Гордость и предубеждение (гет)

Ничего не случилось бы, если бы не дождь — это он был виноват. Он и Кэтрин.

Кэтрин вообще была виновата во множестве вещей: в том, что теперь Линтону было кому жаловаться днем и ночью, в том, что Джозеф стал призывать кару Божью на головы всех в доме в два раза чаще, в том, что больше нельзя было забежать на кухню со двора в ботинках — у Гэртона получился бы приличный список, если бы его кто-то спросил. Но его никто не спрашивал.

Дождь лил с ночи; земля превратилась в грязную кашу, и ноги вязли по самую лодыжку. Утром Гэртон еле вернулся домой с поля, чуть не потеряв резиновый сапог посреди двора. Дорога до Гиммертона должна была быть еще хуже, и он порадовался, что сегодня выходной.

В нижней комнате, которую они называли просто большой, было тепло и сухо только у самого камина, где из-за дождя развели огонь. Линтон, завернутый в два пледа и какую-то бабкину шаль, забрал себе лучшее место и валялся на диване, сосредоточенно пялясь в экран телефона. Время от времени он испускал тяжелые вздохи и старательно прислушивался к ним. Это было его любимое занятие — искать у себя симптомы какой-нибудь тяжелой и неизлечимой болезни. Собственная астма его почему-то совершенно не устраивала. Кэтрин со своим модным отвратительно тонким ноутбуком, который так и кричал, что он дороже всех в этой комнате, сидела, поджав ноги, в кресле рядом с Линтоном. Одной рукой она рассеянно чесала за ухом своего пса, второй с противным клацаньем быстро-быстро нажимала кнопки. Это у нее считалось работой. Гэртон представить не мог, какую работу можно запихнуть в компьютер толщиной с два листа картона — и, честно, не хотел. Разбираться в том, как устроена жизнь Кэтрин Линтон, вообще было последним, чем он хотел заниматься.

В комнате стояли еще кресла, но они были опасно близко к камину, и Гэртон был совсем не в настроении добровольно подставляться под удар. Он привалился к скамье возле обеденного стола и пытался вычесывать Флая, лохматого пастушьего пса, с которым они утром перегоняли стадо ближе к дому. Флай лениво тявкал и рычал на щетку.

— Он когда-нибудь замолчит? — простонал с дивана Линтон. Гэртон промолчал, и он принял это за приглашение продолжать. — Эрншо, уйми его!

— Он собака, — огрызнулся Гэртон через плечо, — не нравится — у тебя есть своя комната.

— А я пожалуюсь отцу, — заныл Линтон. — Врачи говорят, что мне нужен покой, а ты меня доводишь…

— Ты сам себя доводишь, нытик!

— А, может, вы оба перестанете грызться? — Кэтрин оторвалась от работы и посмотрела на них сердитым взглядом. Ее пес немедленно боднул ее в замершую в воздухе ладонь. — Некоторые из нас пытаются работать.

— Кэтрин, и ты тоже? — у Линтона уже капризно дрожали губы. — Он специально меня нервирует, ему нравится смотреть, как мне плохо… Мы и так тут заперты, и этот дождь, и теперь он торчит с этой собакой здесь… можно подумать, мы в девятнадцатом веке…

— Нет уж, пожалуйста без девятнадцатого века, — отмахнулась Кэтрин. — Не хватало еще, чтобы вы повесили на меня все хозяйство — меня вполне устраивает наш век, спасибо большое, у меня нет времени остановиться суфражисткой на полную ставку.

Она откинулась в кресле и потерла свои розовые ухоженные ногти — они всегда раздражали Гэртона до зубной боли своим городским видом. Слово «суфражистка» тоже было каким-то городским и надменным, словно нарочно придуманным для того, чтобы злить окружающих. Не выдержав, Гэртон буркнул себе под нос:

— Кому-то опять невтерпеж выпендриться знаниями?

Кэтрин закатила глаза.

— Я не выпендриваюсь, это все знают…

— Да-да, — отмахнулся Гэртон, уже чувствуя, как ноют зубы, — мы тут все невежды, одна Ее Высочество образованная после своих университетов, можешь не продолжать.

В груди неприятно потяжелело, каждый удар сердца стал вдвое отчетливей. Но уйти сейчас значило бы просто сдаться этим двум зазнайкам — а Гэртон не собирался позволять помыкать собой в собственном доме. Он был здесь задолго до них, и, если кто и имел право командовать, то уж точно не Линтон со своими капризами и не Кэтрин с городскими замашками!

— Да причем тут университеты! — Кэтрин захлопнула свой картонный ноутбук и уставилась на него уже круглыми глазами. — Это же школьная программа — суфражистки, борьба за права, новая женщина, мы на экзаменах об этом писали! Ты что, не читал хотя бы «Гордость и предубеждение»?

Нужно было уйти. Пока она хвасталась университетом, это еще можно было пережить, но теперь Гэртон чувствовал себя зажатым в угол. Краска предательски бросилась в лицо, он пялился в каменный пол, лишь бы не видеть этот высокомерный взгляд. Ну конечно, конечно, сейчас они начнут — им лишь бы подловить его на какой-то глупости, как эта! И что с того, что не читал? Так цепляются за эти дурацкие книжки, словно на них весь свет клином сошелся!

— Ты что, Кэтрин, — раздался противный голос с дивана. Линтон приподнялся над спинкой и глядел на Гэртона с откровенным наслаждением. — Эрншо слишком ленив, чтобы даже посмотреть на книги. Ты бы видела его школьные отметки — не знаю, как его не выгнали из школы!

— Заткнись, сопляк, — процедил Гэртон сквозь зубы, мучительно желая провалиться под землю. Кэтрин, разумеется, было мало:

— Ты не читал? Ты что, вообще ничего не помнишь? Да как ты вообще экзамены сдал?

— Так, чтобы иметь настоящую работу, — выплюнул он. Язык спотыкался о зубы от злости, и Линтон захихикал. — А не… — Гэртон махнул рукой на Кэтрин и ее ноутбук, — не глупости, которыми занимаешься, что бы это ни было! Меня все устраивает!

— Во-первых, у меня настоящая работа! — Кэтрин высокомерно вздернула нос. — Во-вторых, я не желаю с тобой больше разговаривать, если ты не можешь не грубить! Чарли!

Поманив пса, она вскочила на ноги и стремительно взбежала по лестнице. Линтон продолжал мерзко хихикать со своего дивана. Это было невыносимо терпеть, у Гэртона потемнело в глазах. Он бросил щетку, так что Флай шарахнулся в сторону.

— Ты совсем не умеешь держать рот на замке, а? — Линтон поперхнулся смешком и стал сползать назад за спинку, едва Гэртон сделал к нему шаг. Пальцы у него сжались в кулаки. — Ты, трусливый, злобный придурок, я тебя…

Линтон испуганно пискнул, запутался в пледе и свалился на пол с истошным воплем:

— КЭТРИН!

На лестнице тут же застучали шаги, Кэтрин влетела в комнату и замерла, прижав руку ко рту. Линтон, хныча, пытался отползти в угол, а Гэртон так и замер со сжатыми кулаками. Он не собирался бить этого сопливого астматика, еще не хватало — но они же никогда не поверят!

— Ты рехнулся? — накинулась на него Кэтрин. — Ты угрожал сейчас моему брату?!

— Твой брат ведет себя, как последний подонок! — взорвался в ответ Гэртон. Кровь гулко стучала в ушах, лицо горело.

— А ты зато благородный — собирался ударить больного человека?

— Его болезнь совсем не мешает ему быть подонком!

— Не смей так говорить о моем брате! — чуть ли не взвизгнула она, сама красная до ушей. — Никогда не смей! Линтон, ты цел?

Она бросилась на колени рядом с кузеном. Гэртон отвернулся, чтобы не видеть, как она воркует над ним и как Линтон плачет ей в юбку. Ему казалось, что его сбило машиной на полном ходу, так все в голове тряслось. Флай подбежал к нему, толкнул в колено, потянул за штанину. От голосов за спиной уже тошнило, и Гэртон махнул рукой на все: подтянув пса за ошейник, он быстро вышел в кухню, сдернул с крючка куртку, влез в резиновые сапоги и распахнул дверь. Дождь ударил в лицо косыми холодными иголками, но где угодно было лучше, чем в одной комнате с Кэтрин и ее мерзким братом. Гэртон со злобой плюнул в ближайшую лужу. Лишь бы не встретить Джозефа — иначе будет очередная проповедь, что злобные линтонские отродья командуют в доме Эрншо. Словно Гэртон без него не знал. Он снова стиснул кулаки. Он Эрншо. Это его дом, его по праву рождения, черт бы их подрал, он никому не позволит собой помыкать здесь!

Дождь хлестал его по непокрытой голове, волосы намокли и облепили лицо. Флай нетерпеливо вертелся у ног.

— Пойдем, — проворчал Гэртон и поплелся к каменной изгороди. За ней начинались пустоши.

— Что с тобой не так?

Гэртон, который закатывал рукав своей рабочей толстовки, заляпанной маслом так густо, что из нее уже не вышло бы даже половой тряпки, посмотрел на нее поверх локтя тупым взглядом. Потом отвернулся и принялся снова протирать лобовое стекло. “Упрямый, как баран”, — подумала Кэтрин.

Справедливости ради, на барана Гэртон Эрншо был похож только густыми, вьющимися волосами и тем, что расчесывал их так же часто, как овцы шерсть — раз в никогда.

— Нет, правда, — Кэтрин переступила с ноги на ногу, и земля жадно чавкнула под ногами. Грязь все еще стояла невероятная. — Так сложно сказать, да или нет?

— Зачем? — повторил Гэртон.

— Да какое тебе дело?

— Моя машина, мое и дело.

— Это не твоя машина, а мистера Хитклиффа.

Тут она попала: он покраснел и опустил голову еще ниже. У непробиваемого, грубого, толстокожего Гэртона, казалось, не было слабых мест, но Кэтрин успела пожить с ним достаточно, чтобы видеть, где его бравада напускная. Например, когда речь заходила о его опекуне.

— Заткнись, — буркнул он невнятно.

— Я просто сказала правду, — она пожала плечами с невинным видом. Гэртон упрямо мотнул головой:

— Заткнись, говорю.

— А не то что?

— Добирайся сама.

Кэтрин недовольно щелкнула языком. Ее машинка прекрасно справлялась с дождями в городе, но, перебираясь в “Грозовой перевал”, она совершенно не учла сельских дорог — точнее, того вязкого болота, какими они становились с завидной регулярностью.

Она много чего не учла, перебираясь в “Грозовой перевал”. И теперь приходилось смотреть в лицо последствиям своих ошибок.

Одной из таких ошибок было продолжать раз за разом ссориться с Гэртоном — в отличие от большинства обитателей Перевала, он хотя бы теоретически был способен ей помочь. Видит Бог, Кэтрин пыталась с ним поладить, но не ее была вина, что Гэртон огрызался на любое слово с этим йоркширским акцентом, которым словно хотел убить своего собеседника наповал.

Кэтрин он не понравился с первой же встречи. Она тогда как раз едва выпустилась из университета, приехала домой и умирала от желания встретиться с Линтоном. Страдающий астмой Линтон почти не бывал за пределами отцовской фермы, учился из дома и каждый день упрашивал Кэтрин приехать в “Грозовой перевал”. Кэтрин была совсем не против. Она помнила Линтона болезненным хрупким мальчиком с грустными глазами, и, хотя их первая встреча длилась совсем недолго, успела как-то привязаться к нему. Они переписывались, пока она училась в Шеффилде, и Линтон рассказывал, что на перевале ему ужасно одиноко, отец его замкнут и почти ни с кем не общается, а кузен — страшный грубиян, от которого одни неприятности. Еще в доме, как поняла Кэтрин, обитал некий старец по имени Джозеф, рабочий на ферме, который занимался в основном тем, что читал Библию и призывал всех остальных каяться. Чем дольше Кэтрин слушала рассказы об этом странном обществе, тем больше ей хотелось попасть на Перевал и принести Линтону хоть лучик радости.

Отцу Кэтрин эта идея категорически не понравилась.

— Это небезопасно, Кэти, — сказал он, снимая очки и протирая переносицу. Кэтрин впоследствии очень хорошо помнила, что стоял теплый, почти жаркий июльский день, но отец сидел в толстом свитере.

— Линтон говорил, что ты так скажешь, — вздохнула она. — За что ты так ненавидишь его отца?

Отец очень медленно надел очки обратно. Взгляд у него был необычайно серьезный.

— Я не ненавижу мистера Хитклиффа, — сказал он спокойно. — Но вот мистер Хитклифф крайне недолюбливает меня. А к тем, кого он не любит, он способен быть очень жесток.

— Папа, ты так говоришь, словно мы живем лет двести назад и у вас неоконченная вендетта!

Отец вздохнул, но не ответил. Кэтрин подсела ближе к нему, на край стола, и сделала свое самое благоразумное лицо:

— Я совсем не собираюсь ссориться с мистером Хитклиффом. К тому же Линтон говорит, что он очень много работает и его часто не бывает дома — может, мы вообще не будем видеться! Ну пап, — она улыбнулась и затормошила его руку, — ты же сам хотел, чтобы мы с Линтоном подружились. Ему там очень одиноко, он очень болеет, почти не выходит на улицу. Может, со мной он приободрится!

Она пытливо всматривалась в лицо отца, застывшее в глубоком раздумьи. Его взгляд устремился за плечо Кэтрин, туда, где на стене в большой раме висел портрет ее матери — еще совсем молодой. С трудом, казалось, он сумел снова поднять глаза на Кэтрин.

— Ты правда хочешь поехать?

Она кивнула. Отец бессильно откинулся в кресле, и ей впервые бросилась в глаза седина в его светлых волосах.

До Перевала было всего несколько километров, и это ее удивило: ей всегда казалось, что он намного дальше. Дорога все время поднималась в гору, и, только вынырнув из-за последнего поворота, Кэтрин увидела его. Большой каменный дом торчал среди пустошей сурово и упрямо, словно вырос тут нарочно почти никогда не стихающему ветру. Где-то дальше, за ним, виднелись поля и пастбища с рассыпанными по ним овцами, похожими отсюда на комочки ваты. Кэтрин засмотрелась на них и на дом, мрачно выделяющийся на фоне зеленых пустошей, и едва успела затормозить, услышав впереди громкий яростный лай. Она испуганно выглянула из окна машины. Две огромные лохматые собаки носились вокруг и бесстрашно напрыгивали на машину. Совсем не ожидавшая такого приема Кэтрин растерянно уставилась на подъездную дорожку, упиравшуюся прямо в крыльцо дома. До него оставалось всего каких-то несколько десятков метров, но она боялась задеть кого-то из собак и не двигалась ни вперед, ни назад. Несколько мгновений спустя ей пришла в голову спасительная мысль написать Линтону и попросить ее встретить — или хотя бы послать кого-то на помощь, — но телефон грустно чирикнул, сообщая, что связь на Перевале сдуло ветром. Уже раздраженно прикидывая, придется ли ей ночевать прямо на дорожке, она заметила, как из пристройки к дому выходит какой-то человек. Кэтрин поспешно высунулась в окно и замахала руками.

— Извините! Отзовите собак, пожалуйста! Эй, вы меня слышите!

Человек обернулся, помедлил секунду, а потом бросил на землю то, что держал, и поспешил к ней.

— Клык, Волк, фу! — он ухватил собак за ошейники и одним сильным движением оттащил их от машины. — Фу, я сказал! Марш домой! Домой!

Собаки, еще тявкая и недовольно глядя на машину, затрусили к дому. Теперь Кэтрин разглядела своего спасителя. Это был высокий крепкий юноша — должно быть, ее ровесник, — который сейчас смотрел на нее с крайне недружелюбным видом, сунув руки в карманы затасканных джинсов.

— Что вам нужно? — резко спросил он. Кэтрин почувствовала себя налоговым инспектором, заявившимся не по адресу.

— Я ищу Линтона Хитклиффа, — объяснила она, выходя из машины — ей не нравилось, как этот юноша нависал над ее окном. — Он сказал мне, что живет здесь вместе с отцом. Вы мне не поможете? Вы же, наверное, работаете на мистера Хитклиффа, вы знаете…

— Работаю на него? — перебил ее юноша с неожиданной злобой. Лицо его побагровело, будто Кэтрин смертельно оскорбила его. — Работаю на него? Я похож на средневекового батрака? Я здесь живу, меня зовут Гэртон Эрншо, — и советую вам уважать это имя!

С достоинством короля, заявляющего о своем титуле, он мотнул головой в сторону дома. Кэтрин прищурилась, но, на что бы Гэртон ни указывал, трудно было разглядеть это на сером изъеденном временем и ветром камне. Ей хотелось рассмеяться от предельной серьезности, с которой держался этот похожий на медведя фермер в грязных джинсах и клетчатой рубашке, но она сдержалась: это было бы невежливо.

— Простите, мистер Эрншо, я не хотела вас задеть, — поспешно заметила она. — Я увидела, что вы работаете здесь, только и всего.

— И что с того? — не отступался Гэртон. Он еще глубже затолкал руки в карманы и насупился, став похожим на поднятого из спячки медведя. Все впечатление усугубляли косматые темные волосы, закрывавшие его лоб и щеки. — Кто-то должен работать на ферме, а то всем подавай джем, а откуда яблоки берутся, никто и знать не хочет…

Кэтрин почувствовала, что разговор сворачивает совсем в другую сторону, хотя она никак не могла взять в толк, когда успела оскорбить йоркширское фермерство. Гадая, успел ли кто-то до нее наступить Гэртону на хвост, или он всегда такой, она досадливо поинтересовалась:

— Так вы мне скажете, где я могу найти Линтона Хитклиффа? Я его сестра, я хочу с ним увидеться — вы проводите меня? Или, — не без ехидства добавила она, — оказать мне услугу вас тоже унижает, мистер Эрншо?

В конце концов, он сам был виноват, что набросился на нее; Кэтрин не собиралась позволять какому-то сельскому гордецу смотреть на нее сверху вниз, как на городскую дурочку. К тому же, она прекрасно знала, откуда берутся яблоки.

Гэртон недовольно дернул щекой и, не вынимая рук, зашагал обратно к дому.

— Загоните машину во двор, не торчите поперек дороги, — бросил он через плечо.

Вблизи дом оказался еще старее и внушительнее, чем с дорожки. Окна прятались в толстых стенах, как бойницы, над входом нависала тяжелая каменная резьба, какие-то человечки и существа, похожие на гриффонов, точнее Кэтрин сказать не могла, потому что ее куда больше заинтересовала другая вещь: вырезанная среди них надпись. Она разобрала дату — тысяча пятисотый год, а над ним имя — Гэртон Эрншо. Наверняка именно на нее так гордо указывал Гэртон, когда представлялся. Картинка в голове резко начала складываться. Конечно, это было совсем не удивительно, она слышала, что раньше здесь жила семья ее матери — но, пожалуй, не ожидала такого… страстного приема.

— Вы сказали, вас зовут Гэртон Эрншо, верно? — заметила она, заходя вслед за Гэртоном в огромную комнату с потушенным камином, и шкафами, уходившими вверх до самой крыши — над головами виднелись ее балки. — А вы не знаете никого по имени Хиндли Эрншо?

Гэртон, уже занесший ногу над ступенькой деревянной лестницы, подозрительно оглянулся на нее, и его темные глаза пытливо впились ей в лицо.

— А вам какое дело?

— Так звали брата моей матери, — пожала плечами Кэтрин, — мне просто любопытно.

Секунду-другую Гэртон сверлил ее взглядом, словно медленно и тщательно взвешивал что-то в уме, потом буркнул:

— Это был мой отец. Вам нужен Линтон или нет?

— Вас, похоже, совсем не удивляет, что мы родня?

— Родня родне рознь, — проворчал Гэртон, топая по лестнице тяжелыми ботинками. Кэтрин поспешила за ним; она все больше убеждалась, что на хвост ее новоиспеченному родственнику наступать не было необходимости и такая степень угрюмости, вероятно, была для него обычным настроением.

Линтона она последний раз встречала, когда им было около двенадцати, и тогда он был ниже ее на полголовы и выглядел как тающая свечка, которую задует любой порыв ветра. Кэтрин была приятно удивлена, увидев его вытянувшимся и повзрослевшим юношей уже выше себя и не таким болезненным, хотя бледным и синей тенью вокруг глаз. В его комнате было еще теплее, чем на солнце, сам он кутался в джемпер, вертел в тонких пальцах ингалятор и поминутно проверял, не пробралась ли в комнату через окно пыльца.

— Я умираю здесь от скуки, — вздохнул он, вытянувшись на кушетке, заваленной подушками. — Тут даже поговорить не с кем по душам — одни собаки и овцы! И Джозеф, но он читает только Библию и считает все грехом и гибелью!

— А Гэртон? — предположила Кэтрин, устроившаяся рядом. — Он не похож на того, кто благоговеет над Библией.

— Гэртон? О Боже, нет, — Линтон вяло отмахнулся, — он вечно копается в тракторе и не думает ни о чем, кроме фермы! Не знаю, почему отец до сих пор держит его в доме, он такой грубиян.

— Да уж, — покачала головой она, — я успела заметить. Как твое здоровье?

Здоровье Линтона было умеренно скверным, но он, хоть и не расставался с ингалятором ни на секунду, ни разу им не воспользовался, говорил бойко, хоть и постоянно вздыхал, и постоянно повторял, что ему стало намного лучше от визита Кэтрин.

— Значит, ты не будешь против, если я приеду еще? — улыбнулась она. — Может быть, когда все отцветет, мы сможем выбраться во двор — у вас очень красивые окрестности.

Линтон, судя по его лицу, был не в восторге от этой затеи, но вежливо согласился, и они договорились, что Кэтрин будет приезжать хотя бы два раза в неделю, пока будет дома. Последнее обсуждали уже в дверях, и Кэтрин заметила недовольное лицо Гэртона, выходившего в этот момент на улицу.

— Кажется, теперь мы будем чаще с вами видеться, — сообщила она ему во дворе. Он будто и не слышал ее, и она продолжила: — Знаю, наверное, я вам кажусь странной, но мы еще просто плохо знакомы. Я обязательно приехала бы сюда раньше, но я сперва училась дома и отец не отпускал меня никуда без присмотра, а потом я уехала учиться в Шеффилд. Нет, я не жалуюсь, это было хорошее время, Шеффилд не Лондон, конечно, но лучше, чем проторчать всю жизнь в Гиммертоне…

— А чем плох Гиммертон? — ощетинился Гэртон. Он копался в ящике с инструментами, но на этих словах бросил его, уперся руками в бока и уставился на Кэтрин с прежней злобой, что и у ворот. Кэтрин уже откровенно устала обороняться.

— Ничем не плох, но вы должны понимать, если хочешь хорошее образование, — она внушительно скрестила руки на груди, — волей-неволей придется за ним уехать.

Лицо Гэртона вдруг скривилось в отвращении, теперь он смотрел на нее, как на гусеницу на листе салата.

— А, так вы из этих, — процедил он сквозь зубы.

— Из кого из этих?

— Из чертовых всезнаек, которые меряются своими бумажками, как тыквами в базарный день, — выплюнул он презрительно.

— А вы, видимо, из тех, кто считает себя вправе говорить, что вздумается, и грубит всем вокруг? — холодно парировала Кэтрин, с удовлетворением глядя, как лицо Гэртона заливается краской.

— Я не лицемерю, как некоторые умники, которые делают вид, что уважают честный рабочий труд, черт бы вас побрал! — внезапно выругался он, схватил одной рукой разводной ключ, второй ящик и, поднимая вокруг себя пыль, зашагал к пристройке. Кэтрин крикнула ему вслед:

— Еще увидимся, мистер Эрншо! — и была уверена, что, останься у него свободной хоть одна рука, Гэртон проводил бы ее неприличным жестом.

— Гэртон, мне нужно в город, — Кэтрин уже совсем замерзла. Она жалела, что выбежала во двор в одной тоненькой кофточке без пальто, и про себя уже готовилась добираться до Гиммертона сама и молиться, чтобы машина не завязла по пути.

— Не делай из меня глухого, — Гэртон бросил в багажник моток каната, — я спрашиваю, зачем?

— Мне нужно поработать! — сдалась Кэтрин. — Доволен?

— Кто-то же хвастался, что может работать где угодно, — он явно издевался и от удовольствия даже криво хмыкнул, оскалив зубы.

— Где угодно, где есть нормальная связь! — всплеснула она руками. — Некоторым, представь, еще дорог доступ к цивилизации!

Лицо Гэртона потемнело, и Кэтрин мысленно застонала: сейчас обидится и точно откажет. Гэртон умел обижаться на любую фразу, даже на такую, которая к нему не имела ни малейшего отношения. Хотя эта, пожалуй, имела — Кэтрин за целый год так и не сумела понять, как можно держаться за порядки в их доме мертвой хваткой. Была бы его воля, он, наверное, вообще бы не высовывал носа с Перевала.

Тем временем Гэртон грузил в багажник ящики и, казалось, думать забыл о ней. Потом, будто заметил, что она все еще здесь, снова взглянул, помялся, грязно выругался себе под нос и махнул рукой:

— Черт с тобой… Я уеду через пятнадцать минут. И ждать не буду! — крикнул он в спину полетевшей к дому Кэтрин.

— Не надейся!