Гордость и предубеждение (гет)

Ничего не случилось бы, если бы не дождь — это он был виноват. Он и Кэтрин.

Кэтрин вообще была виновата во множестве вещей: в том, что теперь Линтону было кому жаловаться днем и ночью, в том, что Джозеф стал призывать кару Божью на головы всех в доме в два раза чаще, в том, что больше нельзя было забежать на кухню со двора в ботинках — у Гэртона получился бы приличный список, если бы его кто-то спросил. Но его никто не спрашивал.

Дождь лил с ночи; земля превратилась в грязную кашу, и ноги вязли по самую лодыжку. Утром Гэртон еле вернулся домой с поля, чуть не потеряв резиновый сапог посреди двора. Дорога до Гиммертона должна была быть еще хуже, и он порадовался, что сегодня выходной.

В нижней комнате, которую они называли просто большой, было тепло и сухо только у самого камина, где из-за дождя развели огонь. Линтон, завернутый в два пледа и какую-то бабкину шаль, забрал себе лучшее место и валялся на диване, сосредоточенно пялясь в экран телефона. Время от времени он испускал тяжелые вздохи и старательно прислушивался к ним. Это было его любимое занятие — искать у себя симптомы какой-нибудь тяжелой и неизлечимой болезни. Собственная астма его почему-то совершенно не устраивала. Кэтрин со своим модным отвратительно тонким ноутбуком, который так и кричал, что он дороже всех в этой комнате, сидела, поджав ноги, в кресле рядом с Линтоном. Одной рукой она рассеянно чесала за ухом своего пса, второй с противным клацаньем быстро-быстро нажимала кнопки. Это у нее считалось работой. Гэртон представить не мог, какую работу можно запихнуть в компьютер толщиной с два листа картона — и, честно, не хотел. Разбираться в том, как устроена жизнь Кэтрин Линтон, вообще было последним, чем он хотел заниматься.

В комнате стояли еще кресла, но они были опасно близко к камину, и Гэртон был совсем не в настроении добровольно подставляться под удар. Он привалился к скамье возле обеденного стола и пытался вычесывать Флая, лохматого пастушьего пса, с которым они утром перегоняли стадо ближе к дому. Флай лениво тявкал и рычал на щетку.

— Он когда-нибудь замолчит? — простонал с дивана Линтон. Гэртон промолчал, и он принял это за приглашение продолжать. — Эрншо, уйми его!

— Он собака, — огрызнулся Гэртон через плечо, — не нравится — у тебя есть своя комната.

— А я пожалуюсь отцу, — заныл Линтон. — Врачи говорят, что мне нужен покой, а ты меня доводишь…

— Ты сам себя доводишь, нытик!

— А, может, вы оба перестанете грызться? — Кэтрин оторвалась от работы и посмотрела на них сердитым взглядом. Ее пес немедленно боднул ее в замершую в воздухе ладонь. — Некоторые из нас пытаются работать.

— Кэтрин, и ты тоже? — у Линтона уже капризно дрожали губы. — Он специально меня нервирует, ему нравится смотреть, как мне плохо… Мы и так тут заперты, и этот дождь, и теперь он торчит с этой собакой здесь… можно подумать, мы в девятнадцатом веке…

— Нет уж, пожалуйста без девятнадцатого века, — отмахнулась Кэтрин. — Не хватало еще, чтобы вы повесили на меня все хозяйство — меня вполне устраивает наш век, спасибо большое, у меня нет времени остановиться суфражисткой на полную ставку.

Она откинулась в кресле и потерла свои розовые ухоженные ногти — они всегда раздражали Гэртона до зубной боли своим городским видом. Слово «суфражистка» тоже было каким-то городским и надменным, словно нарочно придуманным для того, чтобы злить окружающих. Не выдержав, Гэртон буркнул себе под нос:

— Кому-то опять невтерпеж выпендриться знаниями?

Кэтрин закатила глаза.

— Я не выпендриваюсь, это все знают…

— Да-да, — отмахнулся Гэртон, уже чувствуя, как ноют зубы, — мы тут все невежды, одна Ее Высочество образованная после своих университетов, можешь не продолжать.

В груди неприятно потяжелело, каждый удар сердца стал вдвое отчетливей. Но уйти сейчас значило бы просто сдаться этим двум зазнайкам — а Гэртон не собирался позволять помыкать собой в собственном доме. Он был здесь задолго до них, и, если кто и имел право командовать, то уж точно не Линтон со своими капризами и не Кэтрин с городскими замашками!

— Да причем тут университеты! — Кэтрин захлопнула свой картонный ноутбук и уставилась на него уже круглыми глазами. — Это же школьная программа — суфражистки, борьба за права, новая женщина, мы на экзаменах об этом писали! Ты что, не читал хотя бы «Гордость и предубеждение»?

Нужно было уйти. Пока она хвасталась университетом, это еще можно было пережить, но теперь Гэртон чувствовал себя зажатым в угол. Краска предательски бросилась в лицо, он пялился в каменный пол, лишь бы не видеть этот высокомерный взгляд. Ну конечно, конечно, сейчас они начнут — им лишь бы подловить его на какой-то глупости, как эта! И что с того, что не читал? Так цепляются за эти дурацкие книжки, словно на них весь свет клином сошелся!

— Ты что, Кэтрин, — раздался противный голос с дивана. Линтон приподнялся над спинкой и глядел на Гэртона с откровенным наслаждением. — Эрншо слишком ленив, чтобы даже посмотреть на книги. Ты бы видела его школьные отметки — не знаю, как его не выгнали из школы!

— Заткнись, сопляк, — процедил Гэртон сквозь зубы, мучительно желая провалиться под землю. Кэтрин, разумеется, было мало:

— Ты не читал? Ты что, вообще ничего не помнишь? Да как ты вообще экзамены сдал?

— Так, чтобы иметь настоящую работу, — выплюнул он. Язык спотыкался о зубы от злости, и Линтон захихикал. — А не… — Гэртон махнул рукой на Кэтрин и ее ноутбук, — не глупости, которыми занимаешься, что бы это ни было! Меня все устраивает!

— Во-первых, у меня настоящая работа! — Кэтрин высокомерно вздернула нос. — Во-вторых, я не желаю с тобой больше разговаривать, если ты не можешь не грубить! Чарли!

Поманив пса, она вскочила на ноги и стремительно взбежала по лестнице. Линтон продолжал мерзко хихикать со своего дивана. Это было невыносимо терпеть, у Гэртона потемнело в глазах. Он бросил щетку, так что Флай шарахнулся в сторону.

— Ты совсем не умеешь держать рот на замке, а? — Линтон поперхнулся смешком и стал сползать назад за спинку, едва Гэртон сделал к нему шаг. Пальцы у него сжались в кулаки. — Ты, трусливый, злобный придурок, я тебя…

Линтон испуганно пискнул, запутался в пледе и свалился на пол с истошным воплем:

— КЭТРИН!

На лестнице тут же застучали шаги, Кэтрин влетела в комнату и замерла, прижав руку ко рту. Линтон, хныча, пытался отползти в угол, а Гэртон так и замер со сжатыми кулаками. Он не собирался бить этого сопливого астматика, еще не хватало — но они же никогда не поверят!

— Ты рехнулся? — накинулась на него Кэтрин. — Ты угрожал сейчас моему брату?!

— Твой брат ведет себя, как последний подонок! — взорвался в ответ Гэртон. Кровь гулко стучала в ушах, лицо горело.

— А ты зато благородный — собирался ударить больного человека?

— Его болезнь совсем не мешает ему быть подонком!

— Не смей так говорить о моем брате! — чуть ли не взвизгнула она, сама красная до ушей. — Никогда не смей! Линтон, ты цел?

Она бросилась на колени рядом с кузеном. Гэртон отвернулся, чтобы не видеть, как она воркует над ним и как Линтон плачет ей в юбку. Ему казалось, что его сбило машиной на полном ходу, так все в голове тряслось. Флай подбежал к нему, толкнул в колено, потянул за штанину. От голосов за спиной уже тошнило, и Гэртон махнул рукой на все: подтянув пса за ошейник, он быстро вышел в кухню, сдернул с крючка куртку, влез в резиновые сапоги и распахнул дверь. Дождь ударил в лицо косыми холодными иголками, но где угодно было лучше, чем в одной комнате с Кэтрин и ее мерзким братом. Гэртон со злобой плюнул в ближайшую лужу. Лишь бы не встретить Джозефа — иначе будет очередная проповедь, что злобные линтонские отродья командуют в доме Эрншо. Словно Гэртон без него не знал. Он снова стиснул кулаки. Он Эрншо. Это его дом, его по праву рождения, черт бы их подрал, он никому не позволит собой помыкать здесь!

Дождь хлестал его по непокрытой голове, волосы намокли и облепили лицо. Флай нетерпеливо вертелся у ног.

— Пойдем, — проворчал Гэртон и поплелся к каменной изгороди. За ней начинались пустоши.