Переписан (джен)

1968 год

Альбус медленно открыл глаза.

Белый потолок сливался со стенами, сумеречный свет едва проникал через ничем не занавешенное окно, узкая кровать застелена хрустким белоснежным бельём, пахнущим по-особенному — не как дома.

Больничная палата — больше это помещение ничем не могло быть. Едва приоткрытая дверь давала возможность слышать голоса, разносящиеся по полупустым коридорам вечернего госпиталя Святого Мунго. А это был именно он: Альбус ни с чем не спутал бы эти стены и особенный магический фон, присущий только этому месту.

Как он здесь оказался? Если ему стало плохо, почему он не в Больничном крыле Хогвартса под присмотром Поппи? Что случилось?

Сознание уплывало, рисуя неясные, противоречивые картинки, знакомые и одновременно незнакомые лица. Что-то было не так…

1943 год

— Альбус, ты кажешься предвзятым к юноше. Это не профессионально для преподавателя, — щурится на заходящее солнце Элиас Забини, удобно устроившись на скамейке в маленьком лондонском парке. — Он лучший на курсе, прилежен, харизматичен, умеет убеждать. Что ещё тебе нужно, чтобы счесть его достаточно перспективным хотя бы для использования втёмную?

— Том слишком умён, чтобы позволить кому-либо себя использовать, — возражает Альбус, не глядя на собеседника. Кажется, всё его внимание занимает лишь рябь на поверхности лужи, оставшейся после недавнего дождя. — Все наши схемы он рано или поздно раскусит. И тогда с его яростью совладать будет непросто не только мне, но и тебе.

— Ого! Даже так? — весело восклицает Элиас, поворачиваясь.

— Именно так, — подтверждает Альбус серьёзно. — Во всяком случае, я бы не спешил иметь с ним дело. Мальчик силён. Слишком силён и непредсказуем. Думаю, он ещё себя покажет и, возможно, уже показал.

— Интересно, — прищуривается Элиас. — Поясни, будь так любезен.

— Я рассказывал, что в школе творится что-то непонятное, — задумчиво начинает Альбус, вертя в пальцах тонкую травинку. — Ходят слухи, что тайная комната Салазара Слизерина, которую ты сам запечатал ещё век назад и которую мы приучили считать лишь мифом, открыта. Я прошу тебя проверить, действительно ли её открывали.

— Хорошо, забегу, как смогу, — быстро кивает Элиас. — Сложно вырваться. Ты же знаешь: Гриндевальд отнимает всё моё время. Трудно быть шпионом при параноике. Что-то ещё?

— Не просто «что-то», — качает головой Альбус. — На днях погибла студентка. Маглорождённая мисс Миртл Уоррен. Я подозреваю Риддла.

— И почему именно его? — живо интересуется Элиас.

— Потому что от него за милю фонит такой тьмой, что мне даже рядом с нынешней версией Гелерта дышится легче, — с отвращением выплёвывает Альбус. — Это крестраж, Элиас. Такой же, как тот, что хранится в Отделе тайн — так и не активированный крестраж Герпия Злостного. Слава Мерлину, не нашлось идиота, который захотел бы провести ритуал и воскресить этого недоумка.

— Откровенно говоря, я одно время подумывал об этом. Но изучить крестраж всё же интереснее, чем вести не слишком светские беседы с сошедшим с ума самовлюблённым кретином, — доверительно признаётся Элиас. — Кретинов вокруг море, а крестраж у нас всего один.

— Боюсь, что уже не один, — качает головой Альбус. — Том убил девочку и сотворил крестраж. Я собираюсь выяснить, что это, и изъять. Одобришь?

— Не спеши, Альбус. В конце концов, мы же не какие-нибудь герои и спасители мира. Мы учёные и изучаем магию независимо от её цвета. Давай понаблюдаем за этим твоим Томом в естественной среде. Ты прав — ему уже не быть сотрудником отдела. Он сам решил стать подопытным, так что не мешай ему. Пусть думает, что всех провёл.

— Элиас, он ведь может ещё кого-то убить, а ему всего шестнадцать. Что будет дальше? — с сомнением качает головой Альбус.

— Вот и посмотрим, что будет. А там решим. Ну а жертвы — это просто сопутствующий ущерб. Он всегда бывает, тебе ли не знать? — жёстко роняет Элиас.

— Да, разумеется, — берёт себя в руки Альбус. — Но что, если мы сами своим бездействием создадим ещё одного Тёмного лорда?

— Сами создадим — сами победим! — театрально восклицает Элиас. — Ну скажи, вот что за жизнь такая? Ещё одного Тёмного лорда не успокоили (или не упокоили? Как правильно?), а уже второй подрастает.

— Элиас, мне это всё не нравится, и я предупредил, — грозит пальцем Альбус.

1968 год

Альбус очнулся и снова осознал себя на больничной кровати. Рядом слышались незнакомые голоса.

— Подумать только: сам директор Хогвартся у нас третий день лежит! — шептал кто-то старушечьим голосом. — Я ведь думала: Дамблдора ни одна холера не берёт, если уж он целого Гриндевальда победил.

— Со всеми беда может случиться, — ответил женский голос помоложе. — Он же не железный, поди.

— Это да, — согласилась старушка. И Альбус почувствовал её шершавые руки на своих, когда она принялась поправлять его постель, думая, что он всё ещё без сознания. — Его как привезли, так он будто статуя два дня лежал. И не дышал вроде.

— Ну уж вы скажете, Мари! — тихо, но решительно возразила другая. — Не дышат только мёртвые. А он живой. Вон и глаза под веками бегают. Сон, наверное, видит.

— А и правда, — ахнула старушка. — Надо доктору Сметвику сказать. Он нынче дежурный. Должно, директор-то на поправку пошёл.

Альбус неосознанно отмечал краем сознания новую информацию: он здесь уже три дня лежит не приходя в сознание и выглядит как мёртвый. Но не это сейчас занимало его мысли. В голове крутились его собственные слова о крестраже Тома, смерти несчастной Миртл, Элиасе Забини.

Да, Альбус прекрасно помнил, как они сидели на скамейке в парке, смотрели на умытые дождём листья, говорили о Гриндевальде и том, что Элиас узнал и что должен сделать, чтобы помочь Альбусу победить в предстоящей битве. При чём здесь Том? Они не говорили о Томе, а тем более о Миртл Уоррен…

Бедняжка Миртл. Тогда Альбус ещё не знал, кто виновен в её гибели. Да и сейчас не знает этого наверняка. Возможно, причиной действительно была неосторожность Хагрида. Возможно, но маловероятно. Что-то такое, помнится, настораживало в Томе Риддле в связи с её смертью, но Альбусу было не до него. Он искал возможность разобраться с Гелертом раз и навсегда, а в большей степени искал решимость в себе сделать последний шаг. Если бы не его друг и соратник Элиас, взявший на себя роль шпиона, он бы, наверное, так и не смог. Но всё получилось, и всего через два года после того памятного разговора в парке Гелерт Гриндевальд был повержен и навсегда заточён в своей же крепости Нурменгард.

Альбус почувствовал, как вымотали его попытки до мелочей припомнить тот разговор не таким, каким он привиделся ему, а каким был на самом деле. Усталость снова уносила сознание в темноту. Голос появившегося в палате Гиппократа Сметвика он уже едва отметил, проваливаясь в очередное видение.

1965 год

— Пожалуйста, Элиас, скажи, что это было случайно. Что мы тут ни при чём? — внимательно смотрит Альбус на старого друга и непосредственного начальника.

— А это что-то меняет? — жёстко бросает Элиас. Ему уже порядком надоел этот разговор. — Что тебе до Люпина и его отпрыска?

— Дело не в том, что пострадал сын Люпина. Дело в том, что я не хочу быть причастным к этому даже косвенно, потому что это неправильно, — отвечает Альбус.

— Ты и не причастен.

— А ты? Пожалуйста, скажи, что это не ты заставил авроров выпустить Фенрира Грейбека.

— Альбус, друг мой, никаких приказов на этот счёт я не отдавал. Да и как бы я мог заставить Сивого сделать то, что он сделал? — устало убеждает Элиас.

Кабинет директора в Отделе тайн кажется сейчас Альбусу таким маленьким и душным, что он мечтает поскорее вырваться на воздух подальше от скребущих душу подозрений. Но он хочет верить Элиасу, потому что превратить четырёхлетнего малыша в оборотня — это слишком даже для Отдела тайн, в лабораториях которого творятся такие ужасные вещи, что и описать трудно. Вдохнув поглубже, он заставляет себя расслабиться и уже спокойнее спрашивает:

— Мы можем как-то помочь Люпинам?

— Вообще-то мы не обязаны им помогать, ведь Лайалл в свое время отказался от работы в отделе, пусть он этого и не помнит. Но, — быстро продолжает Элиас прежде, чем Альбус успевает возразить, — но мы всё равно найдём способ как-то им помочь.

— Я знаю, что у нас ведутся разработки антиликантропного зелья. Как скоро они завершатся? — спрашивает Альбус.

— Трудно такое прогнозировать. Ты же работал с Фламелем и знаешь, что с зельями всё не так просто. Особенно со столь сложными и капризными, — отзывается Элиас устало. — Но как только случится прорыв, малыш Римус получит помощь одним из первых. А пока ему придётся потерпеть — ничего не попишешь.

— Даже представить боюсь, насколько ему страшно и больно, — качает головой Альбус. — Теперь ему вечно придётся сидеть в четырёх стенах, чтобы не навредить кому-нибудь. А в полнолуние и вовсе быть прикованным цепями где-нибудь в подвале.

— Мерлин всемогущий, какую ужасную картину ты нарисовал, — усмехается Элиас. — Откровенно говоря, не ожидал, что этот случай так тебя заденет. Мало ли на свете страдающих детей?

— А меня удивляет, что этот случай как будто совсем не задел тебя, учитывая, что твой Блейз — ровесник Римуса, — парирует Альбус.

— Удар ниже пояса, друг мой, — укоризненно качает головой вмиг посерьёзневший Элиас.

— Извини, — смущается Альбус. — Сам не знаю, почему принял это всё так близко к сердцу. Мы с Лайаллом в последнее время много общались по работе.

— Ну-ну, Альбус. Вы сдружились — в этом нет ничего странного, а тем более страшного. Но почему ты уверен, что для малыша всё кончено? — удивляется Элиас.

— А разве нет?

— Конечно нет! Когда ему исполнится одиннадцать, он сможет пойти в школу, как все волшебники. Нужно лишь принять определённые меры защиты, — убеждённо восклицает Элиас.

— Хочешь поставить очередной эксперимент? — невесело усмехается Элиас.

— Не без этого, — кивает Элиас, хитро прищурившись. — Чего добру пропадать, если уж так получилось? И всем хорошо, что характерно!

— Диппет никогда не согласится взять на себя такую ответственность, — качает головой Альбус.

— Диппету давно пора на покой, — убеждённо заявляет Элиас. — Ты станешь новым директором и поможешь малышу Люпину.

— А кто будет преподавать ЗоТИ? — с сомнением смотрит Альбус.

— Я тебя умоляю! Найдётся кто-нибудь. В крайнем случае, будешь совмещать. Делов-то!

1968 год

Нет! Всё было совсем не так! Элиас умер. Его больше нет. Он умер, не дождавшись рождения своего сына Блейза — ровесника Римуса Люпина. Этого разговора просто не могло быть. И Альбус никогда бы не заподозрил своего друга и соратника по борьбе с Гриндевальдом в такой мерзости, как нападение на невинного ребёнка. Это просто абсурд!

На самом деле о судьбе Римуса он узнал буквально на днях от… От кого? Как он мог забыть? Наверное, это его странное недомогание так действует. Это был… Это был… а, точно! Это был Флетчер! Он слышал разговор в Лютном переулке. Кто-то кому-то рассказывал, что Грейбек напал на сына Люпина и покусал его за то, что Лайалл сказал какую-то глупость про оборотней. И Альбус сам решил, что примет мальчика в школу, когда ему исполнится одиннадцать.

А Диппет действительно тогда уже сдал и через три года ушёл на покой. И, конечно, именно Альбусу пришлось принять бразды правления Хогвартсом, ведь больше просто некому было.

Привидевшийся разговор с Элиасом стремительно стирался из памяти, и вскоре Альбус уже не мог припомнить, о чём он был, а потом и вовсе о нём забыл. Скрипнула дверь палаты. Кто-то вошёл.

— Мистер Дамблдор, вижу, вы очнулись. Как насчёт попробовать открыть глаза? — раздался довольный голос Гиппократа Сметвика.

Альбус послушно попробовал. Получилось. Заботливый Гиппократ догадался приглушить свет в палате, чтобы пациенту не резало глаза.

— Здравствуйте, — шевельнул пересохшими губами Альбус. — Можно попить?

— О да, разумеется! — живо откликнулся Сметвик и поднёс к его губам стакан с водой. — Ох и напугали вы нас, господин директор! Это же надо: провалиться в практически кому на пять дней! Признаюсь, боялся, не выкарабкаетесь. Вы пейте, пейте. Я пока диагностику проведу. Посмотрим, что изменилось.

Сметвик принялся выписывать палочной сложные пасы и нараспев читать какие-то совершенно незнакомые Альбусу заклинания, что удивительно, ведь медицину изучать ему за долгую жизнь тоже приходилось.

Сметвик хорош как целитель, хоть и сравнительно молод. Дело своё знает: Альбусу это отлично известно, ведь он часто к нему обращался по поводу сложных случаев в Хогвартсе, когда Поппи требовалась консультация или помощь. И Гиппократ никогда не отказывался посетить больничное крыло. Даже странно, что в этот раз он забрал пациента в Мунго, а не наблюдает на месте. Видимо, с Альбусом всё действительно плохо было в этот раз.

— Альбус, выпейте укрепляющее. Я пока не рискну предложить вам ужин. Все ваши реакции всё ещё крайне замедлены, но в целом всё уже гораздо лучше, чем было утром, а уж тем более когда вас привезли, — протянул Сметвик флакон с зельем. А когда Альбус даже не шевельнулся, чтобы потянуться за ним, спохватился: — Я помогу. Вот так. Хорошо. А теперь вам надо поспать. Здоровый сон укрепляет не хуже зелья. Уверяю, проснётесь вы уже совсем другим человеком.

Альбус закрыл глаза. Что-то слегка царапнуло в словах целителя, но он не успел осознать, что именно. На секунду померещилось вместо лица Гиппократа сосредоточенное лицо Элиаса Забини, а через мгновение всё уже покачивалось и кружилось, словно при падении в думосбор, темнота наступала мягко, неотвратимо и очень быстро.

1968 год, неделю назад

Альбус смотрел на когда-то одного из самых красивых своих учеников и не узнавал его. Черты лица Тома Риддла будто плыли, волосы заметно поредели, кожа стала напоминать сероватый, натёртый воском пергамент. Том за прошедшие с выпуска годы постарел будто не на четверть века, а на все полтора столетия. Вот только Альбус и сам выглядел гораздо старше своих лет, и это был его собственный выбор: дети отчего-то гораздо больше доверяли эксцентричному дедушке, чем полному сил энергичному мужчине. И получалось, что Том сам выбрал выглядеть вот так: словно он уже однажды умер и снова воскрес, а следы остались, потому что воскрес он не сразу и успел слегка испортиться.

Мерлин, какой абсурд лезет в голову! Ведь Альбус прекрасно знает, почему Том не в состоянии контролировать внешность и особенно эти ужасные красные глаза, будто в них разом полопались все сосуды.

Крестражи. Вот, значит, как они действуют на волшебника. Каким же надо быть самонадеянным идиотом, чтобы сотворить с собой такое и ещё гордиться этим. А Том очевидно гордится и считает, что всех обманул, включая смерть. Похоже, цена его вовсе не заботит. Сколько он уже надрал осколков своей несчастной души? Четыре? Или уже пять?

— Вы так смотрите, директор, словно призрака увидели, — неприятно усмехается Том.

— Пожалуй, призраки выглядят несколько более живыми, чем ты сейчас, Том, — со смесью жалости и отвращения произносит Альбус и замечает, как морщится Том, услышав своё имя.

— Тем не менее я всё ещё жив, как бы вы ни мечтали об обратном, — выплёвывает он яростно. — И пришёл с единственной целью: вернуться в Хогвартс в качестве преподавателя ЗоТИ. Мне было обещано, если вы помните. А вы должны помнить, ведь это из-за вас директор Диппет отказал мне в сорок пятом.

— Ты прав: из-за меня, — спокойно соглашается Альбус. — Тогда я счёл тебя неподходящим для этой должности. И вижу, что с тех пор ничего не изменилось.

— То есть вы намерены мне отказать, несмотря на то что обещали это место, когда я стану старше, — прошипел Том.

— Лично я тебе ничего не обещал. Если ты рассчитывал на должность профессора ЗоТИ, следовало прийти раньше, пока директором был Армандо Диппет, — многозначительно усмехается Альбус. Зачем он дергает тигра за усы? Хочет посмотреть, как далеко способен зайти новоиспечённый Тёмный лорд? Впрочем, бузинная палочка в рукаве мантии придаёт уверенности, что Альбусу совершенно нечего бояться. Какие бы слухи ни гуляли по магической Британии об этом молодчике, не ему тягаться с Альбусом Дамблдором.

— Что ж, — удовлетворённо заключает Том. — Так я и думал. Вы с самого первого дня невзлюбили меня. Относись вы ко мне иначе — возможно, и я стал бы другим. Но вы сами сотворили то, на что сейчас так брезгливо смотрите.

— Не пытайся переложить на меня ответственность за всю ту злобу, что с самого рождения живёт в твоей душе, — злится Альбус. Слова Тома задевают за живое, ведь он и сам не раз думал о том, что если бы в своё время он уделил мальчишке чуть больше внимания, проявил чуть больше заботы — этого всего бы сейчас тут не стояло. Но у него было дело — война с Гриндевальдом. А потом стало слишком поздно.

— О, вы сердитесь! — торжествует Том. — Значит, я прав. Вы бросили меня, и мне пришлось справляться в одиночку. И знаете, я вам даже благодарен. Меня вполне устраивает результат.

— Только глупца может устраивать подобный результат, — не сдерживается Альбус. — Полагаю, нам не о чем больше говорить, Том.

— Вы единственный, кто называет меня этим именем. Но скоро и вы не посмеете, — шипит Том. — Я заставлю весь мир склониться перед лордом Волдемортом.

— Ты всегда хотел этого — мнимого величия и дешёвого поклонения толпы, — качает головой Альбус. — Но споси себя: будешь ли ты счастлив?

— О каком счастье вы говорите? Я буду силён, как ни один волшебник никогда не был, — восклицает Том. — И я буду жить, когда ваши кости истлеют, а память о ваших так называемых подвигах сотрётся из памяти потомков.

— Что у тебя в кармане, Том? — внезапно спрашивает Альбус. — Что ты притащил в школу, где учатся дети в том числе и тех, кто считает тебя своим… Кем они тебя считают? Другом? Предводителем? Или, может, хозяином?— Не ваше дело, — выплёвывает Том. — И это ответ на каждый из вопросов. Вы только что своими руками лишили ваших учеников возможности учиться у лучшего. У вас нет достойного преподавателя ЗоТИ. И никогда не будет — это я вам обещаю.