Быть человеком-2 (гет)

Как назло, смотровое стекло в зале ожидания отличалось идеальной прозрачностью. Будто по ту сторону находилась не операционная, а площадка для голошоу. Может быть, чтобы родственники потом не предъявляли претензий — мол, уморили на столе. Может, они сюда в иные разы вообще билеты продают, кто знает. Но я одновременно и жалею, что стеклянная стена не матовая или брутально закрашенная по верхнюю треть, и не могу отлипнуть, чуть не клюя гигантское окно носом. Боюсь пропустить хотя бы одно движение врачей, хоть один проход лазера над распластанным на столе бледным, ужасающе хрупким сейчас телом. Боюсь снова — в который раз — не успеть.

Что делают с Дэном, я понимаю только приблизительно. И практики не хватает, и используемые хирургами протоколы, подозреваю, значительно отличаются от обычных. Мониторов, например, два: на одном бегут кривые жизненных показателей, на другом — мелькают строчки системных сообщений.

Венечка явно понимает больше. Он стоит перед залитой беспощадным светом панорамой, сложив ладони на пояснице, и внимательно смотрит, вникая в нюансы и тонкости. Когда в разобранное до скелета плечо между стандартными манипуляторами вклинивается длинный щуп со светящимся наконечником, он подается вперед, впитывая новый опыт. На его глазах никогда ещё не лечили киборгов. Здесь это называется «чинили». Я могла бы спросить у него что-нибудь, уточнить, выяснить, но я молчу. Все мы молчим.

Поначалу у стекла нас было пятеро. Но Михалыч отполз к ряду креслиц у стены почти сразу, едва только искореженное нечто, одним тараном раньше бывшее рыжим навигатором, переложили из криокамеры на стол. Теперь он сидел там же, часто и подолгу прикладываясь к быстро пустеющей полторашке минералки и старательно не смотрел в сторону окна. Бутылка в его руках временами издавала резкий жалобный треск, первые два раза заставивший меня дергаться и биться лбом о стекло.

Следующим не осилил Тед. На том ли моменте, что так заинтересовал доктора, или раньше, когда была очередь грудной клетки — я за ним не следила. Просто в какой-то момент заметила, что он не стоит рядом. Вскоре из-за спины раздался шорох кофейного автомата, потянуло дешевым ароматизатором.

Стас Федотыч держался дольше. В общем-то, он так и не отходит — ни к креслам, ни к кофе, только ладони, что упирались в стекло, собираются в кулаки до острых косточек, а взгляд всё чаще упирается то в пол, то в потолок, вместо слепящего застеколья.

Я смотрю. В горле давно стоит горький ком и никуда не девается, глотай его не глотай. Я никогда не могла спокойно реагировать даже на порезы от кухонного ножа. С такими нервами мне не стоило выбирать профессию медика — и слава богу, что до меня это вовремя дошло. Я отворачиваюсь даже на каких-то подобных сценах в фильмах.

Но сейчас я смотрю — и не даю себе отвести взгляд. Там, на столе, борется за жизнь тот, кто за этот месяц стал для меня важнее и устроенного будущего, и налаженной жизни, и карьерных перспектив. Тот, кто в моих мыслях — только и исключительно человек, лучше многих и многих. А в своих — «кукла», которую люди спокойно могут бросить в мусоросжигатель, если та выйдет из строя.

— Нелька, на, — подходит ко мне Тед со стаканчиком мутной бурды из автомата.

Я благодарю кивком, беру его и пью, не чувствуя вкуса. Глаза мечутся по залу за стеклом, выискивая: что я пропустила за эти несколько секунд?!

Ничего. Над прожженными плазмой дырами всё так же трудится сложный блок, похожий на нож-мультитул. С омертвевшими тканями он закончил и теперь быстро-быстро ходит насадкой туда-сюда, будто он — швейная машинка, строчащая по почти белоснежному холсту.

Хирург, два ассистента и техник-кибернетик тихо переговариваются между собой. В отличие от видимости, слышимость никакая: динамиков из операционной нет. А тот, кто мог бы прочесть их реплики по губам, как раз и лежит сейчас там, спеленатый фиксаторами и каркасами, опутанный катетерами, под безжалостным голубоватым светом, больше напоминая голографическое пособие по травматологии, чем нечто живое. Чем того, кто меня спас. Того, кто катал разноцветные шарики, заедая работу сгущенкой, кто сказал мне «Прости» (сказал же? не почудилось же?), подразумевая «Прощай».

«Держись» — без слов, только в мыслях, раз за разом повторяю я. Как тогда, когда отвоеванный у пиратов катер на всех протонах несся к кораблю с окровавленным телом у Стас Федотыча на руках.

Монитор со строчками тревожно замигал лампочкой и, наверное, запищал. Хирург недовольно вскинул голову, техник поспешил к прибору, заплясав пальцами по бегункам. Капитан рядом перестал считать на полу пылинки и вперился в «поле битвы». Полторашка Михалыча, тарахтя, покатилась по полу. Жженый вкус паршивого кофе у меня во рту превратился в железный от прокушенной изнутри щеки.

Обошлось. Лампочка успокоилась, техник с врачом тоже. Мультитул выщелкнул другие «пальцы», пустив их в работу. Я залпом допила свой стаканчик.

Это длится долго. Не знаю, сколько. Пока наконец на столе остается лежать не кровавое месиво, а утыканный трубками, в закрывающей пол-лица маске, но на вид относительно целый Дэн. Подпольная-не подпольная, клиника знает свое дело и не зря дерет такие деньжищи: от страшеннейшей политравмы нет и следа шрамов. От ножа, от плазмомета, от ещё черт знает каких давних случаев — есть, а от этого нет.

Хирург стаскивает пленочные перчатки, кидает в утилизатор, разгибает уставшую спину. Пока помощники и мед-дроны заканчивают работу, идет к выходу — к нам.

— Можете забирать, — как об отремонтированном пылесосе сообщает он Стас Федотычу. — Если не окочурится этой ночью, то выгребет.

* * *

Из какого-то бокового коридорчика вырулил санитар — здоровый бугай абсолютно пиратской наружности, только вместо плазмомета он сжимал рукоятки портативной реанимационной капсулы, в которых перемещали тяжелых пациентов между больницами, если была нужда.

— Капсулу завтра вернете. В залог ваша криокамера пока подождет у нас. Привезете назад — обменяем, — всё так же сухо и равнодушно сказал хирург. И уже собирался нырнуть в душевую здесь же на этаже, когда Венечка сцапал его за манжету:

— Можно всё же поподробнее насчет прогноза? Как состояние… пациента?

Тот, чуть поморщившись, высвободил свой рукав и пожал плечами:

— Органическая часть дала неплохие результаты. На удивление для такой развалины, — в голосе врача чувствовалось отстраненное удивление на чудаков, отваливших за починку «развалины», как за спасение человека: могли ведь нового купить, даже двух. — Системная — подплясывает. Вы врач?

Венечка кивнул, протягивая руку коллеге, но хирург только слегка мазнул по ладони пальцами.

— Держите его на миорелаксанте хотя бы суток пять. И кровотечения предупредите, если задергается, и так, во избежание.

— Чего — во избежание?.. — не выдержав, всунулась я.

Хирург посмотрел на меня устало, как на теребящую за штанину пятилетку.

— Это же «шестерка» у вас. Они частенько глючные сами по себе, а еще и в нестабильном состоянии… Махнет он рукой разок — а вам потом вашего дока со стенок соскребать.

И, пока мы хлопали челюстями, сунул Венечке ампулу в так до конца и не опущенную руку, бросил: «Это на сегодня, остальное сами докупите внизу» — и ушел.

Вместо него из чпокнувших створок операционной появился уже знакомый санитар. Перед ним на грави-подушке снова плыла овальная капсула. Уже с Дэном. Сквозь прозрачную крышку видны были сбившиеся рыжие волосы, маска и стабилизирующие каркасы: корсетом вокруг поясницы, броней через плечо и грудь и испанским сапогом на голени.

— Аккуратней с креном, — предупредил ассистент, вышедший следом за санитаром. — Позвоночник слеплен имплантами, но фиксация ещё хлипкая. Резкие ускорения противопоказаны. Давление в капсуле выставлено, не трогайте. Питание и медикаменты автономные на десять часов. Потом переложите к себе, а фиксаторы вернете вместе с капсулой.

Венечка понимающе покивал, после поспешил в аптеку на нижнем уровне — за предписанным препаратом. Тед ухватился за ручку направляющей дуги — и полегоньку, медленно, как никогда ни на чем больше не стартовал, направил ее вперед, к лифтам. Ручек, а вернее рожек у оной, было две, и я пристроилась ко второй, ненавязчиво потеснив пилота.

— Давай я, чего ты будешь… — попытался причинить мне добро Михалыч, избавившийся наконец от своей бутылки, насупленный так, что брови почти смыкались с бородой.

— Она же не тяжелая, — не отступилась я, цепляясь за пластиковую рукоятку, как за сундук с пиратским золотом. На пиратском астероиде, ага.

Михалыч погудел что-то сокрушенное и пристроился сбоку. Стас Федотыч обогнал нас и возглавил шествие, вызвав грузовой лифт, а мы покатились следом.

Капсула и правда шла очень легко — не то что старенькая моя тележка, с которой всё началось. Если бы я тогда не пошла выкидывать барахло, Дэн не лежал бы сейчас в этой штуке между жизнью и смертью. Мы просто бы никогда не встретились. Может, оно бы вышло и к лучшему. Тогда бы нас, правда, на атомы раскатали пираты. А перед тем не было бы ни месяца на Степянке, ни ощущения густой рыжины под пальцами, ни его шуток, ни прямой надежной спины, всё время оказывавшейся между мной и опасностью. Ничего бы не было. Черт его разберет, что к лучшему, а что нет.

Сперва дверь лифта, а потом и медцентра осталась позади, потянулись темноватые коридоры с ещё более темными отростками — вены Джек-пота, станции, одной ногой стоящей по ту сторону закона, а второй попирающей его. Редкие встречные самого разнообразного вида косились на наш кортеж, но, слава богу, не цеплялись и ни о чём не спрашивали. Здесь не принято спрашивать. Но принято всё знать.

Ближе к докам прохожих становилось больше, а интереса — меньше. Мимо сновали люди и ксеносы (как мне хотелось когда-то на них посмотреть, а теперь я даже не оборачивалась), местные забулдыги предлагали желающим полировку обшивки за пиво. Снаружи станция жила своей жизнью. А внутри капсулы — решалась одна конкретная.