На пороге будущего (джен)

Запах ударил в нос раньше, чем я успел сообразить, что жив. Резкий дух лекарств, хлорки и сырой известки создавали в голове такой невероятный букет, что меня тут же замутило.

Я попробовал открыть глаза, но затылок прострелило такой острой болью, что челюсти свело. Пришлось зажмуриться обратно.

— Очнулся, милый? Слава богу...

Голос был старческий и недовольный, но в нем слышалось искреннее облегчение. Я рискнул приоткрыть одно веко. Прямо над головой белел потолок, пересеченный длинной неровной трещиной. Чуть ниже замаячило лицо пожилой женщины в неестественно белом, накрахмаленном чепце. Такие сейчас разве что в кино про викторианскую эпоху увидишь.

Стоп. «Сейчас»?

В голове заворочались чужие, колючие обрывки. Картинки всплывали без порядка, кусками, вызывая очередной приступ боли.

Вот широкая лестница с крутыми ступенями. Вездесущий запах хлорки… тогда или сейчас? Мне нужно было спуститься. Срочно. Кто-то звал снизу, или мне просто так казалось. Вот я бегу вниз. Спуск, поворот, опять вниз. И вдруг — пустота. Пятка просто поехала вперед на мокрой доске. Секунда дезориентации, взмах руками в попытке ухватиться за воздух и короткий, сухой стук затылком о край ступени.

Чья это память? Моя? Я тряхнул головой в иррациональной попытке вызвать очередной укол боли и собрать мозайку из обрывков воспоминаний, но в глазах поплыли темные пятна.

— Где я? — мой голос прозвучал непривычно высоко и тонко. Я буквально не узнал его.

— В больнице Святого Иуды, Джонни. Ты очень сильно ударился, малыш. Ну разве можно так носиться? — Медсестра поправила мне одеяло. — Мистер Грейнджер места себе не находит, каждый день заглядывает. И ребята твои из приюта тоже спрашивали.

Грейнджер? Фамилия царапнула где-то внутри, но мозг, занятый попытками утихомирить вернувшуюся пульсирующую боль в затылке, отказался выдавать ассоциации.

Медсестра отошла к высокому шкафу, звякая какими-то склянками. Я попытался пошевелить рукой и наткнулся на край грубого колючего одеяла.

Взгляд упал на собственные ладони, лежащие поверх пододеяльника. Короткие пальцы, сбитые костяшки, под ногтями — въевшаяся серая кайма грязи. Я растопырил пальцы и уставился на маленькую ладонь. Это что еще за недоразумение? Я что, ребёнок?

— Который сейчас час? — ну да, точно. Голос детский.

— Скоро полдень, Джонни. Хочешь пить?

Она обернулась, держа в руках тяжелую фаянсовую кружку. Я кивнул, и женщина присела на край кровати, придерживая мою шею и помогая напиться.

— Спасибо, — поблагодарил я. Только сейчас заметил, что мы говорим на английском. Причём так естественно, будто я всю жизнь только на нем и изъяснялся

Взгляд зацепился за стену напротив. Там, рядом с дверью, висел большой отрывной календарь. На белом листке чернела крупная цифра «10», а чуть ниже — «Октябрь 1962».

Шестьдесят второй год. Разум медленно возвращался в норму, но легче от этого не становилось, ведь вместе с ним рождалась лёгкая паника и пробивалось осознание, что я попал.

Это невозможно. Какой, к чёрту шестьдесят второй год?! Я же…

— Вот зараза… — прошипел я, так и не сумев сформулировать.

— Поспи еще, малыш, — вернувшаяся медсестра аккуратно поправила мне подушку. — И не переживай, теперь всё будет хорошо.

Она прикоснулась ладонью к моему лбу, и это простое человеческое тепло внезапно подействовало лучше любого успокоительного. Злость и паника, не успев разгореться, утонули в ватном тумане и мой организм решил, что на сегодня впечатлений достаточно, и провалился в сон.

* * *

Меня выписали через полторы недели. Моё «новое» тело оказалось на удивление живучим. Сотрясение прошло быстро, оставив лишь лёгкую меланхолию да память прежнего хозяина. Этого времени мне как раз хватило, чтобы разложить по полкам знания о новой жизни и понять, что делать дальше.

Итак, меня зовут Джон Кристофер Олдридж, пяти полных лет от роду. В приют Хампстеда я попал девять месяцев назад, сразу после того, как родительский «Ровер» не вписался в поворот на скользкой трассе в Суррее. Отец и мать погибли на месте, а семейный юрист из Сити, как душеприказчик, оформил меня под опеку Сент-Освальда. Он же управляет моим наследством и, как я понял, оплачивает разные мелочи вроде одежды и канцелярии.

Джон был слишком мал, а после аварии ещё и в шоке, поэтому наследством не интересовался, но, судя по воспоминаниям, его родители — Кристофер и Элизабет Олдридж — были людьми весьма обеспеченными. Отец — архитектор, часто в разъездах, мать — декоратор интерьеров, иногда работала с ним. Родня со стороны матери затерялась где-то на севере, в Озёрном крае, а родители отца умерли ещё до рождения Джона.

Мистер Барроу, солиситор, в памяти пятилетнего Джона остался огромным мрачным мужчиной, от которого пахло крепким табаком и конторским клеем. У него были густые, рыжие бакенбарды и привычка смотреть не в глаза, а куда-то поверх макушки. Когда он пришел в приют через пару дней после похорон, то даже не присел. Так и стоял в кабинете директора, возвышаясь над Джоном, и вертел в руках тяжелые позолоченные часы.

— Джон, — проскрипел он тогда, наконец зацепив подопечного взглядом. — Дом в Ричмонде мы будем сдавать. На эти деньги ты будешь здесь жить, покупать учебники и одежду. То, что останется — пойдет в твой траст. К совершеннолетию решишь сам: либо вернешься туда, либо продашь. Всё понятно?

Джон в ответ просто испуганно кивнул. Ему тогда вообще ничего не было понятно, кроме того, что мамы с папой больше нет рядом, а этот строгий дядька забрал его из родного дома и привез в незнакомое место. Но слова отложились.

В книжках на моем месте полагалось бы подозревать в коварстве жадного юриста и ждать, когда он пустит состояние сироты по ветру. Но Барроу, при всей своей холодности, выглядел слишком... монументально. Слишком скучно и устало для злодея. Пока что чеки оплачивались, одежда на мне была целой, а директор приюта относился к Джону, как в прочем и ко всем остальным детям, ровно и достаточно уважительно, хоть и строго. Глупо гадать, обкрадывают меня или нет. Сделать я в своём возрасте абсолютно ничего не могу. Остаётся только принять эту ситуацию как данность и надеяться на порядочность отвечающих за меня людей.

Сам приют Сент-Освальд оказался вовсе не мрачным застенком из книг Диккенса, который обычно приходит на ум при словах «английский приют», а скорее пансионатом. Добротный викторианский особняк в Хампстеде. Район приличный — тихие улочки и респектабельные соседи. Наш приют содержался то ли на средства какого-то фонда, то ли на частные взносы и выглядел вполне достойно: чистые спальни, полноценные завтраки и воспитатели, которые предпочитали не игнорировать детей, а мучить их учебой.

Директором-управляющим был мистер Эдвард Грейнджер. Солидный мужчина лет сорока пяти, с военной выправкой и суровым взглядом офицера Королевского флота, под которым вытягивался по струнке даже местный констебль.

— Джон, ты после выписки сам не свой, — заметил мистер Грейнджер, когда мы шли от остановки к кованым воротам приюта. — Голова всё ещё болит?

— Нет, сэр. Просто отвык от шума. И лето почти закончилось, — я разочарованно вздохнул. — Обидно провести каникулы в палате.

Притворяться почти не пришлось. Джон только этим летом закончил подготовительный класс, в котором совсем мелких детей готовят к поступлению в младшую школу. Там за нас возьмутся уже всерьёз и будут учить чтению, письму и арифметике. С последним у меня, слава богу, проблем не было, а вот основы английского, доставшиеся от прошлой жизни, следовало подтянуть и адаптировать к настоящему времени. Маленький Джонни читал кое-как, с письмом дела обстояли ещё хуже — да и то благодаря занятиям в приюте.

— Не преувеличивай, парень. Всего-то две недели каникул и потерял, — едва заметно улыбнулся управляющий. — Зато теперь с новыми силами возьмёшься за учёбу. И чтобы больше не летал по территории и коридорам! Ясно?

— Да, сэр!

Стоило нам переступить порог, как сверху донёсся грохот и вопли.

— Джо-он! Тебя выпустили!

Майкл скатился по ступеням, едва не сбив нас с ног. За ним, судя по топоту, кто-то ещё несся, но вовремя притормозил.

— Простите, сэр! Здравствуйте, сэр!

— Майкл Кроуфорд. Насколько я помню, у вас сейчас должны проходить занятия по чтению в совершенно другой части здания.

— Я... мисс Лидс разрешила выйти, сэр. Случайно увидел вас в окно... Разрешите вернуться?

— Разрешаю, мистер Кроуфорд. Шагом.

Удивительно, как мой друг умудрился побежать меня встречать и при этом проигнорировать, или не заметить, управляющего. Обычно он его как огня боится. Вот и сейчас, с ровной спиной и чуть ли не строевым шагом, отправился обратно в класс.

Майкл и Диана — мои друзья до несчастного случая. Именно на его зов я тогда летел по мокрой лестнице и так неудачно поскользнулся, поэтому бедняга чувствовал себя виноватым. Даже смог пробиться и навестить меня в больнице вместе с мистером Грейнджером. Думаю, его гиперактивное появление как раз от радости: история с больницей наконец закончилась, и всё снова в порядке.

Майкл сирота, как и я, но попал сюда всего пару месяцев назад, будучи в довольно пришибленном состоянии. Джон не знал, что случилось с его родителями, да и сам Майкл мало что мог рассказать. Со временем он ожил и выбрал себе лучшего друга в моём лице, а потом к нашей компании присоединилась Диана Мейтленд.

У Дианы, в отличие от большинства местных детей, отец был жив. По её словам, папа работает важным человеком и уехал с посольством в Индию, а маленькой девочке проще и безопаснее было остаться в элитном пансионе на родине. Из-за этого, хоть мы попали сюда примерно в одно время, Диане пришлось тяжелее, чем мне. Дети прямолинейны, а зависть чувство сильное. Но девочка оказалась с характером, да и руководство заведения старалось пресекать конфликты, так что она легко влилась в нашу компанию, став заводилой наравне с Майком.

Мистер Грейнджер оставил меня у дверей спальни. В нашей комнате на четверых было тихо: Майкл убежал на занятия, а остальные двое, скорее всего, были во дворе или в учебном классе. Воспитатели тут явно под стать директору: чистота и порядок, идеально заправленные кровати. Но мелкие детали придавали комнате обжитый, по-настоящему детский вид: пара забытых оловянных солдатиков, аккуратная стопка потрёпанных комиксов. На стене над тумбочкой висели мои «произведения искусства» — несколько кривоватых детских рисунков углём и пастелью. Кажется, даже угадываются домики. Хм… Похоже, маленький Джон старался подражать родителям. Настроение резко скакнуло вниз, стоило вспомнить «родителей». Вроде совершенно чужие люди, никогда сам их не видел, а всё равно обидно. И за мальчишку, и за себя.

Я вышел в коридор и дошёл до общей умывальной в конце этажа. Плеснул в лицо холодной водой и невольно поднял взгляд на старое, покрытое мелкими пятнышками зеркало. Из него на меня смотрел обычный худой пацанёнок лет пяти: среднего роста, с растрёпанными тёмно-каштановыми волосами и карими глазами. Ничего примечательного.

Вытерев лицо жёстким полотенцем, я вернулся в спальню.

— Фух! — я наконец скинул ботинки и плюхнулся на кровать. Закрыл глаза и снова попытался вспомнить…

Пусто. Ни имени, ни лиц, ни одного воспоминания об общении с другими людьми из прошлой жизни. Как такое возможно? Я помню игры, в которые играл, прочитанные книги, статьи. Обрывки университетских лекций, опыт и знания, полученные, похоже, на разных работах. И больше ничего, за что можно зацепиться.

Так, ладно. Оставим это, пока снова голова не разболелась. Главное — я жив, относительно здоров, и мне даже не надо никуда бежать и срочно что-то делать. В сентябре начнётся школа. Нужно будет учиться писать, привыкать к дисциплине и как-то вписываться в этот мир.

Вернувшись из больницы, я начал заново открывать для себя Сент-Освальд. Это заведение не было приютом в классическом понимании — тесными казармами с одинаковыми кроватями и надзирателями с розгами. Официально мы именовались «Частным воспитательным пансионом фонда святого Освальда». Это означало, что здесь не просто «передерживали» сирот, а готовили их к жизни в приличном обществе.

Всего нас было около сорока человек, от пятилеток до шестнадцатилетних подростков. Старшие жили отдельно, в крыле для подростков, и готовились к поступлению в технические колледжи или к службе. Взаимоотношения строились по принципу британской школы: старшие присматривали за младшими — система префектов в миниатюре. Это не всегда было гладко: порой случались и стычки, и мелкое вымогательство конфет, но персонал пресекал любой намёк на настоящую дедовщину.

Самым популярным местом была общая гостиная на первом этаже. Там стоял телевизор — пузатый ящик с крошечным экраном, который включали строго на час после ужина. Это было время тишины: сорок пар глаз завороженно следили за чёрно-белыми «Приключениями Робин Гуда», детскими передачами или выпусками новостей. Для тех, кто не любил телевизор, были кружки. Майкл пропадал в кружке моделирования мистера Аткинса, где они собирали миниатюрные модели кораблей, самолетов, автомобилей и прочего. Девочки же в основном занимались рукоделием или рисованием.

Впрочем, рисовали тут многие — в гостиной всегда кто-то сидел с альбомом. До больницы Джон и сам вечно таскался с карандашами. Я не стал резко менять свои интересы и продолжил рисовать, всё-таки это дело мне по-настоящему нравилось. Лишь разбавил свой досуг периодическими походами в библиотеку, где можно было освежить знания по истории и почитать старые подшивки газет.

* * *

Наверное, каждый, кто в прошлой жизни хоть раз открывал книгу Джоан Роулинг или, упаси боже, зачитывался фанфиками, при «попадании» в Англию рано или поздно задается вопросом: «А не завезли ли сюда магию?». Фамилия Грейнджер засела в голове занозой. Иногда на завтраках я подвисал и начинал пялиться на директора так пристально, что он даже забеспокоился и поинтересовался, не двоится ли у меня в глазах после сотрясения. Не знаю, что я хотел высмотреть, может черты лица его однофамилицы, или это просто были остатки шока и попытка поставить мозги на место. Но сам он казался обычным человеком с кучей забот и вечно нервной работой.

Я пытался найти хоть одну зацепку и упорно копался в своей памяти, вспоминая, не отрастали ли у маленького Джона волосы за ночь, не взлетал ли он случайно, не бил ли стекла или поджигал вещи, когда злился? Искал что-нибудь, что выбивалось за рамки обычного.

Но ничего. Память ребенка оказалась девственно чиста от чудес. Обычное спокойное детство: теплая домашняя обстановка, редкие визиты няни, когда оба родителя отлучались по работе, игры с соседским терьером, чёрно-белые мультики по телевизору.

Я даже пробовал «магичить». Честно.

Когда соседи засыпали, я пару раз усаживался на кровати и по полчаса пялился на бумажный кораблик или фантик, пытаясь сдвинуть их усилием мысли. Потом нашёл в саду небольшую прямую ветку без сучков и пробовал сотворить Люмос. Результат, как можно было бы догадаться — нулевой, так что либо магии в этом мире нет, либо я обычный магл. Что, в общем-то, статистически вероятнее.

Жизнь в пансионе быстро расставила приоритеты по местам. Почти всё тут было подчинено распорядку, почти как в армии. Воспитатели не садисты, но дисциплину блюли свято, особенно это касалось воскресных походов в церковь. Нас одевали в лучшее, причесывали и строем вели в церковь Святого Стефана. Я стоял в ряду таких же начищенных сирот, вдыхал запах ладана и старательно изображал благочестие. Получалось неплохо. Главное — глаза не закатывать, когда священник заводил любимую шарманку про «смирение и послушание». Но в этом времени религия это неотъемлемая часть жизни общества, тем более для сирот, так что я совершенно не беспокоился по этому поводу и просто любовался красивыми витражами и старой архитектурой.

Если с магией не задалось, нужно было строить планы на твёрдой почве. Первым делом — образование, вторым — наследство. Когда меня сюда сдавали, то кроме родительского особняка, Барроу упомянул ещё какой-то траст, куда будет капать часть доходов от аренды. Должно быть, это и есть само наследство, в смысле деньги, оставшиеся от родителей. Жаль, что пятилетке никто не даст почитать отчеты и финансовые документы…

После пары недель сонного существования и вялого привыкания к стенам приюта в голову наконец-то стукнула простая мысль: я в прошлом. И я молод. Впереди десятилетия бурного роста, новые технологии и черт знает что ещё.

Эта идея подействовала лучше любого лекарства. Я буквально загорелся. Теперь в свободные часы я сидел, обложившись подшивками Таймс и Дейли Телеграф, выискивая в колонках новостей знакомые названия и фамилии.

Да, я прекрасно помню, что мне всего пять лет, точнее уже почти шесть. И мои наполеоновские планы вызывают смех даже у меня самого. Но мне было плевать. Во-первых, от местной скуки можно было завыть, а во-вторых, я очень захотел стать богатым. По-настоящему богатым.

Был и третий момент, самый важный. Я не помнил своего прошлого, но сам круг моих знаний и интересов — все эти обрывки о просмотренных сериалах, тоннах прочитанных книг, дурацких мемах, правилах документооборота и оформления служебных записок — недвусмысленно намекал: раньше я просто катился по накатанной дорожке и был обычным серым клерком. И я точно знал, что никогда себе не прощу, если сейчас, имея на руках такие козыри, испугаюсь и снова выберу тихую скучную жизнь.

* * *

В субботу утром в библиотеке было пусто. Я старался приходить сюда пораньше, пока старшеклассники не подтянулись со своими учебниками и чернильницами. К обеду здесь обычно становилось тесно и шумно от скрипа перьев, но сейчас в моем распоряжении был весь зал.

Наш завхоз, мистер Купер, внимательно следил за порядком и чистотой особняка, поэтому на полках не было ни пылинки, а длинные дубовые столы блестели. Правда освещения не хватало — тусклые лампы под высоким потолком едва справлялись, но у окна света было достаточно, чтобы не портить глаза.

Вот и этим тихим солнечным утром я проскользнул в библиотеку, стараясь не попадаться на глаза Майклу и остальным ребятам. Друзья это хорошо, ничего не имею против. Но иногда чрезмерное общение с детьми слишком утомляет и хочется немного покоя.

Выбрав укромный уголок возле окна, скрытый от дверей массивным шкафом, я открыл свою секретную тетрадь. На разлинованных страницах уже теснились записи, сделанные мной за последние несколько месяцев. Всё то, что я мог выудить из крайне бедных закромов своей памяти и всех газет, до которых смог дотянуться, не густо скажем так.

«1. Нефть. Однозначный рост.»

«BP, Shell ++» — помню их в будущем, значит, минимум не прогорят.

«Burmah Oil, Castrol ??» — а вот этих не помню.

«Нефтяной кризис. 70-е или 80-е?» — что-то связанное с перепроизводством.

«2. IT и компьютеры. Бурный рост.»

«IBM, американцы ++» — точно взлетят, точнее уже в полёте.

«Ferranti, LEO, Plessey, STC, британцы ??» — это вообще кто такие? Впервые слышу, но в британских газетах и специализированных изданиях о них только и поют.

«3. Автомобили и Транспорт. Широкое распространение»

«Ford, Volkswagen ++» — эти жуки будут везде, да и сейчас дико популярны на островах.

«Toyota, Datsun, Honda + / ?» — для японцев еще рановато, сейчас в Европе к ним относятся с крайним недоверием, а вот когда распробуют…

«4. Бытовая техника и Электроника. Рост»

«Sony, Philips, General Electric ++» — японцы потихоньку начинают проникать на рынок, но отношение в прессе к ним пока довольно скептическое. Голландцы и американцы уже сейчас гиганты и точно доживут до будущего.

«RCA, Zenith, EMI, Pye ??» — американцы и британцы, сейчас на подъеме, но в будущем?.. Сомнительно.

«5. Фармацевтика. Должен быть рост»

«Glaxo» — точно были в будущем.

«Beecham, Boots, ICI, BDH ???» — очень популярны сейчас, но хоть убей, не помню таких через полвека.

«Разработка новых лекарств» — сейчас происходит бум фармацевтики, но в газетах пишут о скандале, связанном с талидомидом. Правительства требуют ужесточают требования к новым лекарствам — тщательные клинические испытания для доказательства и эффективности лекарств. Но что-то в конце века точно должно выстрелить.

«6. Драг. металлы. Вечный рост»

«Золото ++» — интересно, но сейчас действует некий «золотой стандарт» с фиксированными ценами, а в газетах пишут, что частное владение ограничено и чуть ли не запрещено.

«Серебро, платина ??» — про платину вообще ничего не помню, а серебро должно поползти вверх, сейчас его как раз массово начнут использовать в электронике.

«Серебряная афера братьев Хант» — помню, в своём времени натыкался на статью и сильно впечатлился наглостью этих американцев-миллиардеров. Попытались скупить всё серебро мира, взвинтили цены и создали такой дефицит, что чуть очередной финансовый кризис не случился. А потом пузырь схлопнулся.

— Фу-ух — я отодвинул очередную стопку почитанной прессы и с удовольствием потянулся, размяв затёкшую шею. Странно, вроде и просидел-то всего ничего, а косточки ломит.

— Олдридж! — резкий окрик заставил меня вздрогнуть и замереть за столом. Из-за шкафа показалась хмурая физиономия Филипа Уэсткотта, нашего префекта-мучителя. Почему мучителя? Так этот нехороший человек практически каждое утро сгонял нас, я имею ввиду младшеклассников, пинками на улицу и заставлял делать утреннюю гимнастику. В любую погоду, кроме откровенного дождя. Тепло, холодно, солнечно, пасмурно, ветренно — нас закаляли и приучали к физическим упражнениям.

— Что, уже пора? — я простонал, собирая свои вещи и пряча тетрадь за пазуху.

— Не уже пора, а уже всё закончилось. Ты пропустил утреннюю зарядку. Опять. — он строго сложил на груди.

— Да как так-то? Уже полвосьмого что ли? — вот почему спина не гнётся. Я обреченно посмотрел на Уэсткота. — Опять кросс?

— Двойной кросс, Олдридж, — Филип издевательски ухмыльнулся. — С каждым новым опозданием я буду увеличивать количество кругов. Может хоть так получится привить тебе дисциплину. А сейчас марш в комнату и потом на завтрак!

— Вот ведь изверг, — проворчал я под нос так, чтобы Уэсткотт точно не услышал, и отправился по указанному адресу.

Филип не был плохим парнем, просто он очень серьезно относился к своим обязанностям префекта. Раз велено следить, чтобы мелюзга не росла хлюпиками — значит, мелюзга будет бегать. Ну да, это всё ворчание во славу лени. На самом деле и персонал, и префекты молодцы, что так следят за нашим физическим состоянием. В этом теле мне еще жить и жить, так что лучше встретить грядущие бури с крепким сердцем и здоровыми легкими, а не одышкой после первого же лестничного пролета.