, капитан одиннадцатого отряда. Старый, жирный, сильный — но сильный той ленивой, отъевшейся силой, что держится не на том, сколько ты можешь, а на том, что под тобой никто не дорос тебя спихнуть.

Имя его я знал и раньше. Я вообще много чего про этот мир знал наперёд — когда-то, в первой своей земной жизни, я смотрел про него длинную рисованную историю, не подозревая, что однажды проснусь внутри неё. Но память у меня к ней давняя и дырявая, а офицер, которого я разговорил в том посёлке, был живой и свежий. Он подтвердил то, что я и так держал в голове: наверху всё по-старому, Госуке сидит. Значит, память меня не подвела.

И вот тут мысль легла такая ровная и ладная, что я её мысленно погладил.

Одиннадцатый живёт по закону простому, как оглобля: кто сильнее всех, тот и капитан. Не выслуга, не кровь, не бумага с печатью. Хочешь капитанское место — вызови капитана и убей его. Всё, других условий нет. Единственный отряд во всём их чопорном Сейрейтее, где мне не пришлось бы ничего изображать, кланяться и годами ждать своей очереди. Убил предыдущего — стал новым.

А одиннадцатый держал как раз тот кусок Руконгая, на котором стоял мой город.

Я покатал это так и эдак. Дойти до белых стен. Найти Госуке. Убить его при его же людях, по их же закону, чтобы ни у кого не было вопросов. И занять земли, к которым принадлежит мой город. Своя рука над своим хозяйством. Девять из десяти бед, что грозили моим дальним задумкам, пропадали разом: больше никаких заезжих гостей, вынюхивающих, отчего это в забытой дыре дороги вдруг ровные, а смерды сытые и не падают на колени.

Чисто. Быстро. И — чего греха таить — приятно.

Я дал этой картинке погреться в голове ровно до того мига, пока к ней не подобрался холодный вопрос.

А что будет наутро?

А наутро вышло бы вот что.

Допустим, я убил Госуке. Допустим, стал капитаном одиннадцатого отряда — по их закону, без единого нарушения, комар носа не подточит. И вот сижу я, капитан, на одной из верхних ступеней всего их загробного мира. Чужак. Без роду и племени, без занпакто, без единого дня учёбы за плечами, без бумаги, без поручителя — никто, выплюнутый из дальней дыры, о которой приличный шинигами и думать брезгует. А силы во мне столько, что меня почуют издалека, стоит лишь дохнуть в полную грудь.

И что, по-вашему, с таким станут делать?

Их верхушку из сериала я помнил смутно, но одно знал твёрдо: дураков там нет. Совет сорока шести — старики, которые сидят на своих местах не первую тысячу лет. Осторожные и гнилые разом. Чужого и непонятного они не любят, а боятся. Такие не обрадуются нежданному силачу из ниоткуда. Такие первым делом спросят: откуда оно взялось? почему мы про него не знали? и что там ещё, в этой дыре, про что мы не знаем?

А учить меня по-настоящему, тому, что знают сами, — не станут ни за что. Знания мне выдадут ровно столько, чтобы я махал мечом в нужную сторону, и ни крупицей больше. О настоящем занпакто, своём, и заикаться смешно — к мечу меня подпустят последним, под присмотром, если вообще подпустят.

И это я не на пустом месте придумал.

Был у них один такой. Зараки.

Я про него помнил даже сквозь свою дырявую память — больно уж яркий вышел мужик. Пришёл из той же грязи, что и я, из дальнего Руконгая, силы немереной, школы никакой. Дорос до капитана одиннадцатого тем самым простым способом — убил того, кто сидел до него. Всё как я и задумывал.

И что с ним сделали?

Ничего. То есть совсем ничего. Дали отряд, дали место за столом капитанов — и оставили как есть. Не учили. Огромная силища, дикая, неогранённая, — и никто не ударил палец о палец, чтобы её развить. Наоборот. Так и держали — как цепного пса во дворе: пусть будет страшный, лишь бы рвал кого скажут и не думал лишнего.

Хотя Зараки против меня был ещё свой, считай, домашний.

У него хоть меч был — кривой, тупой, он с ним обращался как с дубиной, но это был его меч, занпакто, при нём с самого начала. А ещё про Зараки знали. Имя его гуляло по Руконгаю задолго до белых стен, за его голову вешали награды, его боялись и о нём рассказывали. Была даже какая-то история — я её помнил обрывками — с первой женщиной, что носила имя Кенпачи. С той, что теперь ходит в капитанах тихой лекаркой с косой ниже пояса и улыбается так, что у бывалых вояк поджилки трясутся. Она его то ли нашла, то ли чуть не убила, то ли и то и другое. Неважно. Важно, что у Зараки была история. Корни, пусть и кривые. Его, такого, система хотя бы могла объяснить себе самой.

А я кто?

Гора неизвестно чего, что вылезла из самого глухого угла Руконгая и сама пришла к их воротам. Ни имени, ни прошлого, ни единой зацепки. Не легенда. Просто аномалия. А с аномалией умный человек делает только одно: либо разбирает её на части, чтобы понять, как устроена, либо запирает подальше, пока она не натворила бед.

Разбирать себя на части я не нанимался.

Так что я остыл.

Не сразу. Сначала всё-таки походил с этой мыслью пару дней, потетешкал её, прикинул и так и эдак — больно уж она была простая и приятная. Но чем дольше я её вертел, тем яснее видел: лёгким решение только кажется. Убить Госуке — это полдела, это я бы сделал между завтраком и обедом. А вот разгребать то, что начнётся после, я бы потом замаялся. Одним махом я бы не убрал угрозу, а притащил её к себе домой и посадил на крыльцо.

Так что раздражение на одиннадцатый отряд — а раздражение было, чего уж, я того офицера не за красивые глаза потрошил — я придушил прямо там же, не отходя. Развернулся и пошёл обратно к обозу. Дел и без белых стен хватало: впереди ждал второй город, и его надо было строить, а не мечтать, как я красиво кому-то снесу голову.

До нужной точки мы тащились ещё три недели.

Три недели — это много. Это много шагов по пыльному тракту, много ночей у костра, много времени, когда руки заняты, а голова свободна и сама собой жуёт одно и то же. И к концу этой дороги я додумал мысль до конца. Госуке я убью. В этом я не сомневался ни тогда, ни сейчас. Но не нахрапом, не первым, что в голову взбрело. Сначала надо сделать так, чтобы наутро после его смерти никто не схватился за голову и не заорал: откуда взялся этот чужак?

А для этого чужаком быть нельзя. Надо стать для них своим.

И вот когда я это понял — что чужаком соваться нельзя, что надо сперва стать для них своим, — решение нашлось само. Лежало на самом виду, оставалось только нагнуться и поднять.

Академия.

Та самая школа, куда сегодня к полудню откроют ворота. Куда стекаются со всего Сообщества душ те, в ком проснулась хоть капля силы, и где из них за несколько лет лепят шинигами. Я даже не сразу поверил, что всё так просто. Думал, думал, искал хитрый ход — а он лежал у всех на виду, и мимо него каждый год проходили толпы.

Смотрите, что получалось.

Все те знания, которые мне ни за что не дали бы наверху, в Академии раздают сами. По программе, под роспись, любому, кто прошёл вступительные. Кидо, дзандзюцу, хакуда, хохо, чутьё на чужую силу — всему этому здесь учат открыто, любого, кто сдал вступительные. А меня наверху первым же указом запретили бы учить хоть чему-нибудь. Тут же — приходи и бери.

Занпакто — то же самое. Свой настоящий меч я получу не из милости и не под надзором, а законно, как получает его каждый ученик. Никто и бровью не поведёт.

А дальше — дальше всё совсем складно. Наберусь знаний, освоюсь, разберусь, как у них всё устроено изнутри, — и сдам экстерном. Способностей изобразить сколь угодно прилежного гения у меня хватит с лихвой. Мало ли Академия выпускала самородков. Ну, будет ещё один. Эка невидаль.

Зато после этого я уже не чужак из дыры. Я выпускник. Свой. С печатью, с бумагой, со всем, что они так любят. Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек.

И вот тогда я спокойно вернусь к одиннадцатому отряду и улажу вопрос с Госуке — без всякого шума и лишних вопросов наутро.

План был хорош. Я сам себе тогда мысленно кивнул, на той пыльной дороге: хорош план, чего уж.

А потом я упёрся в одну загвоздку, и весь красивый план чуть не рассыпался.

Вся моя затея держалась на одном тихом словечке: неприметность.

Мне нужно было войти в эти ворота никем. Серым мальчишкой из толпы, каких туда заходят сотни. Способным — да, не без того, иначе и не примут, — но способным в меру, в рамках, понятным. Таким, на ком глаз сенсора скользнёт и поедет дальше, к следующему. Вот тогда вся моя задумка работала: тихо отучился, тихо взял что нужно, тихо ушёл.

А с неприметностью у меня была беда.

Большая такая беда. Размером с меня самого.

Потому что силы во мне было — много. Не «много» в смысле «крепкий парень», а много так, что само это слово начинало звучать глупо. Я давно перестал её мерить — незачем, да и нечем. Тот офицер, которого я выпотрошил в посёлке, по их меркам был не из последних. Крепкий, битый, со своим высвобождением. А рядом со мной он был — щепка против горы. Вот и весь разговор.

Толку с этой горы, правда, было пока немного. Силища есть, а приложить её некуда: ни занпакто, ни единой выученной техники, голая мощь без рукоятки. За тем и шёл учиться. Но сенсорам ихним на мою выучку плевать — они чуют не умение, они чуют объём. А объём не спрячешь за пазуху, как нож.

Сунься я к воротам как есть — и меня прочтут не как сильного абитуриента. Меня прочтут как что-то, чему среди абитуриентов вообще не место. Как пожар посреди класса, где детишки трут палочки, добывая первую искру.

Тихо просочиться, фоня на пол-Сейрейтея, — это всё равно что прятаться в толпе, держа над головой горящий стог сена.

///

Я отхлебнул ещё чаю. Остыл уже, но всё равно хорош.

За окном ничего не изменилось. Те же закрытые ворота, тот же лаковый герб, та же неразбериха на створках — меч это или ветка, так я и не понял. Солнце подползло чуть выше, у ворот начал понемногу собираться народ: кучками, по двое-трое, поглядывая друг на друга. Будущие боги смерти. Кого тут только не было — оборванцы из дальних районов жались к таким же бедолагам, разодетые дворянские сынки держались наособицу и цедили слова, кто-то был совсем юнцом, кто-то постарше меня выглядел. Я смотрел на них поверх чашки и думал, что полгода назад вот так же сидел и ломал голову, как мне самому затесаться в эту пёструю кучу и не выделиться.

Потому что ту загвоздку с силой надо было как-то решать. А она, зараза, решаться не желала.

///

Домой я вернулся злой на собственную голову. Придумать-то я придумал, а вот как протащить себя через эти ворота незаметным — на это ума пока не хватало.

И я взялся за дело так, как привык за сорок жизней: засел и стал пробовать.

Силу надо было спрятать. Не убрать — убрать её я не мог, она моя, она и есть я, — а как-то прикрутить, притушить, спеленать, чтобы наружу не перло. Я пробовал так и эдак. Сжимал её в себе, стягивал в плотный ком где-то под рёбрами — она давила обратно, как вода на затычку. Растягивал тонким слоем по всему телу — фонило ровно так же, только теперь со всех сторон разом. Заворачивал её саму в себя, кольцевал, сворачивал в хитрые узлы, до которых только мог додуматься, — городил такое, что и сам потом не сразу распутывал.

И каждый раз я звал Сугаю.

Старик был у меня под рукой не зря. Из всех, кого я знал, только он умел толком щупать чужую силу — сам когда-то был шинигами, дезертир, осевший в моих краях и приставленный мной к делу. Лучшего сенсора в округе было не сыскать. Я выкручивал свою силу очередным замысловатым манером, призывал старика и спрашивал — ну как, чуешь?

Чуял. Каждый раз чуял.

Стоял себе, кряхтел, чесал бороду и спокойно так говорил: вон она, господин, никуда не делась, и сколько её — страшно сказать. Что я ни вытворял — старик преспокойно нащупывал ту бездну, что плескалась во мне. Так спокойно, будто я и не старался её спрятать.

Неделю я так провозился. Неделю — впустую.

В конце концов я плюнул.

Не насовсем — отложил. За сорок жизней я усвоил простую вещь: если задача не поддаётся, сколько в неё ни упирайся лбом, надо отойти и заняться чем-нибудь другим. Голова — штука хитрая, она дожуёт сама, без понуканий, и в один прекрасный день вывалит ответ, когда не ждёшь. Силой из неё ничего не вытрясешь. Так что я бросил выкручивать свою силу узлами и вернулся к делам, которых и без того хватало.

А хватало их выше крыши. Второй город я уже заложил, контур поставил — пришла очередь третьего. А третий контур — это снова кровь. Моя кровь, моя сила, замешанные в кристаллы, по капле, по горсти, помногу и подолгу. Скучная, тяжёлая, кровавая работа, которую за меня не сделает никто. И я впрягся в неё, как привык, — то есть с утра до ночи и без передыху.

Вот тут-то меня и остановили.

Не Тамэо — хотя кто бы подумал на него, на главного по городу, кому ещё осаживать господина. Нет. Меня застукала Хина.

Я как раз растил очередной большой кристалл — сидел над ним, цедил из ладони по капле, и был, надо думать, бледный, как смерть, и злой, как собака. Третий день почти без сна.

Дверь хлопнула. Топот босых пяток. И над ухом — голос, от которого я вздрогнул сильнее, чем вздрогнул бы от подкравшегося Пустого:

— Опять!

Я обернулся. В дверях стояла Хина — руки в боки, подбородок задран, брови сведены в одну сердитую полоску. Маленькая, едва мне по бедро, в перепачканной рубашонке, с торчащими во все стороны вихрами. И смотрела на меня так, как смотрит нянька на дитё, которое в сотый раз лезет в лужу.

— Ты обещал, — сказала она. — Ты обещал, что будешь есть. И спать. А сам опять три дня тут сидишь и из себя кровь точишь. Я считала.

— Хина…

— Не «Хина»! — она топнула. — Ты весь бледный. У тебя руки трясутся, я вижу. А если ты упадёшь? А если ляжешь и не встанешь? Я тогда что, одна останусь? Ты обещал вернуться, а сам опять себя не бережёшь!

Голос у неё к концу подсел, дрогнул, и вся сердитость поползла куда-то вбок, обнажая то, что под ней пряталось на самом деле, — обыкновенный детский страх. Не за город, не за кристаллы. За меня.

Я отложил недоросший кристалл. Кровь на ладони я вытер о штаны — при ней почему-то было неловко.

И я сдался.

Смешно сказать — прожил полторы тысячи лет, а капитулировал перед девчонкой, которая едва достаёт мне до бедра и половину слов ещё толком не выговаривает.

Но крыть было нечем. Она была права, а я — нет.

Я и правда обещал ей беречь себя. И правда забыл про это обещание в тот же час, как засел за кристаллы. Старая привычка: упрусь в задачу и грызу её, пока не свалюсь, — будто кроме задачи на свете ничего нет. Толку, правда, от такого упрямства выходило немного. Загнанная лошадь везёт хуже отдохнувшей, это я знал ещё по прошлым жизням, а всё равно раз за разом наступал на одни грабли.

Так что я послушался. Сбавил ход. Стал отрываться от работы, есть как человек и спать по-людски. И начал проводить время с Хиной — не на бегу, не вполуха, а по-настоящему. Сидел с ней, слушал её бесконечную болтовню, смотрел, как она возится с другими ребятишками во дворе. Мне это, чего скрывать, было в радость.

И вот тогда, в этой передышке, ко мне вернулась одна старая мысль. Та, которую я давно гонял по краю сознания и всё не давал себе додумать до конца.

Началась она как шутка.

Когда у меня завелись первые золотоокие, я поймал себя на смешной мысли: вот сижу я в теле Императора Человечества и штампую себе воинов. Получается, космодесант уже завёл. А где космодесант — там, по-хорошему, должны быть и примархи.

Поначалу я думал об этом с ухмылкой — тешил себя на досуге, пока руки заняты грязной работой. Но мысль, если её не гнать, имеет свойство прорастать.

Чем дольше я её катал, тем меньше в ней оставалось шутки. Искра, что я вкладывал в золотооких, укрепляла душу медленно и понемногу — хороший, надёжный, но обычный инструмент. А что, если пойти дальше? Не горсть силы добавить, а перекроить человека глубже, в самой основе. Сделать не просто крепкого бойца, а того, кто однажды сам потянет за собой остальных. Я уже и так, не отдавая себе до конца отчёта, прикидывал то одно, то другое: как сделать это безопасно для носителя, кого вообще можно тронуть, а кого нельзя.

И в этих прикидках, с самого начала, первой всегда всплывала Хина.

Любил я её, вот в чём дело. Без громких слов — просто прикипел к этой мелкой за два года так, как прикипают к своему ребёнку. Она была мне роднёй, единственной настоящей роднёй в этом мире. И когда я смотрел, как она там копошится во дворе, мысль о примархах подбиралась к ней сама собой, без моей воли, — потому что о ком ещё мне было думать в первую очередь, как не о ней.

Так что в конце концов я перестал отодвигать. Заперся и взялся за работу всерьёз.

Это была не искра. С искрой для золотооких я к тому времени управлялся почти играючи — горсть крови, света, намерения, и готово. То, что я задумал теперь, было совсем другого порядка. Не горсть силы, а сгусток самой моей сути, сведённый, спрессованный, выверенный до последней крупицы. Я возился с ним больше месяца — медленно, осторожно, проверяя себя на каждом шагу, потому что ошибиться тут было нельзя.

Зерно легло мне в ладонь, и я остался сидеть с ним, не зная, что делать дальше.

Оно было невелико — с ноготь, не больше. Но смотреть на него было трудно перестать. Внутри него тёк свет — тёплый, золотой, живой, он не бил наружу, а медленно ворочался в глубине, как будто там, в крупице вещества, дышало что-то своё. Я ловил себя на том, что вглядываюсь в него дольше, чем собирался. Отведёшь глаза — и тянет обратно. Взгляд прилипал к нему сам собой, мягко, без принуждения, и не сразу отпускал. Слабый дурман, едва уловимый, — но он был.

Я такого не закладывал. Я делал не украшение, я делал работающую вещь, и красота вышла сама, побочно, незваной гостьей. Я повертел зерно в пальцах и хмыкнул. Этакую штуку не стыдно было бы повесить на грудь любому — королю, полководцу, первому из дворян, неважно, в каком мире, под какими звёздами, с магией или без. Вышло, прямо скажем, царственно. Сам не ждал.

То есть знал я, конечно, что делать. План был ясен с самого начала, ещё до первой капли крови: сделать зерно — и вложить в Хину. Вот зерно. Вот, за окном, во дворе, Хина — возит прутиком в пыли, спорит о чём-то с другими ребятишками, заливисто хохочет. Всё сходилось. Оставалось встать, позвать её и довести задуманное до конца.

А я сидел.

Я катал зерно в пальцах и смотрел на неё через окно, и чем дольше смотрел, тем яснее понимал, что не встану. Не сегодня. И не через неделю.

Дело было не в том, что я сомневался в зерне. В зерне я был уверен — выверил каждую крупицу, тысячу раз проверил, что войдёт оно мягко и не сломает того, в кого войдёт. Дело было в ней. Ей едва шёл третий год, как считают тут, в Сообществе душ. Она была дитя. Она бы согласилась на что угодно — протяни я ей зерно и скажи «надо», она бы кивнула и подставила грудь, потому что я сказал, а мне она верила больше, чем себе. И вот именно поэтому я и не имел права.

Такие вещи не делают за человека, пока он мал. Пока он соглашается не потому, что выбрал, а потому, что любит и боится огорчить. Я за сорок жизней навидался, как взрослые перекраивают детей под себя — из лучших, само собой, побуждений, всегда из лучших, — и чем кончается такая любовь, тоже навидался. Я не собирался пополнять этот список.

Но и спрятать зерно в сундук я не мог. Слишком много себя я в него вложил, слишком ясно понимал, чего оно стоит и для чего я его делал.

Так что я выбрал середину.

Я оправил зерно, как ювелир оправляет камень, и сделал из него кулон — простой, гладкий, на крепком шнурке, чтобы дитя не потеряло и не порвало. Заодно оправа притушила то самое сияние: ни к чему девчонке носить на груди вещь, от которой у встречного прилипает взгляд. Зерно осталось живым. Моим. Полным силы. И задумано оно было так: внутрь Хине не лезть, ничего в ней не ломать — просто лежать у неё на груди и делать своё дело снаружи, тихо. Понемногу, исподволь укреплять ей душу — ровно так, как укрепляло её одно моё присутствие рядом. А заодно — медленно, незаметно для неё самой — готовить почву. Чтобы потом, когда она вырастет, когда наберётся ума и сама сможет сказать «да» или «нет», полным голосом, своим, — зерно вошло в неё без боли. Если она вообще захочет. А не захочет — значит, не захочет. Это будет её слово, не моё.

И всё-таки, чего уж себе врать, выбор у меня был не только сердцем. Был и расчёт — холодный, ясный, и не мешавший сердцу ничуть.

Потому что Хина была не просто дорога мне. Хина была сильна. За два года рядом со мной душа её налилась так, что почти догнала того офицера, которого я выпотрошил в посёлке, — а тот был не из последних, крепкий, лейтенантского замаха боец. Дитя от горшка два вершка, а потенциал — как у битого вояки. И ни одна другая душа в моём городе рядом с ней не лежала. Никто. Если и был у меня под рукой будущий примарх — то один-единственный, и звали его Хина.

И я хотел для неё этого. Вот так прямо, без оговорок. Я смотрел на эту мелкую и видел не ребёнка, которого надо уберечь под стеклом, а человека, которому однажды будет тесно в любом городе, какой я для неё построю. Дурные отцы мечтают, чтоб дитя жило спокойно. Я хотел для неё большой судьбы. Может, это та же отцовская дурь — но я хотя бы знал, что делаю, и не гнал её туда раньше срока.

Я позвал её. Она подбежала, чумазая, запыхавшаяся, и уставилась снизу вверх — что, мол, случилось.

Я присел на корточки и надел ей кулон через голову.

— Что это? — она тут же поймала блестяшку обеими ладонями и принялась вертеть, разглядывая со всех сторон.

— Это, — сказал я, — кусочек меня.

Она подняла на меня глаза.

— Я положил сюда частичку себя. Настоящую. Теперь, куда бы я ни ушёл и как бы далеко ни забрался, часть меня всё равно останется тут, с тобой. Понимаешь, мелкая? Совсем одну я тебя уже не оставлю. Никогда.

Я говорил это ребёнку, который боялся одного на свете — что я уйду и не вернусь. Говорил, чтобы унять этот страх. Но не было в моих словах ни капли утешительной лжи. Всё — правда, до последнего звука. Я и впрямь оставлял с ней часть себя. Самую настоящую.

Хина зажала кулон в кулачке, зажмурилась и затихла — вся, до кончиков вихров. Прислушивалась к чему-то своему. А потом сказала, не открывая глаз:

— Это правда ты. Я чувствую. Только меньше. Как будто ты — но поменьше.

Я хотел было потрепать её по макушке — и не потрепал. Рука замерла на полпути.

Что-то в её словах зацепилось за меня и не отпускало. Простая детская болтовня, она и сказала-то не думая — а у меня внутри будто крючок засел. Я стоял над ней и шарил в собственной голове: что? что не так? за что зацепило? Слова были пустяковые. «Ты, только меньше». Ну ты, ну меньше, ну и…

И тут до меня дошло.

Меньше. Вот оно — меньше. Целую неделю я бился над тем, как спрятать свою силу, а девчонка только что, не моргнув глазом, описала готовое решение. Она держала на ладони кусок меня, настоящего, — и чуяла его уменьшенным. Не слабым. Не спрятанным. Просто меньше ростом, чем я сам, — потому что я своей рукой задал ему этот рост.

Всю неделю я пытался океан спрятать — утопить, прижать, запихнуть поглубже. А прятать было не нужно. Нужно было сделать поверх себя другого себя. Поменьше. Ровно такого, каким меня и положено видеть чужому глазу.

Вот оно. Лежало у дитя на ладошке.

Я сгрёб Хину в охапку и подкинул к потолку. Она ойкнула, а на втором броске уже визжала и хохотала, болтая ногами.

— Ты чего?! — выдавила она сквозь смех.

— А того, — я поймал её и подкинул ещё раз, — что ты, мелкая, опять навела меня на отличную мысль.

Она вцепилась мне в плечи, отдышалась, состроила самую важную рожицу, на какую была способна, и заявила:

— Потому что ты глупый. А я умная. Тебе повезло, что у тебя есть я.

И крыть, как обычно, было нечем.

Дальше дело пошло быстро.

Само зерно я выгрыз из себя за месяц с лишним, едва не надорвавшись. А вот теперь, когда я понял, что нужно, всё оказалось куда проще. Я ведь не примарха ковал. Мне не надо было перекраивать ничью душу до самого донышка, выверять каждую крупицу. Мне надо было слепить пустышку. Болванку. Образ самого себя — но маленький, тихий, такой, чтобы чужой глаз скользнул по нему и принял за чистую монету.

Это была работа на пару дней, не больше. И крови она спросила всего ничего.

Я взял за основу то, что хорошо отпечаталось в памяти, — того офицера из посёлка. Не вялую его силу, какой он был, когда цедил угрозы и куражился. Я запомнил другое — как он полыхнул, когда высвободил меч. Как его рейацу вздулась, налилась, ударила в полную мощь, на какую он был способен. Вот этот его пик, эту вершину я и держал в памяти яснее всего — и вот по ней стал лепить. Крепкий, битый служака на пределе сил. Понятная, привычная чужому глазу величина, прикидывал я. Обычное дело.

Готовую болванку я тоже оправил в кулон — и спрятал под одежду, на грудь, где его не видно и где он всегда при мне. Хинин кулон лежал у неё поверх рубахи, на виду; мой — под рубахой, втайне. Близнецы, да не совсем: её делал расти, мой — казаться меньше.

А потом позвал Сугаю.

Старик пришёл, встал напротив — сухой, кривоватый, с вечным своим прищуром, которым он привык мерить чужую силу. Прищурился и на меня. И впервые за всё время я увидел на его лице растерянность.

Он молчал. Долго. Потом поскрёб щетину и сказал, осторожно, будто боясь ошибиться:

— Не чую, господин. Того, что раньше, — не чую. Был в вас… океан. Без дна, без краёв, я к нему уж привык, как к горе за окном. А сейчас гляжу — и нет его. Будто и не было вовсе.

///

Чай в чашке кончился.

Я моргнул, выныривая из этих полугодовых воспоминаний обратно — в тесную для меня лавку, к остывшему чайнику и улице за окном. Маска привычно лежала на груди под кимоно, тёплая, незаметная. За полгода я к ней притёрся так, что и сам почти забывал, что под рубахой у меня болтается фальшивый я.

А за воротами через дорогу что-то наконец зашевелилось.

Створки дрогнули и медленно, тяжело поползли в стороны. Толпа абитуриентов у входа качнулась, загудела, подалась вперёд. Полдень. Открыли.

Я отставил чашку и хотел было встать — и тут, обводя глазами лавку напоследок, поймал то, на что за своими мыслями полчаса не обращал внимания.

На меня смотрели.

Не в упор — украдкой, исподтишка, и тут же отводили глаза, стоило мне шевельнуться. Парочка за дальним столом, едва я повёл головой, разом уткнулась в свои чашки. Хозяйка, стоило мне поднять руку подозвать её, метнулась через весь зал так, будто я не чаю спросить хотел, а пожаловаться кому повыше. Согнулась в поклоне чуть не до пола.

— Ещё чаю, господин? Свежего? Сию минуту, господин, простите, что не уследила…

Не уследила. За остывшим чайником у гостя, который и сам полчаса сидел в облаках. Половой — крепкий малый, видавший виды, — поднося мне сдачу, держал поднос обеими руками и не поднимал глаз.

Я расплатился, оставил сверху, как принято, и вышел на улицу, хмурясь.

Что-то тут было не так. Я ведь нарочно сделал себя поскромнее. Обычный крепкий служака — так я метил. А вокруг меня вели себя не как с крепким служакой. Вокруг меня вели себя как с тем, перед кем стелются загодя, на всякий случай, чтоб потом не пожалеть.

— Перемудрил, что ли, где-то с уровнем, — пробормотал я себе под нос, переходя дорогу к воротам.

У ворот толпились абитуриенты — десятки, если не сотня. Я встал в хвост толпы, как все, и приготовился ждать: плечом к плечу, потея, пихаясь, переминаясь с ноги на ногу. Слиться. Стать одним из многих.

Не вышло.

Толпа передо мной разошлась сама. Без давки, без окриков — просто люди, едва я подходил, как-то незаметно подавались в сторону, освобождая дорогу, и отводили глаза. Оборванец из дальнего района, жавшийся к воротам, шарахнулся и уступил. Двое разодетых дворянских юнцов, что цедили слова через губу и держались наособицу от всякого сброда, при моём приближении смолкли и тоже расступились — и эти, и тот оборванец, такие разные, повели себя одинаково. Сброд ли, белая ли кость — силу тут чуяли все. И перед силой все одинаково жались к стенке.

А я при этом ещё и шёл не так, как ходят в очереди.

Я заметил это за собой не впервые. Тело Императора досталось мне не пустым — вместе с ростом, с разворотом плеч, с этой громадой костей и мышц мне передалась и привычка их носить. Я не умел горбиться и протискиваться. Я не умел ждать своей очереди, вжав голову. Ноги сами несли меня прямо, спина держалась сама, подбородок сам стоял ровно — походкой того, кто отродясь не уступал дорогу никому и кому уступали все. Я мог сколько угодно мысленно велеть себе быть скромнее — тело знало лучше. Тело было царское и вело себя по-царски, не спрашивая меня.

Так я и прошёл сквозь толпу — насквозь, от хвоста до головы, как нож сквозь подтаявшее масло. Люди расступались впереди и смыкались за спиной, перешёптываясь.

Дошёл до приёмной — низкого строения сразу за воротами, с распахнутой дверью, у которой топтались, ожидая, первые из пришедших. И туда я вошёл так же: разговоры на пороге смолкли, очередь подалась в стороны, кто-то аж прижался к косяку. Никто не возмутился, что я лезу вперёд. Все будто только того и ждали — чтоб я прошёл первым и перестал, наконец, нависать над ними.

Спорить с этим я не стал. Раз уступают — пройду. Я переступил порог и оказался в комнате.

В комнате за низким столом сидел старик.

Сухой, лысоватый, в чёрной форме — по виду из тех, кто своё уже отслужил и доживает на спокойной должности. Сидел, опустив веки, и, кажется, дремал. Принимай тут сопляков с утра до вечера — сам задремлешь.

Когда я вошёл, он приоткрыл один глаз. Лениво, по обязанности. А потом распахнул оба и уставился на меня.

Я видел, как это с ним делается. Как ленивая скука на лице сползает и сменяется сперва недоумением, потом живым, проснувшимся вниманием. Он смотрел на меня снизу вверх и явно прикидывал, кто к нему такой ввалился.

Маску я не снимал — она, как всегда, лежала под рубахой и делала своё дело. Должна была делать. Что старик там чуял своим чутьём, я знать не мог. Но дремать ему расхотелось напрочь — это было видно.

Он откашлялся. Подобрался. Натянул обратно служебное безразличие — не до конца, краем оно всё равно сползало.

— Имя, — сказал он, придвигая к себе лист и обмакивая перо. — Назовись.

И вот тут я запнулся.

Глупо, но запнулся всерьёз. Стою столбом, а сказать-то и нечего.

Имя. За полторы тысячи лет и сорок с лишним жизней через меня прошло столько имён, что я давно перестал считать их за что-то важное. Одно доставалось мне вместе с телом — носи, раз прежний хозяин звался так. Другое лепили родители при рождении, не спрашивая. Я их донашивал, как донашивают чужую одежду с чужого плеча, и ронял без сожаления, едва жизнь подходила к концу. Имя — это бирка. Ярлык, чтоб чужие знали, как тебя окликнуть. Не больше.

И вот стоя перед этим стариком с занесённым пером, я вдруг поймал себя на простой вещи, до которой за два года так и не дошли руки.

У меня же тут нет имени.

Совсем. Никакого. Два года в этом мире — а имени я себе так и не завёл. Незачем было. Хина звала меня по-своему, остальные — «господином», и меня это вполне устраивало. А теперь спросили имя — а его нет. Просто нет.

Ну что ж. Раз нет — выдумаем. Прямо сейчас.

Я на секунду задумался. И, как это часто бывало, мысль сама свернула к иронии. Тело я ношу не своё — оно досталось мне от Императора Человечества, того самого, из моих земных побасенок. Поделился со мной щедро — рост, плечи, эту царскую осанку, перед которой стелется чайная и расступается толпа. Так отчего бы не уважить? Возьму и имя его. Невелика плата за такое тело.

— Неот, — сказал я.

Старик обмакнул перо, вывел.

— Родовое имя?

Тут я почти усмехнулся вслух. Родовое. Какой такой род у горы неизвестно чего, выползшей из дальней дыры. Но раз уж пошла такая игра — раз уж назвался именем Императора, — то и фамилию стоило взять ему под стать. Что-нибудь увесистое, старое, из тех, что носят, не объясняя.

— Сигиллит, — сказал я. — Неот Сигиллит.

Старик вывел и это. Вывел с нажимом, аккуратно — как пишут имя, которое, чует душа, ещё не раз попадётся на глаза.

///

Дальше всё было скучно и быстро.

Экзамены я сдал — а как иначе. Проверяли там немного: сколько в тебе духовной силы да насколько ты грамотен и развит — не дикарь ли вовсе с дальних окраин. Силы во мне было хоть отбавляй, грамоте за сорок жизней я обучился крепко. Так что прошёл я легко, ровно настолько способным, чтобы выглядеть очень одарённым, но не пугающе. Хотя после того, что творилось в чайной и у ворот, осторожничать было уже поздновато.

Меня зачислили. Сразу в Первый класс — туда отбирают самых одарённых, тех, кого учат по ускоренной программе и раньше выпускают в отряды. Ну, пусть Первый. Мне же меньше потом притворяться прилежным.

А поселили меня и вовсе занятно. Не в общих казармах, где набивают новичков по дюжине в комнату, а в отдельном крыле — чистом, тихом, с резными перилами и слугами в коридорах. В том крыле жили дети благородных домов, отпрыски старых фамилий, привыкшие к простору и услужению с пелёнок. Меня поселили к ним, не моргнув глазом и не задав ни единого вопроса. Назвался Сигиллитом, держался как Сигиллит, а уж фонил так, что поди подступись с расспросами, — стало быть, из высоких, иначе и быть не может. А благородных о происхождении не допрашивают. Невежливо, да и себе дороже.

Я не спорил. Отдельная комната, тишина, никто не лезет — чего ещё надо. Я разделся, повесил кимоно на крюк, проверил, как всегда, что маска на груди на месте, и завалился на непривычно мягкую постель.

Хороший выдался день, подумал я, засыпая. Всё прошло как по маслу. Затесался, назвался, прошёл. Завтра начнётся учёба. Со временем дойдёт черёд и до занпакто — всё по плану, спешить некуда.

Я почти уснул.

И уже на самом краю сна, когда мысли расплываются и теряют вес, в голове сама собой всплыла дневная картинка: согнутая пополам хозяйка, опущенные глаза полового, толпа, что раздаётся передо мной, как вода.

А следом — будто кто холодной воды плеснул за шиворот.

Я открыл глаза. Уставился в тёмный потолок.

— Я идиот, — сказал я вслух, в пустую комнату.

Я провёл ладонью по лицу, сверху вниз, медленно.

Полтора тысячелетия за плечами, сорок жизней, ум, которым я так гордился, — и я сел в лужу на самом простом. На мерке. На том, с чего собственно слепил свою хвалёную маску.

Я ведь брал за образец того офицера. Кудо. Но не тихого Кудо, не того, что куражился над старостой и цедил угрозы. Я взял его на пике — каким он стал, когда высвободил меч. Когда его сила вздулась во весь рост, в полную мощь. Вот эту вершину я и отлил в свою болванку, прикинув по дурости, что выставляю наружу обычную, заурядную, никого не пугающую величину.

А она была не заурядная. Совсем.

Я-то помнил тех офицеров по своим земным побасенкам — там их была тьма, они мелькали где-то на втором плане, чуть выше рядовых, расходный материал перед настоящими силачами. Лейтенант, офицер — эка важность, думал я. Мелкая сошка.

Только в моей памяти они и были мелкой сошкой — потому что рядом с ними стояли чудовища, перед которыми терялся всякий. А тут, в этом времени, тех чудовищ ещё нет. Не народились. Здесь, сейчас, сила вроде той, что я выставил наружу, — это не «мелкая сошка». Это очень, очень много. Это уровень, до которого здешним бойцам расти и расти, а большинству — не дорасти вовсе.

Я гордо нацепил на себя личину капитана.

И с этой личиной — с рейацу, от которой у бывалых поджилки трясутся, — припёрся к воротам тихонько просочиться в толпе сопляков. Незаметным. Серым. Одним из многих.

Я лежал, смотрел в потолок и тихо, беззвучно хохотал, трясясь всем своим громадным неуместным телом. Незаметный абитуриент Неот Сигиллит. Гроза первых районов. Тихоня.

Ну хоть в дворянское крыло определили. И на том спасибо.

Ирисы в восточном саду цветут недолго — недели две, потом всё. И в эти две недели мне разрешают приходить туда с ножницами и срезать цветы для своих комнат. Разрешают — это важное слово. В доме Кучики разрешения спрашивают на всё. Я спрашиваю на всё.

В то утро я успела срезать три стебля.

— Одзё-сама. Вас ждёт Кэйдзан-сама.

Слуга стоял поодаль и смотрел в землю. Я положила ножницы. Отец не звал меня неделями. А когда звал — это всегда значило одно: где-то что-то решили. Про меня. Без меня.

Ирисы так и остались лежать на камне.

В кабинете пахло сандалом и старой бумагой. Отец сидел за столом прямой, как всегда, и глаз на меня не поднял — ни когда я вошла, ни когда кланялась, ни когда опускалась на колени у порога. Отец вообще не тратит взгляд попусту. Я никуда не денусь — значит, и смотреть на меня незачем.

— Ты зачислена в Академию духовных искусств, — сказал он. — Набор через восемь дней. Сборы начнёшь сегодня.

Я склонила голову. Слушаюсь. И только с опущенной головой до меня дошло, что он сказал.

Академия. Какая Академия?

Об Академии в моей жизни не было ни слова — никогда, ни разу, даже в шутку. Дочерей наложниц не учат искусствам шинигами. Нас учат другому: чай, каллиграфия, умение молчать красиво. Потому что судьба наша известна заранее: уйти в чужой дом, принести туда фамилию Кучики, укрепить нужную связь. Меча и кидо в этом не было и быть не могло.

— В твоей группе будет учиться человек, — продолжал отец. Голосом, каким перечисляют расходы. — Семья смотрит за ним с того дня, как он объявился в первых районах. Появился из ниоткуда. Узнать о нём не удалось ничего. Ни рода, ни прошлого, ни одного человека, кто знал бы его раньше. Вероятнее всего, пришёл с дальних окраин. Сила в нём — порядка капитанской. Если время подтвердит это — он поднимется высоко. Дом намерен быть к нему ближе прочих.

Тут он на меня посмотрел. Спокойно, серо, никак. У всех старших Кучики один и тот же взгляд, я его знаю с детства.

— Присмотрись к нему. Не спеши. Если он таков, каким кажется, — сблизься. Остальное тебе скажут, когда придёт срок.

— Слушаюсь.

— Можешь идти.

И всё. Вся моя прежняя жизнь кончилась за время, за которое заваривают чай. Восемь дней на сборы, десяток фраз — и ни одна из них не была вопросом.

Восемь дней я собиралась и складывала в голове то, что сказал отец. Выходило всегда одно и то же.

Из ниоткуда. С дальних окраин. Сила капитанского порядка.

Самородков с окраин я видела. Их иногда привозят в Сейрейтей — Готэй подбирает таких по глуши, отмывает и ставит в строй. Огромные, тёмные от солнца, глаза как у зверя, которого накормили, но не приручили. И сила у всех одна: прёт во все стороны, давит на каждого, кто рядом, а хозяин её не держит. Не потому что не хочет — потому что не умеет. Его никто не учил, он так и вырос, как бурьян.

Вот к такому мне велено присмотреться. А потом сблизиться. Улыбаться ему. Разговаривать с ним. Терпеть, как он смотрит, — а смотреть он будет так, как все они смотрят на дворянок. Жадно. Как на чужую еду.

Я умею не плакать, меня этому учили вместе с каллиграфией. Я и не плакала. Только в сад с ножницами больше не ходила.

Дикаря я вычислила раньше, чем увидела. Ещё до первого занятия о нём говорило всё дворянское крыло: громадный, сильный до неприличия, фамилия звучная, но никто её раньше не слышал. Сходилось всё. Так что в первое утро я входила в учебный зал готовой: знала, кого искать глазами, и лицо надела заранее.

Лицо не понадобилось.

Сила пришла раньше него. Через стены, издали — накатила и легла на весь зал разом. Я ждала, что меня придавит, я к этому готовилась. А она легла как тепло. Выходишь из тени на солнце — вот так. Огромная, ровная, спокойная. Ни рывков, ни напора, ни усилия. Ничего из того, что я собиралась терпеть.

Сила самородка хлещет и давит. Эта — грела.

Я стояла и не понимала, кто это может быть. Потом поняла. И не поверила.

Он вошёл — и я увидела его сразу, выше любого в зале. Но первым я заметила не его. Я заметила, как перед ним расступаются. Никто не отходил нарочно — люди просто оказывались не у него на пути, сами, заранее, и он шёл через зал по прямой, будто по-другому и не ходят. И вот что было страшнее всего: он этого не видел. Не принимал почтение, как принимают сильные, — а просто не замечал его. Как не замечают воздух. Так держится только тот, кому уступали всегда. Всю жизнь. Везде.

Меня с детства учили читать людей. По осанке, по шагу, по тому, как человек входит в комнату. И я думала, что видела всё, чем может удивить порода, — я выросла в доме Кучики, выше у нас не бывает.

Передо мной через зал шёл человек из ниоткуда. И порода в нём была старше и выше всего, что я видела дома.

Так не бывает. Это я знала твёрдо. И это шло прямо на меня.

Он прошёл в трёх шагах — и сила сгустилась. Обняла, залила всё. Ровная во все стороны, как свет от солнца, и, как солнцу, ей не было до меня никакого дела. Грейся, не грейся — оно светит не для тебя. И где-то под этим теплом, глубоко, лежало то, от чего у меня перехватило дыхание.

Этому свету всё равно. Он может согреть. Он может сжечь. Это одно и то же солнце.

Опомнилась я, когда он уже прошёл, — стою, ладонь прижата к груди.

Дикарь с окраин. Немытый мужлан со звериными глазами. Я вспомнила всё, что навоображала себе за восемь дней и дорогу, и мне стало стыдно и смешно разом. А сквозь стыд медленно доходило главное: задание, которое в кабинете отца выглядело простым и грязным, только что стало другим.

К такому — присмотреться. С таким — сблизиться.

С тем же успехом отец мог велеть мне сблизиться с солнцем.

* * *

Информационный голод — штука тихая. Он не воет, не сводит кишки, не гонит на стену. Просто лежит в тебе ровным камнем, год за годом, и ты к нему привыкаешь, как привыкают к застарелой ломоте: ноет — и ладно, своё ведь, родное. А потом тебя сажают за низкий стол в библиотеке, кладут перед носом свиток с разбором первого десятка путей связывания — и камень вдруг сходит. Вот тогда-то и понимаешь, сколько он весил.

Две недели. Всего две недели за этими стенами, а я уже глотал писаное знание жадно и некрасиво, как глотает хлеб тот, кто долго не ел: торопясь, давясь, забывая прожевать.

Смешно. Сорок с лишним жизней за спиной, без малого полторы тысячи лет за плечами — а сижу над чужой бумагой и млею.

В Руконгае я строил вслепую. Всё, что я там слепил — кристаллы, завесу, манок, искру, — я выколупывал из себя на ощупь, на крови, на чужих смертях, потому что спросить было решительно некого. Память о далёком сериале, отсмотренном в первой ещё жизни, давала только контур: общую форму, силуэт, тень от вещи. А внутри силуэта зияла дыра, и дыру эту я латал догадками. Догадки мои чаще сбывались, чем нет. Но знание, добытое на ощупь, всегда обходится дорого.

А тут всё уже было записано. Не мной — до меня. Кто-то уже набил эти шишки, и не по разу, и сел и записал: так — можно, так — не смей. Чтобы следующий не набивал. Я переворачивал лист и тихо умилялся. Цивилизация, она ведь вся про это: чужие шишки, записанные на бумагу.

А ещё это была магия.

В первой моей жизни — той, земной, изначальной — никакого волшебства не было и в помине. Обычный мир, обычные законы: небо да камень, и ничего сверх того. Зато потом, в других жизнях, магия мне попадалась, и не раз. И всякий раз я кидался в неё с одинаковым жаром — разбирать, понимать, пробовать на зуб. Чудо, которого не знал в детстве, не приедается. Сколько ни встречай его — оно остаётся чудом.

А тут — вот оно, на бумаге. Настоящее, рабочее. Выучи, скажи вслух — и сбудется. И тысячелетний дед во мне сидел над «путём связывания номер один» и обмирал, как мальчишка.

Я и сам над собой посмеивался. Сижу, понимаешь, читаю самое начало, азбуку для желторотых, — и сердце колотится. Срам.

А когда первый восторг оседал, я начинал смотреть на это дело иначе — как смотрю на всё, что хочу разобрать до винтика. И видел: мало того что магия, она ещё и разложена по полочкам. Слова перед заклятием — не колдовское бормотание для красоты. Это формула. Берёшь рыхлое намерение, зажимаешь в твёрдую форму — и отливается всякий раз одинаково. И главное: это можно отдать другому.

Вот от этого у меня уже не сердце колотилось. Чесались руки.

День в Академии расчерчен заранее, весь, от подъёма до отбоя. Я думал, взвою. А распробовал — и понравилось. После двух лет, когда каждое утро я сам решал, на что положить силы и кому из мёртвых сегодня не дать умереть второй раз, чужой распорядок оказался почти отдыхом. Звонок — теория. Звонок — поле. Звонок — клинок. Думать, куда себя девать, не приходилось; за тебя уже подумали. Своё дело тут знали.

Первые две недели налегали на теорию, к железу подпускали скупо — час-другой с деревянным мечом, размяться, не более. Оно и понятно: сперва объясни новичку, с какой стороны за силу держаться, потом уже давай её в руки.

С кидо вышло занятно.

Зал был длинный, с земляным полом, утоптанным до камня, и рядами вкопанных столбов по пояс высотой — мишени. Преподаватель, сухой человек с тихим голосом, прошёлся вдоль строя и велел самое простое: первый путь связывания. Стянуть мишень, обездвижить. Связать, а не ударить.

Половина группы взмокла сразу. Я смотрел на однокашников и почти им завидовал: парень слева от меня тужился так, что побагровел, — а с пальцев у него сходила едва заметная дрожь воздуха, и столб стоял как стоял. Им не хватало. Они выскребали из себя искру, чтобы заклятие хотя бы затеплилось.

У меня было ровно наоборот.

Я сложил руки, как показывали, произнёс короткую формулу — и постарался отмерить самую малость. Каплю. Донце капли. А связывание сошло с ладоней, дошло до столба — и столб с сухим треском переломился пополам, будто его не стянули, а ударили обухом.

В зале стало тихо.

— Сигиллит. — Преподаватель смотрел на обломок, потом на меня, и в глазах у него была не злость, а тихая озадаченность. — Связывание держит. Оно не бьёт. Меньше силы. Гораздо меньше.

Я кивнул и попробовал ещё. Меньше — это легко сказать. Сила во мне не привыкла к таким наперсткам; она шла потоком, и я зажимал поток до тонкой струйки, и всё равно для первого круга струйка эта была слишком полноводной. Связал второй столб так бережно, будто пеленал младенца, — он выдержал. Но я успел вспотеть не от усилия, а от того, как старательно я это усилие сдерживал. Смех да и только: вся группа выгребала себя досуха, чтобы дотянуть до нормы, а я обливался потом, лишь бы до нормы не дотянуться.

Учитель кидо после этого приглядывал за мной по-особому. Не злобно — настороженно, как приглядывается мастер к инструменту, который мощнее, чем удобно, и того гляди пойдёт трещиной не там, где надо.

И не он один приглядывал.

И ещё одно я распробовал не сразу: как на меня тут смотрят.

Я ведь ещё ничего не показал. Ни силы в деле, ни нрава — хожу на занятия, ем, сплю. А вокруг меня уже стояла тихая зона почтения: голоса при мне ниже, поклоны глубже, чем положено новичку без известного дома. Тело моё держало спину само, по старой памяти, — а здешние такое читают сходу, их этому с пелёнок учат.

После занятий ко мне подходили. Не запросто подходили — бочком, с поклоном, выждав момент. Сыновья и дочери небогатых дворянских семей. Заговаривали о погоде, о кормёжке, нахваливали зал — а потом, кругами, осторожно, к делу. Откуда я. Кого знаю в столице. Что думаю делать после выпуска. И непременно ввернуть, будто к слову пришлось, чем хорош их дом: связи, земли, родня при должностях.

Прибрать меня к рукам никто из них и не мечтал — не их это полёт, и они это понимали лучше меня. Расчёт у них был длиннее и честнее: вот идёт наверх человек, и пока он ещё студент, пока ничей, — успеть оказаться полезным. Угодить сейчас, чтобы потом, когда поднимется, был должок. Я их не виню. На их месте я бы рассуждал точно так же.

Я отвечал. Помногу и ни о чём. Улыбался, кивал, ронял что-нибудь уклончивое — и человек уходил с полной пригоршней тумана. Откуда я? Издалека. Какие планы? Поглядим. К кому пристану? А вот это славный вопрос. Чем меньше я отвечал, тем загадочней становился, и тем плотней вокруг меня вились. Меня устраивало. Пусть гадают.

А ещё — и это было поинтереснее всей этой возни — за мной приглядывали те, кого я не видел.

Маска глушила фон, не чутьё. Сенсорика работала сама, как слух. И время от времени этот слух ловил чужое внимание — ровное, терпеливое, без суеты. Не однокашник, что косится через плечо. Кто-то поставленный. Кто-то, кому велели смотреть и не лезть. Таких я насчитывал то одного, то двух, в разные дни разных, и держались они умело — не будь я по силе выше любого в этих стенах, не различил бы их вовсе.

Крупные дома пока молчали. Ни заходов, ни подсылов — только это ровное чужое внимание издали. Приглядываются, прикинул я. Не торопятся. Большие игроки не суют руку в воду, не промерив глубины. А меня они пока не промерили.

С мечом нас до того дня всерьёз не трогали. Так, разминка: стойки, шаги, как держать боккэн, чтоб не отбить себе пальцы. Вёл это всё молодой сенсей — жилистый, быстрый, с поставленным голосом. И вот он-то меня невзлюбил.

Я заметил это сразу, на первом же занятии. Так смотрят на чужую вещь, которую поставили в твою комнату, тебя не спросив. Чем я ему не угодил — понятия не имею. Стоял в общем строю, махал деревяшкой по счёту, как все, вопросов не задавал. А он, проходя вдоль строя, всякий раз цеплял меня взглядом, и взгляд этот был нехороший.

Ну, невзлюбил и невзлюбил. Я за свои жизни побыл нелюбимым у стольких людей, что одним больше — не убыток.

А на третьем занятии он меня вызвал.

— Сегодня, — сказал он, прохаживаясь перед строем, — я покажу вам, что такое настоящее искусство меча. Не стойки. Не счёт. Искусство. — Он остановился. — Для этого мне нужен противник покрепче. Сигиллит. Выходи.

Я поднял брови. Из всего строя — новичка, который три занятия как держит деревяшку? Для показа мастерства берут старшего ученика или второго наставника — это везде так, в любом зале любого мира. Но спорить я не стал. Велели выйти — вышел. Встал напротив, поклонился, как учили.

И тут он улыбнулся.

Вот эта улыбочка мне всё и рассказала. Я таких видел тысячи — на сотне лиц, в десятке миров, и значат они всегда одно. Так улыбается человек, который уже выиграл. Ещё не побеждает — а уже смакует твоё поражение, заранее и не торопясь.

И картинка сложилась сама, простая как мычание. Стоит здоровенный новичок, силы немерено — об этом гудит вся Академия. А умения откуда? Три занятия деревяшкой по счёту. Отделай такого прилюдно, красиво, по всем правилам искусства — и вот тебе авторитет на годы вперёд, дёшево и сердито. Сильных бить выгодно. Особенно если сильный не умеет драться.

Догадка, не более. В голову к нему я не лазил. Но улыбочка была уж больно разговорчивая.

Не люблю таких. К дуракам, к гордецам, к карьеристам отношусь спокойно — навидался, привык, люди как люди. А вот тех, кто самоутверждается об того, кто ответить не может, — не люблю. Старая зарубка, ещё с первой жизни. За тысячу лет не стёрлась.

— К бою, — скомандовал он.

Я встал в стойку. Первую, ученическую, ту, что нам ставили на разминке.

Ладно, подумал я. Поглядим, какое у тебя искусство.

* * *

Когда сенсей вызвал его, я подумала: вот оно. Сейчас я увижу то, о чём должна буду писать домой.

Соберись, сказала я себе. Смотри внимательно. Запоминай.

Они поклонились друг другу, и я успела заметить, как сенсей улыбается. Нехорошо, не по-учительски. Я видела такие улыбки дома, на чаепитиях со старшими: так улыбается взрослый, который уже всё решил про собеседника, — а собеседник ещё нет.

— Бой!

Сенсей сорвался с места так, что я не увидела первого шага. Только что стоял — и уже там, рядом с новичком, и боккэн идёт сбоку, в полную силу, без учебной скидки. Я выросла среди людей меча. Я знаю, как выглядит удар, которым учат, и как выглядит удар, которым бьют. Это был второй.

Кто-то в строю охнул.

А я подумала — быстро, гадко, по-выученному: покалечит. Сейчас покалечит, при всех, и всё, к чему меня готовили, кончится на третьем занятии, не начавшись. И следом — стыдно признаться — подумалось: что я напишу отцу?

Удар не дошёл.

Я не поняла, как. Не увидела. Боккэн сенсея просто оказался отбит в сторону — коротко, спокойно, как отводят ветку с дороги. Новичок не сдвинулся с места. Стоял в своей ученической стойке, ровно, будто всё ещё ждал начала.

Сенсей ударил снова. Серией — три, четыре, пять, я сбилась: удары сыпались чаще, чем я успевала считать. Сверху, сбоку, в колено, в горло. Так не бьют на показах. Так бьют, когда хотят сломать.

И всё уходило в пустоту.

Он не защищался — вот что было непонятно. Не так, как защищаются: без напряжения, без стойки на отбив, без того короткого сжатия всем телом, которое бывает у каждого, кто принимает удар. Он просто всякий раз оказывался чуть не там, куда били, а его деревяшка — ровно там, где надо. Сдвинется на пол-ладони, на четверть шага — и всё. Будто он этот бой уже видел и теперь лениво пересматривал.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Потому что поняла, на что это похоже. Один раз в жизни я видела такое — маленькой, дома: старший мастер меча главной ветви разминался с тремя слугами-фехтовальщиками разом. Им было тяжело. Ему было скучно.

Вот это было сейчас. Только тому мастеру — четыре сотни лет.

А этому полагалось быть дикарём с окраин, который три дня как узнал, с какой стороны у меча рукоять.

Улыбка сходила с лица сенсея медленно, удар за ударом. И чем меньше её оставалось, тем злее он бил.

* * *

Скучно мне стало на пятом ударе.

Бил он хорошо, не отнять. Школа за ударами стояла настоящая, многолетняя: связки чистые, переходы грамотные, ноги работают. По здешним меркам — мастер, и не из последних. Лет через двести, если бы тянул лямку и не дурил, вышел бы из него толк.

Но читался он, как букварь.

Каждый удар он готовил лицом. Глаза — туда, куда сейчас пойдёт боккэн. Плечо — за полвдоха до замаха. К пятому удару я уже не следил за его деревяшкой, незачем было: он сам всё рассказывал, заранее и подробно. Бей он хоть вдвое быстрее — не поменялось бы ничего. Телеграф остаётся телеграфом, на какой скорости ни стучи.

И вот что было любопытно: скидок на новичка он не делал. Совсем. Бил в полную силу, в сустав, в горло, на слом. В учебном зале, на третьем занятии, при всём строе. Не успей я — и лежать бы новичку с пробитой головой. Видимо, так и было задумано: не убить, понятно, но уронить — больно и некрасиво. Чтоб запомнили все.

Ну что ж. Урок так урок. Только давать его буду я.

Одно я решил сразу, ещё до того, как сменил стойку: калечить нельзя. Хоть руки и чесались, врать не буду. Но он тут не сам по себе — он преподаватель Академии. За ним должность, а за должностью кто-то, кто его на неё ставил. Покалечь я его — пойдут вопросы, комиссии, разбирательства, и весь мой план тихой учёбы накроется из-за одного дурака с амбициями. Нет уж. Пара оплеух. Обидных, прилюдных, чтобы дошло и до него, и до зрителей. И хватит с него.

Я перестал отступать.

Его боккэн пошёл сверху — я шагнул внутрь удара, под замах, и хлопнул его по пальцам. Несильно. Оплеуха, не удар. Он отдёрнул руку, перехватил, отскочил — быстро, грамотно: школа сработала раньше головы. По глазам было видно — ещё не понял. Решил, случайность.

Я дал ему замахнуться ещё раз. Шагнул внутрь. Хлопнул по тем же пальцам.

Вот теперь понял.

Дальше я просто пошёл вперёд.

Ничего хитрого я не делал. Шаг — и я в его дистанции. Он отбил, отступил. Шаг — я снова в ней. Хлопок по предплечью. По плечу. Плашмя по рёбрам — звонко, на весь зал. Я не бил, я отвешивал оплеухи, размеренно и буднично: за искусство — раз, за горло на третьем занятии — два, за улыбочку — три.

Школа его сыпалась на глазах. Связки ударов рассыпались, ноги стали врать, замах пошёл от злости, а не от головы — а злость в мечах плохой советчик, хуже только страх. Страх подошёл следом.

И тогда он прыгнул в сюнпо.

Воздух хлопнул, сенсей исчез — для всего зала. Сзади-слева, на выдохе, с разворота в шею: красиво, ничего не скажешь, последний козырь, и не из дешёвых. Для здешнего новичка — смерть или позор.

Беда его была в том, что двигался он быстро, а решал — медленно. Куда он выйдет из шага, я знал раньше, чем он туда вышел: тело его кричало об этом, как и прежде, только теперь громче и с перепугу. Я даже поворачиваться толком не стал. Отклонился, пропустил его боккэн мимо уха и ударил рукоятью снизу в запястье — коротко.

Деревяшка его взлетела под потолок.

Пока она крутилась в воздухе, он дёрнулся за ней — рефлекс, последнее, что осталось от его школы. Не успел. Мой боккэн лёг ему на шею раньше, плашмя, мягко. Так и замерли: я с деревяшкой у его горла, он — с пустыми руками и задранным подбородком.

Сзади грохнулся об пол его боккэн — и в зале стало очень тихо.

— Спасибо за урок, сенсей, — сказал я и опустил боккэн. Поклонился. — Очень поучительно.

И пошёл на своё место в строю.

А вот что было в этом всём по-настоящему интересно — так это не сенсей.

Сенсея я выкинул из головы раньше, чем дошёл до своего места. А вот чужое внимание — то самое, ровное, поставленное, что пасло меня с первых дней, — выкинуть не вышло. Потому что в тот момент, когда я перестал отступать и пошёл вперёд, оно изменилось.

Подалось.

Не знаю, как сказать точнее. Чутьё моё — не глаза: кто смотрит, я не вижу, я чую, как смотрят. До того дня смотрели ровно, издали, вполглаза — так дежурный смотрит на ворота, в которые никто не ломится. А тут — будто разом подались вперёд. Внимание сгустилось, подобралось, впилось. Пока я гонял сенсея по залу, за мной следили так, как следят за тем, ради чего сидели в засаде.

Бой кончился — и оно отхлынуло. Снова ровное, снова издали. Дежурное.

Я встал в строй, опустил боккэн и подумал: занятно. Очень занятно.

Думать дальше не стал. Не время и не место: вокруг строй, впереди урок, а такие мысли любят тишину. Отложил на потом.

* * *

В зале никто не дышал. Я — точно нет.

Сенсей стоял посреди зала с пустыми руками. Целый, на ногах — ни крови, ни увечий, даже кимоно не порвано. Его просто отшлёпали. Прилюдно, неторопливо, звонко — как зарвавшегося мальчишку, и от этого было страшнее, чем от любой крови. Кровь — это бой. А это боем не было вовсе.

Новичок поблагодарил его за урок — за урок! — поклонился и пошёл в строй. Спокойно, тем же шагом, каким утром входил в зал. Не запыхался. Не вспотел. На лице — ничего, ровное вежливое ничего, как у слуг главной ветви.

А я смотрела на него и слышала, как у меня колотится сердце.

Потому что вот теперь до меня дошло до конца. Сила капитанского порядка — полбеды, про неё отец знал и без меня. Но эта манера боя, эта скука в каждом движении, это «спасибо за урок» — такому не учатся за три занятия. Такому и за триста лет не учатся. Перед строем только что стоял мастер — такой, каких я видела однажды в жизни. У того за плечами были четыре сотни лет.

И никто не знает, откуда взялся этот.

Вечером я села писать отцу. Письмо вышло короткое: потенциал подтверждаю, начинаю сближение. Я перечитала его три раза, запечатала и долго сидела над ним, сложив руки на коленях.

Сближение. С этим.

Я подумала про девочек из боковых ветвей, которых готовили, как меня: улыбка, чай, умение нравиться. Нас натаскивали на мужчин. К нему эти уроки не подходили.

Ладно. Зайду, как учили: в библиотеке, со свитком, случайно. На других, говорят, срабатывает всегда.

Должно же сработать и с ним.

* * *

Вечерами я сидел в библиотеке. Это было лучшее место во всей Академии: тихо, свитков — горы, и никто не лезет с разговорами. Святое место, по моим меркам.

Вот туда она и пришла.

Я приметил её раньше, чем она открыла рот, — она успела трижды пройти вдоль полок. Туда — с пустыми руками. Обратно — со свитком. Снова туда — уже с двумя, и оба, судя по тому, как она их несла, были ей нужны, как рыбе зонтик.

А я её знал. В лицо и по разговорам — в группе она была вторая, о ком крыло говорило почти столько же, сколько обо мне. Девочка из Кучики. Боковая ветвь — но Кучики есть Кучики: эту фамилию здесь произносят на полтона ниже остальных слов.

И до того вечера эта фамилия ко мне не подходила и близко.

— Простите... — Голос у неё оказался ровный, поставленный, и сорвался он только на втором слове. — Этот свиток... вы ведь читаете Эйдзо? Третий том?

Я читал Эйдзо. Третий том лежал у меня под рукой — и со стороны узнать его было нельзя: свиток как свиток, ярлыком вниз. То есть она знала, что я его взял. Поинтересовалась заранее.

— Читаю, — сказал я. — Нужен?

— Нет! То есть... — Она сбилась, поправила рукав, хотя рукав был в порядке. — То есть да, но это не срочно. Я просто... удивилась. Его редко берут. Он считается сложным.

Села она через одно место от меня — не спросив, но и не вплотную: ровно на той черте, где приличие ещё цело, а разговор уже возможен. Расчёт верный. Кто-то её этому учил, и учил неплохо. Вот только исполнение...

Исполнение было — чистое золото.

Она сидела неестественно прямо, держала свиток вверх ногами первые полминуты — потом заметила, перевернула, и уши у неё порозовели. Улыбалась по счёту: подняла глаза — улыбка, опустила. Подняла — улыбка. Каждый вопрос был подводкой, и подводку было видно за версту: а откуда вы, а правда ли вы издалека, а какие науки вам ближе, а трудно ли вам тут, среди... — тут она запнулась и не сказала «среди нас», но я услышал.

Господи, думал я, кивая и отвечая ни о чём. Дитя. Чистое дитя.

Я за свои жизни повидал женщин, которые такими разговорами вынимали из мужчин военные тайны вместе с душой. Профессионалок, у которых каждый взгляд стоил денег и каждая пауза была выверена до вдоха. На их фоне девочка рядом со мной выглядела как первоклассница, читающая стихи на табуретке: всё выучила, всё помнит — и ничего живого. Её отправили работать, не научив работать. Дали урок, велели сдать — и она сдавала, честно, старательно, по пунктам, сбиваясь и краснея на каждой сбивке.

Злиться на это было невозможно. Умиляться — сколько угодно.

А один раз из-под выученного проглянуло живое. Я в очередной раз ушёл от вопроса — издалека, мол, бывал там и сям, — и она вдруг забыла улыбнуться по счёту. Посмотрела на меня прямо, по-настоящему, и спросила совсем не по уроку:

— Вам ведь смешно сейчас, да?

И сама испугалась, что спросила.

Вот тут она мне понравилась. Не та, выученная, со свитком вверх ногами, — а эта, на секунду настоящая, с досадой в голосе. Живая девочка, которая видит, что у неё не выходит, и которой это надоело.

— Нет, — сказал я. И не соврал ни словом: — Мне давно не было так приятно беседовать.

Она моргнула, не зная, куда это положить. Решила не разбирать — собрала свои свитки, оба, поклонилась ровно настолько, насколько положено, и ушла, ни разу не позволив спине дрогнуть.

А я остался сидеть над Эйдзо и думал.

Кучики. Вот и первый ход от больших. Не управляющий с предложением, не приглашение в дом, не серьёзный разговор в кабинете — девочка со свитком, румянцем и заученными вопросами. Самый осторожный ход из всех возможных: и не ход вроде бы вовсе, а так, студентка любопытствует. Всегда можно сделать вид, что ничего и не было.

Зачем именно она — гадать можно было до утра. Прощупать. Приручить. А может, и дальше: в старых домах сильную кровь не нанимают — её вводят в семью, и девочки для этого подходят лучше управляющих. Может, так. Может, эдак. Спрошу — соврут.

Я свернул Эйдзо и пошёл к себе.

Что ж. Сам фонил — сам и принимай гостей.

У себя я сел подбивать итоги.

Привычка старая: кончился день — посчитай, что он тебе принёс. В Руконгае я считал брёвна и мешки, тут счёт пошёл потоньше.

Считал я вот что.

Сенсея нам заменили в тот же день — без объяснений, тихо, как тут делается всё. Дзандзюцу теперь вёл старик, который обычно занимался старшими группами. А про прежнего я походя расспросил старшекурсников — кто таков, давно ли учит. И услышал занятное: никто его толком не знал. Появился в Академии в этом году. Раньше его здесь не видели.

В этом году. Аккурат к моему набору.

Может, совпадение. Молодых наставников нанимают каждый год, кто-то из них дурак — дело житейское. Но уж больно складно легло одно к одному. Новый сенсей, который с первого взгляда невзлюбил самого приметного новичка. Который вызвал его на третьем занятии и бил на слом, без скидок, на глазах у всего строя. И наблюдатели — те, что пасут меня с первых дней, — которые именно в тот момент подались вперёд и смотрели так, будто ради этого и сидели.

Если сложить, выходило похоже на проверку. Не мастерства — какое мастерство на третьем занятии. Выдержки. Стоит некто с силой капитанской меры, и никто не знает, есть ли у этой силы голова. Дёрни его прилюдно, ударь всерьёз, дай законный повод — и смотри. Сорвётся, изувечит — значит, зверь, и говорить с ним надо как со зверем. Сдержится — значит, с ним можно говорить.

Я сдержался. Пара оплеух и поклон — мягче некуда, хоть по дворянским меркам, хоть по казарменным. Если это был экзамен — я его сдал. Если не было — проучил дурака. Тоже не убыток.

А наверняка я не знал и знать не мог. И ладно. Я давно не путаю «складно выходит» и «так и было» — на этой путанице горят люди поумнее меня.

Дальше по счёту шла девочка.

Тут и считать было нечего, всё на виду: большие дома присмотрелись, прикинули — и сделали первый ход. Осторожный, мягкий, с возможностью всё отыграть назад. Девочка со свитком — это не предложение. Это вопрос: а поговорить с тобой вообще можно?

Можно, можно. Говорите. Я даже отвечать буду — ни о чём, зато вежливо.

И вот что выходило по итогам, если совсем честно. Две недели в Академии — а вокруг меня уже: дворянский молодняк со своими услугами, слежка на полный день, странный сенсей с очень удобной злостью и Кучики со своей девочкой. Густовато для тихого студента.

А ведь я сюда шёл за неприметностью. Серым мальчишкой из толпы, помните такого? Тихо отучиться, тихо взять своё, тихо уйти.

Смех один.

И винить, кроме себя, некого — вот что главное. Это я выставил на экзамене силу капитанской меры. Сам, своими руками, по собственной дури. Выставил бы в десять раз меньше — жил бы тише воды. Ни слежки, ни лишних уроков, ни девочек. Но — выставил.

Значит, так тому и быть. Будут щупать — пусть щупают. Будут слать девочек — буду беседовать. Будут устраивать проверки — буду сдавать. Терпеливо, вежливо, с улыбкой. Сам заварил — сам и хлебай. И нечего морщиться, что горячо.

Я задул лампу и лёг.

За стеной было тихо. Академия спала — вся, кроме тех, кому положено не спать.

Спокойной ночи, ребята. Завтра будет длинный день.

Стратегическая ракета — вот кем хорошо быть. Тебя стерегут, тебя делят, на тебя молятся — и боятся дохнуть в твою сторону.

Я лежал на пледе, закинув руку за голову, и лениво катал эту мысль — просто так, ни к чему. День был из тех, ради которых стоит помереть пару раз: солнце сквозь листву, трава нагрелась, рядом чай. Чай, правда, я проворонил — заслушался, и он остыл. Не жалко. Жасминовый, зелёный, его и холодным пить можно, а слушал я того, ради чего чай и стынет.

Орудзи играл.

Он сидел напротив, подобрав ноги, и вёл что-то долгое и светлое на своей дудке — длинной, поперечной, в семь ладов. Как зовётся, я не помнил, хоть убей. Орудзи мне говорил, и не раз — раза три, кажется, с тем тихим удовольствием, с каким человек называет дорогую ему вещь. А у меня не задержалось. Память у меня такая: важное держит намертво, а пустяки вымывает начисто. Видно, и впрямь старик во мне просыпается — ворчит, что незачем помнить, как у соседской дудки имя.

Имя и ни к чему. А вот играл Орудзи так, что у меня по рукам шла мелкая дрожь — не от холода, от музыки. Два года я прожил без единой ноты, в Руконгае не до песен, и сам не знал, до чего изголодался, пока не услышал вот это за стеной в первый раз. С того и сошлись. Сперва полез к нему из-за музыки — а после оказалось, что и человек он простой, незлой, без второго дна. Среди здешней знати редкая находка.

Аямэ ему подыгрывала.

Девочка из Кучики сидела чуть в стороне, прямая, как ей и положено, и перебирала струны на своей трёхструнке — название я и тут не держал, обзывал про себя по-свойски и помалкивал, чтоб не позориться. Играла она ровно, по нотам, без особого огня — но за Орудзи шла след в след, не сбивалась, и этого было довольно. В паузах между вещами ставила инструмент на колени, отпивала чай мелкими глотками и роняла иногда строчку-другую старых стихов — негромко, будто не нам, а так, в воздух.

А теперь — почему ракета.

Штука простая. Сила во мне такая, что добром не кончится, если обойтись с ней сдуру. Я это знаю, и они это видят — те, кто меня сюда впустил и теперь приглядывает. Большая мощь всем нужна: каждый рад прибрать её к рукам и приставить к делу. Но никто, если не дурак, не захочет, чтобы досталась она тому, за кого поручиться нельзя.

Тут ведь как. Дай мне завтра настоящий меч, занпакто, выучи драться по-здешнему — и выйдет оружие, какого у них в строю, может, и нет. Только оружие это ходит само, думает своей головой и слушается одного себя. Велят ударить — ударю, если сам захочу. Не захочу — не ударю, хоть кол на голове теши. А решу ударить по-своему — кто меня удержит? Кто ж этакое пустит в строй, не примерившись сто раз?

Да что занпакто. Меча мне для беды и не надо. Сила такого роста сама рвётся наружу, и держать её в узде — труд, всякий день, всякий час. Расслабься я, отпусти хоть вполовину — и тех, кто послабее вокруг, моё давление сотрёт. Не ударю, не замахнусь даже. Просто ослаблю узду — и человека не станет. Был — и развоплотился. Это уже не сабля. Это ходячий мор.

Где-то рядом Орудзи примолк, перевёл дух и завёл новую вещь — повыше, посветлее. Я заслушался и на миг потерял нить. Потом поймал обратно.

Так что меня проверяют. И правильно делают.

Я ведь, если разобраться, лезу к ним в спецвойска. А туда с улицы не берут, будь ты хоть первый боец на десять миров. Силу показал — это полдела. Им надо знать, какая при ней голова. Дурак с дубиной набьёт шишек себе; дурак с этакой мощью — всем вокруг. Так что пускать меня внутрь или нет — силу они уже видели, дело не в ней. Дело в том, что я за человек.

А человека за пару дней не разглядишь.

Резкое было всего раз — тот сенсей с боккэном. Я его прошёл, головы не потерял, крови не пролил. Думал, после такого отстанут. Не отстали. Такого больше не устраивали, а наблюдатели как висели у меня на хвосте, так и висят — изо дня в день, неотступно. Складывал я это и так и эдак, и всякий раз выходило одно: один раз дёрнули — поглядели, как держусь под ударом; теперь глядят, как держусь без удара. День за днём. Кто я, что я, с чем меня едят.

Их понять можно. Я бы и сам так делал.

И ведь не одним хвостом дело обошлось.

Занпакто нам всё не выдавали. Тем, кто помладше классом, мечи раздали давно — я слышал краем уха, как в столовой младшие хвастались своими, ещё немыми, неназванными, но уже собственными. А у нас в Первом — тишина. Тянули и тянули, без объяснений, как тут заведено. Первый класс особый, в офицеры метит, его и разбирают дольше; так я себе это поначалу и растолковал. Растолковал — пока не заметил остального.

А оно было вот какое. Где-то к концу первого месяца Академия начала обрастать печатями.

Не теми, что на виду, — учебными, которые нам показывают на занятиях. Эти были тихие, спрятанные: вшитые в стену, под половицу, в притолоку. Глазом не увидишь. Но я не глазом смотрю. Маска моя глушит наружу, а внутрь, к чутью, не лезет — так и задумано. И чутьё мне говорило: вон сидит конструкт, и там, и вон там ещё. Сканеры. Слушают рейацу.

В начале года их не было — это я помню точно, я по приезде всё кругом обнюхал по старой привычке. Появились потом, разом, за несколько дней. И не где попало, а как раз там, где бываю я. Учебные залы — ладно. Столовая — допустим. Но их и в комнату мне вшили, и — это я особенно оценил — в баню.

В баню. Сканер в помывочной.

Я долго не мог взять в толк, на что был расчёт. Маску я не снимаю — ни в воде, ни во сне, никогда; кулон на шнурке прирос ко мне крепче родимого пятна. Так что подсматривали они в полное удовольствие, а считывали всё тот же приглаженный фон, что и везде. Сидит голый мужик в лохани, и хитрый конструкт в стене старательно снимает с него ровно то же, что снял бы у дверей казармы. Не знаю, кто это придумал, но воображаю, как он чесал в затылке над пустым уловом.

И ещё занятное: на других сканеры будто и не отзывались. Народ ходит мимо них толпами — молчат. Ждут одного меня. Под меня и поставлены.

Сложи всё в кучку — и картинка без зазоров. Сперва щупали грубо, в лоб, тем сенсеем. Поняли: в лоб со мной выходит дорого. Тогда зашли тихо — утыкали чуткими печатями всё, где я дышу, и принялись разглядывать, что я за зверь, палкой уже не тыча. А раз понатыкали так густо — стало быть, намеряли что-то, чего с наскоку не раскусили. На простака столько возни не кладут.

Ну что ж. Глядите. Мне не жалко.

А не жалко мне потому, что поделать я тут всё одно ничего не могу.

Поначалу-то ёкнуло, врать не буду. Как заметил все эти печати, первым делом полез в памяти шарить: где оступился? чем себя выдал? не раскусили ли маску? Перебрал — и не нашёл нитки, за которую бы они меня ухватили. Может, и нет никакой нитки, а может, есть, да я её не вижу. Темно. А в темноте дёргаться — последнее дело.

Был у меня в одной из прошлых жизней знакомый, который любил повторять: делай, что должно, и пусть будет, что будет. Простая присказка, без затей — а вот поди ж ты, накрепко вросла, и я нет-нет да и сверяюсь. Может, оттого и вросла, что простая: умных мыслей я перезабыл вагон, а эта осталась.

Ну так вот, по присказке и прикинем: что я, собственно, должен делать?

Доказывать им, что я хороший? Кто ж докажет такое словами. Пойти потребовать, чтоб отстали? Набить пару морд для острастки? Любая такая выходка их только раззадорит. Сочтут, что зверь всё-таки бешеный, — и возьмутся за меня всерьёз, а тогда уж уходить отсюда придётся с боем. А я не хочу с боем. Мне тут, в общем, нравится. Надумают по-доброму — я обеими руками за, с превеликим моим удовольствием.

Да и на самый худой конец — что мне сделается? Ну, положим, не уживёмся. Решат, что такой, как я, им дороже обходится, чем стою, попробуют прижать, а не выйдет прижать — и убьют. Так ведь это всего лишь смерть — старая моя знакомая, кланялись друг другу не раз. Отправят на новый круг, и поеду. Невелика беда тому, кто этой дорогой хаживал чаще, чем иные на базар.

Стало быть, должен я ровно одно: учиться. Брать всё, что дают, тянуться к тому, чего не дают, — учиться, одним словом, — и не мешать им составлять обо мне мнение. Ну и чай пить. Чай — это важно.

Я приоткрыл глаз. Орудзи дул в свою флейту, прикрыв веки, весь в музыке; Аямэ держала спину прямо и роняла струну за струной, не отставая ни на удар. Хорошо.

Кто-нибудь поглядел бы со стороны и решил: вот развалился барин на пледе, двое перед ним надрываются для услады, а он и в ус не дует. Барин и есть.

А вот и нет.

Эту самую парочку я два часа назад гонял по плацу до седьмого пота. Деревянные мечи, стойки, шаги — всё как полагается. Аямэ к концу занятия руку поднять не могла, Орудзи дышал, как загнанная лошадь, и держался за бок. Так что музыка эта — не угождение господину, а законный роздых после работы. Заслужили мы его поровну: я тем, что учил, они тем, что терпели. Сидим, приходим в себя. Каждый на свой лад — кто чаем, кто струнами, а кто и просто валяется да слушает.

В наставники я к ним попал по-разному.

Девочка из Кучики напросилась сама — после того как я приложил того сенсея с боккэном. Видать, что-то в ней щёлкнуло, когда тот наставник так бесславно сел в лужу: загорелась, пристала — поучите да поучите. Зачем ей эти уроки по правде — бог весть; может, и впрямь к мечу потянуло, может, дом велел держаться ко мне поближе, а урок — повод не хуже прочих. Я не допытывался. Наставить молодёжь на путь истинный мне не в тягость, а что у неё на уме — её забота, не моя.

А вот первую-то скрипку в нашем кружке ведёт не она.

И знаю, знаю, как оно смотрится. Будь у моих мыслей зрители, они бы тут переглянулись и покрутили пальцем у виска. Здоровый малый, в своём уме, при полном наборе мужских интересов — а отдаёт первое место кому? Не тоненькой барышне в дорогом кимоно, что подливает ему чай и роняет стихи, а круглощёкому застенчивому пареньку с флейтой.

А я бы тем зрителям ответил так: вы просто не слышали, как он играет.

Да и года мои уже не те, чтоб выбирать общество по одной смазливости. Это давным-давно я бы и не глянул на свирель, пока рядом девичья улыбка. Молодой был, кровь играла, готов был хоть весь белый свет под себя подмять — какая там музыка. Хотя, честно вспомнить, улыбки те были по большей части так себе: где зуба нет, где двух. Но когда тебе припекает изнутри, ты тех прорех не видишь. Видишь улыбку — и довольно с тебя. Теперь-то меня улыбкой не купишь — а вот хорошей музыкой ещё как.

Покой нарушили, как водится, на самом сладком месте.

Орудзи только-только повёл новую вещь — медленную, светлую, с долгими передышками, — а я только-только устроился её слушать, когда краем глаза поймал движение. По дорожке к нам спешил служка. Из младших, из тех, что прислуживают по хозяйству: серое платье, бритый затылок, глаза в землю. Подошёл, коротко поклонился и передал, не поднимая глаз: гакутё:-сама просит Сигиллита-сан пожаловать к нему. Сейчас же.

Музыка осеклась. Орудзи опустил флейту, Аямэ придержала струны ладонью, и оба уставились на служку, потом на меня. Девочка из Кучики смотрела ровно, без выражения, как её и учили; а вот Орудзи округлил глаза — для него вызов к самому ректору был событием из ряда вон, и он не очень-то умел это прятать.

А я лежал и прикидывал.

Любопытно. Вот что я чувствовал — не тревогу, а самое чистое любопытство. К директору меня за три месяца не звали ни разу; фигура эта далёкая, до студента первого года ему дела не больше, чем мне до муравья под пледом. Если он вдруг вспомнил, что я существую, и зовёт сей же час, в обход всякого расписания, — значит, дело нешуточное. А нешуточные я люблю — особенно те, что сами идут в руки, не спросясь.

Я сел, допил остывший чай одним глотком — не пропадать же добру — и поднялся.

— Развлекайтесь без меня, — сказал я своим музыкантам. — И не вздумайте сыграться лучше, чем при мне. Вернусь — проверю.

Орудзи смущённо хмыкнул, Аямэ чуть склонила голову. Служка уже семенил вперёд, оглядываясь. Я шёл следом, не торопясь: тянуть смысла нет — чем скорее погляжу, что там для меня припасено, тем скорее вернусь к музыке.

За спиной Орудзи снова поднял флейту. Музыка тронулась мне вслед — и оборвалась, едва я вышел за ворота сада.

Дорога к директорскому крылу шла через всю Академию, и я не торопился её одолеть — шагал себе следом за служкой, разглядывая собственные мысли.

А мысли были несложные. Внезапный зов к самому директору — не та вещь, что падает на студента просто так, от хорошего настроения. Тут и гадать особо не о чем: три месяца меня щупали, мерили, обнюхивали со всех сторон — и вот, видать, домерили. Сегодня мне зажгут свет. Зелёный — учись дальше, живи; красный — извини, парень, не сошлись характерами. Я надеялся на зелёный — и, чего скрывать, не только из-за учёбы. Зелёный свет означал бы, что меня наконец оставят в покое. А по покою я успел соскучиться: когда тебя месяцами разглядывают, как диковину в склянке, это приедается, будь ты хоть трижды терпелив. Я терпелив. Но и я не каменный.

По дороге попадался народ. Студенты — и младшие, из первогодок, и постарше, из выпускных, — завидев меня, сторонились и кивали. И не наспех, а с тем уважением, какое оказывают по своей охоте, а не по приказу. Я кивал в ответ и шёл дальше, не задерживаясь на этом мыслью.

Знали меня тут, похоже, все до единого. Оно и понятно. Дело не в одной силе и не в том, что статью я в здешней толпе торчу, как дуб среди ивняка. Меня видели в работе. Когда я выхожу на площадку — с мечом ли, с кидо ли, а в кидо я за эти месяцы поднялся изрядно, — вокруг сам собой собирается народ. Стоят, смотрят. Кто посмелее, после улучает минутку и просит совета: как держал, как складывал заклятие, отчего у него рассыпается, а у меня нет. Я не жадничал, показывал. Такое запоминается крепче, чем стать: стать дана от рождения, а вот когда на их глазах делаешь трудное легко — это запоминают накрепко.

До крыла оставалось шагов полсотни, когда я её почуял — чужую силу, какой в этих стенах отродясь не водилось.

Учительскую-то силу я за три месяца научился различать с закрытыми глазами: ровная, капля за каплей. А эта была другая — тяжёлая, плотная, сбитая в тугой ком, и чутьё под её весом будто проседало. Любопытно, подумал я. Очень любопытно.

Служка отворил дверь, поклонился и сгинул. Я вошёл.

За директорским столом сидел человек — и это был не директор. Держался прямо, спокойно, тяжёлые руки сложил на столе перед собой. Немолодой и не старый разом: лицо молодое, а глаза — глаза старше всего, что я видел в этом мире. Мы молчали и смотрели один на другого. Он на меня, я на него. Секунду, другую, третью.

Молчать мне надоело первым.

— На директора вы не больно-то похожи, — сказал я.

— Не похож, — согласился он. — И всё же звал тебя именно я. Садись. — Он повёл подбородком на стул напротив. — В ногах правды нет, а у нас с тобой разговор не на минуту.

Я сел. Стул оказался жёсткий, из тех, на каких долго не рассидишься, — должно быть, директор нарочно держал такие для гостей. Устроился как мог и стал ждать. Человек, который не спешит тебя огорошить, обычно знает, зачем позвал; торопить его себе дороже.

— А хозяин кабинета? — спросил я, чтоб не молчать вечно.

— Отпустил на сегодня. — Он чуть повёл рукой, будто директор был сквозняком, который недолго и прикрыть. — Кабинет понадобился.

— И он просто ушёл.

— Просто ушёл.

Я кивнул так, будто это в порядке вещей — отослать директора Академии из собственного кабинета, как мальчишку за водой. Видать, для этого человека оно и впрямь было в порядке вещей. Я отметил и убрал на потом.

— Тогда давайте знакомиться, — предложил я. — А то выходит неловко: вы меня, похоже, знаете, а я вас — впервые вижу.

— Оэцу Нимая, — сказал он. — Имя тебе ничего не скажет.

Не сказало. Память у меня длинная, набита под завязку, — я честно поискал и не нашёл.

— Не скажет, — согласился я. — Простите. Если мы где и встречались, то в одной из жизней, которые я давно сдал в архив.

Уголок рта у него дрогнул. Не улыбка — тень от неё.

— Не встречались. Скажу иначе, так понятнее будет, с кем сидишь. Всякий занпакто в этом городе, у всякого, кто зовётся шинигами, вышел из-под моей руки. Я их кую. Все.

Сказал ровно, будто говорил о починке сапог, — и я поверил сразу, без доказательств.

Про кузнеца у нас рассказывали всякое. Будто все занпакто, сколько их ни есть в Загробье, выкованы одной рукой — есть, мол, единственный мастер, который их и делает, и мастер этот стар, как сам здешний мир, а вниз к людям почти не спускается. Я слушал вполуха, как сказку, какими тешат и пугают новичков. А сказка сидела теперь напротив, за чужим столом.

— Все занпакто? — повторил я. — Серьёзно все?

— Все. А вниз я спускаюсь редко. Незачем: что мне нужно, приносят ко мне. Так что нынешний день — из редких.

— И этот редкий день вы тратите на студента-первогодка. — Я подпёр щёку кулаком. — Польщён. Чем же я такого удостоился?

— Тем, что я не сумел тебя прочесть.

Он сказал это спокойно, без нажима, но я понял: вот оно, ради чего меня и позвали. Всё прочее было подходом — он примеривался, как мастер примеривается к работе, прежде чем взять её в руки.

— Ко мне принесли твой слепок, — продолжал он. — Снимок твоей силы. По нему я и смотрю, какому клинку родиться под какую душу. Снял их за свой век без счёта и привык видеть человека насквозь с одного взгляда: где крепок, где надломлен, на что годен. Любого. Тебя смотрю третий месяц — и до сих пор не разберу, что передо мной.

Я не сразу ответил. Дал словам улечься.

— Допустим, — сказал я наконец. — Только слепка я вроде бы не давал.

— Не давал.

И вот тут стало понятно, к чему были те печати, что я вылавливал по стенам.

— Три месяца, — сказал Нимая, будто прочёл мысль. — По всей Академии, где ты подолгу бываешь. В классах, в спальне, под тем деревом во дворе, где ты любишь сидеть. Тихие, ты их не чуял — они на то и сделаны. Они тебя считали.

— Кое-что я всё же чуял. Не понимал что, но чуял. Списывал на сырость да на дурной сон.

— Спалось тебе хорошо, — ответил он ровно. — Печати сна не трогают.

Шутку он не подхватил. Ответил как есть, по делу, и я уже понял, что так с ним и будет.

— И что насчитали? — спросил я.

Он чуть подался вперёд. Впервые за разговор в нём проступило что-то помимо спокойствия — не злость, а скорее досада мастера, у которого не идёт работа.

— В том и беда, — сказал он. — Всё и ничего. Силу вижу: большую, ровную, плотную. Крепкий боец, каких немного. Это печати показали честно. — Он качнул головой. — А под этим есть ещё что-то. Что-то, мимо чего я пройти не могу, а взять и назвать — не могу тоже. Три месяца лучшими печатями, какие есть в городе. И всё равно. За все мои годы — первый раз.

Первая мысль у меня была про маску. Я ношу её не снимая — она глушит то, что я выпускаю наружу, и с ней меня и читают так, как он сказал: крепкий боец, не больше. Но говорил он не про это. Глуши я себя или нет, занпакто во мне всё равно бы нашёлся — клинок есть клинок, тихий ли, громкий, мастер его разглядит. А он говорил про то, чего назвать нельзя.

И вот тут я был ему не помощник.

— Такое я бросить не могу, — сказал Нимая. — Нет привычки. Печатями не вышло — значит, надо самому, глаза в глаза. Оттого и спустился. — Он помолчал. — Так что в тебе?

Это был даже не вопрос. Вопросы, похоже, он считал обхождением слишком учтивым для себя — и просто положил сказанное на стол между нами.

Я подумал, прежде чем ответить. Не оттого, что искал, как покрасивее соврать, — врать тут было нечего. Только честный ответ выходил коротким, почти обидным для такого долгого разговора.

— Не знаю, — сказал я.

Что-то в его лице стронулось, и я добавил, пока он не понял превратно:

— Правда не знаю, Нимая-доно. Живу долго, видел много, разучился удивляться почти всему на свете. А про то, что вы ищете, мне сказать нечего. Если оно во мне есть — оно и от меня спрятано не хуже, чем от ваших печатей. Я с собой полторы тысячи лет, и то ни разу на него не наткнулся.

Объяснить я не мог. А вот показать — мог. Оставалось прикинуть, во что мне это станет и стоит ли, — и прикинул я это быстро, как перебирают камешки на ладони.

Он не из Готэя. Не из тех, кто пишет законы и следит, чтоб их не нарушали. Я слушал его и понимал: ему нет дела ни до Совета, ни до войн, ни до того, кто тут кому опасен. Он кузнец. Над всей этой кухней с её страхами и доносами он стоит так высоко, что ему попросту не видно, из-за чего там внизу суетятся. Покажи я ему хоть весь свой океан — он не побежит докладывать, что в Академии завёлся первокурсник, которого надо бы прибрать, пока не поздно. Не побежит, потому что ему это неинтересно. Ему надо выковать занпакто, а не снести мою голову.

А занпакто и мне самому нужен. И чтоб сделать его как следует, этому человеку требуется правда — не та приглаженная, что снимают печати, а настоящая.

Выходило, что ему одному, пожалуй, и можно.

— Хорошо, — сказал я. — Покажу. Только сперва поставьте на эту комнату барьер. Плотный, какой умеете.

Нимая поднял бровь. Вслух не спросил — просто глянул на меня так, будто я попросил развести в кабинете костёр: за каким, мол.

Я не стал объяснять. Смотрел в ответ и молчал, и в молчании было сказано всё: пока стен не будет, больше он от меня ничего не услышит.

Так мы сидели несколько секунд. Потом он пожал плечами — без обиды, как уступают в мелочи, — поднялся, обвёл комнату ладонью и негромко повёл речитатив, низкий, без напева. Слов я не разобрал; они и не для уха были. По стенам, по полу, по потолку проступили линии — потекли, сплелись, загорелись светом, и кабинет затянуло вязью знаков. Воздух уплотнился и стал глуше, будто нас накрыли ладонью.

Я подождал, пока письмена встанут крепко. Хороший барьер. Что бы тут ни случилось, наружу не выйдет.

Тогда я отвёл ворот, подцепил пальцами шнурок и снял маску.

* * *

За долгую свою жизнь я разучился удивляться.

Я выковал занпакто для каждого, кто носит сталь в этом мире. Держал в руках души героев и души подлецов, знал силу, от которой подгибаются колени, и ту, что тлеет еле-еле. Думал, мне уже нечего показать. Думал, я всё повидал.

Мальчишка снял с шеи амулет — и в кабинете, за моим барьером, разверзлась бездна.

Бездна стояла передо мной, и я в неё смотрел.

Что-то в этом парне не давало мне покоя третий месяц подряд. Слепок его силы принесли мне давным-давно, и всё это время я вертел его так и эдак, пытаясь разобрать, что же передо мной, но толку выходило немного. Сама сила читалась легко, тут и думать было не над чем: большая, ровная, спокойная, какая мало кому даётся, — обычно я с одного взгляда говорю про такого человека, где он крепок, а где даст слабину, и чего ждать от него в деле. А с этим у меня ничего не складывалось, потому что под обычной с виду силой пряталось что-то ещё, чему я никак не мог подобрать названия. Оттого, не поладив с загадкой издали, я в кои-то веки и спустился вниз сам. И вот теперь, когда он стянул из-под ворота свою побрякушку и сидел передо мной с открытой душой, я наконец понял, где собака зарыта: амулет выставлял напоказ ровную, ничем не приметную силу, а всё остальное прятал от чужого глаза, и прятал так ловко, что я при всём опыте ничего не замечал.

То, что амулет таил, было силой совсем иного порядка. Чудовищный океан, тяжёлый и без дна, какого мне на моём веку почти и не попадалось. Доводилось мне держать в руках и силу старого Ямамото, на котором стоит весь Готэй, — так вот этот был ему как минимум ровней, а то и потяжелее будет. Хотя само по себе это меня не больно-то и удивило: мерить чужую силу — моё ремесло, я тем и занят всю жизнь, силы у людей бывает то больше, то меньше, и счёт ей я знаю. Беда была не в том, сколько её у него.

Дело было в том, что силы в нём оказалось две.

Надо сказать, за все мои годы, сколько я ни раскрывал чужих душ, тело и душа у человека всегда оказывались одним и тем же, и различал я это так же легко, как с одного взгляда вижу, из какого железа откована вещь и в какой печи её грели. Душа порождает тело, кормит его и лепит по себе, так что тело — это, считай, та же самая душа, только обретшая плоть и облик; иначе попросту не бывает, и за все века мне ни разу не попалось живой души, устроенной как-то по-другому. А у этого парня выходило, что тело его душе чужое, будто их выковали порознь, в разных кузнях, — и когда я попробовал прикинуть, как же такое могло получиться, мысль моя тут же уткнулась в глухую стену. Взяться второму в человеке было неоткуда, я это знал твёрдо. За свой век я перевидал всякого и думал, что удивить меня уже нечем, а тут сижу перед ним и понять ничего не могу. И пугает меня даже не то, что работа трудна, а то, что такого, по совести, вообще не должно существовать на свете.

Он же тем временем сидел напротив, прямой, на жёстком директорском стуле, и смотрел на меня до того спокойно, будто и не он только что показал мне вещь, какой на свете не бывает.

И ведь это было ещё не самое чудное. Душа у него, как я уже сказал, развернулась целым океаном, а вот тело сейчас почти ничего не отдавало — тлело себе тихонько, как уголёк под слоем золы, и со стороны его легко было принять за пустое место. Да только то, что дремало в этом теле про запас, дожидаясь своего часа, было побольше самого океана, и насколько больше, я сказать не возьмусь — попросту не нашёл бы, с чем это поставить рядом. Душа его и так превосходила всё, что я перемерил за свой век, а тело было ещё больше души.

Как он со всей этой силой умудряется спокойно стоять на ногах и дышать — над тем пусть ломает голову кто-нибудь другой, кому за это положено. Не моя это забота. Я ведь спустился сюда не сторожить его и не прикидывать, насколько он опасен и для кого, — на такие дела и пониже меня охотников хватает. Моё дело было прочесть его, и я прочёл, пускай и не до самого дна, а на остальное, чего я так и не разобрал, мне, по чести сказать, было уже наплевать.

Потому что сквозь всю эту невозможность во мне поднялось одно простое, голодное чувство, какое в последний раз я испытывал ещё мальчишкой-подмастерьем, когда мне впервые дали в руки добрую сталь. Я уже видел будущий клинок. И ковать его следовало не из души этого парня, а из его тела — из той второй, спящей, бездонной силы, которой по всем законам не должно было быть. Такого меча я не делал ещё ни разу за все свои бесконечные века.

* * *

Маску я снял и положил на стол между нами, рядом с его тяжёлой ладонью. Тянуть дальше смысла не было: уж если решил показать, то нечего и осторожничать.

Внешне на мне ничего не отразилось — держать лицо я научился давно и в куда более скверных переделках, чем разговор со стариком в чужом кабинете. А вот внутри сразу сделалось просторно, как бывает всегда, когда отпускаешь то, что долго держал в кулаке: мой собственный океан, все эти месяцы стиснутый маской до тихого ручейка, развернулся во всю свою ширь и тяжело осел в груди. Наружу он, разумеется, не пошёл — барьер держал крепко, стены стояли, и за порог кабинета не просочилось бы ни капли, — просто впервые за три месяца я перестал давить на самого себя и, чего уж там, с облегчением выдохнул.

Нимая молчал. Сидел он всё в той же позе, опустив тяжёлые руки на стол и не сгибая спины, но что-то в нём всё-таки переменилось — не в лице даже, лицо его было неподвижно, а где-то в глубине глаз. Так смотрит человек, которому показали вещь, какой он за всю свою жизнь ни разу не видел, и он ещё не решил для себя, пугаться её или, наоборот, радоваться.

— Ну вот, — сказал я. — Глядите. Вы ведь за этим меня и звали.

Ответил он не сразу. Сперва помолчал, словно раскладывал увиденное по каким-то своим полкам, а потом медленно, тяжело покачал головой.

— Две, — проговорил он, и обращался при этом скорее к себе, чем ко мне. — Силы в тебе две.

— Допустим, — отозвался я, хотя про себя уже прекрасно всё понял, с какой-то усталой ясностью: ну вот, разглядел всё-таки. Да и кому ещё было разглядеть, если не ему.

— Да не «допустим». — Он поднял на меня взгляд. — Давай-ка я объясню по порядку, а ты меня поправь, если совру. Ты ведь знаешь, что такое занпакто? Это душа шинигами, вышедшая наружу и застывшая сталью. Оттого меч и слушается хозяина беспрекословно, что он ему не чужой, — он из той же самой души и вырос, одной они породы. И с телом у человека ровно та же история: тело — это та же душа, только одетая в плоть. Так оно устроено у каждого, кто живёт на свете.

— Так у каждого, — повторил я за ним.

— А у тебя не так. — Сказал он это спокойно, без всякого нажима, и оттого слова легли тяжелее, чем если бы он принялся кричать. — У тебя душа сама по себе, а тело само по себе. Будто меч тебе выковали вовсе не из твоей души, а взяли где-то на стороне готовый и просто вложили в руку. За всю свою жизнь я ничего подобного не встречал, а повидал я, поверь, всякое.

Я слушал его и не находил, чему тут удивляться. Старик разложил всё верно, только для меня в этом не было новости: тело своё я знал и помнил, откуда оно у меня взялось, и что душе моей оно и впрямь приходится не роднёй, а скорее уж старым попутчиком, к которому я давно притёрся. Все те хитрые вещицы, что я в своё время оставлял по городам, весь тот свет, которым я там сорил, — всё это шло не от души, душа лишь подавала силу, как воду качают в трубу. А уж во что эта сила обращалась на выходе, какими гранями играла, — всё это решало тело, и решало по своим законам, не по здешним. Так что новостью для меня было одно: что нашёлся наконец человек, способный всё это увидеть извне и не сойти при этом с ума.

Нимая между тем выпрямился, и в глазах у него зажглось что-то живое, молодое, никак не вязавшееся с его тяжёлым, немолодым лицом. Видно было, что мысль о клинке уже захватила его целиком, и он принялся рассуждать вслух, больше для себя, чем для меня.

— Стало быть, и ковать тебе надо не от души, а от тела, — проговорил он, потирая подбородок. — От той, большой силы. Меч из такого вышел бы… — он не договорил, поискал слово и не нашёл, только качнул головой. — Да только вот незадача.

Он умолк и нахмурился, и весь его задор начал медленно гаснуть прямо у меня на глазах.

— Чтобы выковать клинок, мне нужно снять с тебя слепок, — сказал он наконец. — Не такой, как тот, что лежит у меня три месяца, а другой — не с души твоей, а с тела. А я даже не возьму в толк, как к такому подступиться. Душу-то снять я умею, на то и поставлен, а вот чтобы отдельно тело, в обход души… Нет у меня такого ремесла. И в Готэе ни у кого нет, я бы знал.

Он тяжело вздохнул и опустил руку на стол. Огонёк в глазах потух совсем, и передо мной снова сидел просто усталый старик, которому показали небывалое сокровище, а взять его в руки не дали.

Я дал ему немного посидеть с этой досадой, а сам тем временем взвешивал то, что он сказал. Снять отпечаток с одного тела, в обход души, — этого он не умел, и во всём Готэе никто не умел, а вот я умел. Откинувшись на стуле, я поглядел в потолок: во что мне это станет и стоит ли вообще соваться. Дело было не пустяковое: отдать чужому человеку слепок собственного тела — всё равно что отдать кусок самого себя, и кто его знает, что он с этим куском потом сотворит. Но, рассудив трезво, я решил, что игра стоит свеч.

— Способ есть, — сказал я. — У меня.

Нимая повернул ко мне голову и посмотрел долгим, недоверчивым взглядом — так смотрят на мальчишку, который вызвался поучить старого мастера его же делу.

— Очень в этом сомневаюсь, — сказал он ровно.

Я не обиделся. Протянул руку, подобрал со стола свой амулет — тот самый, что снял несколько минут назад, — и показал ему на раскрытой ладони.

— Вот это сделал я сам. Это слепок.

— Слепок твоей души, — перебил он, едва глянув. — Это я и без тебя вижу.

— Это я и без тебя знаю, — отозвался я. — Я не про душу. Я уже делал отпечаток и с тела — не с души, а именно с тела.

Сказал — и на одно короткое мгновение увидел перед собой совсем другое: тонкий шнурок на тонкой детской шее, и на нём такой же отпечаток, только не мой. Один подобный я уже отдал. Но об этом я говорить не стал.

— Видишь ли, — продолжил я, — то, что ты называешь второй силой, моим телом, я и сам в своё время научился собирать в одну точку и оставлять снаружи. И в той точке нет ни капли души — она вся, до последней крупицы, из тела. Так что снять с меня слепок именно тела можно. Не тебе — мне. А уж из готового слепка ты выкуешь что захочешь.

Старик слушал меня, и досады на его лице как не бывало. Он подался вперёд, и тот самый молодой огонь вспыхнул в нём с новой силой.

— И ты можешь такое проделать? Прямо сейчас?

— Не прямо сейчас, — отозвался я. — Но могу.

— Что тебе для этого нужно? — спросил он быстро, и видно было, что мастер в нём уже отбросил всякую осторожность и думает только о клинке. — Говори. Всё достану.

Вот тут бы мне и ответить, что мне нужно, да только я не стал торопиться. Потому что одно дело — показать старику свою силу под надёжным барьером, и совсем другое — собственными руками сделать слепок с собственного тела и отдать его в чужие руки. Слепок-то выйдет покрепче и поопаснее того, что болтался у меня на шее; и прежде чем расставаться с такой вещью, мне хотелось понять, кому я её отдаю.

— Сделать слепок я могу, — сказал я. — Но сперва ответь мне на один вопрос. С чего бы мне тебе доверять?

Нимая чуть приподнял брови, но смолчал, ожидая продолжения.

— Ты для меня — человек с улицы, — продолжил я ровно. — Сегодня вижу тебя в первый раз. Я отдам тебе слепок своего тела, отвернусь, а ты выкуешь из него меч и оставишь себе. Или поднесёшь его кому-нибудь, кому он нужнее. А чтобы я не путался под ногами и не пришёл потом спрашивать, куда подевалось моё, — шепнёшь словечко в Совет сорока шести или этим, из второго отряда. И всё, дальше тебе и пальцем шевелить не придётся: меня сгноят в гнезде личинок или сделают что похуже, а готовый клинок преспокойно останется у тебя. Чисто и удобно. Так с чего мне верить, что ты так не поступишь?

Пока я говорил, благодушие на лице старика медленно сходило на нет. К концу моей речи оно пропало вовсе, а само лицо застыло и сделалось твёрдым, как камень. Я насторожился, готовясь к чему угодно: к гневу, к обиде, к тому, что барьер вокруг нас вспыхнет уже не для защиты. К чему я точно не был готов — так это к тому, что случилось.

Нимая запрокинул голову и оглушительно расхохотался.

Смеялся он от души, гулко, утробно, тряся плечами, будто я отколол лучшую шутку, какую он слышал за последнюю сотню лет. Я сидел и ждал, пока это кончится, и, признаться, чувствовал себя довольно глупо.

Наконец он унялся, утёр выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони и поглядел на меня уже без всякого камня на лице — скорее с весёлым удивлением.

— Ты уж не серчай, — выговорил он, всё ещё отдуваясь. — Просто я тысячу лет не слыхал вопроса глупее и нелепее этого. Понимай ты хоть самую малость в том, как куются мечи, — нипочём бы такого не спросил.

Я приподнял одну бровь. Потом, поскольку он не спешил объясняться, приподнял и вторую.

Нимая кашлянул в кулак, прочищая горло, и заговорил уже серьёзнее.

— Вопрос твой, положим, в чём-то и уместен, — сказал он. — Видишь меня впервые, оснований доверять у тебя и впрямь нет, тут я не спорю. Да только меч, выкованный под одного человека, под его силу и его руку, другому без толку. Отдай я его кому угодно ещё — он растеряет почти всё, ради чего его стоило ковать, и станет дорогой железкой, не более. А я ведь не зря зовусь отцом занпакто. Загубить собственное детище, выковать его лишь затем, чтобы оно зачахло в чужой руке, — на такое кощунство я не пойду никогда. Так что себе твой меч брать мне резона нет: он бы и в моих руках был мёртв.

Это я понял сразу и поверил без труда — оно сходилось со всем, что я и сам успел разузнать про занпакто. Оставалось второе.

— Это про меч, — сказал я. — А Совет и второй отряд?

Нимая только пожал плечами, словно я спросил какую-то ерунду.

— А им-то я с какой стати стану что-то докладывать? — отозвался он. — Я не из тех, кто бегает с доносами. Моя организация в ваши свары не лезет — ни в политику вашу, ни в войны, ни в то, кто там кого нынче казнит в Сейрейтее. Нам до этого дела нет. А до тебя — и подавно.

Я молчал, разглядывая его лицо, и обдумывал услышанное. Складно. И, главное, верно — там, где я мог проверить, всё совпадало, а там, где проверить не мог, мне попросту незачем было ловить его на слове. Человек, который смеётся над твоим недоверием вместо того, чтобы убеждать тебя в своей честности, обыкновенно честен и есть.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Ты меня убедил.

Слово вышло само, и я только потом заметил, что перешёл на «ты». Что ж, так оно было и вернее: мы тут с ним сидели не студент с мастером, а двое, каждый из которых стоил многих, и оба это уже поняли.

— Стало быть, по рукам, — кивнул Нимая. — Что тебе нужно, чтобы сделать слепок?

Я обвёл взглядом светящиеся знаки, которыми были испещрены стены кабинета.

— Для начала скажи, — проговорил я, кивнув на них. — Такую же глухую завесу, как эта, ты можешь поставить не только здесь? И надолго?

— А сколько надо? — ответил он вопросом на вопрос.

Я прикинул. Работа предстояла небыстрая и не из тех, что делаются на людях; и после неё я какое-то время буду не молодец, а выжатая досуха тряпка — это я знал по себе и закладывал заранее.

— Мне понадобится тихий, закрытый угол, куда никто не сунется, — сказал я. — На несколько недель.

Нимая хлопнул в ладоши и поднялся из-за стола.

— Будет тебе угол, — обронил он. — Считай, уже есть.

* * *

Угол он мне выправил такой, что иной бы за него душу заложил. Не каморку при Академии, как я было подумал, а целый коттедж в первых районах Руконгая — из тех богатых окраин, где улицы метут дважды на дню, а к воротам не подходит всякий сброд. Стены его были обведены той же глухой вязью, что и кабинет, в котором мы говорили: что бы я ни творил внутри, наружу не должно было просочиться ни искры, — а большего мне и не требовалось. Откуда и по какому слову у меня вдруг взялся отпуск на три недели, я выяснять не стал; в Академии меня отпустили без единого вопроса, будто так и надо, и одно это говорило, кто за моей спиной хлопотал. Поселили меня там с прислугой, кормили, поили, стелили мягко и не докучали — словом, дали именно то, что я просил.

Сама работа заняла у меня две недели. Дело это тонкое и неспешное, рассказывать тут особо нечего, да и не стану; скажу только, что собрать собственное тело в одну плотную каплю и вынуть её наружу — забава не из дешёвых. К концу второй недели слепок был готов, а я был никакой: океан во мне просел и потускнел, раны, которые я сам себе нанёс ради дела, заживали туго и медленно, и пару дней я просто лежал пластом, давая всему этому затянуться. Знал, на что иду, потому и просил недели, а не дни.

Готовый слепок я уложил в шкатулку, которую Нимая прислал заранее, — резную, тяжёлую, изнутри сплошь покрытую тонкой вязью знаков. Стоило мне опустить туда каплю и закрыть крышку, как тяжёлое свечение, бившее от неё, разом унялось, точно его и не было: эта шкатулка глушила всё наглухо, не хуже моей собственной маски. На другое утро пришёл молчаливый слуга, забрал ларец, поклонился и унёс — а я остался догуливать свою неделю в тишине, отъедаться и приходить в себя.

Отгуляв её, я снова затянул на шее свой амулет, придавил им всё, что развернул для работы, и вернулся в Академию как ни в чём не бывало — и тут же выяснил, что всё это время прогулял не зря в одном смысле и зря в другом. Пока я отлёживался в своём коттедже, всему моему курсу раздали занпакто — каждому, ещё три недели назад.

Можно было бы порадоваться, что я этой суеты избежал, да только радости я не испытал ни на грош. Скорее наоборот. Я ведь так старался слиться с толпой, не отсвечивать, быть как все, — а выходило ровно обратное: пока однокашники строем получали свои клинки, я где-то пропадал три недели по особому соизволению, и теперь возвращался один такой, без меча и без объяснений. Теперь не миновать ни шепотка за спиной, ни косых взглядов, ни догадок одна другой нелепее. Снова я не как все, снова на виду — а это было ровно то, чего мне меньше всего хотелось.

* * *

Догадки, впрочем, посыпались быстрее, чем я думал, да только совсем не те, которых я опасался.

На второй день после моего возвращения я снова сидел в том же парке, в той же тени, в той же доброй компании: Орудзи что-то увлечённо плёл, рисуя руками в воздухе, а сидевшая рядом Аямэ изредка роняла короткое слово, от которого его очередная байка складывалась обратно, как карточный домик. Я слушал вполуха, грелся на солнце и почти поверил, что про меня наконец забыли.

И тут на дорожке показался знакомый посыльный — тот самый, в академической ливрее, что таскал меня по начальству. Шёл он прямиком к нам.

— Ну вот, опять, — проворчал я себе под нос, провожая его глазами. — Ни дня покоя.

Посыльный остановился, поклонился и сообщил, что у главных ворот Академии меня дожидаются. Целый отряд воинов — три десятка с лишним, при оружии. Эти люди объявили страже, что служат мне и прибыли за своим господином. Имени его они, правда, назвать не сумели, однако описали так подробно и так красноречиво, что у привратников не осталось ни малейших сомнений, за кем именно их прислали.

Чем дольше он говорил, тем шире расползалась у меня по лицу улыбка.

— Добрались-таки, — пробормотал я, когда он умолк.

Налегке оно, конечно, всегда выходит быстрее: я-то домчался почти сразу, а они тащились следом со всем обозом, и вот наконец доползли. Я поднялся, отряхнул колени и кивнул ему.

— Веди.

Посыльный засеменил впереди, периодически оглядываясь, проверяя, не отстал ли гигачад в моём лице где-то по дороге. Я краем сознания отмечал его суету, а сам с трудом сдерживал радость внутри себя.

Мне хотелось вскинуть кулак к небу и как следует проорать: «Мои люди всё же дошли!» — однако делать этого точно не стоило. Я давно уже не тешу себя надеждой на то, что когда-нибудь моя фигура перестанет привлекать внимание, однако не стоит давать окружающим дополнительную пищу для размышлений.

Удержав первый радостный порыв, я всё же не утерпел и раскинул широкой гребёнкой сеть сенсорики в сторону ворот. Моё внимание металось от одной знакомой фигуры к другой. Вот Ихара, как глава каравана и всего силового блока в этой экспедиции, стоит непосредственно около ворот и о чём-то говорит со стражами, что охраняют вход в Академию. Чуть дальше расположился строй из тридцати простых воинов и двух золотооких. Это стандарт, что я ввёл: над каждой десяткой простых рубак должен стоять сверхчеловек моего производства.

Я потянулся ещё дальше и обнаружил остатки моих людей, что сгрудились вокруг запряжённых волами телег. Ещё двадцатка воинов не теряла бдительности и зорко провожала каждого, кто приближался к каравану. Моя школа.

Хруст гравия под ногами вывел меня из созерцательного состояния. Я несколько раз моргнул, фокусируя сначала взгляд на тощей спине провожатого, а потом на почтительно кивающих мне студентах, что с интересом провожали меня глазами. Я рассеянно кивал в ответ и, не имея возможности себя сдержать, опять тянулся восприятием к воротам. Головы я уже пересчитал. Теперь хотелось другого — пройтись по каждому отдельно. Ровно ли горит искра, не просела ли, не рвётся ли с краю, как бывает у того, кого зацепило в дороге. Перебирал их по одному, как пальцем по списку. Но целы. Все целы. И только теперь немного отпустило то, что сидело под рёбрами все эти месяцы.

С первого дня, как я прибыл в Сейрейтей, не было ни дня, чтобы мои мысли не возвращались к каравану, что топал по не самым спокойным местам в загробном мире. Мне было намного проще в одиночку, не сбавляя шага и не обращая внимания, есть ли под ногами дорога или её нет, нестись вперёд. У моих людей такой возможности точно не было.

— Сигиллит-сан, — вывел меня из задумчивости робкий женский голос.

Я повернулся на звук и понял, что польстил голосу, назвав его женским. Девочка лет 13-14, прикладывая нешуточные усилия, пыталась пристроиться рядом со мной.

— Да? — я придержал шаг, чтобы девочке не пришлось переходить на бег.

Я даже не думал останавливаться, ведь это не первый раз, когда меня подлавливают на пути куда-то. Если я остановлюсь и вступлю в полноценный диалог, то к девчушке присоединится кто-то ещё, и я буду погребён либо под вопросами по учёбе, либо под вежливыми приглашениями на чай.

— Не могли бы мы немного поговорить? — Бровки сложились домиком, глаза округлились, и призрак кота из Шрека выглянул из другой вселенной через эту девчушку.

Я хмыкнул про себя, легко раскусывая то, что девочка явно тренировала это выражение лица не один час перед зеркалом.

— Прости, — виновато улыбнулся, — не могу сейчас уделить тебе много времени. Как видишь, — кивком головы указал на провожатого, что невозмутимо двигался вперёд, — я сейчас немного занят.

Эта актриса повесила голову, и вся её фигура выдавала в ней самого несчастного человека на свете.

— Однако ты можешь изложить свои мысли, пока мы не дошли до ворот Академии.

Она приободрилась, кивнула, набрала в лёгкие побольше воздуха:

— Я...

Я уже, по сложившейся для себя традиции, нацепил на лицо внимающее выражение, однако слух практически был отключён. Я знал наперёд, что она мне скажет, что предложит. Загробный мир был скроен по лекалам японского общества и культуры Средних веков. И такое общество является невероятно формализованным. Если ты слышал одно предложение от дворянина, значит, ты слышал их все.

Кто-нибудь мог меня спросить, для какой цели я терплю все эти подкаты. Попытки наладить контакт или запрыгнуть ко мне в койку, если мы говорим о противоположном поле. То ответ будет достаточно прост, и это опыт. Не раз и даже на два раза, казалось бы, незначительные люди спасали мне жизнь. Слуга, которому я никогда не грубил, обращался вежливо и говорил с ним как с человеком, подслушал то, как меня собираются отравить, и доложил мне об этом. А сделал он это только потому, что я не смотрел сквозь него, как делала в том мире вся прослойка высшей касты. И таких примеров у меня было немало, и я понял, что ненужных, бесполезных или незначительных людей не бывает.

— Что скажете, Сигиллит-сан? — закончила она воодушевлённо приглашать меня на какой-то раут, что устраивали её родители.

Я ей ободряюще улыбнулся: — Если обстоятельства мне позволят, то с превеликим удовольствием посещу это мероприятие.

Охх, как мало же нужно ребёнку для счастья. Девчушка просто лучилась довольством и важностью. Ведь она выполнила взрослое и ответственное задание, что поручили ей родители. А тот факт, что я не сказал твёрдое «да», её совсем не смутил. Я мог бы как полоумный варвар пучить шары, корчить зверскую рожу и давить всех своей духовной силой. Тогда, да, меня бы никогда не доставали подобными разговорами. Можно бы было расслабиться и жить так, как тебе захочется. Однако, как я говорил выше, опыт говорит об обратном. Покивать с многозначительным лицом и туманно что-то пообещать может быть намного выгодней, чем рычать на каждого встречного, даже если этот встречный отвлекает тебя от довольно важного дела.

Когда я распрощался с девушкой, провожатый вопросительно посмотрел на меня через плечо. Я кивнул, и мы, не сговариваясь, прибавили шаг.

Вот опять же показатель традиционализма во всей красе. Для какой цели мне нужен провожатый по территории, которую я как учащийся должен знать как свои пять пальцев? Разве не очевидно, что я с лёгкостью найду дорогу до главных ворот Академии? Конечно, найду, однако когда-то кто-то ввёл эту традицию, и она существует, я уверен, что не одну сотню лет.

— Сигиллит-сан, — вырвал меня из размышлений очередной потомок древнего рода.

Я тяжко вздохнул: — Да?

После третьего собеседника мы с провожатым ещё поднажали, чтобы нас точно больше никто не смог догнать.

— Господин, — согнул спину провожатый, прощаясь со мной, недалеко от выхода из Академии. — Я вам ещё нужен?

Ответственный парень. — Ничего не нужно, ты можешь быть свободен, — я кивнул ему, ни словом, ни жестом не выдавая того факта, что парень, на мой сугубо личный взгляд, занимается очковтирательством.

Как говорилось ранее, бесполезных людей не бывает. Не стоит без причины обижать человека, если в этом нет прямой необходимости.

Когда я приблизился к воротам, то заметил, что Ихара уже выстроил воинов в одну шеренгу, как по линеечке. Не зря в своё время я приметил этого парня. Достаточно мимолётного взгляда на людей, что находятся в его подчинении, чтобы понять, насколько он ответственный, предусмотрительный и педантичный. Вроде бы ко мне они пришли с корабля на бал, если судить по тому, что сам караван никуда ещё не пристроен. Они протопали хренову кучу километров, но выправка никуда не делась, спины ровные, взгляд прямой. Доспехи и сапоги начищены так, что переливаются на солнце.

Ещё одна деталь, что отличала моих людей от всех остальных, помимо строевой подготовки, это доспехи. Если честно, за всё своё время, что я провёл в этой жизни, не видел ни одного человека с железом, что прикрыло бы беззащитное брюхо от смертоносных поползновений.

Можно даже далеко не ходить: охранники, стоявшие на посту возле ворот, были обряжены в японские тряпки и сандалии с носками. И тут мы можем перевести взгляд чуть дальше и увидеть то, как должен выглядеть воин в реальной жизни. Удобный эргономичный шлем, не мешающий обзору. Нагрудник с наплечниками, защищающий все жизненно важные места, попадание в которые в считаные секунды сделает бойца небоеспособным. Я уже молчу про такую банальную, но необходимую вещь, как обувь. В пылу ли битвы или в походе, обувь солдата — это его лучший друг и соратник.

На протяжении многих жизней я никогда не экономил на людях, что перманентно рискуют своей жизнью, отстаивая моё виденье мира. Однако в этот раз я пошёл ещё дальше. Я выковывал собственноручно все доспехи для золотооких. По каждому нагруднику проходился тонкой чеканкой. Да и простые вояки не выглядели бедными сиротками. Хоть я самостоятельно не изготавливал для них доспехи, однако я щедро делился с моими мастерами всей бронной наукой, что за многие жизни скопил.

— Господин, — в унисон произнесли вояки в тот же момент, когда я вышел за ворота.

Их кулаки гулко ударились в нагрудник, головы склонены. Любо-дорого посмотреть на таких молодцов.

— Поднимите головы, — скомандовал я, и они синхронно подняли на меня взгляд.

Мне стоило немалых усилий отучить своих людей бухаться на колени или чуть ли не до земли склоняться в поклоне. Никогда этого не любил. Чинопочитание, конечно, должно присутствовать, без него не может быть ни нормальной армии, ни нормального государства. Однако есть гигантская разница между чинопочитанием и пресмыканием. Так что гордость за своих бравых людей я испытывал нешуточную.

— Вольно. — Напряжённые и вытянувшиеся фигуры тут же расслабились.

На лицах бойцов расцветали улыбки, когда я шёл вдоль строя и вглядывался в них. Они видели, что мне не плевать. Я останавливался возле нескольких людей, когда замечал по их фигурам ранения. Интересовался самочувствием и проводил всю ту нужную работу начальника перед подчинёнными. После того, как работа и разговоры с простыми вояками были закончены, я отозвал в сторонку Ихару.

Улыбка, долженствующая приободрить людей, исчезла, и к тому моменту, когда мы с Ихарой остались наедине, моё лицо выражало только сосредоточенность и серьёзность.

— Ну а теперь рассказывай, как добрались? С какими проблемами столкнулись в пути? В чём нуждаетесь в данный момент?

Ихара отрывисто кивнул и в первую очередь снял с плеча объёмную сумку. Он протянул её мне и сказал: — Господин, здесь все городские отчёты, что догоняли нас по пути. А также мой подробный доклад о нашей дороге.

Я принял сумку и взвесил её в руке. Судя по тому объёму бумаги, что лежала внутри, настроенная мной бюрократия исправно работала.

— Подробный доклад — это хорошо, после нашей встречи разберу все бумаги. А сейчас, коротко доложи о том, что мне нужно знать прямо сейчас, — я накинул сумку с бумагами себе на плечо и приготовился слушать.

— Если коротко, то слава вам, обошлось без смертей и увечий, — Ихара стянул с головы шлем и взял его под мышку. — Если бы не ваши переносные барьеры, то ночные нападения Пустых не оставили бы от нас и следа на земле.

— Сколько в общей сложности нападений Пустых вы пережили? — спросил я.

Ихара несколько десятков секунд хмурился, скорее всего, подсчитывал все инциденты с Пустыми, которые им пришлось пережить: — Семнадцать нападений, господин. Десять на ночном привале, а семь было во время пути. В первом случае нас спас разворачиваемый каждую ночёвку барьер, в который утыкались чудовища. А там по накатанной схеме мы их убивали из арбалетов. Ну а на марше нас очень сильно выручали ученики Сугаи, замечавшие Пустых на расстоянии. А там залповым огнём мы их упокаивали.

Не зря я в своё время отрядил старого шинигами передавать свою науку предрасположенным к ней людям.

— Бандиты? — продолжал расспрос я.

— На удивление, ни разу не было никаких проблем, — с серьёзным выражением лица произнёс Ихара.

Я скептически оглядел его могучую от тренировок фигуру, закованную в прекрасный, внушающий трепет доспех: — На удивление? — спросил я и перевёл взгляд на его подчинённых, что внушали не меньше к себе уважения, чем их предводитель.

Он просто пожал плечами, не став ничего комментировать, и просто улыбнулся вместе со мной.

Я так с самого начала и думал, что основной проблемой на пути будут Пустые. Так и оказалось. Бандиты могут доставить проблемы только тем, кто не способен за себя постоять. А когда на горизонте показывается вооружённый до зубов сплочённый отряд в полсотни добродушных рыл, шпана превращается в милых и безобидных ребят, что не обидят и мухи.

И тут я кое-что заметил. Ещё ни разу я не видел неуверенного в себе Ихару. Что порывается что-то ещё сказать и тут же себя прерывает.

— Что-то не так? — подтолкнул я его.

Сначала его голова виновато склонилась, а потом, встряхнувшись, он выпрямился. Было видно, что ему пришлось приложить над собой серьёзное усилие, чтобы не сутулиться и начать говорить.

— Я должен признаться, что виноват перед вами. И всю ответственность за это нужно сложить на меня. Я продавливал решения своим авторитетом и положением главного. Так что виноват во всём только я один, — по мере того, как он говорил, неуверенность исчезала из него, и подбородок к концу речи был гордо задран вверх.

А я с удивлением смотрел на своего подчинённого: — А о чём, собственно, идёт речь? — недоуменно спросил я.

— Вы же знаете, что в нашем караване было много хорошей еды на продажу.

Вопрос явно был риторический, ведь караван формировался ещё до моего отправления в Академию, и тем не менее я кивнул.

— Кхм, — он кашлянул в кулак, набрал побольше воздуха в лёгкие и сказал: — Так вот, её у нас почти не осталось.

Мои брови продолжили плавное путешествие в сторону затылка.

— И куда она подевалась? Половина всего обоза была наполнена съестными товарами с наших полей. Что произошло?

Ещё до отправления, я был уверен в том, что мы сможем выручать серьёзные деньги на торговле нашей сельхозпродукцией. Ведь она росла не в обычных условиях, и её качество, объективно, было намного выше среднего. Собрав все слухи и информацию от беженцев, что прибывали к нам, мы коллегиально решили торговать нашей едой в первых районах Руконгая и, если будет возможность залезть в Сейрейтей, то расторговаться и там. А теперь Ихара мне говорит, что еды в караване нет, и всё по его вине.

— Я… кхм, — Ихара опять прочистил горло и с опаской стал смотреть на моё мрачнеющее лицо, — раздал её.

Несколько секунд висела звенящая тишина, которую я прервал, не поверив своим ушам.

— Ты сделал что?

Если не смотреть на контекст, то можно подумать, что мне жалко горсти риса и я, как первостатейный капиталист, хочу поднять деньжат на свои буржуйские хотелки. Однако это не так. Деньги нужны совсем не мне, а городам, которые я заложил. На окраинах нет очень многих вещей и материалов. На вырученные деньги по продаже еды и сельхозинструмента, что произвели мои мастера, мы хотели докупать недостающие жизненно важные для населения вещи.

Переборов себя, Ихара произнёс: — Я не мог поступить иначе, господин, — с каждым словом уверенность возвращалась к нему. — Практически в каждом крупном поселении у нас по пути были сиротские дома, в которых работали неравнодушные люди. И единственное, в чём они нуждались больше всего, — это еда. Так что мы, — он оборвал себя на полуслове, — точнее, я не должен был распоряжаться вашим имуществом и готов понести любое наказание за свой поступок.

По мере того, как он говорил, картинка складывалась у меня в голове всё яснее. И слова Ихары отображали истину во всей её красе. Он не мог поступить иначе. Я сам закладывал в их искры эту функцию. Всё то время, что искра находилась в нём, она капля за каплей меняла его внутренний баланс. Подавляя низкие и неприглядные стороны каждого простого человека и раскрывая всё то, чем по-настоящему стоит дорожить, если ты хороший человек. И его поступок в полной мере раскрывает тот факт, что я сделал всё верно. Он не прошёл мимо голодных и нуждающихся детей. Пошёл против своего начальника, в моём лице. Хотя слово начальник не в полной мере отображает мой статус в глазах Ихары и всего населения городов. Я для них мессия. Благодетель. Отец родной, что подарил им надежду на лучшее будущее. Великую цель в жизни. Подарил ту жизнь, о которой они и мечтать не могли. Мессия. Тьфу.

Ихара старался не смотреть на меня. Его взгляд был направлен куда угодно, только не на меня. Было видно, что он разрывается между двух чувств, в виде вины передо мной и убеждения, что поступил верно. Поступил по совести.

Я положил ему руку на плечо, и его взгляд наконец сосредоточился на моём лице. А оно отражало улыбку: — Я горжусь тобой, Ихара. — Было видно, что это последнее, что он рассчитывал услышать от меня. — И твоими людьми тоже горжусь. Вы поступили абсолютно верно.

Ихара даже не понимал, насколько он обрадовал меня тем, что раздал еду, руководствуясь не долгом, но совестью. Если со мной что-то случится, то золотоокие не дадут всем моим начинаниям пропасть втуне. Их моральный компас будет вести их вперёд, даже без такой фигуры как я за их спиной. Что наглядно показал поступок Ихары и его подчинённых.

— Но ведь мы, — он опять прервал себя, чтобы не выдать тот факт, что на этом решении настаивали скорее всего все золотоокие в отряде, — точнее, я не имел права этого делать. Я знаю, что у вас были и есть планы на все эти ресурсы, а я поступил необдуманно, раздав всю еду по дороге.

— Брось, Ихара, — я махнул рукой. — Всё это так или иначе пошло бы на благополучие простых людей. Мне эти ресурсы, тем более сейчас, вообще не нужны. Да и если мои планы реализуются, то никогда и не понадобятся. Ты раздал еду и помог нуждающимся. Если бы ты этого не сделал, то мы бы продали эту еду и на вырученные деньги вы бы закупились тем, в чём нуждаются жители наших городов. Так что те же яйца, только в профиль.

— Яйца? — недоуменно спросил Ихара.

— Неважно. — Я махнул рукой. — Думаю, основную мысль ты уловил?

Он несколько секунд подумал, а потом глубоко мне поклонился: — Я всё понял, Повелитель. Благодарю вас за доброту.

Когда он распрямился и посмотрел на меня, то мне, прямо скажем, стало не по себе. Каждый раз, когда люди смотрят на меня с таким блеском в глазах, по спине пробегает табун мурашек. Я почему-то тут же начинаю чувствовать себя харизматичным лидером очередного культа. Неприятная ассоциация. Но поделать с этим я ничего не могу. Не под силу мне заставить людей не смотреть на меня, как на ожившую статую Аполлона.

— Кхм, — теперь мне пришлось прочищать горло. — Ладно, закрываем эту тему. Единственное, в следующий раз надо будет увеличить количество телег в караване и взять побольше еды с собой.

Ихара кивнул.

— Теперь что касается вашего размещения, — подчинённый наконец взял себя в руки и перестал смотреть на меня коровьими глазами.

Когда все темы были уже исчерпаны и я собирался возвращаться в Академию, Ихара придержал меня:

— Господин, погодите. — Он полез в поясную сумку бережнее, чем доставал доклады, и выудил оттуда свёрнутый пергамент. — Велено передать вам в руки, не иначе.

Моё замешательство длилось недолго. Как только пергамент попал мне в руки и я начал читать то, что на нём написано, — «гаспадину от Хиирны», — всё встало на свои места.

Улыбка сама собой выползла на моё лицо: — Неужели Кочерыжка уже освоила письмо?

— Если бы она была тут, то устроила вам взбучку, господин, — сказал Ихара, а потом мы в унисон произнесли: — Я не Кочерыжка, я Хина! — и мы с ним тихо засмеялись.

Дааа. Наверное, все в той или иной степени знали, кто такая Хина и как мы относимся друг к другу. Я даже помню момент, когда Ихара первый раз увидел, как девочка грозила мне кулаком и распекала за то, что я опять работаю слишком много и мало ем. Жаль, что в загробном мире нет фотоаппаратов, иначе я бы собрал внушительную коллекцию ошарашенных рож.

На самом деле Хина сделала для моего имиджа среди населения очень много хорошего. Пока она не появилась, я всё же воспринимался как некое божество, и люди ещё не до конца понимали, злое или доброе. А после того как они увидели, как это «божество» распекает мелкая соплюха, моё место в иерархии переехало на более понятную и близкую ступень. Я перестал быть недоступным небожителем. Даже тот факт, что Ихара шутит надо мной и смеётся вместе со мной, — это одна большая заслуга моего личного «тирана».

— Ладно, посмеялись и хватит, — сказал я, поправляя сумку с документами на плече. — Мне уже нужно выдвигаться обратно в Академию, а вам в приготовленное поместье. Адрес запомнил?

Ихара мгновенно переключился на деловой лад и серьёзно кивнул:

— Конечно, господин, — ответил он и нахлобучил шлем обратно на голову. — Не беспокойтесь, если мы не заблудились, топая с окраин Руконгая до сияющих стен Сейрейтея, то и тут потеряться не должны.

— Хорошо, — я хлопнул Ихару по плечу. — Пришлёшь мне посыльного с вестями, после того как устроитесь.

— Непременно, господин, — он затянул ремешок шлема и выглядел полностью готовым и собранным.

— Больше не задерживаю тебя, — я кивнул ему на подчинённых, что, заметив, как Ихара надел шлем, стали собираться и строиться.

Он ударил кулаком по броне и сказал:

— До встречи, повелитель, — сделал молодцеватый разворот на месте и двинулся к подчинённым.

И тут я кое-что вспомнил:

— Ихара, — окликнул я.

Тот остановился и повернулся ко мне:

— Да?

— Я забыл назвать тебе то имя, которым назвался в Академии. А то, как я понял, вам пришлось устраивать тут перед охранниками на воротах пантомимы, для моего описания, — я улыбнулся, жалея о том, что не видел этого своими глазами.

По тому, как Ихара потянулся почесать затылок, и скованной фигуре, я понял, что вся эта ситуация его достаточно сильно смутила.

— Да, было бы неплохо, господин, а то так глупо я себя не чувствовал, наверное, никогда. Я подошёл к воротам и попросил позвать нашего господина, а парни, — он кивнул на охранников, что делали незаинтересованные лица и старались как можно меньше коситься в нашу сторону, — спросили имя господина, я понял, что понятия не имею, как вас зовут.

Я не смог удержаться и рассмеялся.

— Ничего смешного, повелитель! — в его голосе так и сквозило возмущение.

— Ладно, — я перестал смеяться и махнул рукой. — В следующий раз просите позвать Неота Сигиллита.

Ихара несколько секунд шевелил губами, как будто проговаривал про себя мои новые имя и фамилию:

— Я запомню, господин... Сигиллит.

* * *

Гулкие барабаны разносились по округе, вырывая меня из сонного царства. Очередной день как и всегда начинался затемно.

— Охх, вселенная, ну почему все учебные заведения так любят мучить учащихся ранними побудками, — я скинул с себя одеяло и, позёвывая, поднялся с постели.

С вешалки был снят халат и накинут на плечи. Я выглянул в окно и обнаружил за «бортом» просто «прекрасную погодку». На небе кружили тяжёлые тучи, периодически прорывающиеся мелким моросящим дождём.

— Во всём виноваты чёртовы старики, — пробубнил я себе под нос, — ведь именно они чаще всего становятся директорами как школ, так и всяких институтов с академиями. Им не спится, — мощный зевок чуть не разорвал мне челюсть, — а мы страдаем.

Хотя если считать объективно, я сам тот ещё старпёр. По крайней мере должен быть им во всех отношениях. Однако, слава Вселенной, мне удалось сохранить живой пытливый разум даже после тысяч лет жизни. Ну и конечно же я сохранил привычку всех молодых людей — ненавидеть ранние побудки. Эта особенность тянулась за мной из жизни в жизнь.

— Тук-тук, — робкий стук в дверь прервал моё бурчание.

— Господин, я принёс воду, — прозвучал негромкий голос слуги из-за двери.

— Иду, — крикнул я и стал завязывать халат.

Как только я открыл дверь, слуга, удерживая пустой тазик, в котором находилась бадейка с тёплой водой, поклонился мне и проскользнул внутрь. Он поставил тару на стол и спросил:

— Ещё что-то нужно, Сигиллит-сама?

— Ничего не нужно, Тоору-кун, — я благодарно улыбнулся парню.

Когда я назвал слугу по имени, он прямо-таки расцвёл. Судя по всему, я единственный из дворянской братии, кто знал всех слуг, что работали в нашем крыле, по имени.

— Тогда не буду вам мешать, — он поклонился и так же мастерски выскользнул из моей комнаты.

Я покачал головой, с неостывающим удивлением наблюдая за тем, как довольно шумная дверь под моей рукой бесшумно закрывается за молодым пареньком:

— Этому парню определённо нужно работать не водоносом, а ниндзюком, — его способность двигаться бесшумно и быть незаметным просто поражала.

После того как я провёл все мыльно-рыльные процедуры, то опять выглянул в окно и поёжился. Мурашки у меня по спине пробежали даже не от погоды, а от одного взгляда на выстроившуюся очередь к колодцу, которую образовали ребята, как тут говорится, «подлого» происхождения.

Там не было различий, девица ты или парень. Все стояли с кувшинчиками, в которые набирали холодной воды для умывания.

— В такие моменты остаётся только поблагодарить мироздание за то, что я не на их месте, — покачав головой, я продолжил собираться.

Сколько бы лет я ни прожил, потребность в комфорте во мне так и не ослабела. Каждый раз, когда жизнь закидывала меня в дискомфортные условия, я по-настоящему страдал. Наверное, в этом виновата моя первая жизнь на земле. Все мы, дети двадцать первого века, немного соевые неженки. Только тягу к интернету мне приходилось бороть десяток лет следующей жизни. А аскетом мне так стать и не удалось.

* * *

— Сигиллит-сан, доброе утро, — нацепив чопорное выражение лица, поприветствовала меня Аямэ.

— Доброе утро, Аямэ-тян, — я по-доброму улыбнулся.

— Я же просила меня так не звать! — зашептала покрасневшая девчушка и стала оглядываться по сторонам, выясняя, не услышал ли кто столь фамильярного обращения к ней.

Чопорность с неё сдувало в мгновение ока, стоило её только немного подразнить. Меня так и подмывало погладить её по голове в такие моменты. Краснеющее лицо молодой Кучики немного исправило положение с настроением, что было испорчено отвратительной погодой и ранней побудкой.

Все эти японские заморочки с хонорификами меня порядком раздражали. Но нельзя жить в обществе и быть свободным от него, так что приходилось соответствовать.

— Хорошо, хорошо, — я поднял руки в защитном жесте, — Кучики-сан, больше так делать не буду, — «искренне» пообещал я.

Девушка скептически окинула меня взглядом:

— Если мне не изменяет память, вы мне это обещали уже раза три, — осуждение в её голосе можно было черпать вёдрами.

Мы тронулись в путь, по дороге в аудиторию продолжая диалог и периодически кивая на приветствия однокурсников.

— Прости, это точно было в последний раз, — улыбаясь, ответил я.

— Хочется верить, — она задрала носик и тут же переключилась на новую тему. — Как прошла ваша встреча? — Она изображала светскую скуку, которой я не поверил ни на грамм.

— Ты про какую встречу? — включил я дурачка.

— Я говорю о той встрече, на которую вас вызывали из парка, — неугомонная любительница сплетен не собиралась отступать.

— Да, — я махнул рукой, — ничего особенного. Просто в город прибыл отряд моей дружины. Дела рода.

— Вы каждый раз говорите «ничего особенного». В прошлый раз, после того как вас вызывали на встречу, вы пропали на три недели без предупреждения. Мы вообще-то с Орудзи-куном за вас переживали.

Было видно, что она искренне говорит о том, что переживала за меня, однако я не собирался ни перед кем отчитываться, так что решил сменить тему.

— Всё хотел спросить, как там у тебя продвигаются отношения с асаути, — я кивнул на меч, что висел на её поясе.

— Пока никак, — сухо ответила она, позволяя мне сменить тему. — Да и пока рано. Нам их выдали всего несколько недель назад. Так что ожидать прогресса пока точно не стоит.

— Ну это ты зря, — пожурил я её. — Каждая твоя медитация должна начинаться с мысли, что ты вот-вот достигнешь банкая, а после займёшь место главнокомандующего, — при этих словах я старался придерживаться петровских заветов о том, что нужно иметь вид лихой и придурковатый. По крайней мере настолько, насколько позволяла моя монументальная внешность.

Девушка повернула голову и посмотрела на меня как на не вполне здорового человека.

— Банкая? — переспросила она, видимо, не поверив своим ушам.

К таким вещам в этом мире относились очень серьёзно, поэтому она не приняла моего шутливого тона. Я убрал дурашливое выражение лица и сказал:

— Ну а если серьёзно, то очень много зависит от твоего настроя и решимости. Так что выкинь из головы мысли о том, что рано и ты пока не готова. Твой разум и душа должны излучать уверенность как в себе, так и в силах твоего партнёра, — я кивнул на её асаути.

Она хотела что-то спросить, и тут мы опять столкнулись с группой студентов, с которой пришлось раскланиваться.

После того как мы вырвались из окружения:

— А что насчёт вас, Сигиллит-сан, — она стрельнула глазами на мой пустующий пояс. — Мой уважаемый отец говорил о том, что на его памяти не было такого, чтобы студент оставался без асаути. Вы так и не осветили этот вопрос, а в обществе ходит очень много слухов. Не хотите их развеять?

Было видно, что эта загадка немало занимает её. Да и всех остальных, судя по всему. Косые взгляды в сторону моего пояса об этом говорили вполне конкретно. Хотя взгляды в район пояса могут говорить и о чём-то другом, но с учётом, что такие взгляды бросают люди обоих полов, я предпочитаю об альтернативных версиях не думать.

— Без комментариев, — я безразлично пожал плечами, а девушка немного поморщилась.

С этим вопросом в той или иной форме ко мне подкатывал не один десяток человек. Представляю, какие слухи гуляют в дворянской среде по этому поводу. Да я и сам хотел бы знать ответ на вопрос, как долго я буду обходиться без главного атрибута шинигами.

Смотря на решительный вид Аямэ, я был уверен, что она не удовлетворится моей стандартной «отпиской» и начнёт настаивать на ответе. Однако мне повезло, и мне не пришлось окорачивать слишком любопытную девушку — нам навстречу шёл, белозубо улыбаясь, наш штатный флейтист.

— Доброе утро, Сигиллит-сан, — Орудзи сиял как начищенный пятак.

— Доброе, парень.

— Доброе утро, Кучики-сан, — радостно произнёс он.

Девушка недобро на него зыркнула и пробубнила:

— Кому как.

Однако Орудзи совсем не обратил внимания на её тон, пристроился к моему левому плечу, и мы продолжили путь.

— У тебя произошло что-то хорошее? — не мог я не спросить, наблюдая за этим фонтаном позитива.

Он пожал плечами, на пару секунд задумался и сказал:

— Просто приснился замечательный сон, — его сияние прибавило ещё пару процентов.

— И что такого тебе могло присниться, что ты слепишь нас своей улыбкой? — недовольная из-за того, что нас прервали, спросила Аямэ.

— Мне приснилась замечательная музыка, — его взгляд затуманился, а улыбка стала мечтательной.

— Только музыка, и всё? — скептически спросила Кучики.

Он простодушно поскрёб затылок, закатил глаза, поплямкал губами. Наблюдая за тем, как Аямэ начинает закипать от его деревенских манер, я с трудом сохранял серьёзное выражение лица.

Орудзи был последним человеком, о котором ты можешь подумать как о серьёзном и влиятельном отпрыске древнего рода. Ему бы больше подошла роль странствующего барда, а не шинигами, борющегося против Пустых.

В конечном итоге, что-то наскребя в затылке, он затараторил:

— Точно, точно, как я мог это забыть, — он на секунду нахмурился, а потом продолжил: — Музыка была не сама по себе. Её исполняла невероятно прекрасная флейтистка.

Я тут же заинтересовался:

— Орудзи-кун, а ты брал в постель асаути, как советовал наставник?

Он гордо выпятил грудь и нежно провёл рукой по ножнам:

— Конечно, я с ней ни на секунду не расстаюсь.

Я выразительно посмотрел на Аямэ и сказал:

— А ты говоришь, рано. А наш музыкант уже обращается к своему мечу в женском роде, даже не осознавая этого.

Однако та не хотела признавать очевидное:

— Это может быть просто совпадение.

— Вы это о чём? — недоумённо спросил Орудзи.

— Не бери в голову, парень, — я похлопал его по плечу.

* * *

Предрассветные медитации навевали на меня страшную зевоту. А это, в свою очередь, сильно расстраивало нашего наставника. Если бы он был очередным стереотипным говнюком в вакууме, то я бы, не сдерживая себя, спокойно дремал, зевал и делал бы всё то, что мне хотелось. Но так как преподавателем у нас был дедушка — божий одуванчик, что невероятно радел и болел своим предметом, мне приходилось совершать титанические усилия над собой и спокойно сидеть с закрытыми глазами.

Я не имел ничего против самой по себе медитации, а даже совсем наоборот. В одной из вариаций земли я провёл всю жизнь в буддийском монастыре в Гималаях. И могу со всей ответственностью сказать, что только благодаря тому опыту и философии наставников в данную минуту я адекватен. Буддийское учение помогло мне в трудный период жизни пересобрать себя заново, и глубокие медитации занимали в этом процессе не последнюю роль. Однако то, что наставник называл медитацией, на неё походило совсем отдалённо и было направлено только на достижение связи с асаути. А так как у меня его не было, то позывы к зевоте становились всё сильней.

— Закончили, — хлопнул в ладоши наставник. — А теперь переходим к чувственной медитации.

Чувственной медитацией у нас называли тренировку сенсорики. Мои сокурсники пучили шары, раздували ноздри. Вены на лбу выглядели так, как будто сейчас лопнут. Они выпускали из себя тонкие жгутики рейрёку и пытались ощупывать окружающее пространство. Им приходилось прикладывать нешуточные усилия, чтобы выдавить из себя силу, а со мной была абсолютно обратная ситуация. Мне приходилось напрягать всего себя, чтобы цунами из рейрёку, которое я обычно выплёскиваю для сенсорики, ужать до жалкого ручейка.

Содзю-сэнсэй был невероятно чувствительным старичком, и мне не хотелось того чтобы наставник почувствовав океан моей силы, отдал душу колесу сансары. Из-за этого каждая такая тренировка была ещё той занозой в заднице.

— Хорошо, Неот-кун, продолжай, — улыбнулся старик, радуясь за ученика.

Как бы я ни старался показывать простенькую и слабенькую сенсорику, у меня она всё равно выходила на несколько голов лучше, чем у однокурсников.

После этого мы занимались общим контролем рейрёку, что вызывал зевоту нисколько не меньшую, чем от медитации. Приёмы и техники, что давал сэнсэй, были для меня абсолютно бесполезны. Мой уровень владения собственной силой был намного выше всего, что Содзю-сэнсэй мог представить.

Следующим уроком у нас было Дзандзюцу, и тут крылась всё та же проблема. У меня не было асаути. Да и самому сэнсэю нечему было меня научить. Я сидел в уголке, подперев щёку ладонью, со скукой наблюдал за потугами моих однокурсников. Не могу сказать, что у них не было техники или они были бездарны. Совсем наоборот, среди них было достаточно талантливых ребят, которых ко всему прочему учили владеть мечом с самого детства.

— Не так!! — грохотал Аракава-сэнсэй. — Вы, дубины, должны понять, что у вас в руках не простая железка. И будущие ваши противники не обычные люди, а чудовища, состоящие из духовной силы. Если вы будете с ними фехтовать, как привыкли, не вкладывая в каждый удар свою душу, то просто сдохнете на первом же задании.

Ну собственно об этом я и думал.

— Смотрите, — сухопарый старик бодро вышел на середину зала.

Меч был поднят над головой, брови нахмурены, и в это мгновение ни у кого бы не повернулся язык назвать нашего сэнсэя стариком. Перед нами был Воин, именно с большой буквы.

— Не обращайте внимания на то, как я держу меч. Не смотрите глазами, постарайтесь прочувствовать этот удар своими «кишками», — а после этого воздух вокруг него взорвался духовной силой, и он взмахнул мечом.

— Чувствуете? — оглядывая аудиторию, спросил он.

Со всех сторон доносилось удивлённое:

— Да, почувствовали.

Аракава-сэнсэй вложил свой занпакто в ножны и произнёс:

— Если почувствовали, тогда за работу, — он несколько раз хлопнул в ладоши, подбадривая личинок шинигами.

По залу стали разноситься выкрики, рыки и где-то на фоне довольно сексуальные стоны от особ женского пола. Я себя даже почувствовал на теннисном корте.

— ЧЕГО вы разорались, бестолочи!! — обрушился на них недовольный старик. — Я сказал вложить всего себя в удар. Все свои помыслы, всю свою суть. А вы решили, что можно просто наотрать на Пустого!

Учащиеся прекратили орать и растерянно уставились на бушующего сэнсэя.

— Чего встали, бестолочи, продолжайте! Я не давал команды остановиться.

Ещё минут двадцать Аракава-сэнсэй пытался добиться результата. Ещё два раза показывал то, что он имеет в виду под настоящими ударами, а потом на несколько секунд замер. Что-то решив, он прокричал:

— А ну-ка остановились, бестолочи, — тренировочный зал замер.

Старик повернулся ко мне и сказал:

— Сигиллит, бестолочь, иди-ка сюда. Хватит тебе прохлаждаться.

На «бестолочь» я совсем не обиделся. Аракава-сэнсей так обращался ко всем. Я даже слышал от кого-то, что он и директора Академии так величает.

Как только я подошёл к наставнику, он кивнул на место рядом с собой и заговорил:

— А теперь всем внимание, — зал, что ещё секунду назад походил на разорённый улей, погрузился в тишину. — Если вы не способны повторить эту технику, опираясь на мои инструкции и примеры, — он указал на меня рукой, — то мы попробуем другой подход. Сигиллит уже не раз доказывал, что иногда умеет достучаться даже туда, куда мои объяснения не пролезают.

Если честно, я не был шибко удивлён его манёвром. Мы с ним не раз и не два после занятий оставались «позвенеть» боккэнами, так что сэнсей знал мой примерный уровень владения мечом. Кроме того, на его занятиях я и правда часто помогал тем, кто ко мне обращался. Не потому, что рвался в учителя, а потому что скучал и всё равно сидел без дела. Видимо, Аракава-сэнсей это заметил и теперь решил использовать меня как наглядное пособие.

— Вдарь так, чтобы эти детишки на собственной шкуре поняли, чем настоящий удар отличается от махания палкой.

Сэнсей хлопнул меня по плечу и двинулся к студентам, давая мне простор.

Я пожал плечами. Взял со стойки обычный тренировочный боккэн. Несколько раз взмахнул им, а потом принял стандартную фехтовальную стойку.

Последующие свои действия я не смог бы описать словами, даже если бы очень сильно захотел. Как описать настолько абстрактные вещи, как концентрация чувств, фокус души и напряжение какой-то внутренней мышцы, которой в теле вроде бы и быть не должно?

POV от третьего лица.

Ещё мгновение назад ученики Академии воспринимали Сигиллита как нечто привычное и почти безопасное: огромный, спокойный, с размеренной рейацу, которая слегка давила на плечи. Его монументальная сила давно стала фоном этих занятий — чем-то вроде ласкового полуденного солнца над головой. Ощутимо греет, заставляет щуриться, но не пугает по-настоящему, пока между ним и тобой лежит целое небо.

А потом это солнце шагнуло ближе.

И всё изменилось.

То, что казалось тёплым и почти добрым, вдруг стало ревущей бездной жара, на которую нельзя смотреть и от которой нечем закрыться. Не мягкое тепло на коже, не привычный свет сквозь веки, а мощь, рядом с которой всё живое существует только потому, что пока ещё не успело испариться.

И хуже всего было даже не это.

Сила Сигиллита не расползалась по залу бесформенным давлением. Она собиралась в руках, в плечах, в деревянном мече, сужаясь до одной-единственной линии. Солнце не просто приблизилось. Оно сконцентрировалось в одну точку.

Перемена вышла такой резкой и всеобъемлющей, что люди на пару мгновений просто зависли, не успев понять, что именно на них навалилось. Кто-то качнулся назад. Кто-то судорожно сжал рукоять асаучи. Кто-то застыл с приоткрытым ртом. Казалось, привычно спокойный пёс, которого ты гладил и кормил много лет, вдруг оскалил клыки и приготовился рвать тебя на маленькие кусочки — без рыка, без злости, просто потому что мог.

— Смотрите внимательно, — прозвучал голос сэнсея в оглушающей тишине. — Не смейте моргать. Такой урок может преподать только кто-то уровня капитана.

По залу прошла волна запоздалых вдохов, больше похожих на всхлипы. Каждый в этом зале смотрел на неподвижную фигуру с боккэном, и казалось, будто Неот не просто стоит перед ними, а держит клинок у горла каждого из них.

Боккэн чуть сместился в его руках, и тяжесть вокруг изменилась. Она получила направление.

Взмах.

Потом ещё один.

Сигиллит перетекал из одной стойки в другую без спешки, почти лениво, но от этой неторопливости становилось только хуже. Потому что ошибиться было трудно: каждый такой взмах, будь он направлен на цель, разделил бы человека пополам от макушки до самой задницы. Даже учебный боккэн в его руках переставал быть палкой.

Конец POV.

Когда я остановился, то окинул зрителей беглым взглядом.

Да-а-а. Куда бы я ни посмотрел, везде натыкался на белые, как воск, лица. Единственным живым пятном оставался наш сэнсей. Вот он-то ни на секунду не потерял самообладания и, улыбаясь, топал ко мне.

— Вы это почувствовали всем своим естеством, — заговорил негромко сэнсей, вырывая учащихся из оцепенения. — Ощутили каждой своей частицей.

Толпа неуверенно закивала.

— Вот это я и пытался вбить в ваши пустые головы, — продолжил он. — Удар должен идти не от рук и не от плеч. Он должен идти изнутри. Из того места, где у нормального шинигами начинается душа.

Ребята отмирали и начинали растерянно оглядываться.

— И я очень надеюсь, что вам, бестолочам, это поможет.

Он несколько секунд разглядывал растерянные лица и с разочарованием сказал:

— Думаю, на сегодня хватит. Всё равно сейчас от вас толку — как от мокрых дров.

Топая на следующее занятие, я ловил себя на мысли, что вся эта ситуация была, прямо скажем, неправильной. И оставила внутри гадкий осадок. Сам факт того, что меня попросили показать мастер-класс, — это нормально, однако я вроде бы ученик и сам должен постигать сложную науку дзандзюцу.

Аракава-сэнсей хороший преподаватель, но ему очевидно нечему меня учить. Это не его вина. Да и ничьей вины в этом нет. Просто когда я планировал поступление в Академию, учебный процесс виделся совсем другим. Мне почему-то думалось, что преподаватели тут будут чем-то и кем-то особенными. Будут способны показать мне такие грани силы этой вселенной, что я потеряюсь в них на годы, если не на десятилетия.

Но реальность, как всегда, способна приземлить фантазёра в моём лице на бренную землю. Преподаватели закладывают основы для последующего изучения всех дисциплин самостоятельно, уже непосредственно при работе шинигами. Даже библиотека смогла мне как следует плюнуть в душу. Самые интересные отделы открывались в зависимости от твоего звания в рядах Готэя 13.

— Но, как говорится, ваши ожидания — это ваши проблемы, — пробормотал я себе под нос, чуть ли не шаркая сандалями по дорожке.

Ещё одна вещь, что порядком меня утомила, — это неспособность как следует «расправить плечи». Я всегда должен помнить о маске и ни в коем случае не выходить за её границы. При каждом занятии, даже самостоятельном, я невероятно сильно сдерживаюсь. Меня постоянно преследует чувство, что я очень неглубоко дышу. Хочется как следует вздохнуть полной грудью, а не можешь. В этих стенах я чувствую себя как великан в доме лилипутов. Одно неосторожное движение — и нет ни дома, ни самих лилипутов.

Интересно, а капитаны и в особенности главнокомандующий чувствуют себя точно так же?

Вынырнув из своих мыслей, я стал натыкаться на восхищённые взгляды вперемешку со страхом, который постепенно затухал. Будь я пылким юнцом, то несомненно выпятил бы грудь колесом, нацепил самодовольную улыбку и смотрел на окружающих как на отходы жизнедеятельности. Что греха таить, были и у меня столь позорные страницы истории. Однако сейчас хотелось просто куда-нибудь присесть, попить чаю и как следует подумать. Что-то крутилось у меня в голове ещё с первого занятия, но шум вокруг не давал мне всё как следует обдумать.

Наконец я могу побыть в тишине и как следует поковыряться в своей голове, расставив в ней всё по нужным полкам.

— Ляпота, — я сделал небольшой глоток прекрасного чая и откинулся на удобную лавку.

Я сидел в уединённой беседке в одном из многочисленных парков, что есть в Академии. Немножко серебра нужному слуге — и вот на столике передо мной заварник с прекрасным чаем, пиала и какие-то японские сладости. Я скептически разглядывал небольшие тарелочки с чем-то, что почему-то считалось лакомствами.

— Что-то я сильно сомневаюсь, что это вообще съедобно, — пробормотал я, с осторожностью тыкая содержимое тарелок.

Я сделал ещё один глоток чая и пока благоразумно не лез к «шедеврам» японской кулинарии. Отвлёкшись от напитка, я наконец приступил именно к тому, ради чего и затевал эту посиделку.

После целого дня учёбы для меня стало кристально ясно, что я впустую трачу тут время. Все последующие уроки прошли примерно в том же ключе. Я либо вообще ничего не делал, либо был внештатным сотрудником Академии, помогая «школотронам» не отправить себя в колесо Сансары при исполнении Шаккахо. Теперь мне понятно, как некоторые персонажи из аниме умудрялись закончить Академию за несколько месяцев. Если у тебя освоена база, то тебе просто нечего тут делать.

— Если бы чёртов Нимая не заварил всю эту кашу с занпакто, я, наверное, завтра топал бы к баракам Одиннадцатого отряда, — я тяжко вздохнул и неосознанно подхватил с тарелочки лакомство.

Я закинул его в рот, сделал несколько жевательных движений челюстью и замер.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — я самозабвенно метался по беседке и, не сдерживаясь, плевался.

Мои глаза и руки метались в поисках того, что могло бы мне помочь избавиться от наимерзейшего привкуса во рту. После того как я проплевался, пришлось пустить прекрасный чай на полоскание рта. Потом в ход пошли салфетки, которыми я шлифовал свой язык.

— О-о-о, Вселенная, ну и гадость, — наконец я смог избавиться от мерзкого привкуса во рту и сел обратно. — С такого «деликатеса» чего доброго можно и обтриводномица, — мои плечи непроизвольно передёрнулись, и страшные картины пищевых отравлений, закончившихся моей смертью, пронеслись перед глазами.

Кто бы мог подумать, что кто-то в здравом уме и твёрдой памяти готов есть такую склизкую вонючую гадость. Да ещё и называть это лакомством. Всё же японцы те ещё извращенцы. Я это помню и по первой жизни. Только в такой стране могли придумать торговые автоматы, после которых хочется вымыть глаза с мылом.

Я с тоской посмотрел на опустевший чайник и решил, что стоит выдвигаться обратно в общежитие, ведь мои посиделки безвозвратно испорчены.

Подходя к своей комнате, я пробормотал:

— Надеюсь, мне не придётся тут торчать ещё месяц?

Полгода спустя.

— Месяц, значит. Ну да, конечно.

Как же я был наивен. Первый месяц после того чаепития я ещё вздрагивал от каждого стука в дверь. На второй начал злиться. На третий перестал вздрагивать, но злиться не перестал. К шестому месяцу Нимая, сволота этакая, в моей голове оброс таким количеством нелестных эпитетов, что мог бы ими украсить отдельный свиток. Однако он не выскочил с моим мечом из-за угла и даже, на худой конец, не прислал его с посыльным. Не произошло ни того ни другого.

Я стоял в своей комнате и, привалившись лбом к стеклу, наблюдал в окно за сборами учащихся. Учебный год был закончен, и те, у кого была возможность, отправлялись по домам на несколько недель. Я тоже был в их числе.

Мои люди сделали ещё несколько ходок от окраин Руконгая и на небольшую часть вырученных денег обустроили нам поместье. Н-у-у... как нам. Скорее, мне. Караваны могли бы останавливаться в местах и попроще, но мои люди настояли, что нормальная база в Сейрейтее нам всё равно понадобится. Так что пришлось купить подходящую усадьбу с приличным участком и привести её в порядок.

Жизнь в принципе давно приучила меня к тому, что ничто и никогда не идёт так, как бы тебе хотелось. Я пытаюсь абстрагироваться от негатива и думать о том, что за эти полгода как следует отдохнул. Завёл кучу полезных знакомых. Побывал на разных раутах местной знати. Прочитал всё, что можно было прочитать в библиотеке. Даже имел неосторожность прикоснуться к классической японской литературе. От довольно глубоких и красивых стихов Басё до вырвиглазных романов очень сомнительного качества.

— Нет особого смысла сокрушаться о том, чего не было, стоит концентрироваться на том, что есть, и тогда разочарования не станут источником страданий, — вспомнились мне слова моего духовного наставника в буддийском монастыре.

Осталось дождаться людей, которые захватят багаж и отвезут его в поместье. В те моменты, когда удавалось вырваться из Академии, я занимался изоляцией всей территории. Не зря же провёл три недели в укрытой печатями усадьбе Нимая: всё как следует изучил и, не полагаясь на память, зарисовал. Свободного времени хватало, так что технику удалось воспроизвести. Теперь собственная жилая площадь как следует экранирована от окружающего мира.

— Тук-тук, — постучали в дверь.

Наконец-то. Я уже почти повернулся к вещам, решив, что сейчас начнётся обычная суета с багажом.

— Войдите!

Когда дверь открылась, я понял, что немного просчитался в своих предположениях. За дверью были не мои люди, а тот человек, что в своё время забрал шкатулку для Нимая.

После всех нужных расшаркиваний он предложил мне отправиться с ним в ту же усадьбу, в которой я был в прошлый раз. Отказываться только из-за того, что я немного зол на Нимая, было бы как минимум мальчишеством, а как максимум — клиническим идиотизмом. Так что я попросил слугу, дежурившего на этаже, чтобы он передал прибывшим за мной людям мой скарб и передал на словах, что я сам доберусь до дома.

По дороге к особняку я понемногу накручивал себя, подумывая о том, что я скажу этому горе-кузнецу, что заставил меня так долго ждать. И чем дальше мы продвигались, тем более взвинченным я становился. Разговоры о том, что всё, что ни делается, всё к лучшему, чаще всего являются формой самоуспокоения и самообмана.

Когда мы оказались возле распахнутых ворот в поместье, я твёрдо для себя решил, что истерик закатывать точно не буду, однако Нимая послушает моё нытьё как миленький, никуда не денется. Однако когда я переступил порог апартаментов, в которых меня дожидались сундук со знакомым дизайном и духовный кузнец, я как-то подрастерял весь свой запал.

— Что за дерьмо с тобой случилось? — это первое, что вырвалось из меня.

Я прекрасно помнил цветущего и пышущего энтузиазмом субъекта. В прошлый раз он занимал комнату собой целиком: голосом, жестами, этой своей безумной уверенностью творца. А теперь передо мной сидел свежеподнятый зомби. Кожа на лице обвисла. Под глазами синяки. Руки немного подрагивают. Если бы не тот же маниакальный блеск в глазах, я бы его точно не узнал.

— Хаха... кха-кха, — Нимая сначала каркающе засмеялся, а потом зашёлся в хриплом кашле.

Мои брови по проторённой дорожке направились в сторону затылка. Я ожидал чего угодно от этой встречи, но никак не думал о том, что столкнусь с такой удручающей картиной.

Прокашлявшись, Нимая заговорил:

— Я сам с трудом себя в зеркале стал узнавать, — от грудного мощного голоса, что у него был в прошлый раз, не осталось и следа. — Но ни о чём не жалею, — он скосил глаза на массивный сундук, что покоился посередине комнаты, и его глаза ещё сильнее загорелись.

Я скептически хмыкнул и демонстративно окинул его взглядом с ног до головы.

Он опустил голову и окинул своё тщедушное тело взглядом, потом махнул рукой и сказал:

— Неважно. Пройдёт пара лет, и я буду как новенький или даже лучше.

— Так что всё же произошло? Этот занпакто так тебя выпил? — я кивнул на сундук.

Нимая почесал щёку и задумчиво сказал:

— Если честно, — смотря куда-то вглубь себя, негромко промолвил он, — я так до конца не понял, что у меня получилось в итоге. Это совсем не похоже на все те клинки, что выходили из-под моей руки. В какой-то момент я понял, что не кую его. Я договариваюсь с тем, что уже было внутри. А сам процесс сопровождался просто какими-то неадекватными порциями рейрёку, которыми мне приходилось сдабривать заготовку, чтобы всё не пошло в разнос. Этот клинок вычерпал меня не просто до дна, он забирал даже то, что я не готов был отдавать, — к концу своего монолога он уже чуть ли не шептал.

— И ты не жалеешь? — такая приверженность своему ремеслу не могла не восхитить меня.

Он просто покачал головой и наконец вынырнул из своих мыслей и сосредоточился на мне:

— А теперь я хочу увидеть, как этот шедевр окажется в твоих руках.

И столько твёрдости и жажды познания было в этих словах, что я не смог сопротивляться его желанию. Чем ближе я подходил к сундуку, тем отчётливей ощущал тяжесть, что наваливалась на моё сознание и душу.

Не доходя нескольких шагов до сундука, я остановился и спросил:

— Этот сундук экранирован?

Нимая негромко хохотнул:

— Самой сильной печатью, что у меня была, и он всё равно продолжает фонить.

Подтвердил мои опасения кузнец. Так волнительно и сцыкотно я не ощущал себя уже десяток жизней кряду. Преодолев разделяющее нас пространство, я положил руку на крышку и прикрыл глаза. Как только мои веки сомкнулись, моё сознание начало немного плыть. Мне казалось, что я слышу чей-то неразборчивый требовательный шёпот. После этого перед моими закрытыми глазами стал появляться золотой свет, что стал вибрировать. Шёпот усилился.

Я со всхлипом вздохнул воздух в нос и открыл глаза. Эффект был очень сильно похож на то, как будто я принял немаленькую дозу каких-то «котиков».

— Нимая, что за херню ты создал? — визуальные и звуковые галлюцинации продолжались даже после того, как я открыл глаза и убрал руку от сундука.

В ответ весёлый смех. Было слышно, что он очень доволен моим потрясением.

Ну, меня сложно заподозрить в малодушии, так что, переборов первый приступ первобытного страха, я стал отстёгивать защёлки, что мешали мне открыть крышку.

Последняя защёлка щёлкнула, и я несколько секунд просто держал пальцы на крышке. Забавно. Руки, которые не дрожали перед армиями, сейчас спорили со мной из-за деревянного ящика.

Когда от клинка меня отделяло одно движение рукой, мандраж вернулся с новой силой, визуальные галлюцинации усилились, и неуместный юмор полез из меня непроизвольно:

— Что-то я очкую, Славик, — пробормотал я и резким движением поднял крышку вверх.

Стоило мне приподнять крышку, как привычный мир просто перестал существовать. Никакого перехода, который я мог бы зафиксировать или осмыслить. В одно мгновение — словно по щелчку пальцев — меня выбросило в ослепительную бесконечность, затопленную жидким золотом. Даже цепочка моих прошлых перерождений не оставляла после себя столь глухого, сбивающего с толку чувства дезориентации.

Я завертелся на месте, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то в этом кипящем, переливающемся океане света. Но вокруг простиралось лишь сияющее ничто. Ни верха, ни низа, ни единого контура.

— Нимая, чёрт тебя подери... — глухо пробормотал я в пустоту.

Я попытался просканировать пространство, раскинуть восприятие, но импульсы просто тонули в плотном сиянии, не возвращая ни эха, ни ответа. Полная слепота при избытке света. В конце концов, когда первое ошеломление улеглось, уступив место раздражению, я тяжко вздохнул и просто побрёл наугад. Какая разница, куда шагать, если у этого пространства, судя по всему, нет никаких координат?

Чем дольше я шёл, тем сильнее разыгрывалось дежавю. Окружающее пространство упорно напоминало мне тот самый лимб, куда я раз за разом проваливался после смерти. Вот только вместо привычного, глухого «ничто» этот мир был под завязку забит золотым сиянием, настойчиво вызывающим ассоциации с каноничным раем: благостным ангельским хором и карикатурным дедом с бородой, чинно восседающим на пушистом облаке.

Ну и как так вышло? Вроде бы абсолютно рядовое для тысяч шинигами событие — банальное получение асаути — конкретно в моём случае превратилось в чёрт знает что. Впрочем, стоило быть честным с самим собой: я очень сомневаюсь, что вся эта катавасия с Нимаей в принципе способна закончиться чем-то стандартным и предсказуемым.

— Похоже, зря я помянул ангельские хоры, — я остановился и покрутил головой.

Многоголосый шёпот соткался из тишины настолько вкрадчиво и естественно, что я обратил на него внимание далеко не сразу. Но сколько бы я ни вслушивался в этот гул, разобрать хоть что-то вразумительное не получалось. Звуки накатывали волнами, словно вокруг меня одновременно переговаривались на сотнях незнакомых языков, сливаясь в сплошной неразличимый шум.

— Будь здесь ещё и темно, эти шепотки точно подарили бы мне пару весьма жутких минут, — я передёрнул плечами, стряхивая неуютное ощущение, и пошёл дальше.

Слава вселенной, шёпот хотя бы не становился громче, как я того опасался. Набрав определённую силу, уже через десяток минут моего вынужденного променада голоса слились в сплошной фоновый гул, который мозг благополучно перестал разбирать на составляющие. Впрочем, как я и предполагал, отделаться банальной пародией на хоррор этот мир не планировал.

— Ну конечно, — недовольно пробормотал я. — К слуховым галлюцинациям добавились ещё и визуальные.

Окружающее золотое марево перестало быть просто статичным фоном — свет пришёл в движение. Сияние начало сгущаться и распадаться, выстраивая поначалу смутные, зыбкие силуэты. Но чем дальше я шёл, тем отчётливее эти призрачные мазки складывались в полноценные, масштабные полотна.

В конце концов золотая круговерть замерла, сложившись в статичный стоп-кадр. Именно кадр — застывший, вырванный из контекста миг чьей-то жизни. Причём снят он был с весьма специфического ракурса, судя по торчащему прямо на переднем плане чужому носу. С трудом угадывались очертания длинного помещения, под завязку забитого огромным количеством мелких деталей. Однотонное сияние паршиво передавало нюансы, так что, потоптавшись пару минут перед этой светящейся проекцией, я решил просто идти дальше, так толком и не разобрав, что именно мне демонстрируют.

Я сделал шаг в сторону, не желая насквозь протаптывать дорогу сквозь чужую застывшую память, но картина послушно сместилась вслед за мной. Повернул налево — холст сдвинулся следом, словно приклеенный. Развернулся кругом — и он снова оказался прямо перед носом.

Что ж, жирнее намёка и придумать было сложно. Местный режиссёр недвусмысленно требовал, чтобы я прошёл этот застывший миг насквозь.

— Ох-хо-хо, надеюсь, я не слишком сильно об этом пожалею, — пробормотал я и сделал шаг вперёд, переступая невидимую границу.

На этот раз переход вышел куда более плавным. Шёпот, который я уже перестал замечать, лавиной прибавил в громкости и обрёл отчётливость. Застывший кадр вокруг меня мгновенно налился сочными красками и пришёл в движение.

Я обнаружил себя сидящим во главе огромного стола, ломящегося от еды под самую завязку. Прежние шепотки наконец превратились в плотный гул голосов пирующих людей. Я попытался осмотреться, но потерпел сокрушительное поражение: тело наотрез отказывалось подчиняться. Я не мог не то что повернуть шею, но даже сдвинуть взгляд в сторону. Я прекрасно осязал эту плоть от пяток до макушки, но не имел власти даже над тем, чтобы просто волевым усилием моргнуть. Жуткое ощущение.

Накативший приступ клаустрофобии едва не захлестнул меня с головой. Настолько скованным и беспомощным я, пожалуй, не чувствовал себя ещё никогда в жизни. Потребовалось несколько минут ожесточённой внутренней борьбы, прежде чем здравый смысл всё-таки возобладал, а паника неохотно отступила.

Само же тело как ни в чём не бывало продолжало свою жизнедеятельность, абсолютно игнорируя мои ментальные метания. Оно благодушно поднимало кубок вина в ответ на чьи-то здравицы из зала и за обе щёки уплетало яства, щедро наваленные на стол.

Стоило мне попытаться сосредоточиться на окружающем пространстве, как взгляд чужого тела начинал хаотично смещаться то туда, то сюда, и от этой визуальной чехарды меня нещадно мутило. Так что, сделав над собой колоссальное усилие, я просто ухнул в глубокую медитацию. В этот момент от всего моего «я» осталась лишь изолированная точка фокуса. Я полностью отпустил остатки контроля и просто растворился в текущем мгновении.

И стратегия сработала: очистившееся внимание наконец-то начало собирать воедино цельную картину происходящего. Я находился в величественном античном зале, заполненном высокими колоннами, барельефами и прекрасными статуями. Двигать головой я всё ещё не мог, но, судя по тактильным ощущениям и тем редким ракурсам, когда взгляд хозяина тела опускался вниз, я с удивлением узнал собственное облачение. Я был одет в ту самую тогу, в которой когда-то впервые очутился в Руконгае. А макушку ощутимо холодил металл — судя по всему, тот самый переплавленный мною золотой венок.

Чем дольше я здесь находился, тем меньше понимал, какого чёрта я тут делаю. Что такого монументального или судьбоносного происходит на этом празднике жизни, раз меня принудительно усадили в первый ряд? Где-то на самой далёкой периферии восприятия эти вопросы робко вспыхивали и тут же гасли, чтобы ненароком не выбить меня из медитативного транса.

Примерно к исходу второго часа, я окончательно адаптировался к своему беспомощному положению. Теперь я уже мог без опаски прокручивать в уме разные теории. Хотелось бы сказать «катать мысли в голове», но это было бы ошибкой — головы в привычном понимании у меня сейчас не водилось, только чистый разум. Размышления текли плавно и осторожно, едва касаясь сознания, словно боясь нарушить тот хрупкий ментальный баланс, который с таким трудом выстроился со временем.

Сосед, сидевший по правую руку, вдруг молодцевато поднялся. Одет он был чуть менее роскошно, чем туловище, в котором я временно квартировал. Сделав несколько зычных выкриков в зал, он заставил пирующую толпу постепенно притихнуть. Затем этот вельможа поднял свой кубок и хорошо поставленным, прямо-таки театральным голосом начал что-то торжественно декларировать, пафосно глядя прямо на меня. Его речь периодически тонула во взрывах одобрительного гула, катившегося по залу.

На лицо моего «носителя» наползла до невозможности самодовольная улыбка. Я её, конечно, не видел, но прекрасно почувствовал, как у тела расправились плечи, колесом выпятилась грудь, и оно, горделиво задрав подбородок, принялось снисходительно оглядывать толпу, внимавшую речам этого очевидного подхалима.

Не будь вокруг столь явных античных декораций, я бы всерьёз подумал, что застрял на каком-нибудь бесконечном кавказском застолье, потому что этот оратор решительно не собирался затыкаться. Его славословия меня порядком утомили. Понимай я местный язык, было бы ещё куда ни шло — хоть какой-то контент. А так я откровенно заскучал и начал витать в облаках уже минуте на пятой.

Наконец этот красноречивый субчик закруглился, и толпа в унисон с ним проорала какой-то финальный лозунг. Подскочивший слуга — а если судить по массивному ошейнику, то раб — подобострастно подлил в мой кубок свежего вина. Я же, не вставая с места, милостиво принимал дифирамбы от поднявшейся на ноги толпы. Мой «носитель» сделал вежливый глоток и уже собирался вернуть кубок на стол, но неугомонный сосед справа принялся что-то ритмично скандировать. В итоге тело — а я внутри него мысленно закатил глаза — послушно принялось глушить алкоголь, судя по всему, до самого дна.

Когда оно наконец оторвалось от чаши и принялось размашисто вытирать рукавом тоги пролившееся по подбородку вино, зал разразился очередными оглушительными приветствиями. Постепенно восторги поутихли, и пирующие снова поползли по своим местам.

Вся эта затянувшаяся мизансцена начинала меня откровенно утомлять. За свои прошлые жизни я сотни раз бывал на подобных сборищах. И во главе стола судьба закидывала меня не раз, и фальшивой, приторной лести я наслушался на три реинкарнации вперёд. Поэтому я решительно не понимал, зачем меня сюда притащили. Чего именно пытается добиться мой будущий занпакто, крутя перед моим мысленным взором эти исторические хроники?

Да и вообще, непонятно, чьи это хроники. Хотя... если судить по тому одеянию, в которое обряжено тело, кое-какие догадки у меня всё же имеются.

Из мыслей меня резко вырвала острая, режущая боль в животе. Тело, тщетно пытаясь не подавать вида, прижало ладонь к прессу и глухо, сквозь плотно сжатые зубы, застонало.

Ну надо же, а вот и долгожданный экшен подъехал. Мне даже задумываться не требовалось, чтобы понять, что происходит, — в подобные переплёты в прошлых жизнях я попадал не раз и не два. Отравление и дворцовые интриги во всей их классической, мерзкой красе.

Давешний красноречивый сосед наклонился к моему «носителю» и, судя по вкрадчивым вопросительным интонациям, фальшиво поинтересовался самочувствием. От его притворного беспокойства и фальшивой мины на физиономии разило гнилью за версту.

Очередной яростный приступ скрутил плоть пополам, и тело выплюнуло фонтан крови прямо на праздничный стол, заливая недавние яства. Несколько коротких, рваных конвульсий — и туловище кулем рухнуло с трона на пол. По нервам разлилась чистая, концентрированная агония. Пальцы отчаянно заскребли по каменным плитам покрытия, с мясом срывая ногти.

В этот момент мне до безумия хотелось как следует выматериться и громко спросить вселенную: за какие такие грехи?! Неужели мало того, что я собственные смерти каждый раз честно проживал от «А» до «Я», так теперь ещё обязан делить этот сомнительный аттракцион с чужим призраком?

Именно тогда призрачная граница между мной и чужой плотью окончательно стёрлась. Больше не было безопасного разделения на стороннего наблюдателя и бесчувственную куклу — я на самом деле корчился на ледяных каменных плитах, вживую бьясь в яростных конвульсиях и буквально выплёвывая наружу собственный пищевод.

Когда тело наконец перестало исступлённо метаться, измученное сердце в самый последний раз толкнуло по венам густую отравленную кровь, и я успел подумать: «Пиздец. Я что, сейчас по-настоящему умру?»

Вслед за этим сознание стремительно затопила глухая тьма.

Резкие переходы меня уже порядком достали. Я всё-таки не помер, хотя в собственное родное тело так и не вернулся. Моё сознание и эта чужая тушка очнулись одновременно — синхронно, словно по щелчку пальцев, с самым первым, выламывающим рёбра ударом возродившегося сердца. Мне решительно непонятно, как физиологически возможен такой трюк после убойной дозы яда и пережитой клинической смерти.

Стоило телу открыть глаза, как нас встретила абсолютная, непроглядная темнота. Чужие руки судорожно начали шарить вокруг, раз за разом натыкаясь на холодный сплошной камень. Знакомая паскуда по имени Клаустрофобия опять попыталась поднять голову, но я вовремя перехватил инициативу, мысленно ухватив её за хвост и загнав обратно в самый тёмный угол разума. Сейчас было явно не время предаваться панике.

Когда ладонь носителя упёрлась в каменный потолок и приложила недюжинные усилия, плита поддалась. Появилась узкая щель, сквозь которую внутрь пробился спасительный лучик света.

Признаюсь честно: будь слёзные железы под моим контролем, я бы, не стесняясь, разрыдался от облегчения. На дух не переношу замкнутые пространства, а перспектива оказаться похороненным заживо — пожалуй, мой самый первобытный кошмар. Тот факт, что этот каменный ящик ещё не успели засыпать землёй, вызвал такую лавину чистой эйфории, которую сложно описать словами.

Плоть приложила ещё одно мощное усилие, и крышка со скрежетом сдвинулась вбок. Снаружи тут же донеслись чьи-то взволнованные, испуганные голоса. В ту же секунду тело пробила крупная дрожь — оно принялось с таким остервенением что-то бормотать, яростно сжимая и разжимая кулаки, что я сам не заметил, как с головой ухнул в этот чужой припадок слепой, неконтролируемой ярости. Мы бесновались на пару: я вместе с ним мысленно исходил бешеной злобой, кромсал кулаками воздух и обещал обрушить все кары небесные на головы предавших нас недругов.

Когда крышку наконец резко сбросили, ослепительное сияние хлынуло в наш саркофаг. Но даже тогда я не прекращал беззвучно ругаться и буквально брызгать слюной от гнева. Лишь минут десять спустя этот безумный припадок наконец-то пошёл на спад, а пелена спала с глаз. Оглядевшись, я с запоздалым шоком осознал, что снова нахожусь в собственном теле, стоявшем посреди всё того же бескрайнего, бурлящего океана золотого света.

— Пизде-е-ец...

Это всё, что я смог выдавить из себя в тот момент. Само по себе увиденное и его контекст меня не то чтобы сильно впечатлили. За сотни лет сознательного существования чего только не насмотришься и через какие только виды смерти сам лично не пройдёшь. Моя менталка в этом плане давно обросла толстенной бронёй.

Напрягало другое. Гораздо сильнее пугал тот факт, что это воспоминание в одно мгновение стало моим. То есть это меня там, в античном зале, подло отравили, а вовсе не какого-то левого бедолагу, за мучениями которого я так отстранённо наблюдал. Прямо сейчас во мне оседало тяжёлое, всеобъемлющее осознание: меня предал и хладнокровно убил мой ближайший соратник. Я ведь был женат на его сестре. Его семья буквально на руках притащила меня к вершине власти.

Теперь я в совершенстве знал мёртвый язык, на котором переговаривались пирующие. Мог без запинки назвать по именам практически каждого вельможу на том проклятом празднике. Но весь ужас заключался даже не в памяти, а в самоопределении.

В прошлых жизнях, когда бездушный автомат реинкарнации закидывал меня во взрослые тела, память прежних носителей всегда доставалась мне как сухой архив — просто набор поведенческих паттернов и выхолощенных знаний. Чужие файлы на моём жёстком диске, не более. А вот эта память, которую мне так бесцеремонно подсунул будущий занпакто, пустила корни гораздо глубже. Она забралась в самые фундаментальные, интимные слои моей собственной личности, перекраивая само моё «я» то тут, то там.

Стоило мне увязнуть в этих невесёлых мыслях, как мои длинные волосы резко взметнулись от налетевшего порыва. Я недоумённо оглянулся. Доселе мирный золотой океан вокруг начал яростно волноваться и пениться, а из глубин сияния начали вырываться плотные воздушные потоки, упрямо бьющие мне в затылок. Чем дольше я стоял на месте, отказываясь делать хотя бы шаг, тем настойчивее невидимая сила принималась подталкивать меня в спину.

— Да ты не охренел ли часом?! — искренне возмутился я, обращаясь к бушующей пустоте. — Может, ты на меня ещё и упряжь нацепишь да понукать начнёшь? Ты меня ни с кем не перепутал, чудо-юдо?

Гнев, горячий и колючий, закипел у меня в груди. Однако призрачный хозяин этого пространства мои претензии попросту проигнорировал. Напор сзади ощутимо усилился, превращаясь в глухое, неодолимое давление, а всего в нескольких шагах впереди из золотого тумана начала послушно формироваться очередная зыбкая сцена.

— Я туда больше не полезу! — перекрикивая завывания ветра, рявкнул я в пространство, которое с каждой секундой становилось всё более агрессивным.

Но когда плотный поток воздуха всё-таки сдвинул мои стопы с места, внутри меня словно натянутая струна лопнула. Всё моё естество яростно взбунтовалось против происходящего произвола. Я органически не переваривал, когда меня к чему-то принуждали силой. А уж тот факт, что какая-то чёртова недоделанная железяка возомнила себя кукловодом и решила переписать мою личность на ту, что её больше устроит, поднял в моей душе настоящее экзистенциальное цунами.

Из моего тела вырвался чудовищный, сокрушительный поток рейацу. Плотный столб ослепительного света ударил прямо в пространство, напрочь отгораживая меня от этого беспардонного давления извне.

— Ты меня не слушаешь, — произнёс я уже совершенно спокойно и разочарованно покачал головой.

Гнев улетучился так же резко, как и вспыхнул. Бурные эмоции редко оказываются хорошими советчиками даже в банальных бытовых мелочах, а уж в экстремальных ситуациях от них и вовсе один вред.

Ткавшаяся из сияния картина тем временем сама, вопреки моей воле, поплыла в мою сторону. Будущему занпакто, судя по всему, были глубоко до лампочки мои слова, мои желания и любые их производные. Местный невидимый кукловод упрямо гнул свою линию.

Что ж, не став больше попусту сотрясать воздух, я просто выставил руку вперёд и закрыл глаза. Взяв на вооружение тот самый базовый приём, которому я когда-то самолично обучал студентов Академии, я сконцентрировал всё своё естество, всю свою волю и духовную силу в одной точке — на кончиках пальцев протянутой ладони — и сделал решительный шаг вперёд.

В мгновение, когда моя ладонь встретилась со светящимся кадром чужой жизни, во все стороны рванул яростный вихрь сталкивающихся энергий. Эта невидимая схватка замерла прямо на подушечках пальцев — в самом буквальном, физическом смысле. И чем дольше продолжался незримый поединок, тем отчётливее я осязал чужую волю, затаившуюся по ту сторону. Пристальное, сфокусированное на мне внимание давило так, словно на плечи опустилась монолитная бетонная плита.

Понимание колоссальных ставок мгновенно мобилизовало все внутренние ресурсы. Я ясно осознавал: если сейчас уступлю, со мной случится нечто куда более жуткое, нежели обычная гибель. Страх перед концом бытия давно покинул меня. Даже когда чужая рука приставляла к моему виску пистолет со взведённым курком, я сохранял ледяное хладнокровие. Прежняя уверенность в собственном квазибессмертии надёжно защищала от трепета перед физическим угасанием. Но сейчас разворачивалось то, что испокон веков пробуждало во мне подлинный, первобытный кошмар. Покушение на разум. Прямая атака на саму личность, которую занпакто, судя по всему, вознамерился полностью переписать, руководствуясь какой-то своей, чуждой мне логикой.

В тот момент, когда моя рейацу по волоску стала отступать под напором моего противника, я понял: если прямо сейчас не предприму шагов к экстренной эвакуации, то умру окончательно и безвозвратно. Моё сознание перепишут, и в лимб уже попадёт кто-то другой, точно не я.

Так как я не идиот и слабоумием не страдаю, то после нескольких смертей, наступивших вследствие продолжительных мучительных пыток, решил для себя: после перерождения в первую очередь должен искать способ экстренной эвакуации из текущей жизни. И этот раз не стал исключением. Одной из первых техник, что я разработал, была атака на сцепку между душой и телом.

Едва эта мысль до конца оформилась в моём разуме, я с абсолютной ясностью признал, что это земное воплощение подошло к концу. Больше не нужно было себя беречь, так что я сбросил все внутренние ограничители. Наплевать, что запредельные усилия выжигали меня изнутри, нанося непоправимый вред. Чужой натиск наконец увяз, потеряв прежнее преимущество, и я мощным рывком вернул нас на исходные позиции. Выплеснутые до самого дна резервы начали стремительно кристаллизоваться, формируя концептуальное острие — невидимый клинок, призванный раз и навсегда перерубить связующую нить между душой и телом.

Стоило мне отшвырнуть противника назад и внутренне приготовиться к неизбежной смерти, как ощущение устремлённого на меня взгляда обострилось стократно. Хотя нет, «взгляд» — слишком слабое слово. Это было тотальное, бесцеремонное сканирование. Неведомая сила безразлично прошла сквозь плоть, мышцы и кости, заглядывая в такие сокровенные пласты моего существа, куда я ни под каким предлогом не позволил бы проникнуть ни единой живой душе.

В то самое мгновение, когда это ментальное вторжение наткнулось на формирующийся клинок, призванный отправить меня на очередное перерождение, внешнее давление резко оборвалось. Без всяких переходных фаз или затухания. В один миг я, мысленно «теряя литры крови», готовился нырнуть в лимб, а в следующий — уже стоял, тяжело и хрипло дыша, перед открытым ящиком, залитым «небесным сиянием».

Моя ладонь была вытянута вперёд и едва не касалась светящейся рукояти меча. Опомнившись, я резко отдёрнул пальцы и с силой захлопнул тяжёлую крышку.

Несколько минут я просто стоял неподвижно, невидящим взором уставившись в пустоту. Тот самый «взгляд на тысячу ярдов», знакомый каждому, кто только что заглянул в бездну. Ещё мгновение назад я балансировал на волоске: в лучшем случае меня ждала гибель, в худшем — окончательное уничтожение личности.

— Ненавижу резкие переходы, — едва слышно прохрипел я и лишь секунду спустя ощутил, как чья-то рука настойчиво трясёт меня за плечо.

Кое-как повернув голову, я наткнулся на бледное лицо Нимая. Его губы активно шевелились, но в ушах стоял плотный, монотонный гул, напрочь отсекающий любые шумы внешнего мира.

— Что ты говоришь? — глухо переспросил я, пытаясь сфокусироваться.

— Что случилось? — голос создателя клинков наконец пробился ко мне, словно сквозь толстый слой ваты. Оглушение постепенно отступало, позволяя нормально разбирать речь. — Почему ты не взял занпакто?

Мне потребовалось несколько десятков секунд, чтобы просто осознать суть вопроса. Голова раскалывалась так, словно ею отыграли пару футбольных матчей, а затем до отказа набили сухими опилками. Пульсирующая боль сопровождалась глухим, вязким отупением. Впрочем, это было меньшим из зол. Самой жуткой проблемой стала душа, которая после чудовищного перенапряжения буквально корчилась в агонии. Я, напрягая последние оставшиеся в порядке извилины, исследовал тот вред, что нанёс себе после того, как сбросил ограничители. Судя по всему, мне «повезло»: непоправимого ущерба я не успел себе нанести. Ещё бы немного — и о профессии шинигами можно было бы забыть.

— Почему не взял?.. — собрав разлетающиеся мысли в кучу, я заставил себя выдавить ответ. — Наверное, потому, что этот клинок меня едва не прикончил. И отпустил лишь тогда, когда осознал: я скорее уничтожу себя, чем позволю ему играться с моим разумом.

Судя по виду Нимая, моя исповедь его ничуть не удивила и не разочаровала. Напротив, в глазах кузнеца разгорался яростный огонь исследовательского азарта, а на губах заиграла мечтательная, почти безумная улыбка.

— Расскажи мне абсолютно всё! — безапелляционно потребовал он.

Глядя на этого «безумного учёного», я искренне не понимал, чего мне хочется сильнее: съездить ему в глаз или приложить в ухо. Больше всего хотелось вообще себя не ограничивать — выдать сочное комбо из обоих ударов, а до кучи проверить на прочность его тестикулы. Однако, здраво оценив его цветущий вид и собственное полумёртвое состояние, я решил повременить с рукоприкладством. Не говоря ни слова, я целенаправленно двинулся к креслу.

Нимая продолжал что-то увлечённо вещать, но его слова пролетали мимо. Мой взор намертво приковал к себе изящный дымящийся чайничек и стоявшая рядом пиала. Во рту разверзлась настоящая Сахара, сухой язык накрепко прилип к нёбу. Рухнув в глубокое кресло, я принялся жадно, по-варварски хлебать обжигающую жидкость. Наверное, чай был превосходного сорта, но я находился в таком глубоком ментальном нокауте, что совершенно не уловил его вкуса.

— Ты долго ещё собираешься меня игнорировать? — Оэцу уже сидел напротив, недовольно нахмурив брови.

Медленно, крошечными глотками отпивая чай, я разглядывал собеседника и пытался решить, как поступать дальше. Винить этого фанатика? Бессмысленно. Откуда ему было знать, что занпакто выкинет подобный фокус. Так что вставать в позу оскорблённой невинности я не собирался — глупое и пустое занятие.

— Что именно ты хочешь знать?

— Я ведь уже сказал. Расскажи всё, что с тобой произошло, — в голосе создателя клинков отчётливо проступило раздражение.

Но прежде чем выложить на стол все карты, я решил прояснить один вопрос, который по-настоящему меня терзал.

— Сколько длилось всё это светопреставление? — я качнул головой в сторону злополучного сундука.

— Одно мгновение, — Нимая пожал плечами. — Насколько я понимаю, для твоего восприятия пронеслось куда больше времени?

— Да. Намного больше.

— Обычное дело, — отмахнулся он. — Особенно в моменты прорывов или когда балансируешь на грани гибели. Многие шинигами описывали схожий эффект деформации времени.

— Значит, всего мгновение... — я прикрыл веки и принялся массировать пальцами уставшие глаза.

Потрясающе странное, жутковатое ощущение. В моём сознании, отягощённом к тому же обрывками чужого жизненного опыта, успела пролететь целая прорва времени.

Когда я наконец опустил руки, то вновь наткнулся на его требовательный, сверлящий взгляд. Испытывать чужое терпение дальше не имело смысла, и я начал выкладывать всё без утайки. Честно говоря, после пережитого кошмара мне стало абсолютно на всё плевать. Решение о — будем называть вещи своими именами — самоубийстве ментально вышвырнуло меня из этой реальности. Наверное, потребуются дни, а то и недели, прежде чем я снова смогу воспринимать окружающий мир как нечто осязаемое, настоящее и имеющее хоть какое-то значение.

Когда я закончил свой рассказ, Оэцу несколько минут молча смотрел куда-то сквозь меня. А затем спокойным, ровным тоном выдал фразу, от которой я едва не подавился очередным глотком чая:

— Что думаешь делать?

Из его голоса и манер бесследно испарились и безумный азарт, и лихорадочное нетерпение.

Как следует прокашлявшись, я уставился на него с глубоким недоумением:

— Вообще-то, это я хотел спросить у тебя. Ты же у нас главный эксперт по занпакто.

Он лишь равнодушно пожал плечами:

— Я не эксперт.

— А кто же тогда?

— Я Бог.

Это прозвучало настолько просто и буднично, словно он мимоходом сообщил мне прогноз погоды или констатировал самый очевидный факт во Вселенной.

— Ну, поверю на слово, — я тоже пожал плечами. — Но тогда тем более ты должен разбираться во всей этой чертовщине гораздо лучше.

— Неот, это был чистейшей воды эксперимент, — покачал головой Нимая. — Тут нет проторенной дорожки, по которой до тебя уже прошли тысячи шинигами. Ты и сам по себе аномалия, я ведь говорил тебе это в прошлый раз. Но твой занпакто — феномен, превосходящий тебя на много порядков. В том, что этот клинок обладает невероятно скверным нравом, я успел убедиться на собственной шкуре, — он выразительно обвёл рукой своё исхудавшее, измождённое тело. — Так что, парень, разбираться со своим мечом тебе придётся самостоятельно.

Мысленно переварив эту информацию, я глухо спросил:

— А другой клинок ты мне склепать не сможешь?

Мне даже не требовалось дожидаться ответа. Всё и так красноречиво читалось на его недовольной, мгновенно посуровевшей физиономии.

— Даже если бы я захотел, то не стал бы этого делать по целому ряду причин, — отрезал Оэцу.

Он замолчал с таким видом, будто его реплика была абсолютно исчерпывающей и в дальнейших комментариях не нуждалась.

— По каким именно? — поторопил я его.

— Во-первых, это не твоё дело, — безапелляционно отрубил Бог Меча, но всё же продолжил: — А во-вторых, у меня нет ни малейшего желания снова тратить на тебя время. Ковка подлинного асаути для сильного шинигами — это совершенно не то же самое, что создавать безликие болванки для рядового состава. Я кую сильные мечи раз в пятьдесят — сто лет. Чаще в Готэе 13 души капитанского уровня не появляются. А меч такой силы, что будет равен тебе, — это запредельное усилие, к которому я не буду способен ещё очень долго.

— А если мне взять простенький асаути, что раздают обычным ученикам?

Оэцу, возившийся в этот момент с чайником, резко вскинул голову и уставился на меня так, словно я только что озвучил самую несусветную глупость во Вселенной.

— Что? — не понял я этой немой пантомимы.

Бог Меча сокрушённо покачал головой, сделал неторопливый глоток и снисходительно произнёс:

— Ну, для начала: стандартная заготовка для рядовых бойцов попросту не выдержит того колоссального объёма духовной энергии, который ты на неё обрушишь. Безликий, неразвитый дух физически не способен на подобный подвиг. Именно поэтому для сильных офицеров Готэя 13 мне приходится брать индивидуальные слепки их рейацу и под каждого ковать персональный асаути.

Он замолчал, а я устало вздохнул и уже чисто для проформы поинтересовался:

— Ты обронил фразу «для начала». Есть что-то ещё?

На самом деле ответ на этот вопрос интересовал меня постольку-поскольку. Куда сильнее давил другой, поистине катастрофический факт: перспектива остаться без собственного меча в щепки разносила все мои тщательно выстроенные планы.

Оэцу посмотрел на меня с едва заметной укоризной:

— Ты бы не задавал столь глупых вопросов, если бы понимал истинную суть занпакто.

— Ну так просвети меня, — вяло обронил я, даже не пытаясь изобразить живой интерес.

— Не имею права, — Бог Меча демонстративно развёл руками. — Могу лишь сказать, что асаути — это не просто банальное оружие. Его предназначение куда масштабнее и глубже всего, что ты вообще способен себе вообразить.

Возможно, будь я в лучшей форме, то клюнул бы на его удочку и заинтересовался этой теорией заговора. Но всё, чего мне хотелось на данный момент, — это добраться до постели и как следует отоспаться. А загадки, интриги, расследования волновали меня сейчас в самую последнюю очередь.

— Ладно, — я с трудом поднялся на ноги, превозмогая слабость в коленях. — В гостях хорошо, а дома лучше.

— Уходишь? — разочарованно протянул Нимая.

Видимо, он рассчитывал, что после его туманных намёков во мне мгновенно проснётся азарт юного исследователя, и я, одержимо выпучив глаза, брошусь выяснять, чем же на самом деле являются его опасные поделки. Однако для этого сейчас было не время и не место.

— Да, мои люди, наверное, меня уже потеряли. Хотя... — я на секунду задумался, вспомнив про искажение восприятия, — времени-то прошло всего ничего. Ладно, неважно. Благодарить тебя за этот «чудесный» подарочек я не буду, — я подошёл к сундуку, поудобнее взялся за ручки, вздёрнул его в воздух и направился к выходу.

— Обойдусь, — Оэцу лениво отмахнулся от меня и вальяжно устроился в кресло.

Уже у дверного проёма, не питая особых надежд на конструктивный ответ, я обернулся и спросил:

— Ну а совет-то ты мне напоследок дать можешь? Что мне делать? Как стать полноценным шинигами, не имея на поясе нормального занпакто?

— Совет, говоришь? — негромко пробормотал он, отстукивая пальцами быструю дробь по столику. — Что ж, совет — это можно. — Он резко замер и твёрдо, без тени привычного дурачества, посмотрел мне прямо в глаза: — Не отказывайся от этого клинка.

— Да ты, кузнец, совсем из ума выжил, — я хмыкнул, со всё возрастающим недоумением разглядывая Бога Меча. — Этот монстр едва не переписал мою личность! Без вопросов, даже без малейшей попытки пойти на контакт. Я запру этого «товарища», — я слегка встряхнул тяжёлый сундук в руках, — в самую глухую кладовую и благополучно забуду о его существовании.

Оэцу терпеливо дождался, пока иссякнет мой фонтан возмущения, и продолжил столь же невозмутимо, будто я вообще ничего не говорил:

— Не отказывайся от него. Попытайся найти подход. Ты упускаешь из виду один ключевой нюанс: если бы ты был ему безразличен, он бы не остановился, и ты послушно довёл бы своё самоубийство до конца. Но нет. Как ты сам только что признал, стоило духу заметить твои приготовления, как он мгновенно прекратил атаку. Дай ему хотя бы один шанс. Но в следующий раз подойди к знакомству с большей собранностью и вниманием.

Заметив мой скептический прищур, создатель занпакто зашёл с другого фланга:

— Скажу честно: если сумеешь обуздать этот клинок и наладить с ним связь, ты взлетишь на такую высоту, что мне самому страшно представить предел твоих возможностей. Уговаривать не стану. Волен поступать, как знаешь. Можешь запереть его и навсегда остаться безусловно сильной, но... глубоко заурядной, не исключительной душой.

Я несколько секунд переваривал услышанное, но сухие опилки в черепной коробке по-прежнему мешали мыслить трезво. В итоге я лишь устало повёл плечами:

— Я подумаю.

Выйдя на улицу, я остановился и огляделся вокруг. Великолепное, идеально ухоженное поместье. Пейзаж дышал безмятежной роскошью: утончённая архитектура, безупречный ландшафтный дизайн — всё здесь было выверено до миллиметра, гармонично и со вкусом. Вот только для меня это прекрасное место отныне навсегда останется символом леденящего ужаса и едва не случившейся окончательной гибели.

До своего поместья я добрался на чистом упрямстве. Сундук велел не трогать никому и запер в своей комнате, после чего рухнул на постель прямо в одежде.

— Знатно же меня приложило знакомство с занпакто, — хрипло пробормотал я, когда слуга сообщил, что я беспробудно дрых четыре дня. — Ну, по ощущениям где-то так оно и есть, — кивнул я собственным мыслям и, быстро перебирая затёкшими ногами, поспешил облегчиться.

Кое-как приведя себя в чувство и плотно подкрепившись, я устроился в облюбованной беседке на краю поместья, прихватив с собой полный чайник и пиалу. Отдельно и очень твёрдо настоял, чтобы никаких сладостей мне не приносили. Одного раза хватило с избытком.

— Итак, что мы имеем на данный момент? — задал я вопрос пустоте.

А имеем мы полный крах всех моих планов. До самого основания. Скорее всего, даже без занпакто я сумею силой выбить себе место капитана Одиннадцатого отряда. Но как на это посмотрит верховное начальство? Я ведь не Шихоин Йоруичи, принадлежащая к высшей аристократии. Потомственному капитану из великого клана ещё могут простить подобные чудачества — например, отказ от обязательного атрибута любого шинигами, поступающего на службу в Готэй 13. Об этом чётко говорилось в воинском уставе, который я заблаговременно изучил от корки до корки. Так что я сильно сомневаюсь, что меня, такого красивого, примут на должность капитана. Да что там капитана — меня без асаути и рядовым не возьмут.

— Беда... — я откинулся на спинку скамьи и запрокинул голову, всматриваясь в чистое небо.

Настроение было паршивым — и это ещё мягко сказано. Будь я один, давно бы плюнул на амбиции и затерялся где-нибудь на далёкой периферии Руконгая. Жил бы простой, размеренной жизнью, нашёл бы ремесло по душе. А в будущем, когда Айзен провернёт свой монументальный эксперимент над группой капитанов и лейтенантов, отыскал бы лазейку в мир живых и напросился в компанию к Урахаре Киске. Тот со временем наверняка сообразил бы для меня качественный гигай. Коротать века среди смертных всяко веселее, чем торчать в этом загробном царстве. Однако за моей спиной стояли люди, которые искренне на меня надеялись. Я просто не имел права малодушно пожать плечами и бросить их на произвол судьбы.

Сколько я ни ломал голову, другого выхода не находилось.

— Ну что же... — я глубоко вздохнул и положил ладонь на окованный металлом сундук. — Дать ему ещё один шанс?

Зажмурившись, я принялся собирать в кулак все внутренние ресурсы. Мой собственный ментальный клинок, выкованный из духовной силы, уже был нацелен на связующую нить между душой и плотью. Один резкий импульс — и здравствуй, лимб.

На случай неудачи я оставил подробные инструкции моим людям. Однако не особо рассчитывал на то, что моё детище просуществует достаточно долго без меня.

— Победа или смерть, — я распахнул веки и решительно откинул тяжёлую крышку.