Гордость и предубеждение (гет)

Ничего не случилось бы, если бы не дождь — это он был виноват. Он и Кэтрин.

Кэтрин вообще была виновата во множестве вещей: в том, что теперь Линтону было кому жаловаться днем и ночью, в том, что Джозеф стал призывать кару Божью на головы всех в доме в два раза чаще, в том, что больше нельзя было забежать на кухню со двора в ботинках — у Гэртона получился бы приличный список, если бы его кто-то спросил. Но его никто не спрашивал.

Дождь лил с ночи; земля превратилась в грязную кашу, и ноги вязли по самую лодыжку. Утром Гэртон еле вернулся домой с поля, чуть не потеряв резиновый сапог посреди двора. Дорога до Гиммертона должна была быть еще хуже, и он порадовался, что сегодня выходной.

В нижней комнате, которую они называли просто большой, было тепло и сухо только у самого камина, где из-за дождя развели огонь. Линтон, завернутый в два пледа и какую-то бабкину шаль, забрал себе лучшее место и валялся на диване, сосредоточенно пялясь в экран телефона. Время от времени он испускал тяжелые вздохи и старательно прислушивался к ним. Это было его любимое занятие — искать у себя симптомы какой-нибудь тяжелой и неизлечимой болезни. Собственная астма его почему-то совершенно не устраивала. Кэтрин со своим модным отвратительно тонким ноутбуком, который так и кричал, что он дороже всех в этой комнате, сидела, поджав ноги, в кресле рядом с Линтоном. Одной рукой она рассеянно чесала за ухом своего пса, второй с противным клацаньем быстро-быстро нажимала кнопки. Это у нее считалось работой. Гэртон представить не мог, какую работу можно запихнуть в компьютер толщиной с два листа картона — и, честно, не хотел. Разбираться в том, как устроена жизнь Кэтрин Линтон, вообще было последним, чем он хотел заниматься.

В комнате стояли еще кресла, но они были опасно близко к камину, и Гэртон был совсем не в настроении добровольно подставляться под удар. Он привалился к скамье возле обеденного стола и пытался вычесывать Флая, лохматого пастушьего пса, с которым они утром перегоняли стадо ближе к дому. Флай лениво тявкал и рычал на щетку.

— Он когда-нибудь замолчит? — простонал с дивана Линтон. Гэртон промолчал, и он принял это за приглашение продолжать. — Эрншо, уйми его!

— Он собака, — огрызнулся Гэртон через плечо, — не нравится — у тебя есть своя комната.

— А я пожалуюсь отцу, — заныл Линтон. — Врачи говорят, что мне нужен покой, а ты меня доводишь…

— Ты сам себя доводишь, нытик!

— А, может, вы оба перестанете грызться? — Кэтрин оторвалась от работы и посмотрела на них сердитым взглядом. Ее пес немедленно боднул ее в замершую в воздухе ладонь. — Некоторые из нас пытаются работать.

— Кэтрин, и ты тоже? — у Линтона уже капризно дрожали губы. — Он специально меня нервирует, ему нравится смотреть, как мне плохо… Мы и так тут заперты, и этот дождь, и теперь он торчит с этой собакой здесь… можно подумать, мы в девятнадцатом веке…

— Нет уж, пожалуйста без девятнадцатого века, — отмахнулась Кэтрин. — Не хватало еще, чтобы вы повесили на меня все хозяйство — меня вполне устраивает наш век, спасибо большое, у меня нет времени остановиться суфражисткой на полную ставку.

Она откинулась в кресле и потерла свои розовые ухоженные ногти — они всегда раздражали Гэртона до зубной боли своим городским видом. Слово «суфражистка» тоже было каким-то городским и надменным, словно нарочно придуманным для того, чтобы злить окружающих. Не выдержав, Гэртон буркнул себе под нос:

— Кому-то опять невтерпеж выпендриться знаниями?

Кэтрин закатила глаза.

— Я не выпендриваюсь, это все знают…

— Да-да, — отмахнулся Гэртон, уже чувствуя, как ноют зубы, — мы тут все невежды, одна Ее Высочество образованная после своих университетов, можешь не продолжать.

В груди неприятно потяжелело, каждый удар сердца стал вдвое отчетливей. Но уйти сейчас значило бы просто сдаться этим двум зазнайкам — а Гэртон не собирался позволять помыкать собой в собственном доме. Он был здесь задолго до них, и, если кто и имел право командовать, то уж точно не Линтон со своими капризами и не Кэтрин с городскими замашками!

— Да причем тут университеты! — Кэтрин захлопнула свой картонный ноутбук и уставилась на него уже круглыми глазами. — Это же школьная программа — суфражистки, борьба за права, новая женщина, мы на экзаменах об этом писали! Ты что, не читал хотя бы «Гордость и предубеждение»?

Нужно было уйти. Пока она хвасталась университетом, это еще можно было пережить, но теперь Гэртон чувствовал себя зажатым в угол. Краска предательски бросилась в лицо, он пялился в каменный пол, лишь бы не видеть этот высокомерный взгляд. Ну конечно, конечно, сейчас они начнут — им лишь бы подловить его на какой-то глупости, как эта! И что с того, что не читал? Так цепляются за эти дурацкие книжки, словно на них весь свет клином сошелся!

— Ты что, Кэтрин, — раздался противный голос с дивана. Линтон приподнялся над спинкой и глядел на Гэртона с откровенным наслаждением. — Эрншо слишком ленив, чтобы даже посмотреть на книги. Ты бы видела его школьные отметки — не знаю, как его не выгнали из школы!

— Заткнись, сопляк, — процедил Гэртон сквозь зубы, мучительно желая провалиться под землю. Кэтрин, разумеется, было мало:

— Ты не читал? Ты что, вообще ничего не помнишь? Да как ты вообще экзамены сдал?

— Так, чтобы иметь настоящую работу, — выплюнул он. Язык спотыкался о зубы от злости, и Линтон захихикал. — А не… — Гэртон махнул рукой на Кэтрин и ее ноутбук, — не глупости, которыми занимаешься, что бы это ни было! Меня все устраивает!

— Во-первых, у меня настоящая работа! — Кэтрин высокомерно вздернула нос. — Во-вторых, я не желаю с тобой больше разговаривать, если ты не можешь не грубить! Чарли!

Поманив пса, она вскочила на ноги и стремительно взбежала по лестнице. Линтон продолжал мерзко хихикать со своего дивана. Это было невыносимо терпеть, у Гэртона потемнело в глазах. Он бросил щетку, так что Флай шарахнулся в сторону.

— Ты совсем не умеешь держать рот на замке, а? — Линтон поперхнулся смешком и стал сползать назад за спинку, едва Гэртон сделал к нему шаг. Пальцы у него сжались в кулаки. — Ты, трусливый, злобный придурок, я тебя…

Линтон испуганно пискнул, запутался в пледе и свалился на пол с истошным воплем:

— КЭТРИН!

На лестнице тут же застучали шаги, Кэтрин влетела в комнату и замерла, прижав руку ко рту. Линтон, хныча, пытался отползти в угол, а Гэртон так и замер со сжатыми кулаками. Он не собирался бить этого сопливого астматика, еще не хватало — но они же никогда не поверят!

— Ты рехнулся? — накинулась на него Кэтрин. — Ты угрожал сейчас моему брату?!

— Твой брат ведет себя, как последний подонок! — взорвался в ответ Гэртон. Кровь гулко стучала в ушах, лицо горело.

— А ты зато благородный — собирался ударить больного человека?

— Его болезнь совсем не мешает ему быть подонком!

— Не смей так говорить о моем брате! — чуть ли не взвизгнула она, сама красная до ушей. — Никогда не смей! Линтон, ты цел?

Она бросилась на колени рядом с кузеном. Гэртон отвернулся, чтобы не видеть, как она воркует над ним и как Линтон плачет ей в юбку. Ему казалось, что его сбило машиной на полном ходу, так все в голове тряслось. Флай подбежал к нему, толкнул в колено, потянул за штанину. От голосов за спиной уже тошнило, и Гэртон махнул рукой на все: подтянув пса за ошейник, он быстро вышел в кухню, сдернул с крючка куртку, влез в резиновые сапоги и распахнул дверь. Дождь ударил в лицо косыми холодными иголками, но где угодно было лучше, чем в одной комнате с Кэтрин и ее мерзким братом. Гэртон со злобой плюнул в ближайшую лужу. Лишь бы не встретить Джозефа — иначе будет очередная проповедь, что злобные линтонские отродья командуют в доме Эрншо. Словно Гэртон без него не знал. Он снова стиснул кулаки. Он Эрншо. Это его дом, его по праву рождения, черт бы их подрал, он никому не позволит собой помыкать здесь!

Дождь хлестал его по непокрытой голове, волосы намокли и облепили лицо. Флай нетерпеливо вертелся у ног.

— Пойдем, — проворчал Гэртон и поплелся к каменной изгороди. За ней начинались пустоши.

— Что с тобой не так?

Гэртон, который закатывал рукав своей рабочей толстовки, заляпанной маслом так густо, что из нее уже не вышло бы даже половой тряпки, посмотрел на нее поверх локтя тупым взглядом. Потом отвернулся и принялся снова протирать лобовое стекло. “Упрямый, как баран”, — подумала Кэтрин.

Справедливости ради, на барана Гэртон Эрншо был похож только густыми, вьющимися волосами и тем, что расчесывал их так же часто, как овцы шерсть — раз в никогда.

— Нет, правда, — Кэтрин переступила с ноги на ногу, и земля жадно чавкнула под ногами. Грязь все еще стояла невероятная. — Так сложно сказать, да или нет?

— Зачем? — повторил Гэртон.

— Да какое тебе дело?

— Моя машина, мое и дело.

— Это не твоя машина, а мистера Хитклиффа.

Тут она попала: он покраснел и опустил голову еще ниже. У непробиваемого, грубого, толстокожего Гэртона, казалось, не было слабых мест, но Кэтрин успела пожить с ним достаточно, чтобы видеть, где его бравада напускная. Например, когда речь заходила о его опекуне.

— Заткнись, — буркнул он невнятно.

— Я просто сказала правду, — она пожала плечами с невинным видом. Гэртон упрямо мотнул головой:

— Заткнись, говорю.

— А не то что?

— Добирайся сама.

Кэтрин недовольно щелкнула языком. Ее машинка прекрасно справлялась с дождями в городе, но, перебираясь в “Грозовой перевал”, она совершенно не учла сельских дорог — точнее, того вязкого болота, какими они становились с завидной регулярностью.

Она много чего не учла, перебираясь в “Грозовой перевал”. И теперь приходилось смотреть в лицо последствиям своих ошибок.

Одной из таких ошибок было продолжать раз за разом ссориться с Гэртоном — в отличие от большинства обитателей Перевала, он хотя бы теоретически был способен ей помочь. Видит Бог, Кэтрин пыталась с ним поладить, но не ее была вина, что Гэртон огрызался на любое слово с этим йоркширским акцентом, которым словно хотел убить своего собеседника наповал.

Кэтрин он не понравился с первой же встречи. Она тогда как раз едва выпустилась из университета, приехала домой и умирала от желания встретиться с Линтоном. Страдающий астмой Линтон почти не бывал за пределами отцовской фермы, учился из дома и каждый день упрашивал Кэтрин приехать в “Грозовой перевал”. Кэтрин была совсем не против. Она помнила Линтона болезненным хрупким мальчиком с грустными глазами, и, хотя их первая встреча длилась совсем недолго, успела как-то привязаться к нему. Они переписывались, пока она училась в Шеффилде, и Линтон рассказывал, что на перевале ему ужасно одиноко, отец его замкнут и почти ни с кем не общается, а кузен — страшный грубиян, от которого одни неприятности. Еще в доме, как поняла Кэтрин, обитал некий старец по имени Джозеф, рабочий на ферме, который занимался в основном тем, что читал Библию и призывал всех остальных каяться. Чем дольше Кэтрин слушала рассказы об этом странном обществе, тем больше ей хотелось попасть на Перевал и принести Линтону хоть лучик радости.

Отцу Кэтрин эта идея категорически не понравилась.

— Это небезопасно, Кэти, — сказал он, снимая очки и протирая переносицу. Кэтрин впоследствии очень хорошо помнила, что стоял теплый, почти жаркий июльский день, но отец сидел в толстом свитере.

— Линтон говорил, что ты так скажешь, — вздохнула она. — За что ты так ненавидишь его отца?

Отец очень медленно надел очки обратно. Взгляд у него был необычайно серьезный.

— Я не ненавижу мистера Хитклиффа, — сказал он спокойно. — Но вот мистер Хитклифф крайне недолюбливает меня. А к тем, кого он не любит, он способен быть очень жесток.

— Папа, ты так говоришь, словно мы живем лет двести назад и у вас неоконченная вендетта!

Отец вздохнул, но не ответил. Кэтрин подсела ближе к нему, на край стола, и сделала свое самое благоразумное лицо:

— Я совсем не собираюсь ссориться с мистером Хитклиффом. К тому же Линтон говорит, что он очень много работает и его часто не бывает дома — может, мы вообще не будем видеться! Ну пап, — она улыбнулась и затормошила его руку, — ты же сам хотел, чтобы мы с Линтоном подружились. Ему там очень одиноко, он очень болеет, почти не выходит на улицу. Может, со мной он приободрится!

Она пытливо всматривалась в лицо отца, застывшее в глубоком раздумьи. Его взгляд устремился за плечо Кэтрин, туда, где на стене в большой раме висел портрет ее матери — еще совсем молодой. С трудом, казалось, он сумел снова поднять глаза на Кэтрин.

— Ты правда хочешь поехать?

Она кивнула. Отец бессильно откинулся в кресле, и ей впервые бросилась в глаза седина в его светлых волосах.

До Перевала было всего несколько километров, и это ее удивило: ей всегда казалось, что он намного дальше. Дорога все время поднималась в гору, и, только вынырнув из-за последнего поворота, Кэтрин увидела его. Большой каменный дом торчал среди пустошей сурово и упрямо, словно вырос тут нарочно почти никогда не стихающему ветру. Где-то дальше, за ним, виднелись поля и пастбища с рассыпанными по ним овцами, похожими отсюда на комочки ваты. Кэтрин засмотрелась на них и на дом, мрачно выделяющийся на фоне зеленых пустошей, и едва успела затормозить, услышав впереди громкий яростный лай. Она испуганно выглянула из окна машины. Две огромные лохматые собаки носились вокруг и бесстрашно напрыгивали на машину. Совсем не ожидавшая такого приема Кэтрин растерянно уставилась на подъездную дорожку, упиравшуюся прямо в крыльцо дома. До него оставалось всего каких-то несколько десятков метров, но она боялась задеть кого-то из собак и не двигалась ни вперед, ни назад. Несколько мгновений спустя ей пришла в голову спасительная мысль написать Линтону и попросить ее встретить — или хотя бы послать кого-то на помощь, — но телефон грустно чирикнул, сообщая, что связь на Перевале сдуло ветром. Уже раздраженно прикидывая, придется ли ей ночевать прямо на дорожке, она заметила, как из пристройки к дому выходит какой-то человек. Кэтрин поспешно высунулась в окно и замахала руками.

— Извините! Отзовите собак, пожалуйста! Эй, вы меня слышите!

Человек обернулся, помедлил секунду, а потом бросил на землю то, что держал, и поспешил к ней.

— Клык, Волк, фу! — он ухватил собак за ошейники и одним сильным движением оттащил их от машины. — Фу, я сказал! Марш домой! Домой!

Собаки, еще тявкая и недовольно глядя на машину, затрусили к дому. Теперь Кэтрин разглядела своего спасителя. Это был высокий крепкий юноша — должно быть, ее ровесник, — который сейчас смотрел на нее с крайне недружелюбным видом, сунув руки в карманы затасканных джинсов.

— Что вам нужно? — резко спросил он. Кэтрин почувствовала себя налоговым инспектором, заявившимся не по адресу.

— Я ищу Линтона Хитклиффа, — объяснила она, выходя из машины — ей не нравилось, как этот юноша нависал над ее окном. — Он сказал мне, что живет здесь вместе с отцом. Вы мне не поможете? Вы же, наверное, работаете на мистера Хитклиффа, вы знаете…

— Работаю на него? — перебил ее юноша с неожиданной злобой. Лицо его побагровело, будто Кэтрин смертельно оскорбила его. — Работаю на него? Я похож на средневекового батрака? Я здесь живу, меня зовут Гэртон Эрншо, — и советую вам уважать это имя!

С достоинством короля, заявляющего о своем титуле, он мотнул головой в сторону дома. Кэтрин прищурилась, но, на что бы Гэртон ни указывал, трудно было разглядеть это на сером изъеденном временем и ветром камне. Ей хотелось рассмеяться от предельной серьезности, с которой держался этот похожий на медведя фермер в грязных джинсах и клетчатой рубашке, но она сдержалась: это было бы невежливо.

— Простите, мистер Эрншо, я не хотела вас задеть, — поспешно заметила она. — Я увидела, что вы работаете здесь, только и всего.

— И что с того? — не отступался Гэртон. Он еще глубже затолкал руки в карманы и насупился, став похожим на поднятого из спячки медведя. Все впечатление усугубляли косматые темные волосы, закрывавшие его лоб и щеки. — Кто-то должен работать на ферме, а то всем подавай джем, а откуда яблоки берутся, никто и знать не хочет…

Кэтрин почувствовала, что разговор сворачивает совсем в другую сторону, хотя она никак не могла взять в толк, когда успела оскорбить йоркширское фермерство. Гадая, успел ли кто-то до нее наступить Гэртону на хвост, или он всегда такой, она досадливо поинтересовалась:

— Так вы мне скажете, где я могу найти Линтона Хитклиффа? Я его сестра, я хочу с ним увидеться — вы проводите меня? Или, — не без ехидства добавила она, — оказать мне услугу вас тоже унижает, мистер Эрншо?

В конце концов, он сам был виноват, что набросился на нее; Кэтрин не собиралась позволять какому-то сельскому гордецу смотреть на нее сверху вниз, как на городскую дурочку. К тому же, она прекрасно знала, откуда берутся яблоки.

Гэртон недовольно дернул щекой и, не вынимая рук, зашагал обратно к дому.

— Загоните машину во двор, не торчите поперек дороги, — бросил он через плечо.

Вблизи дом оказался еще старее и внушительнее, чем с дорожки. Окна прятались в толстых стенах, как бойницы, над входом нависала тяжелая каменная резьба, какие-то человечки и существа, похожие на гриффонов, точнее Кэтрин сказать не могла, потому что ее куда больше заинтересовала другая вещь: вырезанная среди них надпись. Она разобрала дату — тысяча пятисотый год, а над ним имя — Гэртон Эрншо. Наверняка именно на нее так гордо указывал Гэртон, когда представлялся. Картинка в голове резко начала складываться. Конечно, это было совсем не удивительно, она слышала, что раньше здесь жила семья ее матери — но, пожалуй, не ожидала такого… страстного приема.

— Вы сказали, вас зовут Гэртон Эрншо, верно? — заметила она, заходя вслед за Гэртоном в огромную комнату с потушенным камином, и шкафами, уходившими вверх до самой крыши — над головами виднелись ее балки. — А вы не знаете никого по имени Хиндли Эрншо?

Гэртон, уже занесший ногу над ступенькой деревянной лестницы, подозрительно оглянулся на нее, и его темные глаза пытливо впились ей в лицо.

— А вам какое дело?

— Так звали брата моей матери, — пожала плечами Кэтрин, — мне просто любопытно.

Секунду-другую Гэртон сверлил ее взглядом, словно медленно и тщательно взвешивал что-то в уме, потом буркнул:

— Это был мой отец. Вам нужен Линтон или нет?

— Вас, похоже, совсем не удивляет, что мы родня?

— Родня родне рознь, — проворчал Гэртон, топая по лестнице тяжелыми ботинками. Кэтрин поспешила за ним; она все больше убеждалась, что ее новоиспеченный родственник был таким угрюмым, даже когда ему на хвост никто не наступал.

Линтона она последний раз встречала, когда им было около двенадцати, и тогда он был ниже ее на полголовы и выглядел как тающая свечка, которую задует любой порыв ветра. Кэтрин была приятно удивлена, увидев его вытянувшимся и повзрослевшим юношей уже выше себя и не таким болезненным, хотя бледным и синей тенью вокруг глаз. В его комнате было еще теплее, чем на солнце, сам он кутался в джемпер, вертел в тонких пальцах ингалятор и поминутно проверял, не пробралась ли в комнату через окно пыльца.

— Я умираю здесь от скуки, — вздохнул он, вытянувшись на кушетке, заваленной подушками. — Тут даже поговорить не с кем по душам — одни собаки и овцы! И Джозеф, но он читает только Библию и считает все грехом и гибелью!

— А Гэртон? — предположила Кэтрин, устроившаяся рядом. — Он не похож на того, кто благоговеет над Библией.

— Гэртон? О Боже, нет, — Линтон вяло отмахнулся, — он вечно копается в тракторе и не думает ни о чем, кроме фермы! Не знаю, почему отец до сих пор держит его в доме, он такой грубиян.

— Да уж, — покачала головой она, — я успела заметить. Как твое здоровье?

Здоровье Линтона было умеренно скверным, но он, хоть и не расставался с ингалятором ни на секунду, ни разу им не воспользовался, говорил бойко, хоть и постоянно вздыхал, и постоянно повторял, что ему стало намного лучше от визита Кэтрин.

— Значит, ты не будешь против, если я приеду еще? — улыбнулась она. — Может быть, когда все отцветет, мы сможем выбраться во двор — у вас очень красивые окрестности.

Линтон, судя по его лицу, был не в восторге от этой затеи, но вежливо согласился, и они договорились, что Кэтрин будет приезжать хотя бы два раза в неделю, пока будет дома. Последнее обсуждали уже в дверях, и Кэтрин заметила недовольное лицо Гэртона, выходившего в этот момент на улицу.

— Кажется, теперь мы будем чаще с вами видеться, — сообщила она ему во дворе. Он будто и не слышал ее, и она продолжила: — Знаю, наверное, я вам кажусь странной, но мы еще просто плохо знакомы. Я обязательно приехала бы сюда раньше, но я сперва училась дома и отец не отпускал меня никуда без присмотра, а потом я уехала учиться в Шеффилд. Нет, я не жалуюсь, это было хорошее время, Шеффилд не Лондон, конечно, но лучше, чем проторчать всю жизнь в Гиммертоне…

— А чем плох Гиммертон? — ощетинился Гэртон. Он копался в ящике с инструментами, но на этих словах бросил его, уперся руками в бока и уставился на Кэтрин с прежней злобой, что и у ворот. Кэтрин уже откровенно устала обороняться.

— Ничем не плох, но вы должны понимать, если хочешь хорошее образование, — она внушительно скрестила руки на груди, — волей-неволей придется за ним уехать.

Лицо Гэртона вдруг скривилось в отвращении, теперь он смотрел на нее, как на гусеницу на листе салата.

— А, так вы из этих, — процедил он сквозь зубы.

— Из кого из этих?

— Из чертовых всезнаек, которые меряются своими бумажками, как тыквами в базарный день, — выплюнул он презрительно.

— А вы, видимо, из тех, кто считает себя вправе говорить, что вздумается, и грубит всем вокруг? — холодно парировала Кэтрин, с удовлетворением глядя, как лицо Гэртона заливается краской.

— Я не лицемерю, как некоторые умники, которые делают вид, что уважают честный рабочий труд, черт бы вас побрал! — внезапно выругался он, схватил одной рукой разводной ключ, второй ящик и, поднимая вокруг себя пыль, зашагал к пристройке. Кэтрин крикнула ему вслед:

— Еще увидимся, мистер Эрншо! — и была уверена, что, останься у него свободной хоть одна рука, Гэртон проводил бы ее неприличным жестом.

— Гэртон, мне нужно в город, — Кэтрин уже совсем замерзла. Она жалела, что выбежала во двор в одной тоненькой кофточке без пальто, и про себя уже готовилась добираться до Гиммертона сама и молиться, чтобы машина не завязла по пути.

— Не делай из меня глухого, — Гэртон бросил в багажник моток каната, — я спрашиваю, зачем?

— Мне нужно поработать! — сдалась Кэтрин. — Доволен?

— Кто-то же хвастался, что может работать где угодно, — он явно издевался и от удовольствия даже криво хмыкнул, оскалив зубы.

— Где угодно, где есть нормальная связь! — всплеснула она руками. — Некоторым, представь, еще дорог доступ к цивилизации!

Лицо Гэртона потемнело, и Кэтрин мысленно застонала: сейчас обидится и точно откажет. Гэртон умел обижаться на любую фразу, даже на такую, которая к нему не имела ни малейшего отношения. Хотя эта, пожалуй, имела — Кэтрин за целый год так и не сумела понять, как можно держаться за порядки в их доме мертвой хваткой. Была бы его воля, он, наверное, вообще бы не высовывал носа с Перевала.

Тем временем Гэртон грузил в багажник ящики и, казалось, думать забыл о ней. Потом, будто заметил, что она все еще здесь, снова взглянул, помялся, грязно выругался себе под нос и махнул рукой:

— Черт с тобой… Я уеду через пятнадцать минут. И ждать не буду! — крикнул он в спину полетевшей к дому Кэтрин.

— Не надейся!

Она ненавидела его, это было очевидно. Ненавидела и брезговала. Краем глаза Гэртон видел, как Кэтрин прижалась к дверце машины, чтобы его локоть ни в коем случае ее не задел. Она была в чем-то очень светлом — неприлично светлом для зимней грязи, словно до сих пор воображала себя в своем Шеффилде. Гэртона даже меньше раздражало, когда она первые месяцы ходила только в черном, нося траур по своему папаше.

И все равно эта выскочка была красивая. Гэртон смутно помнил мать Линтона, когда Хитклифф привез ее на Перевал после свадьбы: Изабелла сначала тоже так выглядела, но очень быстро стала какой-то растрепанной, вечно заплаканной, и Хитклифф постоянно над ней смеялся. Кэтрин была совсем не похожа на Изабеллу. Она никогда не плакала, только злилась — и никому не показывалась несобранной. Джозеф ворчал, что это все от непомерной гордыни, и Гэртон был согласен — Кэтрин была горда до черта.

Горда, но ужасно красива. Делая вид, что оборачивается проверить багажник, Гэртон мельком взглянул на нее. Кэтрин стянула волосы в какой-то мудреный узел, оставив кучу вьющихся прядей у лица, и они качались от каждого толчка машины. Пальто у нее было песочное, какое-то все очень чистое и нарядное. Одной рукой она придерживала блестящую кожаную сумку, где лежал ее дурацкий тонкий ноутбук, второй подперла щеку и довольно мурлыкала себе под нос. Выделывается, не иначе. Наверняка представляет, как все в городе упадут в обморок от ее городского шика. Гэртон выругался сквозь зубы; он уже жалел, что согласился подвезти ее. Щелкнув по кнопке, он громко включил радио. Кэтрин поморщилась:

— Нельзя потише?

— Не нравится — иди пешком. — Гэртон даже прибавил звука, чтобы увидеть, как она скривится — малая плата за все унижения, которые он терпел от нее с первой же встречи.

Дело даже было не в том, что Кэтрин была дочкой Эдгара Линтона, которого Хитклифф так ненавидел (Гэртон недолюбливал Эдгара просто потому, что тот умудрялся регулярно портить Хитклиффу настроение, просто живя за четыре мили от Перевала, а под горячую руку попадал обычно Гэртон). Да будь она хоть трижды Линтон, он бы ей все простил — но она выделывалась. Начиная от гладких розовых ногтей до всегда чистых, тошнотворно-голубых кроссовок, в которых она словно не бегала по пустошам, а только вертелась перед зеркалом, Кэтрин Линтон делала все, чтобы показать обитателям Перевала, насколько она лучше них.

Кэтрин днями торчала за компьютером, утверждая, что работает, и хвастаясь своей свободой — ей не нужно было, как другим, тащиться на работу в дождь или снег. Кэтрин привезла с собой те самые чистые кроссовки и яркую ветровку и бегала по утрам или вечерам, сбивая с толку овец. Кэтрин по доброй воле читала какие-то древние книжки, вроде тех, которыми мучили школьников на уроках английского, а потом щеголяла сложными словами за ужином. Кэтрин выискивала в сети никому не нужные заковыристые рецепты и закупала странные продукты, словно ей мало было нормального рагу. Кэтрин постоянно сыпала речами об образовании, росте и — это слово ей особенно нравилось своим высокомерным душком — саморазвитии. Гэртона тошнило от всей той зауми, которой она напускала, чтобы выставить себя серьезной, а его самого тупым чурбаном. Но даже тогда он не мог оторвать от нее глаз, как ни презирал себя за это.

Едва дорога сменилась гиммертонской улицей, Гэртон затормозил у тротуара:

— Все, вылезай.

Кэтрин требовательно уставилась на него исподлобья:

— Когда ты поедешь обратно?

— Я тебе позвоню.

— Уж постарайся, — она спрыгнула из кабины на тротуар. — Иначе уже я позвоню миссис Дин, а она позвонит мистеру Хитклиффу и…

Не дожидаясь конца, Гэртон изнутри захлопнул дверь и вдавил педаль газа — ну вот еще! Быть на побегушках у избалованной девчонки! Вечно носится со своей работой, можно подумать, ему работать не надо!

В багажнике стучали друг о друга ящики с овощами, которые он должен был развезти по пабам и магазинам. Гэртон одернул толстовку. Посмотрел на масляное пятно на рукаве. Кэтрин бы высмеяла его, если бы знала, что он ездит так по делам. Он тут же недовольно поморщился — кому какое дело, что сделала бы Кэтрин. Ему стыдиться было нечего, он, в отличие от некоторых, хорошо знал свою работу, а вертеться перед зеркалом — это пижонство.

Парень из паба, забиравший овощи, странно глянул на него, но промолчал, когда Гэртон поднял бровь. Он давно научился одним своим видом ставить на место всех, кто хотел его задеть; большинство предпочитало не связываться, кроме, наверное, Линтона, но тот чувствовал себя всемогущим с отцом за спиной.

Гэртон отлично помнил, как Линтон еще мелюзгой приехал на Перевал: его нытье было слышно во всех углах дома. Хитклифф тогда вызвал Гэртона к себе в кабинет (редкий случай), сказал сесть и подробно стал объяснять, что Линтон — его наследник, которому Гэртон должен подчиняться, а еще болен, и за ним надо ухаживать и терпеть его капризы.

— Я знаю, ты справишься, — сказал он Гэртону напоследок и усмехнулся. — Веди себя, как брат.

Линтону брат оказался не нужен — зато он немедленно постарался сделать из Гэртона свою сиделку. Тот терпел ради Хитклиффа — далеко не все, но отмахнуться от Линтона он не умел, как бы он ни бесил. А Линтон бесил.

Он был похож на парней, с которыми Гэртон учился в одном классе. Отличался только тем, что его Гэртон никогда не решился бы ударить.

В его классе было несколько таких снобов: они расхаживали в отпаренной форме, разговаривали без акцента и хвастались тем, куда будут поступать после школы. На всех остальных они смотрели как на грязь на ботинках. Особенно, как казалось Гэртону, на него. Он поймал свое отражение в окне машины и хмыкнул — с тех пор разве что волосы стали гуще, потому что больше никто с визгом не требовал его стричь. И вместо толстовки была форма. Гэртон терпеть ее не мог и постоянно нарывался на выговоры от учителей и смешки от тех же самых снобов.

Самое любимое развлечение их было — пристать в столовой, у всех на виду. Он не хотел прятаться, выдержал раз, другой, но потом устал и забирался в дальний угол. Ему вовсе не хотелось набиваться на драку. Они просто не оставили ему выбора.

— Эрншо! Эрншо-о! — голоса у них всех были противные, писклявые, казалось ему тогда. Гэртон, жевавший взятый из дома сэндвич, нехотя проворчал с набитым ртом:

— Чего еще?

— Еще и ест, как свинья, — захихикали с другой стороны. Смех посыпался отовсюду.

— Сами хрюкать не устали? — огрызнулся он, стряхивая крошки. Все сделали вид, что не слышали.

— Эрншо, а что такое лишение права голоса? Как ты там на уроке ляпнул? Скажи, ну, ну, что это?

У Гэртона покраснели уши, и он стиснул зубы так, что челюсть заныла от боли.

— Отвалите. — Он хотел встать, но некуда было, его буквально зажали в углу.

— Ну скажи, Эрншо, скажи, что такое лишение права голоса? — наседал писклявый голос. На них оборачивались из-за других столов, какая-то девчонка засмеялась. У Гэртона в глазах потемнело, и он вскочил, опрокинув скамейку.

— Это значит, что я тебе сейчас рот закрою, ублюдок!

Кажется, кто-то уронил стакан. Девчонки завизжали. Гэртона оттащили двое учителей — он вырывался, оскорбил одного, а может, сразу обоих. Костяшки у него были разбиты и болели. В кабинет куратора его тащили волоком. Куратор тоже визжал. Потом она позвонила Хитклиффу. Тот приехал быстро — был в городе. Вежливо слушал, не давал Гэртону ругаться еще и на куратора. В машине долго молчал, потом повернулся и спросил:

— Ты хочешь вылететь из школы?

— Не хочу, — буркнул Гэртон, привалившись к окну и не глядя на Хитклиффа.

— Тогда почему эти выскочки до сих пор считают, что к тебе можно лезть? Ты хочешь, чтобы я сам разобрался — или ты будешь мужчиной?

Гэртон закатил глаза:

— Буду.

Хитклифф удовлетворенно кивнул и завел машину.

— Запомни, — проговорил он, когда они выезжали из города, — они как псы при виде палки — сами боятся тебя, но только дай слабину, укусят. Покажи им, где их место. Или ты с ними согласен?

— Да пошли они к черту! — вырвалось у Гэртона. Хитклифф по привычке пропустил его ругань мимо ушей. — Они меня за идиота держат, потому что я с этим правом дурацким не то ляпнул!

У Хитклиффа дернулись губы, словно он давил усмешку.

— С избирательным?

— Угу. Какая вообще разница…

— Знаешь, твой отец бы себе никогда не позволил такое ляпнуть, — заметил Хитклифф почти лениво. Гэртон удивленно уставился на него: Хиндли в семье не было принято поминать добрым словом. — Но это не мешало ему быть полным идиотом, который сам себе вырыл могилу. Ты же не хочешь закончить как он?

Они как раз проезжали мимо церкви. Из-за серой стены вынырнуло кладбище, и Гэртон невольно оглянулся. Он не помнил, где лежал Хиндли. Кажется, где-то на самом краю кладбища.

— Нет.

— Да уж постарайся, — проворчал Хитклифф.

На могиле своего отца Гэртон последний раз был, кажется, когда того хоронили. Он помнил его плохо, но достаточно, чтобы не вспоминать больше. Если бы не Хитклифф, Гэртону грозил приют, а что дальше — лучше не думать. Он морщился при одной мысли, что кто-то однажды оторвет его от Перевала. Смерть Хиндли стала для него спасением, о другом он и не задумывался.

Кэтрин молчала — даже не написала ни строчки, хотя обычно швырялась в него сразу десятком сообщений, чтобы обратил внимание. Обо всем забыла за своей работой, так ведь интересно кнопки нажимать… Гэртон завез последние ящики в старую гостиницу на въезде в город и посмотрел на часы. А потом, к своему же удивлению, повернул к церкви.

Надгробие на могиле Хиндли здорово покосилось; Гэртону оно невольно напомнило самого Хиндли, согнувшегося над бутылкой. Без нее он почти не появлялся — вечно пьяный, кричащий, ругающий всех вокруг, особенно Хитклиффа. На Гэртона Хиндли обычно орал или пытался схватить на руки. Гэртону всегда было противно от запаха перегара, и он вырывался, а Хиндли орал еще громче и падал вместе с Гэртоном. Успокаивался он, только когда в доме появлялся Хитклифф.

Гэртон смотрел на надгробие, сунув руки в карманы, и злился. Больше всего на себя, что зачем-то приехал сюда, хотя видеть Хиндли не хотел ни мертвым, ни живым. На самого Хиндли тоже — пропил свою жизнь к двадцати пяти годам и оставил после себя позор. А Гэртону приходилось отдуваться в школе, потому что все знали, что Хиндли Эрншо был спившимся идиотом.

Еще он злился на Кэтрин, которой всего этого было не понять и которая, наверное, где-то в пабе весело и довольно нажимала свои кнопки на отвратительном тонком ноутбуке.

Ограда у кладбища была низкая, и Гэртон не стал делать крюк через калитку. Вернувшись к машине, он набрал номер:

— Я буду через десять минут, собирайся.

Отец всегда говорил Кэтрин, что заводить свои порядки в чужом доме неприлично. Кэтрин была с ним согласна — и, приезжая на Перевал, никогда не спорила с тем, как там было заведено. Она быстро выяснила, что на Перевале обычным делом было, что посреди коридора валяются чьи-то грязные ботинки, что топить дом «больше необходимого» никто не считает нужным, что Линтону, как больному, готовят отдельно, но остальные могут три дня питаться одним и тем же рагу, и что на любое твое слово и дело у Джозефа найдется цитата из Библии. Кэтрин не спорила с ним, научилась перепрыгивать через ботинки, спать в свитере и есть со всеми рагу.

А потом умер отец.

Она просидела у его кровати последние сутки, держала за руку. Отец уходил тихо и спокойно, не бредил, не метался — наоборот, ему впервые за месяцы угасания будто бы стало легче. Он улыбался так светло, что у Кэтрин щемило в груди.

— Это ничего, — шептал он, гладя ее по руке, — ничего, Кэти… Она меня ждет. Я иду к ней, она давно ждет. Мы вместе будем ждать тебя…

— Папа, — Кэтрин чувствовала, как к глазам подкатили слезы, и сдерживалась из последних сил. Отец заметил.

— Не надо, милая, не надо… Не торопись. Проживи… проживи свою жизнь хорошо, ладно, Кэти? Обещаешь?

— Обещаю, папа, — она прильнула к нему, спрятала лицо на груди и продолжала шептать: — Обещаю, обещаю…

Часы тянулись мучительно медленно. Сама Кэтрин держалась из последних сил, но оставить отца хоть на минуту казалось ей немыслимым. Миссис Дин, их домоправительница, пыталась сменить ее хоть на час — Кэтрин не уходила. Они дежурили вместе, ловя каждый вздох умирающего, и все же никто так и не понял, когда именно это случилось, так тихо наступила смерть. Еще мгновение назад отец еще дышал, а потом его рука, державшая Кэтрин, безвольно упала на одеяло, и Кэтрин, вскрикнув от ужаса, в отчаянии упала на колени возле кровати. Внутри нее словно разверзлась воронка, и все мысли и чувства сносило в нее как водоворотом, оставляя только одну: отца больше нет. От нее было так невыносимо больно, что она рада была бы умереть здесь же рядом с ним, рада была бы рыдать, пока не сойдет с ума — но слез не было, и она лишь тряслась, как в каком-то припадке.

Среди ночи во дворе зашумели колеса. Огромная машина с Перевала подъехала к самым воротам. Кэтрин видела в окна отцовской спальни, как из машины с трудом выбрался кашляющий Линтон, а за ним следом — Гэртон, помятый и еще злее обычного, как они бросились в дом. Она не встала им навстречу: у нее не было сил даже пошевелиться. Линтон рыдал за троих. Он почти и не знал отца и теперь горько в этом раскаивался. Гэртон почти ничего не говорил. Молча сел возле Кэтрин у кровати (все еще плачущий Линтон привалился к ней с другой стороны), положил тяжелую ладонь ей на плечо. Кэтрин уснула у них обоих на руках — ее не будили до самого приезда врача. Когда все было улажено, белый как бумага Линтон остановил ее в коридоре.

— Отец звонил. Он не смог быть… соболезнует. Сказал, если захочешь — ты можешь приехать в любое время, мы же семья.

Кэтрин бледно улыбнулась и обняла его. В горле стоял комок, но она по-прежнему не могла проронить ни слезинки.

— Спасибо, Линтон. Я… я подумаю.

Вода на плите громко забулькала, и Кэтрин вздрогнула, забыв на секунду, где находится. Потом увидела банку заварки у себя в руке и вспомнила, что собиралась ставить чай. Она ждала в гости Нелли Дин, домоправительницу Скворцов. Та была ей вместо не то матери, не то бабушки — она выросла рядом с матерью Кэтрин и ее братом, давно работала на семью и выхаживала саму Кэтрин с самого детства. Если бы не ее непрестанная поддержка, Кэтрин не знала, как пережила бы похороны отца.

Переехать на Перевал мистер Хитклифф предложил ей сразу после похорон. Он говорил, что семье пора перестать жить осколками, что Линтон впервые за годы ожил — и что незачем Кэтрин оставаться одной в доме, где все будет напоминать о трагедии. Кэтрин собрала вещи через две недели.

Через неделю обитатели Перевала, должно быть, пожалели о своем решении, потому что она, не стесненная более старым правилом, начала заводить в доме свои порядки.

Кэтрин рассердилась сама на себя, что ее так далеко повело, потому что теперь от воспоминаний ей хотелось плакать — а она просто хотела вспомнить, как впервые поругалась с Джозефом.

Дело было просто до нелепого. Спустя три дня рагу на обед и ужин и густой безвкусной каши на завтрак Кэтрин решила принимать меры. Она обошла все магазины в Гиммертоне, купила специи, достала с верхней полки пакет риса, грустно пылившийся там неделями, заранее заготовила курицу и после обеда крайне вежливо сообщила Джозефу, что сегодня сама приготовит ужин. Джозеф выпучил глаза — может быть, думал, что у наследницы Линтонов такое умение как «готовить» не входит вкомплект, а, может быть, просто не ждал, что кто-то решит посягнуть на его работу по доведению овощей до унылого пюре. Кэтрин, все еще вежливо, повторила.

Джозеф возражал. Он ходил по кухне из угла в угол, совал нос в специи и ворчал, что это пустая трата денег, заглядывал через плечо Кэтрин в сковороду и причитал о том, как она переводит продукты. Кэтрин сносила это с поистине ангельским терпением, надеясь умилостивить Джозефа готовым карри. Джозеф тем временем насел на вернувшегося от овец Гэртона, тряся у него перед носом банкой с тмином:

— Эт-т-то не доведет нас до добра, помяни слово мое, Гэртон! Так и знай, не доведет, нет-с, сэр! — он внушительно воздел узловатый от старости палец. — Ибо сказано: вожделенное сокровище — в доме мудрого, а глупый человек расточает их!

— Угу, — буркнул прижатый к стене Гэртон, кажется, плохо понимая, из-за чего случился переполох. Кэтрин чуть не прыснула, такой дурацкий был у него вид, и быстро вернулась к помешиванию курицы.

Джозефа такая скудная реакция своего любимца отнюдь не впечатлила, и он продолжал сыпать библейскими цитатами и грозя дому разорением и гибелью. Его по-стариковски дребезжащий, но сильный голос раскатывался по кухне, заглушая даже мысли в голове Кэтрин:

— Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того не оставлять. Вожди слепые, оцеживающие комара…

Гэртон тем временем все пытался проскользнуть мимо Джозефа — он до сих пор не снял куртку и ботинки. Улучив секунду, он выбрался и внезапно оказался у самой плиты.

— Что это? — он ткнул пальцем в сковороду. Кэтрин покосилась на куртку, к которой прилипло сено.

— Осторожнее, пожалуйста, — поморщилась она, — ты же не хочешь есть тушеное сено на ужин.

Гэртон в ответ скорчил рожу, но куртку все же стянул и попытался пригладить ладонью лохматые волосы. Любопытно сунув нос к сковороде, он едва не чихнул:

— И на черта тебе столько всего в одной сковороде?

— Потому что это карри! — пожала плечами Кэтрин. — Очень вкусно, меня в Шеффилде научили готовить. Ну, хочешь попробовать?

Подцепив большой ложкой немного курицы в пряном соусе, она протянула Гэртону. Тот посмотрел с сомнением — которое исчезло тут же, как только он попробовал.

— Ну… ничего, — по его меркам это, наверное, был комплимент. Он криво усмехнулся. Кэтрин постаралась не выглядеть слишком довольной. Джозеф, понявший, что проиграл, разразился очередной долгой цитатой.

Никаких угрызений совести Кэтрин не испытывала. Перевал мог жить как угодно, пока она была посторонней гостьей, но, коль скоро это был теперь и ее дом, она отказывалась терпеть неудобства только лишь потому, что так «делалось всегда». Ей было наплевать, что ее считали зазнавшейся богачкой или заезжей дурочкой — упорно, раз за разом, под ругань и цитаты из Библии, она начала менять уклад.

В кулинарных изменениях Кэтрин преуспела, неожиданно для себя, именно благодаря Гэртону: мистеру Хитклиффу было все равно, чем питаться, Линтону и так готовили отдельно, и, случайно сделав Гэртона своим союзником, Кэтрин одолела Джозефа. Тому оставалось смириться с тем, что рагу регулярно уступало свое место «расточительству», как он это называл — но все равно готовка почти всегда сопровождалась чтением Писания таким заупокойным голосом, словно в доме собирались кого-то поминать.

Хуже обстояло дело с грязными ботинками. Они принадлежали Гэртону, который даже не считал нужным их куда-то убирать — и, как оказалось, это был далеко не единственный его грех. Представления о гигиене у него были, сказать правду, порой чудовищные. Кэтрин положительно не могла понять, как его воспитывали (или, что казалось ей более правильным вопросом — воспитывали ли вообще?), когда видела, как этот медведь садится за стол, просто вытерев руки о штаны или бросает куртку в большой комнате, и та валяется там до следующего утра. И это, как оказалось, были цветочки. Худшим грехом Гэртона было ввалиться со двора прямо в кухню через заднюю дверь, не раздеваясь и не умываясь, схватить что-то из холодильника или буфета — и убежать обратно во двор. И, что самое ужасное, Кэтрин отчасти этому способствовала: она завела привычку держать в доме печенье или бисквиты в общей банке, и именно туда Гэртон запускал свои грязные, иногда, Боже помоги, в машинном масле руки. Кэтрин просила у неба терпения не прищемить ему эти самые руки дверцей буфета, если поймает его еще раз на таком вандализме.

Вспомнив про бисквиты теперь, она тревожно выглянула в окно. Спина Гэртона в его извечной промасленной толстовке виднелась в раскрытой двери гаража; он с утра возился с барахлящим трактором и, кажется, домой не торопился. Немного успокоенная, Кэтрин долила в чайник кипятка и достала из шкафа большую банку шоколадных бисквитов, которую приберегла специально на сегодняшний день. Только-только она успела выложить бисквиты на тарелку, из глубины дома раздался стук в парадную дверь.

Нелли стояла на пороге, румяная от холода, и при виде ее улыбающегося лица Кэтрин мигом позабыла тяжелые воспоминания, одолевавшие ее с самого утра. Она бросилась своей бывшей воспитательнице на шею:

— Нелли, я так соскучилась! Спасибо, спасибо, что пришли, — схватив ее за руки, Кэтрин воодушевленно их сжала. Нелли жадно рассматривала ее во все глаза.

— А ты порозовела, — заметила она. — Свежий воздух после Шеффилда тебе точно на пользу. — Тут улыбка пропала с ее лица, и, настороженно оглядев комнату, Нелли проговорила уже другим тоном: — Я тут отлучалась по делам: мистер Хитклифф нашел жильца в Скворцы, мне пришлось съездить в город и, кажется, я знаю человека, который может тебе помочь…

Сердце Кэтрин встрепенулось и забилось так часто, что она схватилась за грудь, пытаясь его унять. Мистера Хитклиффа не было дома, но Джозеф, как бы он его ни любил, не любил Кэтрин еще больше и непременно насплетничал бы обо всем, что показалось бы ему подозрительным.

— Это просто, просто чудесно, но, Нелли, не здесь, — шепнула она. — Расскажете мне, когда я буду вас провожать. Ну, что же мы тут стоим? — смешок у нее вышел нервным. — Плохая я хозяйка Перевала — держу вас в прихожей, а чай остывает!..

В эту секунду за ее спиной громко хлопнула задняя дверь, а потом послышались крадущиеся шаги. Кэтрин даже не нужно было гадать, что происходит.

— Простите, Нелли, я на минутку, — процедила она, разворачиваясь на каблуках.

Как назло из кухни раздался собачий лай. Ворвавшуюся Кэтрин ожидала ужасная картина: Гэртон, весь в машинном масле, залез буфет, куда она убрала бисквиты, и уже довольно жевал, запустив руку прямо в банку. Чарли и Феникс прыгали вокруг него и толкали лапами, и ему приходилось отталкивать их, чтоб удержаться на ногах.

— Ты что творишь?! — ахнула Кэтрин. — Вымой руки, сейчас же!

— Да я три минуты, — пробубнил с набитым ртом Гэртон. — Я ухожу… Эй!

Феникс боднул его под колено, и он с руганью схватился за стол, оставив на нем темный отпечаток.

— Это общая банка, ты себя видел вообще?!

— Да я ничего не заляпал! — возмутился он. — Трогал только то, что взял!

— Хватит! — Кэтрин даже не знала, что умеет так визжать, но еще секунда, и она бы, наверное, сошла с ума. Подскочив к буфету, она с размахом хлопнула дверцей. Гэртон едва успел выдернуть руку и зашипел, как ударенный кот: ему задело ногти. Собаки залаяли еще пуще прежнего. Не обращая внимания на тяжелый запах масла, Кэтрин ткнула Гэртона пальцем в грудь. — Мне надоела грязь в доме, слышишь? Надоело, что ты ведешь себя как свинья и всюду суешь свои грязные лапищи и…

— Я буду грязным, сколько мне вздумается! — взорвался Гэртон. Он оттолкнул ее руку, схватился за щеки и яростным движением растер черное масло по всему лицу. Его глаза лихорадочно блестели. — Может, мне нравится быть грязным, может, я хочу быть грязным!

Круто развернувшись, так что Чарли и Феникс отпрянули в разные стороны, он затопал к задней двери.

— Прекрасно! Готовить себе тоже будешь сам! — выкрикнула Кэтрин ему вслед. Гэртон оглушительно хлопнул дверью, и собаки бросились к ней, не прекращая лай. Кэтрин застонала, осев на стул. Хотела спрятать лицо в ладонях, но тут же вспомнила, что тоже испачкалась маслом — и застонала еще громче.

В дверях появилась Нелли; вид у нее был встревоженный.

— Гэртон?

— Его нужно было назвать «Стихийное бедствие»! — всплеснула руками Кэтрин. — С ним невозможно жить в одном доме, я вообще не понимаю, как можно быть таким чурбаном!

За окном фигура Гэртона все еще мелькала в гараже, но Кэтрин решила специально на него не смотреть: много чести этому увальню. Ее раздражение на него достигло каких-то небывалых пределов, и если раньше она иногда могла испытывать к нему какие-то теплые чувства, теперь о них не было и речи. Одна мысль о Гэртоне вызывала у нее желание отомстить ему и отомстить так, чтобы он хорошенько это запомнил.

— Ему словно бы хорошо жить в невежестве! — жаловалась Кэтрин, разливая чай. — Он ничего не читает, ничем не интересуется — ест, спит и работает, вот и все! Я спрашивала его на днях, он даже из школы ничего не помнит. Клянусь, Нелли, он гордится своей тупостью! Стоит мне сказать хоть слово о книгах, и он смотрит на меня так, словно я в лицо ему плюнула! В жизни не встречала таких невероятных тупиц — а он еще и грубый! Линтон говорит, он даже школу кончил кое-как, потому что не хотел учиться, — хмыкнула она. Но Нелли, к удивлению, совершенно не разделяла ее взглядов:

— Он и не захочет, если вы с Линтоном будете вечно над ним издеваться, — заметила она неожиданно строго. — Я знала его мальчиком, и он был ничуть не глупее тебя, да и сейчас такой же — и не его вина, что ему так загубили жизнь. Подумай, если бы ты росла в таком месте, была бы ты лучше него? Хитклифф сделал все, чтобы вырастить его таким, он обошелся с ним ужасно несправедливо, и если только Гэртон захочет учиться снова…

— Как же, захочет, — фыркнула Кэтрин. Слова ничуть ее не убедили: мистер Хитклифф мог быть хоть трижды негодяем (что, к сожалению, было правдой), но Гэртон давно вырос, и теперь сам мог решать — и он решал оставаться в своем болоте. Нелли невозмутимо продолжала:

— …если только он захочет, вам с Линтоном, как его семье, следует поддержать его, слышишь, Кэтрин?

— Сперва нужно дождаться, чтобы этот знаменательный день настал, — она усмехнулась.

Новости Нелли принесла хорошие: она нашла в Шеффилде толкового юриста, по ее словам исключительно порядочного человека, на которого мистер Хитклифф не смог бы надавить, если бы захотел. Кэтрин поморщилась, услышав сумму. Она готовилась к чему-то подобному, но все равно цифра оказалась неприятно большой. Таких денег у нее сейчас не было, и, даже со всеми ее доходами, не появилось бы раньше начала лета. Всего три месяца, уговаривала она себя, не так много — зато теперь есть хоть какая-то надежда. Нелли, правда, настаивала на том, чтобы Кэтрин подняла дело Гэртона, которого якобы Хитклифф тоже чуть ли не ограбил еще давным-давно.

— Не верю я, что Хитклифф не оставил следов, — заявила Нелли при прощании. — Слишком он самоуверен. Подними дело, пусть этот парень и его посмотрит.

Кэтрин очень не хотелось ее расстраивать, и она, скрепя сердце, пообещала.

Гэртон на ужин не явился. Кэтрин сдержала свою угрозу и не стала накрывать на него — сегодня как раз была ее очередь готовить, и она снова делала карри, — но ждала, что он в любой момент просунет голову в дверь и возмутится. Все уже закончили дневную работу, собрались за столом, Джозеф успел прочитать свою четвертьчасовую молитву перед едой, а Гэртона все не было. Передавая Линтону рис, Кэтрин заметила какое-то движение на лестнице, и в эту же минуту Линтон ехидно поинтересовался:

— А где же Гэртон?

— Видимо, наше общество ему неприятно, — громко заметила Кэтрин, — потому что у нас принято уважать гигиену.

Тень на лестнице мгновенно исчезла. «Застыдился и пошел умываться», — удовлетворенно решила Кэтрин, пока Джозеф ворчал себе под нос, что некоторые городские выскочки командуют настоящими хозяевами дома, будто имеют на это право.

— Кэтрин, — глухо произнес другой голос, и у нее неприятно сжался желудок. Мистер Хитклифф, сидящий во главе длинного стола сверлил ее тяжелым взглядом — ей казалось, что он с большим трудом подавляет злость.

— Да, мистер Хитклифф? — совсем некстати Кэтрин подумала о том, что так и не смогла приучиться называть его дядей.

— Ты слишком мало здесь прожила и еще не знаешь, как у нас здесь принято, — так же глухо проговорил мистер Хитклифф. — На твоем месте я поостерегся бы заводить новые порядки — мало ли что.

Ей ужасно хотелось сказать ей что-то резкое, показать, что ее ему запугать не удастся — но Линтон толкнул ее под столом. Глаза у него были огромные, молящие, и Кэтрин сдержалась.

— Конечно, мистер Хитклифф, — холодно отозвалась она.

До конца ужина они больше не разговаривали; Гэртон так и не явился. Заупрямился. Кэтрин чувствовала все растущую неприязнь к нему — каким же гордецом надо было быть, чтобы добровольно голодать, лишь бы никому не подчиняться!

Около двух часов ночи ее потревожил шум снизу. Она не могла уснуть после разговора с Хитклиффом, поэтому спустилась вниз злая вдвое сильнее. На кухне горел слабый свет, и в нем Кэтрин увидела высокую фигуру. Гэртон (на этот раз, небывалое дело, чисто вымытый и даже в свитере без пятен масла), жевал холодную курицу прямо со сковороды. При виде Кэтрин он отпрянул от холодильника, должно быть, опасаясь за пальцы.

— У меня из-за тебя чуть сердце не остановилось, — буркнула она. — Что ты делаешь?

— Не видно? — буркнул в ответ Гэртон и сунул за щеку очередной кусок с таким видом, словно его могли отнять. — Ты сказала: питайся сам. Я питаюсь.

— Я сказала: готовь сам, — ледяным тоном поправила она.

Ситуация была невыносимо глупая. Она, кутаясь в халат и свитер, смотрела, как он продолжает уничтожать холодную курицу, и почему-то не могла уйти наверх, хотя сказать ей было нечего. Наконец она бросила:

— Возьми рис с верхней полки и разогрей нормально, а то даже ешь как дикарь, — Гэртон скривился, и у нее сразу отлегло от сердца. Уже на лестнице она прислушалась и смогла разобрать, как в кухне еле слышно гудит их плита и Гэртон тихо ругается.

С самого утра Линтон был синюшно-бледный и причитал за завтраком так, что у Гэртона зудело в висках — будто баран на полном ходу впечатал его в стену. Он жевал фасоль, подперев щеку кулаком, и с досадой смотрел, как Линтон возится со своими оладьями; зрелище преунылое, но все лучше, чем смотреть на Кэтрин. Он не взглянул на нее ни разу и был этим горд; не хватало добавлять ей поводов для торжества после того, как она поймала его ночью.

До завтрака он успел потаскаться по полям — Хитклифф поднял его чуть свет и отправил искать раненую овцу, которую заметили другие рабочие, но поймать не смогли. Овца, оторванная от стада, грустно блеяла, пока ее несли домой, и Гэртон был уверен, что блеет до сих пор, хотя в доме не было слышно, что делается в хлеву. Ветеринара уже вызвали, а Гэртону за труды достался след от зубов на ладони. Он почесал его и, слушая, как Джозеф бормочет: “Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем…”, — подумал, что в его случае пожинать придется особенно нескоро, если придется вообще.

Хитклиффа за столом не было — он поднимался раньше всех и ел у себя в кабинете за бумажками. От них он обычно, если не случалось чего-то из ряда вон или у него не было дел в городе, не отрывался до обеда. Поэтому Гэртон удивился, увидев его на лестнице одетым в костюм и галстук. Хитклифф перешагнул через Юнону, свою охотничью собаку, вылизывавшую щенят прямо посреди комнаты, и подошел к столу.

— Ты не забыл? — вопрос был Линтону. Тот помотал головой, и вид у него стал еще унылее. Хитклифф перевел взгляд на Гэртона.

— Доедай и заводи машину, — бросил он. — Отвезешь меня и Линтона в Гиммертон к юристу.

— Ты же сказал, чтоб я занялся этой чертовой овцой, а потом еще теплицы, — проворчал Гэртон, и Хитклифф недовольно дернул щекой:

— Займешься, когда вернемся. Ты мне нужен, ясно? Не глазей на меня, остолоп, ешь быстрей, — Гэртон вздрогнул от тяжелой руки, шлепнувшей его по затылку, и уставился в свою тарелку. Когда он поднял голову, Хитклиффа уже не было, а Джозеф успел перебраться к посланиям Петра и гудел:

— …Бог гордым противится, а смиренным дает благодать…

Гэртон царапнул ножками стула пол, поднимаясь, и Джозеф сразу повысил голос — будто хотел заглушить любые потуги гордости. Линтон запихивал в себя остатки завтрака с лицом мученика, но едва Гэртон сдернул с вешалки свою куртку, язвительно дернул краем губ:

— Ты в таком виде собрался? Боже, ты бы хоть переоделся.

Гэртон молча показал ему средний палец и натянул куртку поверх заляпанной толстовки. Где-то раздалось осуждающее цоканье, и он был уверен, что Кэтрин закатывает глаза. Джозеф что-то пробормотал себе под нос с довольным видом.

Линтона пришлось ждать десять минут, пока он то надевал, то снимал шарф, и Гэртону достался второй подзатыльник за медлительность. Он вывел машину из гаража и, глядя, как Линтон с оханьем устраивается на заднем сидении, все-таки решил спросить:

— Зачем тебе юрист?

В зеркале он увидел глаза Хитклиффа под нахмурившимися бровями.

— Линтон решил составить завещание, — отрезал тот. — Следи за дорогой.

Гэртона не удивляла ни резкость Хитклиффа, ни внезапность Линтона. Хитклифф всегда был мрачным человеком и довольным выглядел обычно только после хорошей охоты или крупной сделки. Что до завещания, Гэртон был давно уверен, что оно готово, и больше удивился, чего Линтон так тянул — с его-то вечным страхом умереть во сне. Наверняка этот хлюпик оставит все Хитклиффу. А кому еще? Гэртон задумался на секунду об этом “всем”: он понятия не имел, что Хитклифф мог бы завещать своему сыну — наверное, Перевал и компанию, которую вырастил на его полях. Ну и правильно, дом должен оставаться внутри семьи…

Когда-то Перевал принадлежал Хиндли, но он потерял его еще до смерти. Гэртон не знал, как, да и не хотел рыться в делах пьяного идиота — а если бы и захотел, он ни черта не понимал в сложных, будто нарочно придуманных, чтоб морочить людей, деловых бумажках. Ему хватало, что Хитклифф хорошо распорядился Перевалом и оставил его самого в доме, воспитал, дал работу в своей компании. Гэртон мог спать по ночам спокойно. Он снова посмотрел в зеркало — и снова быстро отвернулся на дорогу, столкнувшись с сердитым взглядом Хитклиффа. Сегодня он был не в духе больше обычного, не стоило его бесить лишний раз.

Хитклифф был единственным человеком на всем Перевале, который понимал Гэртона и хоть как-то поддерживал. Да, Джозеф тоже вечно цеплялся за Гэртона — этот вообще на нем словно помешался, казалось, при нем можно свернуть птице шею, и он только порадуется, как ловко Гэртон это сделал. Но Джозеф вечно сыпал цитатами из Библии, от которых Гэртону хотелось спать, а его вечное бормотание о наследстве старой семьи он знал так хорошо, что сбегал от него при первой возможности. Хитклифф был совсем другое дело: он не льстил и не подлизывался. Если он изредка хвалил мимоходом — это правда чего-то стоило. Если Кэтрин садилась в лужу, Джозеф начинал ругать ее — а Хитклифф сперва глядел на Гэртона. Накануне, когда он вылетел из дома, дуя на почти прищемленную руку, Хитклифф возвращался из леса с ружьем на плече и Юноной, трусившей позади. Гэртон рванулся мимо него в гараж, но Хитклифф поймал его за рукав:

— Что случилось, парень?

— Ничего, — буркнул Гэртон. Он не поднимал голову — лицо было горячее, значит, опять по-идиотски красное, и он не хотел, чтобы кто-то это видел. Хитклифф смерил его взглядом.

— Что это у тебя? — не дав отодвинуться, он сжал твердыми холодными пальцами Гэртона за подбородок и развернул лицом к себе. Гэртон прикусил щеку от бессильной злости. Но на угрюмом лице Хитклиффа в этот момент показалось что-то вроде усмешки. Он разжал пальцы, негромко заметив: — Ну, хоть командовать собой этой девчонке больше не позволяешь. Иди.

Теперь и речи не могло быть, чтобы признать Кэтрин правой — Гэртон расхаживал до самой ночи, не смывая масло с лица и даже не явился ужинать, чтобы проучить ее. Только перед сном уме все же пришлось помыться, и потому он был вдвое злее, когда Кэтрин, черт ее дернул, поймала его таким у холодильника. Из-за нее приходилось ходить как вор по собственному дому!

Юрист Грин вышел им навстречу с дымящейся сигаретой. Они с Хитклиффом обменялись кивками, пока Линтон выбирался на тротуар. Сам Хитклифф почему-то не спешил выходить, наоборот, толкнул водительское кресло:

— Вылезай, живее.

— Зачем еще?

— Нужен второй свидетель, подпишешь завещание. Ну, что застыл?

Гэртон нехотя хлопнул дверью машины и сунул руки в карманы. Грин увел их в дом, где Линтон вытащил из папки, которую прижимал к груди, листок бумаги. Листок мелькнул у Гэртона перед глазами, тот успел увидеть слова «имение “Грозовой Перевал”». Ну вот, он был прав.

Погода была паршивая или еще что-то, но живот неприятно потягивало. Гэртон еле дождался, пока Грин кончит читать завещание, пока он вслед за Линтоном подпишется и дойдет его очередь. Грин на секунду скривился, когда Гэртон протянул руку за ручкой:

— Молодой человек…

Гэртон узнал эту брезгливость — взгляд Грина прилип к его толстовке. Он почти выдернул ручку, огрызнувшись:

— Что вы смотрите? Руки у меня чистые. Где подписывать?

Второй раз на текст завещания он смотреть не стал и вообще, едва расписался, бросил ручку на стол и поторопился убраться назад в машину — его уже натурально мутило. Обратную дорогу он помнил плохо, но, вылезая из машины уже в гараже, так хлопнул дверью, что Хитклифф недовольно цокнул.

Овца сидела в дальней части загона; поилка и кормушка рядом с ней стояли почти нетронутые, а сама она заблеяла, когда Гэртон подошел ближе. Задняя нога у нее была рассечена — рабочие сказали, что она напоролась на проволоку, забредя слишком близко к краю поля.

— Ну что ты, дура? — Гэртон перегнулся через загородку, чтоб не наступать мокрыми сапогами на чистую подстилку и почесал овце голову. — Чего ты не жрешь? Жри-жри, тебе скоро ягниться — останутся твои малявки голодными, и что ты тогда делать будешь?

Овца жалобно заблеяла и оттолкнула его ладонь, не двигаясь с места. Гэртон подтолкнул поилку почти вплотную, и она все-таки опустила морду в воду.

— Ну вот, другое дело. И какой дурак тебя так положил, — ворчал он, пододвигая кормушку следом, — голодом тебя заморить хотят — ничего нельзя доверить…

Ему на самом-то деле некогда было болтать с овцами — в северной теплице засорился дренаж, с которым он бы уже разобрался, если бы не это клятое завещание! Гэртон возился с ним до обеда, пока не приехал ветеринар. Тот осмотрел рану, прочистил и сделал овце укол.

— Ну, ничего критического, но до родов бегать она, наверное, уже не будет, — заявил он, вытирая руки полотенцем. Гэртон обеспокоенно покосился в загон и увидел кормушку по-прежнему нетронутой. Он нервно вытер грязные руки о джинсы.

— Слушайте, док, она ест плохо, с самого утра только попила, да и все.

Ветеринар тоже поглядел в загон и нахмурился.

— Надо будет давать ей смесь. У вас есть дозатор?

— Черт его знает, вроде был…

— Если нет, то купите вместе с препаратом. Я напишу название и дозу. Давать будете через рот.

— Да уж ясно, что не через задницу, — буркнул Гэртон себе под нос и сунул бумажку в задний карман. Овца, словно подслушивавшая их разговор, неодобрительно заблеяла. — А ты вообще молчи, это ты все виновата.

Дозатор в кладовке нашелся, а вот смеси среди запасов не оказалось. По крайней мере Гэртон, обшарив полки дважды, не нашел ни одного названия, хотя бы отдаленно похожего на каракули ветеринара. Ругая всех овец на свете, которым вздумалось цепляться за ограды, Гэртон протопал, не снимая ботинок, на кухню, где напоролся на ледяной взгляд Кэтрин.

— Ты опять?

— Иди к черту, не до тебя, — буркнул он и сунул нос в холодильник. Кэтрин сверлила взглядом его спину, и торчать перед ней было ужасно неуютно. Второпях схватив бутылку молока, Гэртон глотнул из горлышка и утерся рукавом. Шума за его спиной должно было хватить на один небольшой конец света. На его счастье на кухне появился Джозеф (никогда он еще не был так рад старику) и набросился на Кэтрин. Путь к отступлению был свободен, и Гэртон спокойно улизнул.

Слабый ночной мороз прихватил грязь на улицах, и она хрустела под колесами машины и его ботинками. Почему-то именно сегодня Гэртону казалось, что все прохожие пялятся на него больше обычного, и он злился все сильней. Девица за прилавком сельхозмагазина при его появлении очень нервно сунула под прилавок журнал, и Гэртон невольно отступил на полшага. В стекле окна он увидел, как почти навис над ней.

— Разобрать можете? — сунул он ей бумажку.

В ожидании ее со склада, где она хлопала ящиками, Гэртон снова мрачно покосился в стекло. На лице что-то темнело; он потер щеку, но пятно стало шире. Ну и черт с ним. От нечего делать он рассматривал свои пальцы и пытался оторвать заусенец у надломанного ногтя — чертова Кэтрин со своей чертовой гигиеной. Где-то хлопнула дверь, и он было подумал, что вернулась продавщица, но оказалось, что это кто-то вышел из книжного магазина напротив. Книжный вызывающе светил своими витринами на тротуар. Там были светлые полы, светлые стеллажи, на которых шеренгами громоздились разноцветные обложки. Гэртон попробовал сосчитать книжки на ближайшем к витрине стеллаже, досчитал до двенадцати, сбился, начал заново, снова сбился и сам на себя разозлился. Делать ему больше нечего.

За смесь он расплатился почти не глядя, вышел на мороз, но к машине не пошел. Яркий свет витрин книжного бил ему в лицо, словно хотел ослепить. За витринами между стеллажами двигались люди в чистых пальто, за кассой скучал парень в форменной черной футболке — все с невероятно пресными рожами, словно им в рот насильно залили дозу тех сложных слов, которыми Кэтрин любила разбрасываться за едой. Все это были глупости, Гэртон давно это знал, ему никогда не нужны были книжки, он, даже если открывал по нужде одну, то начинал клевать носом страницы через две, так чего он уставился…

Внутри из хлипенького приемника играла какая-то старая песня, что-то не то из “Квин”, не то из другой старой группы, где у парней были гривы, как у девчонок. Это Гэртона почему-то удивило больше всего — ему всегда казалось, что в книжном должно быть тихо, как в морге. Он оторопело огляделся и заметил, что над стеллажами висят таблички с написанными от руки указателями: фантастика, история, классическая проза, учебники… “Красивый почерк”, — снова совсем некстати подумал Гэртон. Парень за кассой поднял голову:

— Вам помочь?

— Э-э… — во рту резко пересохло, и Гэртон ощутил себя круглым идиотом. Слова выскочили откуда-то сами: — Н-нет, не надо. Я… я просто смотрю!

Идиот, вот зачем ляпнул, он же ничего не смотрит. Или смотрит? Идиот, зачем он сюда вообще приперся? Гэртон торопливо шагнул за стеллаж с “классической прозой”, лишь бы спрятаться от парня. Взгляд зацепился за какую-то яркую обложку. Лица были смутно знакомыми. Он видел их по телевизору — или, может, у Кэтрин в компьютере, уже неважно. Гордость и предубеждение. У Гэртона в животе в который раз за день что-то екнуло. Это чертова книженция преследовала его. И что они все в ней нашли, что там можно было понаписать про любовь — по телеку каждый вечер крутят что-то сопливое, невелика разница! Он уже потянулся к полке, словно можно было, схватив книгу, доказать им всем, доказать ей, что она была неправа… В последний момент что-то его остановило. Гэртон посмотрел на свои темные пальцы. Выругался. Вытер о джинсы и все равно схватил книжку за корешок. Пролистав наскоро первые страницы, путаясь в них отчего-то вспотевшими пальцами, он сощурился, ловя в фокус мелкие буквы.

“Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену. Как бы мало ни были известны намерения и взгляды такого человека после того, как он поселился на новом месте, эта истина настолько прочно овладевает умами неподалеку живущих семейств, что на него тут же начинают смотреть как на законную добычу той или другой соседской дочки…”

Гэртон невольно фыркнул — ну да, конечно, делать нечего! Он скользнул глазами от первых абзацев дальше и фыркнул снова: кажется, сама писательница смеялась над тем, что успела написать вначале. Во всяком случае, над какой-то миссис Беннет, которую волновали исключительно женихи для своих дочек, эта женщина издевалась совершенно неприкрыто. Над остальными Беннетами, как выяснилось минуту спустя, тоже.

“...А ты, Мэри, что думаешь по этому поводу? Ты ведь у нас такая рассудительная девица, читаешь ученые книги и даже делаешь из них выписки. — Мэри хотела сказать что-нибудь глубокомысленное, но ничего не смогла придумать…”

Телефон в кармане затрезвонил, и Гэртон дернулся вместе с ним. В трубке заворочался, как гром, недовольный голос Хитклиффа:

— Где тебя черти носят, болван? Ты почему до сих пор не вернулся? На втором этаже кран подтекает, надо затянуть — и быстро!

— Да еду я, еду! — выдавил Гэртон и, не дожидаясь следующих упреков, бросил трубку. Книга странной женщины по имени Джейн Остен, как он теперь разобрал на обложке, все еще была зажата у него в другой руке.

Дома Гэртону едва дали снять куртку, как Хитклифф окриками заставил его броситься в ванную. Под хныканье Линтона, боявшегося остаться без горячего душа вечером, он провозился битый час, промочив насквозь джинсы и носки, и, когда спустился, его куртки, брошенной поперек большой комнаты, там не было. У Гэртона все внутри похолодело. Увидев в дверях кухни светлую голову Кэтрин, он ринулся к ней:

— Ты! Это ты трогала мою куртку?! Где она?

Кэтрин, делавшая тосты с вареньем, чуть не уронила нож.

— Хватит меня пугать, дурак! Не трогала я твою куртку, на крючок только повесила. Нечего разбрасывать всюду, не придется искать! — крикнула она ему в спину, но Гэртон уже едва ее слышал.

Книжка была во внутреннем кармане — там же, где он ее оставил. Не заметила, наверное… Прижимая, как сокровище, ее к груди, он пробрался в свою комнату, запер дверь и только тогда выдохнул.

В комнате было душно и темно — шторы утром он раздернуть забыл. Гэртон шагнул, споткнулся обо что-то на полу, зашипел и наощупь щелкнул переключателем. Одна из лампочек светила вполсилы, но он вечно забывал ее поменять. Он огляделся. Спрятать книгу было особенно негде: стены голые, без полок, шкаф узкий и тот набит одеждой, у стола ни ящиков, ни хоть чего-то еще, у незастеленной кровати вместо тумбочки стопка старых журналов по механике, которые никто в жизни не открывал… Кровать. Он приподнял матрас с кое-как натянутой простыней и посмотрел на доски. Не бог весть что, но пойдет. Сунул книжку в изголовье, бросил матрас назад, сверху подушку — выглядело так же, как и утром. Гэртон воровато оглянулся, будто кто-то мог подсматривать за ним в его же комнате. Ощущал он себя очень странно — почти преступником. Ладони опять вспотели, он раздраженно привычным жестом провел ими по штанам…

— Гэртон! — снизу пробился дребезжащий голос Джозефа. — Овца разоралась, опять!

— Иду! — крикнул он громко, поворачивая ключ в замке. — Сейчас!

Раньше Гэртон никогда не запирал свою комнату снаружи. Ключ жег ему бок сквозь карман толстовки.

Шеффилд был шумным, грязным, суетливым и восхитительно людным. Кэтрин удивлялась двадцатилетней себе, которая недовольно забиралась в самые тихие уголки университетской библиотеки, чтобы шум с улицы не мешал ей заниматься — после тишины Скворцов она первое время даже не могла спокойно спать, так мешал ей городской гул. Сейчас Кэтрин слушала и, казалось, готова была пить его так же жадно, как кофе, стоявший перед ней. Кофе был крепкий, но не слишком, со сливками и сахаром, сладкий, но не приторный, одним словом, именно такой, как надо. Она вдохнула разлившийся над чашкой аромат и зажмурилась от удовольствия. Сквозь высокие окна кофейни на Норфолк-Роу пробивались яркие лучи уже совсем весеннего солнца, и на потертом паркете лежали яркие, почти искрящиеся пятна света. Здесь действительно верилось, что весна стоит за порогом — совсем не то, что на Перевале, где зима в последнем приступе ярости вцепилась в каждый камень.

В кофейню вошел мужчина в длинном кашне поверх пальто и в шляпе. Он занял соседний от Кэтрин столик и, встретившись с ней взглядом, учтиво улыбнулся. Кэтрин улыбнулась в ответ, и этот короткий обмен показался чем-то почти забытым. Когда последний раз она наслаждалась вниманием незнакомцев, когда чувствовала себя так непринужденно? И полутора лет, пожалуй, не прошло с тех пор, как она переехала на Перевал, а Кэтрин ощущала себя затворницей, почти монахиней, выглянувшей за дверь своей кельи.

На самом деле она даже переживала по дороге, что потеряла все манеры и окажется в городе дикаркой. Тем приятнее было обнаружить, что ее воспитание, забитое суровой жизнью в глуши и спрятанное на время войны с родней подальше, теперь радостно встрепенулось и выбралось на свет. Она поднесла чашку к губам и медленно глотнула. Кофе (настоящий кофе, Господи, а не тот напиток для пробуждения мертвых, который варили в гиммертонском пабе “Орел и крест”) разлился теплом по всему телу, и по спине пробежали мурашки удовольствия. Откинувшись в плюшевом кресле, Кэтрин довольно смотрела на улицу, по которой непрерывно и оживленно двигались люди, и благодарила Небо. Раньше она никогда не думала о том, что спасение от уныния явится ей в форме бюрократии — но роптать было бы глупо.

Все дело было в мистере Хитклиффе. За полтора года Кэтрин вывела закономерность, что на Перевале дела устраивались быстро только в одном случае: если это было нужно лично мистеру Хитклиффу. Остальных такой порядок либо устраивал, как Гэртона, который смотрел на своего бывшего опекуна как апостол на Христа (она раздосадованно одернула себя на библейском сравнении; Джозеф слишком сильно влиял на нее), либо заставлял возмущаться шепотом, потому что никому не хотелось столкнуться с последствиями хитклиффова неудовольствия. И теперь, как бы это ей ни претило, она могла радоваться Шеффилду лишь постольку, поскольку мистер Хитклифф накануне за ужином сообщил Гэртону, что он должен будет привезти на Перевал какие-то документы в связи с компанией. Гэртон желанием отнюдь не горел, но деваться ему было некуда.

Этого Кэтрин не могла понять в нем особенно. Она смирилась с тем, что он невоспитан, груб, необразован и, вероятно, навсегда таким останется, и оттого пытаться повлиять на него — пустая трата времени. Но вот это самозабвенное, безграничное доверие Хитклиффу было за гранью ее понимания. Не так давно ей тоже пришлось просматривать бумаги компании, и она совершенно случайно наткнулась на списки выплат сотрудникам. Зарплата Гэртона была меньше, чем ее собственная в студенческое время, и, при всем презрении, Кэтрин не могла не признать, что работал Гэртон втрое больше, чем получал. В первую минуту она выбросила это из головы, но теперь цифры вернулись, да еще и вместе со словами Нелли о том, что Хитклифф обкрадывает своего воспитанника прямо у него под носом. Может, это она имела в виду? Кэтрин вспомнила, как на следующий день после того разговора Гэртон почти с самого утра пропадал вне дома — Хитклифф гонял его по поручениям, то рабочим, то личным, и, кажется, нисколько не смущался таким положением дел. Но, что страннее, — не смущался и сам Гэртон. Она пыталась сказать ему об этом, сама не зная, зачем. Гэртон посмотрел на нее, как на дуру.

Он забирал ее из Гиммертона и резко поторапливал, потому что Хитклифф звонил ему уже дважды и требовал вернуться как можно скорее — рабочие, по его словам, не справлялись с ягнящимися овцами. Было около девяти вечера. Кэтрин вздрогнула, когда он с силой вдавил педаль газа и машина ринулась по чавкающей грязи.

— Из-за тебя мы убьемся, — проворчала она.

— Из-за тебя мы опоздали, — проворчал он в ответ. Приборная панель бросала красно-белые отсветы на его хмурое лицо, прячущееся в шапке волос, и выглядел он особенно угрюмо, напоминая волка-оборотня из какого-нибудь плохого фильма. — Чего ты там копалась, я десять минут тебя ждал!

— Откуда мне было знать, что у тебя рабочий день не как у нормальных людей, а когда вздумается Хитклиффу! — фыркнула Кэтрин. Гэртон не повернулся, но стиснул руль так, что тот заскрипел у него под пальцами.

— Не смей так говорить о Хитклиффе, — процедил он сквозь сжатые зубы.

— Почему?

— Просто не смей.

— Нет, почему же? Ты посмотри на себя: на дворе ночь, а ты несешься по одному его слову домой, как пес!

— Это работа, ясно?! — рявкнул Гэртон. У Кэтрин заложило уши, но она не хотела отступать. — Овцам плевать, ночь или день!

— Так что же он не ухаживает за ними сам, если они ему так дороги? Почему это всегда ты? Овцы — ты, кран в ванной — ты, крыша у гаража — тоже ты, пока Хитклифф сидит в тепле и считает деньги! Тебе самому не противно, Эрншо?

Гэртон ударил по тормозам, и машина с визгом встала; его ноздри широко раздувались, руки по-прежнему стискивали руль. Он вдруг повернулся к ней всем корпусом, и Кэтрин невольно отпрянула к дверце. Ей ни разу не доводилось видеть Гэртона таким взбешенным. Он почти задыхался от ярости.

— Еще… раз… — с трудом пробормотал он с чудовищным йоркширским выговором, из-за которого приходилось читать половину слов по губам, — еще раз ты такое о нем скажешь… я выгоню тебя из машины прямо на пустоши… И добирайся домой как хочешь… Ясно?

Не говоря и не глядя на нее, он вжал педаль в пол еще резче прежнего. Кэтрин терпела до конца дороги, но, едва машина оказалась во дворе, выскочила прямо в размокшую грязь и поспешила к дому. Она видела, как Гэртон, не заходя домой, побежал в хлев.

— Беги-беги, может, тебе потом еще поручат насос чинить! — она вполне смогла бы удержаться от этого крика, но не удержалась и нисколько не раскаивалась. Ругательство Гэртона, пославшего ее ко всем чертям, потонуло в раскате ударившего невдалеке грома.

Над Шеффилдом небо было ясное и глубокое, как опрокинувшийся над головами залив в тихую погоду — если присмотреться, можно заметить даже днем далеко-далеко бледный песок рассыпанных по дну звезд. Кэтрин прикрыла глаза от солнца и прищурилась. Звезды прятались, а солнце пробивалось сквозь пальцы, больно кололо глаза — и тут же целовало теплыми лучами мокрые от слез ресницы.

Гэртон сначала не хотел брать ее с собой. Он ходил по дому необыкновенно надутый даже по своим меркам и, когда Хитклиффа не было поблизости, ворчал, что только поездки к черту на рога ему не хватало. Можно было подумать, на ферме у него оставались какие-то чрезвычайно важные дела кроме того, чтобы пахать на Хитклиффа, как ломовая лошадь, воровать грязными руками печенье и спать так, что не добудишься. Но Кэтрин не отставала. Она наблюдала за ним достаточно давно и поняла, что Гэртона проще взять измором, чем ломать о него копья приступами. Результат говорил сам за себя.

Пока он таскался по делам, Кэтрин успела отлично провести время. У ножки ее кресла стояла матерчатая сумка, набитая новыми книгами; она забрела в свой любимый магазин и, не удержавшись, набрала всего понемногу, точно ребенок в кондитерской. Оставленной Нелли запиской она тоже воспользовалась. Юрист, молодой приятный человек, согласился ей помочь и даже предложил разделить сумму на несколько частей, чтобы Кэтрин могла не ждать до самого лета. Правда, о деле Гэртона он ничего сказать не смог: оно было старое, и он попросил времени ознакомиться с документами. Кэтрин пообещала осторожно разведать дома, какую информацию получится добыть, и отправить ему копии — на том и разошлись.

Честно говоря, она мало надеялась, что юрист что-то найдет, но это ее уже мало заботило. Обещание Нелли было выполнено, и на этом ее полномочия заканчивались. Зажмурившись от удовольствия, Кэтрин снова глотнула кофе и еще уютнее устроилась в уголке кресла. Встреча с юристом ободрила ее, взбудоражила прежние мечты, и Кэтрин задумалась, как устроит жизнь, если… нет, когда разберется с Хитклиффом. В одном этот человек был прав: возвращаться в Скворцы было бы для нее теперь мукой, там все слишком напоминало об отце. Пожалуй, она с удовольствием осталась бы в городе; сняла бы милую квартирку с хорошим видом, ходила бы гулять с Чарли и Фениксом, может быть, начала бы наконец свою собственную рукопись. Она начала задумываться о ней еще на последних курсах — возможно, пора наконец и заняться…

Телефон завибрировал и чуть не свалился с края столика. Кэтрин уже знала, кто звонит. Гэртон почему-то не признавал переписку ни в каком ее виде. “Веке в восемнадцатом он бы пропал”, — не без ехидства подумала Кэтрин, принимая вызов.

— Куда ты делась? — судя по звукам на том конце, разговаривал Гэртон с набитым ртом. Глаза сами собой закатились — и это ее родственник! Сугубо юридически, но все же!

— Не помню, чтобы ты привязывал меня к фонарю и не разрешал уходить, — холодно заметила она. Гэртон, кажется, подавился.

— Ну и что прикажешь, искать тебя по всему городу? — Откуда у него такие выражения взялись?..

— Подъезжай к Норфолк-Роу, я выйду к тебе. — Не дожидаясь ответа, она сбросила звонок и помассировала виски. Ей встречалось мало людей, умевших за несколько секунд одним голосом вызвать приступ мигрени, но Гэртон занимал среди них почетное первенство.

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она вышла на перекресток и увидела его — Гэртон вымыл машину. Кэтрин ее сначала даже не узнала: она искала серую и вытаращилась, когда к ней подкатил блестящий вплоть до колес Амарок и из водительского окна высунулся Гэртон. Лицо у него было красное, и Кэтрин уже решила, что он опять нашел причину на нее обидеться, но он не хмурился и только, оглядевшись, буркнул:

— Подожди, я развернусь, тут ты не сядешь.

Кэтрин оставалось гадать, какой бес вселился в Гэртона и по какому поводу. Ее подозрения только усилились, когда она наконец забралась в кабину и увидела, что он снял куртку, оставшись в клетчатой рубашке и выглядывавшей из-под воротника футболке. И та, и другая были без единого следа масла. Она прикусила губу изнутри, чтобы промолчать. Гэртон, судя по его виду, ничего не заметил или заметил и не понял.

День начался слишком хорошо и не мог не выставить им счет в самый неудобный момент. Где-то на середине дороги Амарок зашипел, диссидентски хлопнул чем-то под капотом и стал терять мощность. Гэртон выругался себе под нос (как-то очень тихо для себя) и свернул к обочине.

— Что это такое? — Кэтрин тревожно огляделась — вокруг них очень успокаивающе тянулись поля и пустоши без единой живой души.

— Черт его знает, помолчи-ка, — Гэртон попробовал нажать педаль газа, прислушался и закусил губу. Кэтрин его вид доверия не внушал. Она включила телефон и предупредила:

— Связи нет, эвакуатор мы не вызовем.

— Да знаю я, — отмахнулся он, уже вылезая на дорогу. Капот со щелчком откинулся, спрятав от Кэтрин его вопросительно согнувшуюся фигуру. Так было еще тревожнее, и она тоже выглянула наружу.

— Это двигатель? — уточнила она, покосившись на черное нутро Амарока.

— Сказал же, не знаю, — проворчал Гэртон, уже натянувший перчатки и копавшийся в двигателе. — Не должен… Может, ремень сорвало… Черт его подери — посвети мне!

Кэтрин послушно засветила телефонным фонариком. Постепенно холодало, и она очень старалась не паниковать — пока Гэртон, во всяком случае, выглядел раздраженным, а не обеспокоенным. Он возился еще несколько минут, потом хлопнул по корпусу, пробормотав что-то про хомут, выволок из-под сиденья ящик инструментов и детали, которые вызывали у Кэтрин почти священный трепет своим суровым видом. Ей время от времени приказывали подать то ключ, то замасленную тряпку; последнюю она через пару минут выдернула у Гэртона из-под локтя и тем самым уберегла его рубашку, потому что отстирывать машинное масло никто из них, кажется, не умел.

Управились меньше, чем за час, и Гэртон даже удивился:

— Я думал, все полтора провозимся, — он стянул перчатки и принялся рассовывать инструменты по местам. Кэтрин смотрела на его невозмутимую физиономию во все глаза. — Ладно, Хитклифф и так ругаться будет…

— Ты понимаешь, что ты нас спас, Эрншо? — Он поднял на нее тупой взгляд. — Мы бы тут застряли, если бы не ты, а тебя волнует, что скажет Хитклифф?

— Да от чего тут спасать, — фыркнул Гэртон. — Всего-то шланг из-за хомута сорвало, тут любой кретин справится.

— Тогда все мои друзья кретины, потому что никто из них не понял бы даже, что ты сейчас сказал! — не выдержала Кэтрин. Присев рядом с ним на корточки, она нашла его красное от холода лицо, которое он упорно отворачивал. — Почему ты не получишь нормальную квалификацию? Ты понимаешь в этих машинах, почему ты до сих пор не механик?

— Да на черта мне это? — он смотрел на нее с искренним непониманием, и это становилось почти страшно. — У меня от этой бумажки знаний не прибавится, а возиться с этим всем… ну его к черту.

— Ты что, совсем не въезжаешь? Ты бы мог зарабатывать больше, чем сейчас — ты вообще знаешь, сколько Хитклифф тебе платит?

— Нормально он мне платит! — вскипел Гэртон. Он хлопнул крышкой ящика, инструменты подпрыгнули внутри и звякнули, словно тоже протестуя.

— Да, нормально для того, кто может разве что колесо поменять, — распалялась Кэтрин, — ты подумай, Эрншо, если бы ты был механиком с “бумажкой”, ты знаешь, сколько бы тебе предложили в другом месте?

— Ну, мисс Всезнайка, сколько?

— Не знаю, в том и дело! И ты не знаешь! Ты даже никогда не думал, что мог бы работать где-то еще!

— Я работаю для семьи!

— А семья что, не должна быть честной? Хитклифф знает, чего ты стоишь, он просто грабит тебя средь бела дня, а ты и рад!

— Заткнись! — он вскочил, сжимая кулаки. С ним всегда так бывало, когда ярость уже еле сдерживалась внутри. — Заткнись и не смей так говорить о Хитклиффе! Ты его не знаешь! Ты… ты просто… — он задыхался, лицо пошло багровыми пятнами, язык заплетался, — ты просто надутая городская дура, приехала и решила, что лучше всех! Вечно хочешь сказать что-то умное, но ты ни черта не знаешь! Иди ты к черту!

Швырнув перчатки на капот, он бросился вдоль обочины, прочь от машины. Кэтрин видела, как он сошел с дороги, как зашагал прямо в пустоши, будто собирался пешком дойти до самого Перевала. Она успела задуматься, не попросить ли первого водителя вызвать скорую — вдруг Гэртон помешался? Но Гэртон быстро остановился. Несколько раз он принимался ходить кругами, громко и несдержанно матерился, потом застывал на месте и умолкал. Кэтрин дожидалась его возвращения в машине — там было теплее. Вернувшись, Гэртон молча убрал инструменты, с силой захлопнул дверь кабины и завел мотор. Он больше не заговаривал с ней этим вечером, но Кэтрин всю дорогу видела, как углы его губ кривятся, словно сдерживая крик или что-то похуже.