На пороге будущего (джен)

Запах ударил в нос раньше, чем я успел сообразить, что жив. Резкий дух лекарств, хлорки и сырой известки создавали в голове такой невероятный букет, что меня тут же замутило.

Я попробовал открыть глаза, но затылок прострелило такой острой болью, что челюсти свело. Пришлось зажмуриться обратно.

— Очнулся, милый? Слава богу...

Голос был старческий и недовольный, но в нем слышалось искреннее облегчение. Я рискнул приоткрыть одно веко. Прямо над головой белел потолок, пересеченный длинной неровной трещиной. Чуть ниже замаячило лицо пожилой женщины в неестественно белом, накрахмаленном чепце. Такие сейчас разве что в кино про викторианскую эпоху увидишь.

Стоп. «Сейчас»?

В голове заворочались чужие, колючие обрывки. Картинки всплывали без порядка, кусками, вызывая очередной приступ боли.

Вот широкая лестница с крутыми ступенями. Вездесущий запах хлорки… тогда или сейчас? Мне нужно было спуститься. Срочно. Кто-то звал снизу, или мне просто так казалось. Вот я бегу вниз. Спуск, поворот, опять вниз. И вдруг — пустота. Пятка просто поехала вперед на мокрой доске. Секунда дезориентации, взмах руками в попытке ухватиться за воздух и короткий, сухой стук затылком о край ступени.

Чья это память? Моя? Я тряхнул головой в иррациональной попытке вызвать очередной укол боли и собрать мозайку из обрывков воспоминаний, но в глазах поплыли темные пятна.

— Где я? — мой голос прозвучал непривычно высоко и тонко. Я буквально не узнал его.

— В больнице Святого Иуды, Джонни. Ты очень сильно ударился, малыш. Ну разве можно так носиться? — Медсестра поправила мне одеяло. — Мистер Грейнджер места себе не находит, каждый день заглядывает. И ребята твои из приюта тоже спрашивали.

Грейнджер? Фамилия царапнула где-то внутри, но мозг, занятый попытками утихомирить вернувшуюся пульсирующую боль в затылке, отказался выдавать ассоциации.

Медсестра отошла к высокому шкафу, звякая какими-то склянками. Я попытался пошевелить рукой и наткнулся на край грубого колючего одеяла.

Взгляд упал на собственные ладони, лежащие поверх пододеяльника. Короткие пальцы, сбитые костяшки, под ногтями — въевшаяся серая кайма грязи. Я растопырил пальцы и уставился на маленькую ладонь. Это что еще за недоразумение? Я что, ребёнок?

— Который сейчас час? — ну да, точно. Голос детский.

— Скоро полдень, Джонни. Хочешь пить?

Она обернулась, держа в руках тяжелую фаянсовую кружку. Я кивнул, и женщина присела на край кровати, придерживая мою шею и помогая напиться.

— Спасибо, — поблагодарил я. Только сейчас заметил, что мы говорим на английском. Причём так естественно, будто я всю жизнь только на нем и изъяснялся

Взгляд зацепился за стену напротив. Там, рядом с дверью, висел большой отрывной календарь. На белом листке чернела крупная цифра «10», а чуть ниже — «Октябрь 1962».

Шестьдесят второй год. Разум медленно возвращался в норму, но легче от этого не становилось, ведь вместе с ним рождалась лёгкая паника и пробивалось осознание, что я попал.

Это невозможно. Какой, к чёрту шестьдесят второй год?! Я же…

— Вот зараза… — прошипел я, так и не сумев сформулировать.

— Поспи еще, малыш, — вернувшаяся медсестра аккуратно поправила мне подушку. — И не переживай, теперь всё будет хорошо.

Она прикоснулась ладонью к моему лбу, и это простое человеческое тепло внезапно подействовало лучше любого успокоительного. Злость и паника, не успев разгореться, утонули в ватном тумане и мой организм решил, что на сегодня впечатлений достаточно, и провалился в сон.

* * *

Меня выписали через полторы недели. Моё «новое» тело оказалось на удивление живучим. Сотрясение прошло быстро, оставив лишь лёгкую меланхолию да память прежнего хозяина. Этого времени мне как раз хватило, чтобы разложить по полкам знания о новой жизни и понять, что делать дальше.

Итак, меня зовут Джон Кристофер Олдридж, пяти полных лет от роду. В приют Хампстеда я попал девять месяцев назад, сразу после того, как родительский «Ровер» не вписался в поворот на скользкой трассе в Суррее. Отец и мать погибли на месте, а семейный юрист из Сити, как душеприказчик, оформил меня под опеку Сент-Освальда. Он же управляет моим наследством и, как я понял, оплачивает разные мелочи вроде одежды и канцелярии.

Джон был слишком мал, а после аварии ещё и в шоке, поэтому наследством не интересовался, но, судя по воспоминаниям, его родители — Кристофер и Элизабет Олдридж — были людьми весьма обеспеченными. Отец — архитектор, часто в разъездах, мать — декоратор интерьеров, иногда работала с ним. Родня со стороны матери затерялась где-то на севере, в Озёрном крае, а родители отца умерли ещё до рождения Джона.

Мистер Барроу, солиситор, в памяти пятилетнего Джона остался огромным мрачным мужчиной, от которого пахло крепким табаком и конторским клеем. У него были густые, рыжие бакенбарды и привычка смотреть не в глаза, а куда-то поверх макушки. Когда он пришел в приют через пару дней после похорон, то даже не присел. Так и стоял в кабинете директора, возвышаясь над Джоном, и вертел в руках тяжелые позолоченные часы.

— Джон, — проскрипел он тогда, наконец зацепив подопечного взглядом. — Дом в Ричмонде мы будем сдавать. На эти деньги ты будешь здесь жить, покупать учебники и одежду. То, что останется — пойдет в твой траст. К совершеннолетию решишь сам: либо вернешься туда, либо продашь. Всё понятно?

Джон в ответ просто испуганно кивнул. Ему тогда вообще ничего не было понятно, кроме того, что мамы с папой больше нет рядом, а этот строгий дядька забрал его из родного дома и привез в незнакомое место. Но слова отложились.

В книжках на моем месте полагалось бы подозревать в коварстве жадного юриста и ждать, когда он пустит состояние сироты по ветру. Но Барроу, при всей своей холодности, выглядел слишком... монументально. Слишком скучно и устало для злодея. Пока что чеки оплачивались, одежда на мне была целой, а директор приюта относился к Джону, как в прочем и ко всем остальным детям, ровно и достаточно уважительно, хоть и строго. Глупо гадать, обкрадывают меня или нет. Сделать я в своём возрасте абсолютно ничего не могу. Остаётся только принять эту ситуацию как данность и надеяться на порядочность отвечающих за меня людей.

Сам приют Сент-Освальд оказался вовсе не мрачным застенком из книг Диккенса, который обычно приходит на ум при словах «английский приют», а скорее пансионатом. Добротный викторианский особняк в Хампстеде. Район приличный — тихие улочки и респектабельные соседи. Наш приют содержался то ли на средства какого-то фонда, то ли на частные взносы и выглядел вполне достойно: чистые спальни, полноценные завтраки и воспитатели, которые предпочитали не игнорировать детей, а мучить их учебой.

Директором-управляющим был мистер Эдвард Грейнджер. Солидный мужчина лет сорока пяти, с военной выправкой и суровым взглядом офицера Королевского флота, под которым вытягивался по струнке даже местный констебль.

— Джон, ты после выписки сам не свой, — заметил мистер Грейнджер, когда мы шли от остановки к кованым воротам приюта. — Голова всё ещё болит?

— Нет, сэр. Просто отвык от шума. И лето почти закончилось, — я разочарованно вздохнул. — Обидно провести каникулы в палате.

Притворяться почти не пришлось. Джон только этим летом закончил подготовительный класс, в котором совсем мелких детей готовят к поступлению в младшую школу. Там за нас возьмутся уже всерьёз и будут учить чтению, письму и арифметике. С последним у меня, слава богу, проблем не было, а вот основы английского, доставшиеся от прошлой жизни, следовало подтянуть и адаптировать к настоящему времени. Маленький Джонни читал кое-как, с письмом дела обстояли ещё хуже — да и то благодаря занятиям в приюте.

— Не преувеличивай, парень. Всего-то две недели каникул и потерял, — едва заметно улыбнулся управляющий. — Зато теперь с новыми силами возьмёшься за учёбу. И чтобы больше не летал по территории и коридорам! Ясно?

— Да, сэр!

Стоило нам переступить порог, как сверху донёсся грохот и вопли.

— Джо-он! Тебя выпустили!

Майкл скатился по ступеням, едва не сбив нас с ног. За ним, судя по топоту, кто-то ещё несся, но вовремя притормозил.

— Простите, сэр! Здравствуйте, сэр!

— Майкл Кроуфорд. Насколько я помню, у вас сейчас должны проходить занятия по чтению в совершенно другой части здания.

— Я... мисс Лидс разрешила выйти, сэр. Случайно увидел вас в окно... Разрешите вернуться?

— Разрешаю, мистер Кроуфорд. Шагом.

Удивительно, как мой друг умудрился побежать меня встречать и при этом проигнорировать, или не заметить, управляющего. Обычно он его как огня боится. Вот и сейчас, с ровной спиной и чуть ли не строевым шагом, отправился обратно в класс.

Майкл и Диана — мои друзья до несчастного случая. Именно на его зов я тогда летел по мокрой лестнице и так неудачно поскользнулся, поэтому бедняга чувствовал себя виноватым. Даже смог пробиться и навестить меня в больнице вместе с мистером Грейнджером. Думаю, его гиперактивное появление как раз от радости: история с больницей наконец закончилась, и всё снова в порядке.

Майкл сирота, как и я, но попал сюда всего пару месяцев назад, будучи в довольно пришибленном состоянии. Джон не знал, что случилось с его родителями, да и сам Майкл мало что мог рассказать. Со временем он ожил и выбрал себе лучшего друга в моём лице, а потом к нашей компании присоединилась Диана Мейтленд.

У Дианы, в отличие от большинства местных детей, отец был жив. По её словам, папа работает важным человеком и уехал с посольством в Индию, а маленькой девочке проще и безопаснее было остаться в элитном пансионе на родине. Из-за этого, хоть мы попали сюда примерно в одно время, Диане пришлось тяжелее, чем мне. Дети прямолинейны, а зависть чувство сильное. Но девочка оказалась с характером, да и руководство заведения старалось пресекать конфликты, так что она легко влилась в нашу компанию, став заводилой наравне с Майком.

Мистер Грейнджер оставил меня у дверей спальни. В нашей комнате на четверых было тихо: Майкл убежал на занятия, а остальные двое, скорее всего, были во дворе или в учебном классе. Воспитатели тут явно под стать директору: чистота и порядок, идеально заправленные кровати. Но мелкие детали придавали комнате обжитый, по-настоящему детский вид: пара забытых оловянных солдатиков, аккуратная стопка потрёпанных комиксов. На стене над тумбочкой висели мои «произведения искусства» — несколько кривоватых детских рисунков углём и пастелью. Кажется, даже угадываются домики. Хм… Похоже, маленький Джон старался подражать родителям. Настроение резко скакнуло вниз, стоило вспомнить «родителей». Вроде совершенно чужие люди, никогда сам их не видел, а всё равно обидно. И за мальчишку, и за себя.

Я вышел в коридор и дошёл до общей умывальной в конце этажа. Плеснул в лицо холодной водой и невольно поднял взгляд на старое, покрытое мелкими пятнышками зеркало. Из него на меня смотрел обычный худой пацанёнок лет пяти: среднего роста, с растрёпанными тёмно-каштановыми волосами и карими глазами. Ничего примечательного.

Вытерев лицо жёстким полотенцем, я вернулся в спальню.

— Фух! — я наконец скинул ботинки и плюхнулся на кровать. Закрыл глаза и снова попытался вспомнить…

Пусто. Ни имени, ни лиц, ни одного воспоминания об общении с другими людьми из прошлой жизни. Как такое возможно? Я помню игры, в которые играл, прочитанные книги, статьи. Обрывки университетских лекций, опыт и знания, полученные, похоже, на разных работах. И больше ничего, за что можно зацепиться.

Так, ладно. Оставим это, пока снова голова не разболелась. Главное — я жив, относительно здоров, и мне даже не надо никуда бежать и срочно что-то делать. В сентябре начнётся школа. Нужно будет учиться писать, привыкать к дисциплине и как-то вписываться в этот мир.

Вернувшись из больницы, я начал заново открывать для себя Сент-Освальд. Это заведение не было приютом в классическом понимании — тесными казармами с одинаковыми кроватями и надзирателями с розгами. Официально мы именовались «Частным воспитательным пансионом фонда святого Освальда». Это означало, что здесь не просто «передерживали» сирот, а готовили их к жизни в приличном обществе.

Всего нас было около сорока человек, от пятилеток до шестнадцатилетних подростков. Старшие жили отдельно, в крыле для подростков, и готовились к поступлению в технические колледжи или к службе. Взаимоотношения строились по принципу британской школы: старшие присматривали за младшими — система префектов в миниатюре. Это не всегда было гладко: порой случались и стычки, и мелкое вымогательство конфет, но персонал пресекал любой намёк на настоящую дедовщину.

Самым популярным местом была общая гостиная на первом этаже. Там стоял телевизор — пузатый ящик с крошечным экраном, который включали строго на час после ужина. Это было время тишины: сорок пар глаз завороженно следили за чёрно-белыми «Приключениями Робин Гуда», детскими передачами или выпусками новостей. Для тех, кто не любил телевизор, были кружки. Майкл пропадал в кружке моделирования мистера Аткинса, где они собирали миниатюрные модели кораблей, самолетов, автомобилей и прочего. Девочки же в основном занимались рукоделием или рисованием.

Впрочем, рисовали тут многие — в гостиной всегда кто-то сидел с альбомом. До больницы Джон и сам вечно таскался с карандашами. Я не стал резко менять свои интересы и продолжил рисовать, всё-таки это дело мне по-настоящему нравилось. Лишь разбавил свой досуг периодическими походами в библиотеку, где можно было освежить знания по истории и почитать старые подшивки газет.

* * *

Наверное, каждый, кто в прошлой жизни хоть раз открывал книгу Джоан Роулинг или, упаси боже, зачитывался фанфиками, при «попадании» в Англию рано или поздно задается вопросом: «А не завезли ли сюда магию?». Фамилия Грейнджер засела в голове занозой. Иногда на завтраках я подвисал и начинал пялиться на директора так пристально, что он даже забеспокоился и поинтересовался, не двоится ли у меня в глазах после сотрясения. Не знаю, что я хотел высмотреть, может черты лица его однофамилицы, или это просто были остатки шока и попытка поставить мозги на место. Но сам он казался обычным человеком с кучей забот и вечно нервной работой.

Я пытался найти хоть одну зацепку и упорно копался в своей памяти, вспоминая, не отрастали ли у маленького Джона волосы за ночь, не взлетал ли он случайно, не бил ли стекла или поджигал вещи, когда злился? Искал что-нибудь, что выбивалось за рамки обычного.

Но ничего. Память ребенка оказалась девственно чиста от чудес. Обычное спокойное детство: теплая домашняя обстановка, редкие визиты няни, когда оба родителя отлучались по работе, игры с соседским терьером, чёрно-белые мультики по телевизору.

Я даже пробовал «магичить». Честно.

Когда соседи засыпали, я пару раз усаживался на кровати и по полчаса пялился на бумажный кораблик или фантик, пытаясь сдвинуть их усилием мысли. Потом нашёл в саду небольшую прямую ветку без сучков и пробовал сотворить Люмос. Результат, как можно было бы догадаться — нулевой, так что либо магии в этом мире нет, либо я обычный магл. Что, в общем-то, статистически вероятнее.

Жизнь в пансионе быстро расставила приоритеты по местам. Почти всё тут было подчинено распорядку, почти как в армии. Воспитатели не садисты, но дисциплину блюли свято, особенно это касалось воскресных походов в церковь. Нас одевали в лучшее, причесывали и строем вели в церковь Святого Стефана. Я стоял в ряду таких же начищенных сирот, вдыхал запах ладана и старательно изображал благочестие. Получалось неплохо. Главное — глаза не закатывать, когда священник заводил любимую шарманку про «смирение и послушание». Но в этом времени религия это неотъемлемая часть жизни общества, тем более для сирот, так что я совершенно не беспокоился по этому поводу и просто любовался красивыми витражами и старой архитектурой.

Если с магией не задалось, нужно было строить планы на твёрдой почве. Первым делом — образование, вторым — наследство. Когда меня сюда сдавали, то кроме родительского особняка, Барроу упомянул ещё какой-то траст, куда будет капать часть доходов от аренды. Должно быть, это и есть само наследство, в смысле деньги, оставшиеся от родителей. Жаль, что пятилетке никто не даст почитать отчеты и финансовые документы…

После пары недель сонного существования и вялого привыкания к стенам приюта в голову наконец-то стукнула простая мысль: я в прошлом. И я молод. Впереди десятилетия бурного роста, новые технологии и черт знает что ещё.

Эта идея подействовала лучше любого лекарства. Я буквально загорелся. Теперь в свободные часы я сидел, обложившись подшивками Таймс и Дейли Телеграф, выискивая в колонках новостей знакомые названия и фамилии.

Да, я прекрасно помню, что мне всего пять лет, точнее уже почти шесть. И мои наполеоновские планы вызывают смех даже у меня самого. Но мне было плевать. Во-первых, от местной скуки можно было завыть, а во-вторых, я очень захотел стать богатым. По-настоящему богатым.

Был и третий момент, самый важный. Я не помнил своего прошлого, но сам круг моих знаний и интересов — все эти обрывки о просмотренных сериалах, тоннах прочитанных книг, дурацких мемах, правилах документооборота и оформления служебных записок — недвусмысленно намекал: раньше я просто катился по накатанной дорожке и был обычным серым клерком. И я точно знал, что никогда себе не прощу, если сейчас, имея на руках такие козыри, испугаюсь и снова выберу тихую скучную жизнь.

* * *

В субботу утром в библиотеке было пусто. Я старался приходить сюда пораньше, пока старшеклассники не подтянулись со своими учебниками и чернильницами. К обеду здесь обычно становилось тесно и шумно от скрипа перьев, но сейчас в моем распоряжении был весь зал.

Наш завхоз, мистер Купер, внимательно следил за порядком и чистотой особняка, поэтому на полках не было ни пылинки, а длинные дубовые столы блестели. Правда освещения не хватало — тусклые лампы под высоким потолком едва справлялись, но у окна света было достаточно, чтобы не портить глаза.

Вот и этим тихим солнечным утром я проскользнул в библиотеку, стараясь не попадаться на глаза Майклу и остальным ребятам. Друзья это хорошо, ничего не имею против. Но иногда чрезмерное общение с детьми слишком утомляет и хочется немного покоя.

Выбрав укромный уголок возле окна, скрытый от дверей массивным шкафом, я открыл свою секретную тетрадь. На разлинованных страницах уже теснились записи, сделанные мной за последние несколько месяцев. Всё то, что я мог выудить из крайне бедных закромов своей памяти и всех газет, до которых смог дотянуться, не густо скажем так.

«1. Нефть. Однозначный рост.»

«BP, Shell ++» — помню их в будущем, значит, минимум не прогорят.

«Burmah Oil, Castrol ??» — а вот этих не помню.

«Нефтяной кризис. 70-е или 80-е?» — что-то связанное с перепроизводством.

«2. IT и компьютеры. Бурный рост.»

«IBM, американцы ++» — точно взлетят, точнее уже в полёте.

«Ferranti, LEO, Plessey, STC, британцы ??» — это вообще кто такие? Впервые слышу, но в британских газетах и специализированных изданиях о них только и поют.

«3. Автомобили и Транспорт. Широкое распространение»

«Ford, Volkswagen ++» — эти жуки будут везде, да и сейчас дико популярны на островах.

«Toyota, Datsun, Honda + / ?» — для японцев еще рановато, сейчас в Европе к ним относятся с крайним недоверием, а вот когда распробуют…

«4. Бытовая техника и Электроника. Рост»

«Sony, Philips, General Electric ++» — японцы потихоньку начинают проникать на рынок, но отношение в прессе к ним пока довольно скептическое. Голландцы и американцы уже сейчас гиганты и точно доживут до будущего.

«RCA, Zenith, EMI, Pye ??» — американцы и британцы, сейчас на подъеме, но в будущем?.. Сомнительно.

«5. Фармацевтика. Должен быть рост»

«Glaxo» — точно были в будущем.

«Beecham, Boots, ICI, BDH ???» — очень популярны сейчас, но хоть убей, не помню таких через полвека.

«Разработка новых лекарств» — сейчас происходит бум фармацевтики, но в газетах пишут о скандале, связанном с талидомидом. Правительства требуют ужесточают требования к новым лекарствам — тщательные клинические испытания для доказательства и эффективности лекарств. Но что-то в конце века точно должно выстрелить.

«6. Драг. металлы. Вечный рост»

«Золото ++» — интересно, но сейчас действует некий «золотой стандарт» с фиксированными ценами, а в газетах пишут, что частное владение ограничено и чуть ли не запрещено.

«Серебро, платина ??» — про платину вообще ничего не помню, а серебро должно поползти вверх, сейчас его как раз массово начнут использовать в электронике.

«Серебряная афера братьев Хант» — помню, в своём времени натыкался на статью и сильно впечатлился наглостью этих американцев-миллиардеров. Попытались скупить всё серебро мира, взвинтили цены и создали такой дефицит, что чуть очередной финансовый кризис не случился. А потом пузырь схлопнулся.

— Фу-ух — я отодвинул очередную стопку почитанной прессы и с удовольствием потянулся, размяв затёкшую шею. Странно, вроде и просидел-то всего ничего, а косточки ломит.

— Олдридж! — резкий окрик заставил меня вздрогнуть и замереть за столом. Из-за шкафа показалась хмурая физиономия Филипа Уэсткотта, нашего префекта-мучителя. Почему мучителя? Так этот нехороший человек практически каждое утро сгонял нас, я имею ввиду младшеклассников, пинками на улицу и заставлял делать утреннюю гимнастику. В любую погоду, кроме откровенного дождя. Тепло, холодно, солнечно, пасмурно, ветренно — нас закаляли и приучали к физическим упражнениям.

— Что, уже пора? — я простонал, собирая свои вещи и пряча тетрадь за пазуху.

— Не уже пора, а уже всё закончилось. Ты пропустил утреннюю зарядку. Опять. — он строго сложил на груди.

— Да как так-то? Уже полвосьмого что ли? — вот почему спина не гнётся. Я обреченно посмотрел на Уэсткота. — Опять кросс?

— Двойной кросс, Олдридж, — Филип издевательски ухмыльнулся. — С каждым новым опозданием я буду увеличивать количество кругов. Может хоть так получится привить тебе дисциплину. А сейчас марш в комнату и потом на завтрак!

— Вот ведь изверг, — проворчал я под нос так, чтобы Уэсткотт точно не услышал, и отправился по указанному адресу.

Филип не был плохим парнем, просто он очень серьезно относился к своим обязанностям префекта. Раз велено следить, чтобы мелюзга не росла хлюпиками — значит, мелюзга будет бегать. Ну да, это всё ворчание во славу лени. На самом деле и персонал, и префекты молодцы, что так следят за нашим физическим состоянием. В этом теле мне еще жить и жить, так что лучше встретить грядущие бури с крепким сердцем и здоровыми легкими, а не одышкой после первого же лестничного пролета.

Лето 1964-го выдалось омерзительно прекрасным. Солнце заливало двор Сент-Освальда, птички надрывались в саду, а я сидел на раскаленной скамейке, уронив голову на руки, и чувствовал себя самым большим неудачником во всём мире.

Великий комбинатор. Провидец. Финансовый титан современности. И еще куча других эпитетов, которые я старательно выдумывал и смаковал, купаясь в своей депрессии.

За два года я исписал три тетради. А толку? Чем больше я туда записывал, тем яснее понимал: я не гений и даже не особо умный. Просто обычный парень, который когда-то читал газеты и смотрел новости. Даты, точные моменты, точки входа и выхода — всё это прошло мимо меня.

Да, я знал, что IBM взлетит. Но когда именно? В этом месяце? Через год? Или они сначала обвалятся на тридцать процентов, сожрав мой мифический стартовый капитал, а только потом пойдут в рост? И это можно было сказать про любой пункт моего списка.

Конечно, если просто тупо скупать акции Glaxo или Shell, к пенсии я стану весьма состоятельным стариком. Но жадность, эта ненасытная дрянь, сидевшая внутри меня, требовала всего и сразу. Я хотел «снятия сливок». Я хотел зайти в серебро за день до того, как братья Хант начнут свою безумную аферу. Я хотел ухватить момент, когда черное золото начнет взрывной рост, а потом успеть выйти.

Но даты, точки входа и выхода… я же не заучивал всё это в будущем. Не думаю, что кто-нибудь вообще готовится к подобному.

На меня легла густая тень, спасая от палящего августовского солнца. Я поднял голову. Прямо передо мной, поджав губы и прищурившись, стоял Майкл и пристально меня рассматривал.

— Джон, кончай изображать памятник. Пошли играть на поле, там не хватает двоих для полного состава.

Поле — громко сказано. Небольшой пятачок за западным крылом особняка, где трава была вытоптана до состояния пустыря, а роль ворот выполняли четыре полена. Наши ребята часто играли там в футбол или регби, зачастую даже без разделения по возрасту, так как приют невелик. Девочки, конечно, не играли, но иногда собирались кучками вокруг поля, подбадривая свои команды и отдыхая на свежем воздухе.

Я лишь тяжело вздохнул, не двигаясь с места, и собрался уже продолжить себя жалеть, когда Майкл, не дождавшись ответа, просто схватил меня за плечо и с неожиданной для своего возраста силой потянул вверх.

— Да хватит уже хандрить! — затараторил он, буквально выпихивая меня со скамьи. — Пошли, говорю. От этой твоей учебы ты скоро заработаешь квадратную голову и превратишься в пыльный справочник. А потом мистер Купер сдаст тебя в макулатуру.

Я невольно улыбнулся. Его детская непосредственность была чертовски убедительной, и я решил не сопротивляться стихии. В конце концов, что может лучше прочистить голову, как не погонять мяч на поле?

На следующий день, вооружившись вчерашней порцией бодрости и энтузиазма, я решил предпринять очередную попытку. Если я не могу вспомнить детали штурмом, я возьму их измором.

Очередное раннее утро, гостиная вместо библиотеки — для разнообразия, и моя третья тетрадка, куда я постарался свести всю ту кучу разрозненных знаний из обоих миров. Я расположился за тяжелым дубовым столом и постарался максимально сосредоточиться. Взгляд бегал по строчкам. IBM… Shell… 1958… Серебро… 1980… Glaxo… Boots… 1961… Ибупрофен… Названия мелькали перед глазами, цифры в тетради начали мешаться с обрывками воспоминаний из будущего. Я пытался нащупать ту самую грань, где мои знания из двадцать первого века соприкоснутся с реальностью шестьдесят четвертого.

Ну же! Когда именно рванет золото? В каком месяце Никсон отменит золотой стандарт?

Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начал сворачиваться тугой горячий комок. Я не обратил на него внимания, списав всё на азарт и лишнюю чашку крепкого чая. Я буквально вгрызался глазами в бумагу, требуя от своей памяти невозможного — выдать результат здесь и сейчас.

Жжение в груди стало невыносимым, но прежде чем я успел испугаться, оно внезапно, словно по щелчку, сорвалось с места. Сгусток раскаленной энергии ударил в позвоночник и мгновенным электрическим разрядом прошил тело снизу вверх, прямиком в мозг. И у меня в голове взорвалась сверхновая.

* * *

Когда сознание начало возвращаться, первым делом я почувствовал запахи. Что-то мне это пробуждение подозрительно напоминает. Только в этот раз к вездесущей, въедливой хлорке примешивался густой, приторно-сладкий аромат рисового пудинга.

Я осторожно приоткрыл глаза, припоминая свой прошлый опыт пробуждения в больнице, но в этот раз обошлось без приступов головной боли. В отличие от прошлого раза — сейчас я лежал в общей палате на шесть коек, из которых только три были заняты, считая мою. Что ж, похоже, мой «интеллектуальный штурм» закончился вполне классической госпитализацией. Опять.

Вроде ничего не болит. Я пошевелил конечностями и попытался подняться на кровати.

— Лежи-лежи, герой, — раздался хриплый голос откуда-то сбоку.

Я повернул голову. На соседней койке сидел парень лет четырнадцати с забинтованной ногой и увлеченно ковырял какую-то деревяшку.

— Чем тебе по физиономии заехали? — он отвлекся от своего занятия и с любопытством уставился на меня. — Кровищи было на всю рубаху, я думал, тебе нос в обратную сторону вправили. Тебе аж пару раз уже в больнице его чем-то прижигали, чтоб лить перестало.

— Кхе-кх, перенапрягся во время учебы — я прокашлялся и заозирался в поисках чего-нибудь попить.

— Так счас же лето, какие уроки? — удивился сосед, а потом почему-то скривился. — А, ты что, из этих умников, которые постоянно зубрят. Пфф, вроде мелкий ещё, а уже туда же…

Я закатил глаза и откинулся на подушку, решив дождаться медсестру и выспросить подробности уже у неё или напрямую у врача.

Диагноз оказался именно таким, на который я и рассчитывал: «Переутомление на фоне общего ослабления организма». Доктор долго читал мне лекцию о вреде раннего обучения и пользе прогулок в саду. К счастью, про эпилепсию никто не заикнулся, иначе клеймо «припадочного» закрыло бы для меня двери во все приличные заведения Британии на десятилетия вперед.

Выписали меня через два дня. Из больницы забирал мистер Аткинс — худощавый интеллигентный мужчина в очках, который обычно присматривал за старшеклассниками. Когда мы вошли во двор приюта, жизнь там уже кипела. Мимо нас, едва не сбив меня с ног, пронесся одиннадцатилетний Билли — местный задира, у которого энергии было явно больше, чем извилин. Местные порядки ещё не успели сделать из него достойную личинку приличного общества.

— О, вернулся припадочный! — весело выкрикнул он на бегу, обернувшись и скорчив рожу. — Смотри не лопни снова, Олдридж!

— Сам ты припадочный, — огрызнулся я ему в спину, не заботясь о манерах. — У меня просто мозг не помещается в черепной коробке, в отличие от твоего, которому там слишком просторно.

Проходящие мимо девчонки… хотя нет, уже девушки лет шестнадцати только весело захихикали, слушая нашу перепалку.

— Довольно, Джон, — тихо сказал воспитатель. — Твоему мозгу сейчас предписан покой, а не лингвистические дуэли с Уильямом. Иди к себе.

Я кивнул и отправился в спальню. Предписанный «покой» был мне только на руку — нужно было проверить, остались ли мои на месте мои записи, а заодно тихо поспрашивать про ту тетрадь, над которой я медитировал.

Записи в спальне оказались нетронуты — в приюте хватало охотников до чужих сладостей или игрушек, но пачка исписанной бумаги никого не интересовала. А вот последней тетради, моего свода данных, на месте не было. Видимо, залитые кровью страницы сочли мусором и попросту выбросили, когда отмывали стол в гостиной.

К вечеру за мной зашел Уэсткотт.

— Олдридж, пойдем. Тебя Грейнджер вызывает.

Всю дорогу до кабинета было такое чувство, что меня ведут на казнь под конвоем.

— Благодарю, Филип, ты можешь идти, — кивнул директор, когда тот отрапортовал о моём прибытии.

Когда дверь за префектом закрылась, Грейнджер наконец посмотрел на меня. Поинтересовался самочувствием, и, выслушав мое краткое «уже лучше, сэр», принялся за нравоучения. Он долго и нудно выговаривал мне за «безответственное отношение к здоровью». Я покорно кивал, хотя логика его хромала на обе ноги: что безответственного в упорной учебе? Гимнастику я не прогуливал, питался хорошо, режим сна соблюдал… почти.

— Я всё понял, сэр. Такого больше не повторится, — смиренно произнес я, выждав паузу.

В конце аудиенции, без особой надежды и энтузиазма я всё-таки спросил:

— Сэр, там в гостиной осталась моя тетрадь... Её, скорее всего, выбросили, но если вдруг...

Грейнджер молча открыл ящик стола и положил на сукно слегка разбухшую, испачканную бурыми пятнами тетрадку.

— Эта?

Я встрепенулся, впившись взглядом в обложку, и уже сделал было шаг вперёд, чтобы забрать свои записи.

Но директор накрыл тетрадь ладонью, осаживая мой порыв.

— Не так быстро, мистер Олдридж. Я не собираюсь потворствовать вашему нездоровому фанатизму и этой граничащей с безумием одержимости записями.

Он двумя пальцами брезгливо приподнял тетрадь за угол обложки и кивнул на неё.

— Я отдам вам... это... если вам действительно так дорог этот бумажный хлам. Но только после того, как вы докажете, что способны контролировать себя и рассчитывать нагрузки. Месяц без происшествий, Джон. И тогда получите свои каракули обратно. Свободны.

* * *

Этот месяц стал для меня двойным испытанием. Мало того, что мне приходилось демонстративно соблюдать режим, изображая из себя «выздоравливающего», так еще и переход в первый класс старшей начальной школы принес неприятный сюрприз в лице миссис Хендерсон.

Нет, она не была какой-то карикатурной злодейкой, издевающейся над беззащитными детьми. По крайней мере, так казалось поначалу. Напротив, миссис Хендерсон выглядела безупречно: всегда подтянутая, в строгих костюмах из плотной шерсти и с идеальной укладкой, которая, казалось, не шелохнулась бы и при урагане. У неё были холодные водянистые глаза и привычка замирать посреди класса, дожидаясь абсолютной, звенящей тишины.

Она не кричала. Ей это было не нужно. Миссис Хендерсон верила в дисциплину как в высшую форму добродетели. Для неё идеальный ученик был чистым листом, на котором она аккуратным почерком выводила утвержденную министерством программу.

Ее педагогический метод основывался на пугающем единообразии. Любые проблески индивидуальности, будь то попытка решить пример быстрее остальных или лишний вопрос, выходящий за рамки параграфа, пресекались на корню коротким, вымораживающим взглядом и недовольным выговором. Миссис Хендерсон не приветствовала «выскочек», и неважно, шло ли это от большого ума или от избытка энергии. В общем, молча страдали от неё все — и приютские, и домашние.

Хотя нашим доставалось всё же чуть больше. Выросшие в приюте, среди десятков других детей, многие успели обзавестись чертами индивидуальности, от которых было довольно сложно отказаться. Мы просто не понимали, почему нужно стать "серыми", если это не помогает выжить.

Диана, например, упрямо продолжала рисовать животных на полях тайком от миссис Хендерсон. Майкл, несмотря на все осаживания, никак не мог подавить свою природную въедливость и всё равно задавал вопросы, от которых у учительницы поджимались губы. Я же, как нетрудно было догадаться, слишком быстро решал примеры. Мне было банально лень рассчитывать время, в которое «правильно» было бы уложиться, и я не видел смысла тупо пялиться в тетрадь, если задача уже была разложена на множители.

Как ни парадоксально, но приспособиться к школьным правилам именно в мелочах нам, приютским, оказалось сложнее, чем домашним детям.

В общем, сентябрь выдался нервным. И как только наступил октябрь, я, не теряя ни дня, отправился к Грейнджеру выбивать свою тетрадь. Уже хотя бы для того, чтобы избавиться от одного из раздражителей.

Мою собственность мне вернули. Со скрипом, неохотно, но тем не менее. Наверное, Грейнджер по моим глазам понял: если он сейчас не сдержит слово, я могу опять что-нибудь устроить.

Когда я потянулся за своей тетрадью, директор не сразу разжал пальцы. Он придержал её, заставляя меня встретиться с ним взглядом.

— Ещё одна госпитализация, Джон, и я буду вынужден признать, что моё доверие было ошибкой. А на педагогические ошибки совет попечителей смотрит крайне сурово. Вы понимаете, что это значит? Это значит — никаких библиотек, никаких тетрадей и строжайший медицинский надзор.

Внезапно для самого себя я не выдержал, и у меня вырвался короткий смешок:

— А если мне просто мяч в голову на поле прилетит, сэр?

Директор на секунду замер, его лицо оставалось непроницаемым, а затем уголки губ едва заметно дрогнули.

— В таком случае, мистер Олдридж, нам придется вызывать экзорциста, чтобы снять с вас это проклятие неудачи. Изгонять бесов невезения — это уже не по моей части.

Он наконец разжал пальцы, и тетрадь перешла в мое полное владение.

Весь вечер я провел в непривычно приподнятом настроении. Кто бы мог подумать, что вечно серьёзный и строгий Грейнджер умеет шутить. Минус одна проблема, и на душе стало почти легко.

Тетрадь я забросил в тумбочку к остальным записям. Решил не трогать её до выходных: во-первых, не хотелось снова бередить нервы, а во-вторых, для вдумчивого анализа мне требовались тишина и покой, а не вечерняя суета в спальне. Впрочем, я и сам не знал, чего жду. Я знал каждую строчку в ней наизусть, всё было засмотрено до дыр ещё в библиотеке. Разве что какое озарение словлю.

Время до субботы пролетело мирно и удивительно быстро. Наконец, после плотного завтрака, когда большинство ребят высыпало во двор ловить последние лучи бледного октябрьского солнца, я достал тетрадь и, скрестив ноги, уселся на своей кровати. С трудом разлепил склеившиеся и пропитавшиеся кровью страницы. Это сколько же с меня натекло, я что, прямо носом в переплёт тогда уткнулся?

Мда, всё в бурых пятнах, карандаш смазался и расплылся. Я снова ткнулся в последние открытые страницы. Ага… старые добрые BP, Shell… Glaxo… так… Внезапно, я словно провалился сквозь себя, и у меня перед глазами замелькали картинки, даты, названия, числа, статьи и, кажется, даже веб-страницы. Я так и сидел, наклонившись к тетради, но не видел её. Вместо этого я завороженно наблюдал, как в мой мозг вливается информация. Цикл за циклом, повтор за повтором, она словно отпечатывалась в памяти, боясь, что глупый человек опять её забудет.

Я не знаю, сколько это продолжалось. Минуту или час. Шло ли это извне или я просто вспоминал то, подгрузилось мне в голову во время обморока, а страницы выступили как триггер.

— Джон! Джонни, ты чего?! — Голос Майкла донесся как сквозь слой ваты, а потом мир резко дернулся и вернулся в привычное русло.

Меня немилосердно трясли за плечи. Перед глазами всё еще плыли цветные круги, наложившиеся на испуганное лицо Майкла. Он стоял у кровати, вцепившись в мою рубашку, и выглядел так, будто сам только что увидел привидение.

— Ты в порядке? Мне позвать мисс Беккет? — напряженно спросил меня Майк, увидев мой осмысленный взгляд. — Зачем ты сидишь над этой жутью? Я подумал, что тебе снова плохо.

— Да я пытался понять, чем меня так приложило в прошлый раз, — я постарался успокаивающе улыбнуться, но получилось довольно вымучено. — Чего ты хотел?

Майкл еще несколько секунд посмотрел на меня подозрительно, но потом его быстро переключило на более важную тему.

— Змей! — заявил он с горящими глазами. — Парни из кружка Аткинса такого монстра собрали! Огромный, из газет и реек, хвост метра три. Сейчас ветер самый подходящий, все наши уже на заднем поле. Пошли, а то всё пропустишь!

Меньше всего мне сейчас хотелось бегать по полю и запускать бумажного змея, но оставаться в спальне и бросаться судорожно делать очередные записи было чревато, особенно после того, как меня застали в том странном состоянии.

— Ладно, змей так змей, — я захлопнул тетрадь и отправил её под подушку. А новые вводные теперь от меня никуда не убегут. И с этим уже можно будет играть.

* * *

Однако мой второй раздражитель никуда не делся. Миссис Хендерсон старательно капала нам на мозги, что раздражало меня все сильнее с каждым днём. Если бы её требования были хоть сколько-нибудь адекватными, ну в моём понимании, то я бы как-нибудь принял их и перестроился. Но специально тупеть для того, чтобы встроиться в систему было выше моих сил.

В начале ноября в пятницу нам поставили последним уроком контрольную по арифметике. Она была рассчитана на сорок пять минут, но я по привычке управился за пятнадцать. Задачи про фермеров, продающих галлоны молока, и расчет стоимости фунта вырезки в шиллингах и пенсах требовали только внимательности и быстрого почерка.

Заполнив последний лист, я не стал демонстративно откладывать ручку. Сидел, склонившись над партой и делая вид, что проверяю расчеты, а на самом деле переваривал пренеприятнейшее открытие, которое мне совершенно случайно преподнёс вчера Уэсткотт: совершеннолетие в этой стране наступает только в двадцать один год. Три года... лишних три года вычеркнуты из самостоятельной жизни. Бесит.

— Олдридж!

Голос миссис Хендерсон прорезал тишину кабинета. Я вздрогнул и поднял голову. Она стояла у своего стола, сложив руки на груди.

— Встаньте.

Я поднялся, чувствуя на себе взгляды всего класса. Майкл сочувственно втянул голову в плечи.

— Вы закончили работу? — спросила она тем самым тоном, который не предполагал хорошего финала.

— Да, мэм.

— И вы решили, что имеете право бить баклуши, пока остальные работают? — Она начала говорить громче, чеканя каждое слово. — Олдридж, поспешность в арифметике — это не признак ума, это признак небрежности и гордыни. Вы наверняка насажали ошибок в решении и оформлении, потому что не потрудились проявить должное уважение к предмету и считаете себя умнее своих одноклассников.

Она распекала меня добрых две минуты, используя как наглядное пособие «порочного высокомерия». Уши предательски горели — даже взрослому человеку трудно сохранять дзен, когда тебя выставляют идиотом перед толпой детей, отвлекая их от работы и мешая сосредоточиться.

Наконец экзекуция закончилась. Она велела мне «перепроверять до конца урока», и класс снова погрузился в скрип перьев. Я сидел, вцепившись пальцами в край столешницы. Внутри всё клокотало от холодного, ядовитого возмущения.

Звонок прозвенел как спасение. Миссис Хендерсон методично собрала тетради, а потом, не отпуская нас, снова обратилась к классу.

— И помните, — произнесла она, обводя класс тяжелым взглядом. — В школе за вами наблюдают не только учителя, но и те, кто будет решать вашу дальнейшую судьбу. Излишнее самомнение — это очень плохой сигнал. Учтите: никто не захочет брать в ученики или на работу того, кто считает правила излишними. Жизнь быстро обламывает крылья тем, кто мнит себя особенным. Надеюсь, к понедельнику вы все сделаете правильные выводы. Доброго дня.

Когда она ушла, я еле сдерживался, чтобы не сорваться. Диана и Майкл окликнули меня у двери, но я только мотнул головой: идите, догоню. Мне нужно было побыть одному.

Я пошёл по коридору, сам не зная куда. Ноги принесли в пустой класс на первом этаже — здесь занимались малыши, и сейчас после уроков здесь было тихо и пусто. Старые двухместные парты стояли ровными рядами, тяжёлые, дубовые, на чугунных ножках. Я огляделся. Никого. Дверь за моей спиной осталась приоткрытой — хорошо, что не защёлкнулась.

И тут меня прорвало. Не криком — внутри всё клокотало молча. Я подошёл к ближайшей парте и со всей дури пнул ножку. Боль пронзила ступню, отдалась в колене. Парта даже не качнулась. Только глухо стукнула по полу. Мало.

Я замахнулся и с размаху ударил кулаком по столешнице.

В тот же миг, когда костяшки встретились с деревом, я почувствовал знакомый теплый комок в груди — внутри как будто что-то разжалось, выпустило наружу тугую пружину. По руке пробежало холодное покалывание, словно я сунул пальцы в ледяную воду.

Раздался звук. Не треск, не грохот — сухой шелест, будто ветер пронёсся по осенней листве. Я отдёрнул руку и замер.

Столешница под моим кулаком не треснула. Она... старела. Прямо на глазах. Гладкое лакированное дерево вдруг посерело, пошло мелкими морщинами-трещинами. Краска облупилась и осыпалась мелкой трухой. Древесина истончилась, стала хрупкой, как старая бумага.

Я смотрел, как парта рассыпается. Не падает, не ломается — именно рассыпается, превращаясь в кучу серой трухи и щепок, которые ещё секунду назад были крепким дубом. Чугунная станина с грохотом рухнула на пол, когда деревянные крепления перестали её держать. В воздухе запахло сухой землёй, старой пылью и чем-то ещё — неуловимым, чуть сладковатым. Так пахнет в подвалах старых домов, куда десятилетиями никто не заходил.

Я стоял и смотрел на свои пальцы. Они были целы. Только на коже остался серый налёт, как от мела. И вдруг до меня дошло: я совершенно спокоен. Та злость, что клокотала внутри весь последний час, исчезла. Ушла вместе с этим толчком. В груди было пусто и легко.

— Ничего себе, — выдохнул я одними губами.

Я медленно попятился к двери, не сводя глаз с груды обломков на полу. Потом развернулся и быстро пошёл по коридору, стараясь не бежать. Рука немного ныла, но в целом всё было в порядке. Просто... парта сломалась. Мало ли, старая же. Трухлявая, наверное.

Повезло, что этот урок сегодня был последним, потому что через пару минут меня снова начало потряхивать. К счастью, это был всего лишь адреналиновый отходняк, который настиг после осознания произошедшего.

— Да вы издеваетесь! — простонал я мысленно. Вероятность существования магии я отбросил два года назад, почти сразу после попадания. После того, как наигрался с недействующим телекинезом и неработающим Люмосом. Я просто отбросил эту мысль в сторону и больше к ней не возвращался. Даже недавнее просветление у меня не ассоциировалось с волшебством, а виделось отголоском и последствием моего «попадания». — И что дальше? Совы, внезапные рейды пожирателей, дементоры?

Так, отставить истерику. Возможно, это и не Поттер... Мало ли ещё выдуманных миров с магией на Земле, а может, и вовсе что-то оригинальное? Надо возобновить эксперименты и попробовать разобраться.

Во дворе школы я увидел своих друзей в компании Джейсона — он тоже был из Сент-Освальда. Троица тихо переговаривалась и, по-видимому, ждала меня.

— Всё хорошо, Джон? — Диана, добрая ты душа. Нет, не хорошо.

— Да, нормально. А вы что тут секретничаете?

— Это неправильно, — буркнул Джейсон. — Нельзя наказывать за то, что ты умный. Так только одни дураки и останутся

— Эй, ты кого дураком обозвал, — возмутился Майк.

— Он не про нас сейчас, а про саму систему, — вздохнул я. Мы медленно побрели на выход с территории школы.

Осенний Хампстед встретил нас сырым ветром и запахом прелых листьев вперемешку с привычным лондонским смогом. Двухэтажные домики с аккуратными палисадниками тянулись вдоль одной стороны улицы, а через дорогу рабочие возводили леса на старом здании — таких строек в Лондоне становилось всё больше, город потихоньку менялся.

— Нет, ну вообще, это нечестно, — подумав, согласился Майкл, пиная камешек. — Учитель же учить должен, объяснять там что-то, а не просто заставлять зубрить.

— Жизнь вообще нечестная штука, — философски заметил я. — Вот скажи, за что нам, например, воскресные проповеди?

Диана фыркнула.

— Зато после проповедей дают горячий шоколад.

— Аргумент, — признал я.

Мы свернули на нашу улицу. Слева тянулась чугунная ограда чьего-то особняка, справа — ряд платанов, уже наполовину голых. Я краем глаза следил за небом.

Совы — они же в основном ночные, им мыши нужны, а где днём мыши? Хотя в парках, говорят, много разной живности водится... Так... Ворон, ещё ворон, пара голубей... Да нет, это бесполезно, всё равно что пальцем в небо тыкать.

По мостовой прогромыхал красный двухэтажный автобус — старый, ещё с открытой задней площадкой, где висел на поручне кондуктор в форме.

— А давайте в субботу в парк сходим? — предложил Джейсон. — Листья ещё можно жечь, я видел, садовник кучи сгреб.

— С ума сошёл? — Диана закатила глаза. — Холодно же.

— Нормально. Бегать будем — согреемся.

Я слушал их вполуха, а сам думал. Если магия есть — мне нужен способ её проверить. Не на публике, конечно, и не так, чтобы опять что-то развалилось. Люмос я уже пробовал — не работает. Может, дело в палочке?

В фильмах детишек учили, что для заклинаний нужна вербальная составляющая и жест. Какие там заклинания показывали? Помню только Вингардиум Левиоса — рассечь воздух и взмахнуть.

Где взять палочку — вопрос. В некоторых фанфиках герои мастерили сами: деревянная основа, сердцевина из своих волос... Звучит бредово, но кто знает, как эта магия на самом деле работает.

— Майк, — перебил я его рассуждения о том, как они с Джейсоном будут жечь листья, — у тебя же кружок этот... ну, с моделями?

— Ага, — кивнул он. — Кораблики всякие. А что?

— Клей там есть? Ну, чтобы дерево склеивать?

— Есть. А тебе зачем?

Я пожал плечами.

— Да так, поделку хочу попробовать сделать.

Майкл посмотрел на меня с подозрением.

— Ты вообще рисовать любишь, а не клеить.

— Хочу разнообразить досуг, — важно сказал я. — Мистер Грейнджер одобрит.

Диана хихикнула.

— Ты как старичок, честное слово. «Разнообразить досуг».

— А что не так? — насупился я. — Между прочим, развитие мелкой моторики полезно для мозга.

— Ой, всё, — замахала руками Диана. — Пошли уже, замерзла.

Мы прибавили шагу — ветер стал совсем холодным, и небо снова затянуло. Впереди уже виднелись тяжёлые ворота Сент-Освальда, а за ними — тёплая столовая с неизменным супом и, может быть, даже чем-то вкусным на второе.

В груди что-то шевелилось — не страх, а скорее любопытство, приправленное лёгким мандражом. Если это действительно магия... Это же всё меняет! Практически переворачивает мир с ног на голову!

С одной стороны, жутковато. С новыми вводными все планы, которые я уже начал потихоньку выстраивать могут пойти по одному месту. С другой... это может… нет, это обязательно упростит некоторые моменты, хотя и добавит мне изрядно нагрузки. Правда выброс был какой-то странный — я бы понял, если бы сжёг, расколол, отбросил или разбил вдребезги, но вот прямо в труху? Любопытно.

Вечер прошёл для меня как в тумане. Я механически жевал тушёную фасоль, отвечал невпопад Майклу и всё время пытался прислушиваться к себе.

Можно, конечно, попытаться раскачать эмоции, как в школе, но что-то мне не хочется ничего ломать или поджигать. А если меня заметят или я случайно кому-нибудь наврежу? Надо сначала попробовать более цивильно, а там посмотрим.

После ужина я первым делом отправился трясти Майкла.

— Майк, мне нужен клей. И какой-нибудь нож. Или стамеска.

Друг посмотрел на меня как на умалишённого.

— Джон, у нас отбой через час. Какая стамеска? Если Грейнджер найдет у тебя нож, он тебя в соляной столб превратит.

— Мне нужно для проекта, — отрезал я, включая «взрослый» тон. — Помнишь, я говорил про моторику? Завтра после школы я зайду к вам в кружок.

Выдавать столярные инструменты в клубе мне отказались — мистер Аткинс строго следил, чтобы дети не таскали ножи и стамески. Но пузырёк модельного клея я всё же раздобыл. Можно было бы и там поработать, но дети наверняка полезли бы любопытствовать, чем это я таким странным занимаюсь. Лишнее внимание ни к чему.

В сад я выбрался только через два дня. В Хампстеде почва благодатная, так что ассортимент оказался приличным. Я обошёл всё, внимательно разглядывая ветки — нужны были прямые, примерно с карандаш толщиной, без сучков и трещин. Набрал охапку веток четырёх видов: дуб, остролист, яблоня и каштан.

Итак, вопрос. Сверлить или попробовать расщепить? А может, вырезать в ветке ложбинку?

В итоге технология изготовления в моём представлении выглядела так: обстругать, расщепить вдоль, заложить «сердцевину» и склеить. Я переводил ветки одну за другой, пытаясь перочинным ножом (одолжил у Джейсона) аккуратно расщепить их вдоль. За три дня я испортил кучу заготовок, исколол ладони занозами и возненавидел эти деревяшки.

Всё это время друзья наблюдали за мной с растущим подозрением. Однажды, когда мы остались вдвоём, Диана тихо и осторожно проговорила:

— Джон, не надо, нас ведь накажут…

— А? — я впал в ступор. — Кто накажет?

— Сначала миссис Хендерсон, а если в школе нажалуются мистеру Грейнджеру, то и он тоже! Ты ведь что-то делаешь, чтобы её проучить? Она догадается, что это ты…

Я выдохнул. А я-то уже успел напридумывать всякого…

— Не волнуйся, я ничего не собираюсь делать с Хендерсон. Да и вообще уже забыл про неё. Это так… хобби. Ну, помнишь, я говорил, что хочу разнообразить досуг? Вот, решил попробовать что-нибудь новенькое.

Диана посмотрела на меня с сомнением, но спорить не стала.

К пятнице у меня было четыре «палочки». Я спрятался в старом чулане для швабр, убедившись, что коридор пуст, и разложил их перед собой. Взял дубовую и сосредоточился.

— Люмос, — шепнул я, представляя огонёк на кончике. Ничего.

Я попробовал ещё раз. С другой интонацией, с лёгким взмахом, без взмаха. Нет.

Тогда я вытащил из кармана пёрышко, которое вытащил из подушки, и направил на него палочку.

— Вингардиум Левиоса.

Разумеется, перо даже не шелохнулось.

Я перебрал все четыре палочки, но эти гадкие деревяшки вообще не откликались.

— Нет, так дело не пойдёт. — Я откинулся на мешки и задумался. — В чём дело? В технологии? В сердцевине? Может, волосы — это слишком слабо? Волосы, клей, дерево… Клей. Связать между собой вековое дерево и магический ингредиент простым маггловским клеем? Да и склейка мне не нравится — половинки держатся кое-как. Надо по-другому.

На этот раз для эксперимента я решил попробовать только один вид древесины. Снова перебрал все палочки — дубовая на ощупь была приятнее прочих, да и потяжелее, основательная такая.

Сделал ещё одну цельную заготовку и на этот раз всё-таки решил воспользоваться помещением кружка — наверняка там найдётся что-то для тонкой работы по дереву. Майкл согласился провести меня туда тихонько, пока никого нет, и помочь просверлить маленькое отверстие в палочке со стороны рукоятки. Всё прошло на удивление просто и быстро — дрель Архимеда и настольные тиски идеально справились с задачей.

Сложнее всего было добыть достаточно своей крови. Колоть пальцы не хотелось — маловато будет, да и больно. Так что я волевым решением исцарапал в саду руку, набрав немного крови в пузырёк. Заодно появился повод сходить к медсестре — мисс Беккет, она всегда аккуратно обрабатывала ссадины и даже давала леденцы, если было совсем больно.

Итак, капнуть в отверстие кровушки, ещё немного. Волос, наверное, тоже не помешает — пусть будет, хуже не сделает. Главное, чтобы эта штука не рванула у меня в руке… Сверху ещё крови, и чем бы заткнуть отверстие? Я огляделся и отломил маленькую щепочку от той же ветки — подошло идеально. Ну и капельку клея сверху, для надёжности.

Палочка была готова. Я взял её в руку и прислушался к ощущениям — дерево приятно холодило пальцы, и только. Никаких искр, волн и прочих спецэффектов, как в лавке Олливандера.

На всякий случай я снова проскользнул в чулан. Вздохнул, собрался с мыслями и прошептал:

— Люмос.

На кончике палочки зажёгся яркий белый огонёк.

Он горел ровно, не мигая, освещая весь чулан. Тени от швабр заплясали по стенам, а я смотрел на этот свет и глупо улыбался.

— Нокс. — огонёк послушно погас.

— Итак, пёрышко, ты — следующее. — я снова направил палочку. — Вингардиум Левиоса!

Перо слегка дрогнуло и немного отлетело, будто от дуновения ветра. Не совсем то, что надо, но это не важно — главное, работает!

Я откинулся на мешки и уставился в потолок. Неужели я и вправду через четыре года поеду в Хогвартс?

* * *

После того как в чулане зажёгся первый осознанный Люмос, мир для меня окрасился в иные тона. Всё вокруг словно приобрело второе дно. Даже Хендерсон перестала меня бесить. Ну подумаешь, опять пропесочила в очередной раз, когда я нарушил её чувство прекрасного. Оценки не занижает и ладно. У неё свои развлечения, у меня — свои. И мои были куда интереснее.

Моим главным полигоном оставался чулан под лестницей. Я прибрал там угол, притащил старую подушку и маленький ящик, на котором можно было сидеть. Первые бракованные палочки я ещё раз безрезультатно испытал и потом сжёг во время очередной прогулки в парке.

Сначала я просто отрабатывал то, что у меня хотя бы получалось, — Люмос и Левиосу. Пробовал делать огонёк тусклее или ярче и добился того, что сила света менялась в зависимости от намерения. Правда, я обнаружил, что у меня, оказывается, есть проблемы с концентрацией: стоило немного отвлечься или увести мысль в сторону, заклинание прерывалось. Пришлось учиться держать эту мысль как бы «фоном».

С Левиосой было немного сложнее — требовалась не только концентрация, но и зрительный контакт. Я таки смог нормально поднять перо в воздух и, если не отвлекался, даже перемещал по чулану, указывая направление палочкой.

Я пробовал колдовать вплоть до чувства усталости. После часа тренировок руки дрожали, глаза слипались, а внимание распылялось, как после нудных занятий по арифметике — обычное детское утомление. Но странного ощущения «опустошения», как после парты, не было. Магия будто бралась не из меня, а откуда-то ещё, а я был просто проводником. Или я был слишком мал, чтобы исчерпать свой запас. Я не знал и не мог позволить себе проверять — вдруг рухну без сил прямо в чулане, и кто меня потом найдёт? А что со мной сделает Грейнджер — даже представлять не хотелось.

Иногда меня пробивал холодный пот: а что, если я себе наврежу? Что, если магическую систему ребёнка нельзя перегружать в таком возрасте? Ведь в Хогвартсе учить детей магии начинают только с одиннадцати лет… Слишком мало информации. Я следил за собой: не кружится ли голова, не тошнит ли, не болят ли глаза. Пока всё было в порядке, но лёгкая тревога оставалась.

Воодушевлённый своими «успехами», я решил замахнуться на другие заклинания из канона. Агуаменти далось мне на удивление легко: достаточно было указать палочкой в стакан и произнести заклинание, представив результат в мыслях. Пробовать на вкус не решился, но интересно то, что ни через день, ни через неделю вода не пропала (не считая естественного испарения) — я специально спрятал стакан в шкафу в своей комнате, чтобы проверить.

Получается, что Агуаменти — это не трансфигурация, а своего рода призыв?

Любопытно и страшно вышло с Репаро. Я откопал старого и целого солдатика из старых игрушек, отломил ему голову и попытался всё это починить. Простая вербальная формула и целеуказание не работали, и тогда я залихватски крутанул палочкой какую-то петлю, в конце указывая на игрушку.

— Репаро! Ох, ты ж… — Бабахнуло так, что мне показалось, это слышал весь приют. Игрушку разорвало на мелкие кусочки, и не знаю, каким чудом мне ничего не попало в глаза. — Зараза… Ну нафиг, больше никаких непроверенных жестов!

После неудачи с Репаро к заклинанию Алохомора я подходил с лёгким опасением и осторожностью. Правда, для этого пришлось выбраться из своей берлоги и идти искать запертую дверь для экспериментов. Я старался не делать лишних движений палочкой и тщательно представлял себе нужный результат. На четвёртый или пятый раз замок щёлкнул. Я замер. Неужели? Закрыл дверь, попробовал снова — опять щелчок. Работало!

Где-то через полгода после первого Люмоса я вдруг почувствовал это.

Я сидел в чулане, закрыв глаза, и пытался поймать то самое ощущение, которое было в момент заклинания. Тёплое покалывание в пальцах, лёгкий холодок вдоль позвоночника, чувство, будто внутри натягивается струна. Я не колдовал, просто сидел и слушал себя.

И вдруг понял: вот она. Где-то глубоко, в солнечном сплетении, пульсировала едва заметная искра. Она не грела и не жгла — просто была. Я попытался мысленно до неё дотронуться — она отозвалась лёгким толчком. С этого дня я начал «медитировать». Я садился поудобнее, закрывал глаза и пытался удержать в голове это чувство.

* * *

Конечно, я не мог всё время прятаться. Школа требовала внимания, друзья — общения, а воспитатели — присутствия. Они со временем заметили мою возросшую отстранённость и попытки избегать коллектив, так что мистер Грейнджер даже вызвал меня к себе в кабинет разбираться в причинах.

— Джон, ты как?

— Нормально, сэр.

— Я слышал, последнее время ты стал… замкнутым и всё время дичишься других детей. У тебя есть проблемы? Кто-то из старших тебя задевает?

Я замотал головой.

— Нет, сэр, всё хорошо. Просто я много думал о будущем… Экзамены «11+» уже через пару лет, а я хочу попасть в хорошую грамматическую школу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Видимо, не поверил.

— Ясно. Если что-то случится — ты знаешь, где мой кабинет. А пока можешь идти на ужин.

Я кивнул и выскользнул за дверь с облегчением.

А ведь с образованием надо будет что-то решать… Я вовсе не хочу ограничиваться магическим миром, когда в обычном столько возможностей. Да и деньги, которые я планирую заработать, ни в каком Гринготтсе не получишь. Магия — это здорово, но жить я хочу в большом мире.

А ещё скоро начнется война. Я прекрасно помню, в какое время живу и под чьи знамена сейчас начинают стекаться идейные маги. Становиться показательной мишенью для Пожирателей смерти мне совсем не хочется. И в Орден Феникса записываться — тоже. Геройствовать, пытаться кого-то спасти? Увольте. Прозвучит крайне эгоистично и цинично, но пусть маги сами разбираются со своими проблемами.

После выпуска из школы просто затеряюсь в обычном мире и приступлю к своим планам по экспресс-заработку и постройке фундамента для комфортной жизни. А магия мне в этом поможет. Главное — взять от Хогвартса всё, что он способен мне дать.

Ладно, это все лирика и дела будущего. А пока стоит сосредоточиться на настоящем, частичкой которого в том числе оставались мои друзья.

Ребята не торопились выпускать меня из нашего трио: то Майк мог вломиться в спальню и потащить в парк гулять или запускать бумажного змея, то Диана вытаскивала нас обоих пройтись по набережной … И я шел. На этих прогулках я по-настоящему отдыхал и переставал прокручивать в голове очередные планы.

Я же со своей стороны пинал Майкла с уроками и старался своим примером увлечь детей учёбой. Ведь от скорого экзамена зависит, в какую среднюю школу они попадут, а мне всё-таки хотелось для друзей лучшего.

* * *

Когда нам исполнилось по девять, Диана прибежала к нам с сияющими глазами.

— Мне письмо пришло! От папы! Он возвращается в Англию!

Мы с Майклом переглянулись.

— То есть… совсем? — осторожно спросил Майкл. — Заберёт тебя?

Диана моргнула. Радость на её лице сменилась растерянностью.

— Я… не знаю. Он не написал. Просто сказал, что скоро будет здесь.

Лето она провела с отцом. Мы увидели её только в сентябре, когда она вернулась в приют, — хмурая, недовольная, с новым портфелем и твёрдым выражением лица.

— Он уплывает обратно, — отрезала она, не дожидаясь вопросов. — Говорит, дела. А я остаюсь.

— Но почему? — не понял Майкл.

— Потому что он меня не понимает! — вспыхнула Диана. — Он думает, что я должна учиться, быть послушной, а потом выйти замуж за сына какого-нибудь его знакомого. А я не хочу! Я буду художницей, и мне всё равно что он хочет!

Мы с Майклом переглянулись. Спорить было бесполезно — Диана кипела.

— Ну, художница так художница, — осторожно сказал я. — Только для этого тоже учиться надо, между прочим. А если ты разругаешься с отцом, то тебе нужна будет хорошая работа, чтобы нормально жить. А картины можно рисовать в качестве хобби. Или попробовать стать иллюстратором — это тоже художник, но за деньги.

Диана задумалась. Похоже, такая мысль ей в голову не приходила.

Неожиданное заявление Дианы, кажется, задело что-то и в Майкле. Через пару дней он подошёл ко мне с таким видом, будто собирается признаться в страшном секрете.

— Джон, а ты знаешь, кем был мой папа?

Я пожал плечами. Майкл никогда не рассказывал о родителях.

— Юристом. Солиситором. Он работал в Сити.

— Ого.

— Я тоже хочу, — выпалил Майкл. — Хочу быть как папа.

Я посмотрел на него с уважением. Неужели наш раздолбай наконец решил взяться за ум? Только вот юридическое образование…

— Знаешь что, — сказал я. — Для этого нужно очень хорошо учиться. Особенно английский и историю, а в средней школе еще и латынь. Ты уверен, что справишься?

— Сложно… — насупился Майк. — Но постараюсь!

И с этого дня его будто подменили. Он перестал тратить всё свое свободное время на игры и засел за учебники. Диана сначала смеялась, но потом привыкла. Он старался изо всех сил, а я помогал ему с уроками и объяснял то, что было непонятно.

* * *

Где-то в это же время я начал тренировать левую руку.

Идея пришла случайно: я уронил палочку и поймал её левой. И подумал — а что, если правая будет занята? Или вдруг я её сломаю? Надо уметь колдовать любой рукой.

Левая слушалась отвратительно — Люмос зажигался тускло и неохотно, а Вингардиум Левиоса вообще не работал — жест не получался, и перо даже не дёргалось, к счастью, без разрушений. Я начал тренироваться каждый день: просто махал карандашом левой рукой, пытаясь повторить нужное движение.

Через месяц тренировок я мог зажечь Люмос левой почти как правой и криво левитировать перо. К десяти годам я мог сносно повторить любой жест левой рукой так же, как и правой. Не амбидекстрия конечно — писать левой у меня по-прежнему не получалось, но как страховка сойдет.

А еще, мне было любопытно, смогу ли я использовать заклинания без слов — чисто с помощью жеста и намерения. Люмос-то ладно, а вот Левиоса в моем понимании открывала интересные перспективы — это ведь почти телекинез. Потренировать немного и можно будет силой мысли двигать предметы вокруг себя! А чем еще заняться до Хогвартса? И я пытался, как в трансе, почувствовать искру и повторить заклинание невербально, для начала хотя бы с помощью жеста.

И у меня начало получаться. Было такое чувство, что я не просто отдаю команды, а действительно веду магию, направляю её своей волей. Не знаю, почему про такое не писали в книгах и не описывали в фильмах, но чувство было действительно волшебное.

Постепенно эта искра в солнечном сплетении перестала быть чем-то, что нужно искать в медитации. Она стала постоянным фоном, который я чувствовал всегда и везде: на занятиях в школе, делая уроки в приюте, гуляя по улицам Лондона. Я начал воспринимать свою магию не как что-то чужеродное, а как дополнительный орган чувств.

Правда, опыты показали, что палочка — это не просто прихоть канона, а чертовски эффективный фокусирующий инструмент. Без неё магия вела себя как дым или туман… если можно так выразиться. Она вырывалась из меня и тут же перемешивалась с окружающим воздухом, теряя плотность и рассеиваясь в пространстве прежде, чем успевала обрести форму. Чтобы создать тот же Люмос простым волевым усилием, мне приходилось концентрироваться втрое сильнее, а свет получался в виде тусклого мерцающего комочка, замирающего в метре от меня. О том, чтобы швырнуть заклинание через всю комнату без проводника, не могло быть и речи — потери энергии были просто колоссальными.

Но я не сдавался. Если нельзя бить на расстоянии, нужно научиться сначала работать вплотную. А там, глядишь, и до джедайского "веса нет" дойдем.

Я превратил левитацию без палочки в свою ежедневную рутину. Передвинуть стакан по столу, не касаясь его пальцами, поправить одеяло, подтянуть к себе упавший карандаш — я тренировался на мелочах, стараясь сделать эти движения такими же естественными, как вдох и выдох. Я хотел, чтобы магия стала моей "третьей рукой" — невидимой, бесплотной, но абсолютно послушной. Разумеется, старался всё это делать без лишних свидетелей или, хотя бы, незаметно для окружающих.

Голова болела нещадно — результат запредельного ментального напряжения и цена за попытку сфокусировать волю без палочки. Каждый раз, когда я заставлял предмет сдвинуться, мне приходилось буквально удерживать в уме приказ для целого объема магии, которым я этот предмет обхватывал. Про контроль и говорить нечего — хорошо если карандаш двинется в верном направлении, а к хрупким вещам я даже не прикасался после того, как разбил один стакан. Свои страхи по поводу чрезмерного напряжения и опасности для здоровья я давно забросил — если есть возможность получить и развить преимущество, то этим надо пользоваться.

Снизить нагрузку получилось, когда я перестал пытаться действовать грубой силой. Вместо этого у меня стало получаться напитывать объект своей силой — это снимало необходимость контролировать весь объем магии, необходимый для манипуляций с предметом. Оставалось сосредоточиться только на тонкой нити, связывающей меня с ним и, собственно, необходимой для отдачи приказов.

Иногда, засыпая, я пытался прощупать пространство вокруг. Мне было любопытно, смогу ли я почувствовать чужую искру — в воспитателях, в других детях, животных или деревьях. Но мир за пределами моего тела казался почти мертвым. Лишь изредка, когда кто-то из взрослых проходил совсем рядом, я улавливал смутное возмущение воздуха, какой-то серый шум, лишенный четкости. Возможно, в обычном мире магии было слишком мало, или же мой "приёмник" был еще слишком слаб, чтобы различать тонкие вибрации жизни.

Впрочем, для приюта и этого было более чем достаточно. Я учился контролировать поток, расширять этот узкий пока еще канал, и с каждым месяцем искра внутри отзывалась на мой зов всё охотнее.

Три года пролетело незаметно.

Мне шёл одиннадцатый. Я закончил четвертый класс, нам наконец-то сменили учителя (мистер Гаррисон — скучный, но справедливый). Диана рисовала каждый день и копила рисунки, чтобы показать отцу, когда он вернётся. Майкл таскал книги по истории права, хотя, честно говоря, половину из них не понимал. Но я ему помогал.

Недавно даже решился спросить у мистера Грейнджера про наследство. Всё-таки десять лет — уже не пять, можно и поинтересоваться, не проели ли мои будущие ричмондские квадратные метры.

Я поймал его после ужина, когда он обычно просматривал почту в своём кабинете.

— Мистер Грейнджер, можно вопрос?

Он поднял голову от бумаг, и смерил меня отсутствующим взглядом.

— Слушаю, Джон.

— Насчёт моего наследства... — я запнулся, подбирая слова. — Ну, дом в Ричмонде и всё такое. Оно ещё существует? Или уже всё потратили?

Грейнджер сосредоточился на мне и отложил ручку, сложив руки на столе.

— Твой трастовый фонд в полном порядке, Джон. Мистер Барроу регулярно присылает отчёты. Дом сдан в аренду, деньги идут на твоё содержание. К совершеннолетию получишь всё, что положено. — Он чуть наклонил голову. — Беспокоиться не о чем.

— А... сколько там? Ну, примерно? — уточнил я на всякий случай.

Уголок его губ дёрнулся — то ли улыбка, то ли тик.

— Джон, в десять лет об этом рано думать. Тебе должно хватать карманных денег на сладости и комиксы. Остальное придёт со временем.

— Спасибо, сэр. — Я понял, что больше ничего не вытяну, и кивнул.

Из кабинета я вышел с лёгкой досадой. Конкретики не добился, но хоть узнал, что дом ещё мой и что все вроде как в порядке. Ну-ну…

Тренировки с заклинаниями я забросил — те, что я знал, у меня отлично получались, и даже без слов, — а с остальными предпочел не биться головой об стену.

Я проверил все, что помнил из канона и даже рискнул попробовать условно-боевые: Ступефай, Экспелиармус, Петрификус Тоталус. Разумеется, занимался этим в глухом уголке сада — чтобы ничего ненароком не сломать. Но, то ли настрой не тот, то ли дело опять в пресловутом жесте — с нулевым результатом. Повезло птичке.

* * *

Лето перед шестым классом тянулось лениво и ровно, пока в одну из ночей я не проснулся без всякой причины. Я просто открыл глаза и понял: не усну. Сна не было ни в одном глазу, хотя в комнате было тихо, соседи дышали ровно, за окном — ни звука. И в то же время что-то было не так.

Я лежал и пытался понять, что именно. Не запах, нет. Скорее... ощущение. Воздух будто стал чуть гуще, чуть вязче, как перед грозой, когда уже парит, но гроза ещё не началась. Только без духоты.

Приподнявшись на локте, оглядел комнату — соседи дрыхнут без задних ног, все на своих местах. Открыл створки и выглянул в окно — темно, хоть глаз выколи, ничего не видно. В коридоре тоже все тихо и спокойно, как обычно. Прихватив палочку уселся на кровати и стал ждать сам не пойми чего, но через полчаса плюнул и попытался заснуть. Через час меня отпустило, и я провалился в сон.

Утро началось обычно. Мы позавтракали, и я уже почти забыл про ночное происшествие, когда после завтрака началась суета. Воспитатели забегали, кто-то говорил приглушёнными голосами, старшие дети перешёптывались. Я прислушался: мисс Беккет, наша медсестра, не вышла на завтрак.

А потом приехала машина, и я увидел, как двое мужчин в тёмном выносят носилки, накрытые простынёй.

Сердце ёкнуло. Мисс Беккет была пожилой, под семьдесят, с тихим голосом и вечно холодными руками, которыми она щупала лбы. Умерла во сне — так потом сказали. Сердце, наверное… Или инсульт.

Я стоял в стороне и смотрел, как машина уезжает. И вдруг меня кольнуло. Ночь. Моё пробуждение. Странное чувство, которое я не мог объяснить. Моя комната была этажом выше, почти прямо над её комнатой.

Ну не мог же я почувствовать её смерть? Может, она была сквибом или даже магом? Да нет… Хотя, слышал, бывают такие экстра-чувствительные люди, но не до такой же степени.

Днём, когда суета улеглась, я улучил момент и проскользнул в комнату мисс Беккет. Дверь была не заперта — видимо, ещё не успели опечатать. Комната оказалась маленькой, почти кельей: узкая кровать, тумбочка, шкаф, на стене — выцветшая фотография. Всё чисто, выметено, пахнет лекарствами и ещё чем-то старческим, незнакомым.

Я сделал шаг внутрь и замер.

Оно было здесь. То самое чувство. Воздух снова стал чуть гуще, но теперь я знал, что это. Что-то тёплое и одновременно прохладное разливалось в груди, в солнечном сплетении. Да, звучит бредово, но именно такая противоречивая ассоциация у меня возникла. Мне не было больно или страшно. Наоборот — появилось странное спокойствие, какая-то тихая бодрость, будто я выспался и полон сил.

Я закрыл глаза и стоял так, не двигаясь. Минуту, пять — я не знаю. Просто слушал это ощущение — оно успокаивало. Шаги в коридоре выдернули меня в реальность. К счастью, прошли мимо. Я выскользнул за дверь и быстро вернулся к себе.

Следующие пару дней я думал и строил теории. Не сказать, что выводы, к которым я пришел, мне не понравились, но они требовали практического подтверждения.

— Мне нужен труп!

Итак, где десятилетнему ребенку в элитном приюте можно достать труп?

Немного подумав, отправился на задний двор, где жил здоровенный лохматый котяра неопределенной масти по имени Спайк. О нет, я не собирался ничего делать с этим чудовищем (его обидишь, ага), но возможно, получится отобрать у него одну из его жертв.

Вообще, на территории приюта жили два кота. Один — в самом здании: вальяжный, лоснящийся британец по имени Феликс, который с радостью позволял детям себя тискать и чесать за ухом, мурча при этом как трактор. Грейнджер, этот суровый морской волк, при виде Феликса лишь поджимал губы, но никогда не прогонял его с кресла. Я подозревал, что в глубине души наш директор был заядлым кошатником, просто статус не позволял проявлять слабость на людях.

Спайк же был полной противоположностью Феликсу. Злой, подозрительный и невероятно сильный, он не подпускал к себе никого. Среди старших мальчишек даже существовало негласное соревнование: кто сможет его погладить и остаться при этом целым. Подростки таскали ему обрезки сосисок и куски рыбы, пытаясь задобрить зверя, но Спайк принимал подношения с таким видом, будто это была заслуженная дань, после чего всё равно награждал дарителя свирепым рычанием.

Для приюта Спайк был полезен. Он исправно ловил крыс и мышей, которые пытались пробраться к продуктовым складам. И не просто ловил — он с ними играл, а потом оставлял тушки где попало: у крыльца, под кустами, у сарая, но в основном около своего логова возле кухонной двери.

Я облазил всё вокруг, но не нашёл ни одной мыши. То ли Спайк в последнее время не охотился, то ли кто-то другой убирал тушки раньше меня.

— А кто сказал, что будет просто? — вздохнул я и отправился шерстить сад.

На третий день паломничества я наконец нашёл то, что искал: на своём постаменте в виде деревянного ящика вальяжно лежал Спайк, лениво пиная лапой серый комочек. Я подошёл метра на три, пытаясь придумать, как отнять добычу, и кот, видимо, что-то почувствовал. Он сел, глядя на меня исподлобья, и нервно задёргал хвостом.

— Спайк, отдай мышь.

— Ууууу… — не хочет, видимо.

Я медленно достал палочку. Телекинезом хватать его не хочу — вдруг органы ему поврежу или сломаю что-нибудь. А вот Вингардиум Левиоса — по идее, уже отшлифованное заклинание и вряд ли причинит вред живому существу.

Интересно, Левиоса действует на живых существ? Как-то я не догадался раньше проверить.

Указав на котяру, плавно взмахнул палочкой, слегка дернув в сторону. Уж не знаю, что почувствовал кот, но с резким и даже каким-то удивленным мявком он слетел с ящика и рванул в кусты возле забора.

— Молодец, Джон. Ты победил кота. Ещё чуть-чуть и станешь великим магом, — пробормотал я, аккуратно забирая тушку и заворачивая в тряпку. — Надеюсь, я никакой гадости от неё не подхвачу…

* * *

На следующее утро, выбрав момент, я утащил тряпку с мышью в дальний угол сада. Там была небольшая проплешина — метра два в диаметре, голая земля без травы, удобное место.

Я развернул тряпку. Мышь лежала серая, неподвижная, с закрытыми глазами. За ночь с ней ничего не случилось — не ожила, не зашевелилась. Значит, точно дохлая.

Достав палочку, я глубоко вздохнул и закрыл глаза. Нужно было вспомнить то чувство. То самое, что я поймал в комнате мисс Беккет. Тёплый холодок в груди, спокойствие, наполненность.

Сначала ничего не выходило. Я дышал, пытался расслабиться, но в голову лезли дурацкие мысли: «А вдруг не получится?», «А вдруг получится как с партой?». Потом я вспомнил, как сидел в чулане и медитировал, — и постепенно начало получаться. Внутри, в солнечном сплетении, заворочалась знакомая искра. Лёгкий холодок пополз по позвоночнику.

Я попытался его разогнать, усилить. Представил, как он растёт, как наполняет меня, как воздушный шар, который надувают всё сильнее. Через минуту я уже чувствовал, что внутри действительно тесно — будто вот-вот лопнет.

Открыв глаза, я направил палочку на мышь.

«Чуть-чуть. Всего лишь капельку».

Я пропустил через палочку часть этого чувства. Тонкая невидимая струйка ушла в серый комочек на земле.

Мышь дёрнулась.

Сначала задними лапами, потом всеми четырьмя. А потом она вдруг вскочила и, не разбирая дороги, рванула в траву.

— Э-э-э, стоять! — вырвалось у меня. — Куда?!

Я вскочил и бросился следом. Мышь мелькнула серой молнией между стеблями и пропала.

— Да блин!

Я ползал на четвереньках, раздвигал траву, заглядывал под каждый куст.

— Кис-кис-кис… — бормотал я, чувствуя себя полным идиотом. — Мыышка, выходи…

Бесполезно.

— Джон!

Я вздрогнул и обернулся. На краю полянки стояла Диана, уперев руки в боки.

— Ты чего тут делаешь? Мы тебя обыскались! Экскурсия через полчаса, всех собирают. Бегом в дом, переодеваться!

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но она уже схватила меня за руку и потащила к приюту.

— Да погоди ты…

— Не погоди! Мистер Грейнджер сам проверяет, кто готов, а кто нет. Если он узнает, что ты опять где-то шлялся…

Я покорно поплёлся за ней.

Когда мы влетели в холл, Майкл уже стоял при параде — пиджак, галстук, ботинки начищены. Увидев нас, он хмыкнул.

— О, явился. Где на этот раз? Если не в чулане, значит, в джунглях?

— В саду, — буркнул я.

— Ну конечно. — Майкл закатил глаза, но без злости. Диана толкнула меня в плечо:

— Бегом переодеваться, мы прикроем.

Я рванул наверх. По дороге подумал, что они, кажется, уже привыкли к моим странностям. И даже не спрашивают лишнего. Хорошие всё-таки ребята.

Экскурсия оказалась в Музей естественной истории.

Я бродил между стеклянными витринами и просто отгороженными постаментами, разглядывал кости и фрагменты динозавров, чучела зверей, коллекции бабочек. Диана восхищённо ахала у витрин с минералами, Майкл тупил у отдела насекомых, а я...

Я думал о мыши.

«Блин, у меня там зомби-мышь по саду бегает, а я тут на динозавров любуюсь».

Мысль была дурацкая, но от неё почему-то становилось весело.

«А вообще, круто!» — с моим экспериментом пока ничего не поделаешь, так что я постарался переключиться на экспонаты. Тем более тут было на что посмотреть: гигантский скелет диплодока, который занимал почти целый зал, и практически целый череп трицератопса с тремя здоровенными рогами. Впечатляло.

И всё же краем сознания я цеплялся за другое. То, что произошло сегодня утром, — это же невероятно! И так интересно, что ещё можно будет попробовать. Жаль только, мышь сбежала. Надо будет всё-таки попытаться её найти, когда вернёмся.

* * *

На охоту я вышел на следующий день. Покружил вокруг полянки, обшарил ближайшие кусты, но ничего не нашел. Мышь как сквозь землю провалилась, и я уже начал думать, что Спайк поймал её по второму разу.

Попробуем по-научному. Я опустился на колени, закрыл глаза и разогнал ту самую искру в груди. Не до вчерашнего предела, а так, чтобы просто почувствовать её. И мысленно позвал: «Иди ко мне».

Минут пять ничего не происходило, но тут краем глаза я заметил движение — мышь вышла на полянку и замерла в метре от меня. Я напряженно всматривался в её морду и следил за поведением, но она не дёргалась, не нюхала воздух, не шевелила хвостом — просто стояла.

— Ну привет, — на голос тоже не реагирует.

— Иди за мной, — приказал я, повторив команду про себя.

Я встал и сделал несколько шагов. Мышь поднялась и поплелась следом. Ровно, механически, без остановок.

— Стой.

Она замерла.

— Иди сюда.

Подошла.

— Повернись.

Повернулась.

Брр… как-то жутковато.

Я обошёл её и осторожно потыкал палочкой, а потом достал иголку, которую прихватил из швейного набора Дианы, и осторожно ткнул мышь в бок. Никакой реакции. Убедившись в её абсолютной пассивности, решился сам потрогать — вроде холодная.

— Прекрасно, — я решил забрать мышку и спрятать её в чулане — мне хотелось проверить, надолго ли хватит «заряда» и идёт ли процесс разложения. Но прежде…

— Так, — сказал я вслух. — Идём купаться.

Не буду описывать свои мучения при попытке искупать дохлую мышь, стараясь при этом её не касаться… В итоге мокрый комочек, благоухающий хлоркой и хозяйственным мылом, поселился за ящиком в моём чулане.

Немного подумав, насыпал перед носом Джерри — а никакое другое имя для мыша в голову не приходило — немного хлебных крошек. Может, какая автоматическая программа сработает? Ни разу не видел тут других грызунов, так что конкуренции за еду у него нет.

— Ладно, Джерри, — сказал я на прощание. — Сиди тихо. Я завтра зайду.

* * *

Прошёл месяц, а мыш выглядел как в первый день: та же серая шёрстка, те же чёрные глазки-бусинки. Никакого запаха, никаких признаков разложения. И энергии в нём чувствовалось ровно столько же, как в первый день.

Тёплое сентябрьское солнце, лёгкий ветерок, я сидел на своей полянке и тренировался в управлении мышонком.

— Повернись. Кругом. Стой. Прыгай на пенёк.

Джерри послушно выполнял. Я даже расслабился — никого вокруг, тишина, можно не таиться. Команды проговаривал вслух, потому что так было проще концентрироваться.

— А теперь замри и...

— Ага-а-а! — раздалось прямо за спиной.

Я подскочил на месте и обернулся. В двух метрах от меня, довольно ухмыляясь, стоял Майк. Рядом с ним — Диана с круглыми от удивления глазами.

— Попались, — Майк потёр руки. — Мы за тобой давно следим, Джон. Думаешь, если ты по кустам шкеришься, никто не замечает?

— Мы не следили! — возмутилась Диана. — Просто... мы решили посмотреть, чем ты занимаешься. А ты...

Она перевела взгляд на Джерри, который так и замер на пеньке, выполняя команду «замри».

— ...ты с мышкой разговариваешь?

— И она тебя слушается! — добавил Майк, подходя ближе. Он присел на корточки и уставился на Джерри. — Ни фига себе. Она что, дрессированная?

Пока я лихорадочно соображал, что сказать, Диана уже тянула руки.

— А можно потрогать?

— Нет, — попытался было остановить её, но было поздно.

Диана схватила Джерри и поднесла к лицу.

— Какой хорошенький! И совсем не боится! Смотри, он даже не дёргается!

Потому что он дохлый.

Джерри висел в руках Дианы тряпочкой, не шевелясь, и я понял, что надо что-то делать, иначе она заметит, что он не дышит.

— Пусти, — я попытался забрать мышь, но Диана увернулась.

— Не жадничай! Дай полюбоваться!

В голове у меня нервно заметались команды.

«Моргни! Покрути головой! Карабкайся, выбирайся из руки!»

— Ой! — Диана вскрикнула от неожиданности. — Он вертится!

«Прыгай! Беги!»

Джерри вывернулся из её рук, шлёпнулся на траву и, петляя, рванул в кусты.

— Эй! — крикнула Диана. — Куда он?

— Убежал, — я пожал плечами, стараясь дышать ровно. — Ты его напугала!

Майк расхохотался.

— Ну ты фокусник! У неё есть имя?

— Джерри, — буркнул я.

Диана захлопала в ладоши.

— Как в мультике! Джон, можно мне его нарисовать? Ну пожалуйста?

— Можно, — выдохнул я. — Только... не надо его хватать, ладно?

— Договорились! — Диана сияла.

— Ну ты даёшь, — друг хлопнул меня по плечу. — Признавайся, ещё кто-то есть?

— Майк, я тебе что, дрессировщик! — возмутился я.

Они засмеялись, и мы пошли в приют.

Вот и приехали. Придётся бедняге Джерри напрячься и изобразить нормальную живую мышь. Хотя, кого я обманываю? Это мне напрягаться придётся…

Я экспериментировал со своей новой силой. Проверял, как далеко могу уйти, пока связь не начнёт слабеть. В пределах приюта Джерри ловил команды чётко, без задержек. Из школы, где я теперь учился в шестом классе, уже с перебоями — приходилось концентрироваться сильнее. Максимальную дистанцию я так и не вычислил, но чувствовал, что есть куда расти.

Научился определять, где каждый из моих «подопечных». Их было уже пятеро: четыре мыши разной степени побитости и одна здоровенная крыса, которую я отбил у Спайка через пару недель после первой удачи. Я не мог определить их точное местоположение, но направление и примерное расстояние — вполне. Если с кем-то что-то случалось — застревал, падал в яму, — приходил отклик: мол, хозяин, у меня проблемы, не могу выполнить.

Я пробовал управлять несколькими сразу. Сначала путался: одной мысль «налево», другой — «прыгай», и в голове начиналась каша. Но я быстро понял, что это отличная тренировка для мозга. Так что через пару месяцев я мог вести сразу троих, пусть и с трудом. Крыса, кстати, в управлении оказалась ничуть не сложнее мышей — все они чувствовались одинаково.

Я давал им простые команды: «иди туда», «стой», «карабкайся», «грызи». Грызть они пытались всё подряд, что я указывал. Если дерево или картон — отлично. Если камень или металл — просто скребли зубами без толку.

Однажды в конце ноября мне вдруг взбрело в голову повторить один эксперимент. Два года назад я уже пробовал этот фокус: пытался посылать магические импульсы в дерево, представляя, как сгустки силы бьют в кору. Тогда не происходило ровно ничего. Даже не было никаких визуальных эффектов, а дереву было на вид абсолютно безразлично.

Сейчас, на волне удачных опытов с марионетками, я решил повторить. Но на этот раз не стал искать внутри привычное тепло. Вместо этого я вытащил ту холодную энергию, которой поднимал своих мышей.

Я привычно раскрутил это ощущение внутри, концентрируя его в плече, а потом в кулаке. Направил палочку на соседнее дерево — старый, полузасохший вяз — и резко толкнул силу наружу.

Вместо ожидаемого невидимого толчка из кончика дерева вырвалось нечто иное. Яркая, ослепляющая вспышка яркого зеленого цвета. Сгусток с сухим треском прошил воздух и впился в ствол вяза.

Секунды три я просто смотрел на дерево и пытался осознать, что я только что увидел. Оцепенение сменилось паникой.

Это была Авада. Черт возьми, я только что выдал Аваду.

Сорвавшись с места, я добежал до старой яблони, в корнях которой была небольшая норка. На эту базу я обычно посылал своих подопечных, когда не тренировался. Быстро засунув туда палочку я загреб ногой кучку листьев и притоптал вход. В особняк я возвращался быстрым шагом, стараясь дышать ровно.

Что-то давненько я не рисовал. Пойду, пожалуй, за альбомом в комнату и сделаю пару набросков. И больше никаких фокусов и игр с энергией смерти в приюте. Иначе можно наворотить дел, о которых потом пожалею.

Внутри сидела пугающая уверенность. Я чуял это нутром: попади этот зеленый плевок в птицу, кошку или человека — и всё. Смерть.

Отслеживают такие вещи в Министерстве или каком-нибудь Отделе тайн — я не знаю и проверять не собираюсь. Палочку забрал из норы только на следующий вечер. Весь день до этого я присматривался к прохожим у ворот и вокруг Сент-Освальда, пытаясь успокоить свою паранойю, но вокруг приюта так и не появилось никого подозрительного.

Наконец-то этот долгий год закончился — вчера я сдал экзамен «11+». Показывать экстраординарные результаты не стал, чтобы не привлекать внимания, но и так вышло весьма достойно. Думаю, если бы не Хогвартс, я вполне мог бы претендовать на место в приличной грамматической школе.

Мои друзья немного не дотянули до моего уровня, но сдали на результат выше среднего. Им светит хорошая средняя школа с приличной репутацией. Такие школы дают неплохое образование, просто у них меньше академической нагрузки и больше практической направленности. Майкл, правда, немного расстроился, но я его успокоил: если захочет, потом сможет сдать O-Level экстерном. Диана же отнеслась философски — в конце концов, школа школой, а жизнь на ней не заканчивается.

Даже жаль мистера Грейнджера. Когда в приют пришли мои результаты, он светился так, будто это его личная заслуга. Надеюсь, преподаватель из Хогвартса появится до того, как меня успеют записать в какую-нибудь школу Святого Олафа или короля Эдуарда. Представляю лицо Грейнджера, когда выяснится, что все мои успехи пошли прахом...

А пока можно выдохнуть и спокойно наслаждаться моим последним нормальным — ну, относительно — летом.

Одним из главных моих достижений на поприще магии в этом году — как я считаю — стало создание «скриптов» для моих подопечных. Вручную управлять сразу четырьмя мышками и крысой оказалось тем ещё развлечением. Концентрация требовалась зверская, а стоило отвлечься — кто-нибудь обязательно застревал в кустах или лез не туда.

Я начал экспериментировать. Вместо того чтобы отдавать команды по одной, я пробовал «записывать» целые цепочки действий и условий. Получалось не сразу — мыши путались, сбивались, выполняли команды вперемешку. Но постепенно я нащупал принцип.

Сначала я научился задавать простые циклы: «двигайся по кругу, раз в минуту останавливайся, крути головой, иди дальше». Потом добавил условия: «если видишь свет из окна — замри, если темно — продолжай».

Крыса оказалась самой понятливой — или просто в ней было больше магического «объёма». С ней я отладил сложный скрипт «ночного дозора»: сидеть у норы, при появлении кота — затаиться, при появлении человека — подавать сигнал (я привязал это к ощущению тревоги в своей груди).

Самым забавным было научить их «играть в живых». Я прописал мышам автоматическое подёргивание усами, случайное «обнюхивание воздуха», смену позы каждые полминуты. Со стороны — ну просто обычные мыши, которые возятся в траве.

В общем, я развлекался как мог — читал, рисовал, играл в «цивилизацию» с мышами, придумывая им всё новые скрипты, развивал чувствительность к магии. Идиллия длилась ровно до восемнадцатого июля.

В тот день я как раз сидел в саду под старой яблоней и читал какой-то приключенческий роман про пиратов, когда из окна второго этажа раздался знакомый голос:

— Олдридж! — Бен, один из старших, высунулся по пояс и махнул рукой. — Тебя мистер Грейнджер вызывает. В кабинет, быстро.

«Оп-па. Неужели оно?»

Я закрыл глаза, нащупал своих подопечных.

«Джерри, иди сюда — в карман. Остальные — на базу, после — дезактивация».

Я вскочил, отряхнул штаны и быстрым шагом направился к зданию. Быстро поднявшись на второй этаж, я постучал и, получив разрешение толкнул дверь.

Мистер Грейнджер сидел за своим столом с каменным лицом — таким я его видел только когда кто-то из старших попадался с чем-то серьёзным. Напротив него, в кресле для посетителей, сидел мужчина лет пятидесяти.

Невысокий, полный, с блестящей лысиной и пышными серебристыми усами. Одет он был в добротный тёмный костюм, пожалуй, даже слишком добротный для середины июля — чувствовалось, что человек привык к другому климату. В руках он вертел трость с массивным серебряным набалдашником. Глаза у него были светлые, навыкате, и смотрели они на меня с живым, изучающим интересом.

— Джон, — голос Грейнджера прозвучал напряжённо. — Присядь.

Я сел на стул рядом с дверью, стараясь сохранять спокойствие, но легкий мандраж то и дело пробегал по спине.

— Мистер Олдридж! — гость подался вперёд, и кресло жалобно скрипнуло. — Позвольте представиться: Гораций Слагхорн, профессор и декан Школы чародейства и волшебства Хогвартс.

В его голосе слышалась спокойная уверенность человека, привыкшего сообщать приятные новости. И одновременно — лёгкое, почти отеческое довольство, будто он сам имел отношение к моей удаче.

— Мистер Грейнджер, — продолжил Слагхорн, поворачиваясь к управляющему, — я понимаю ваше… э-э… недоумение. Это большая неожиданность. Но, поверьте, процедура совершенно стандартна.

— Стандартна? — Грейнджер сжал челюсти. — Ко мне в кабинет врывается человек, заявляет, что мой воспитанник — волшебник, и… — он запнулся.

— Демонстрирует, — мягко продолжил Слагхорн. Он лениво взмахнул пухлой рукой, и стоявшая на столе Грейнджера чернильница плавно поднялась в воздух, перевернулась, зависла вверх дном, не пролив ни капли, и так же плавно опустилась на место.

— Видите ли, сэр, — профессор снова повернулся ко мне, и его тон стал совсем ласковым, — необученный волшебник может быть опасен. Для окружающих и для себя самого. Магия имеет свойство… э-э… прорываться наружу в моменты сильных эмоций. Скажите, Джон, не случалось ли с вами чего-нибудь необычного?

Я покосился на Грейнджера. Тот сидел бледный, стиснув зубы, но молчал. Видимо, это уже не первая демонстрация магии со стороны профессора, иначе реакция директора была бы куда более бурной.

— Ну… — я замялся, стараясь выглядеть смущённым. — Было один раз. В школе, года три-четыре назад. Учительница меня… довела. Я очень разозлился. Ударил кулаком по парте, и она… рассыпалась. Прямо в труху.

Грейнджер побелел ещё сильнее — похоже, он живо представил себе вместо парты миссис Хендерсон.

— Но никто не заметил! — поспешил добавить я. — Я был один, а все подумали, что парта просто старая. Я и сам так думал…

— Видите? — Слагхорн развёл руками с видом человека, чья правота только что подтвердилась. — Именно об этом я и говорю. Выброс неконтролируемой магии. К счастью, без пострадавших. Но в следующий раз может и не повезти.

— В следующий раз? — глухо переспросил Грейнджер.

— Именно поэтому мистеру Олдриджу необходимо место в Хогвартсе, — Слагхорн говорил очень уверенно. — Там его научат контролировать свой дар. Поверьте, это совершенно безопасно. Более того — это открывает перед ним… э-э… широчайшие возможности. Лучшее магическое образование в Европе, блестящие перспективы, знакомства с интереснейшими людьми…

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Я понимаю ваше беспокойство, мистер Грейнджер. Вы отвечаете за этого мальчика. Но поверьте старому профессору: я видел сотни таких случаев. Ваш воспитанник — волшебник. И лучший способ защитить его и окружающих — отправить в Хогвартс.

Грейнджер молчал. Он смотрел на меня, и в его взгляде смешивались тревога, недоверие и растерянность.

— Сэр, — мой голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Я правда маг? Как Мерлин?

Слагхорн рассмеялся — негромко, но с явным удовольствием.

— Пожалуй, до Мерлина вам ещё далеко, мой мальчик, — в его голосе слышалась лёгкая ирония. — Но то, что вы волшебник — несомненно. И, осмелюсь предположить, небесталанный.

Он полез во внутренний карман пиджака и извлёк оттуда конверт из плотной желтоватой бумаги.

— Ваше письмо, мистер Олдридж. Официальное приглашение в Школу чародейства и волшебства Хогвартс.

Я взял заветный конверт, повертел в руках. Сургучная печать с гербом — лев, змея, барсук и ворон вокруг буквы «H» — точно как описывалось в книгах.

Грейнджер кашлянул, привлекая внимание.

— Профессор Слагхорн, — голос управляющего звучал напряжённо, но он явно взял себя в руки. — У меня есть вопросы.

— Разумеется, — Слагхорн повернулся к нему с видом человека, готового к любым вопросам.

— Эта ваша школа… она даёт обычное образование? Аттестат, который признают в нормальном мире?

Гораций задумчиво пожевал губами.

— Видите ли, мистер Грейнджер, Хогвартс — школа магическая. У нас преподают трансфигурацию, зельеварение, защиту от тёмных искусств… — он сделал паузу. — Однако способный молодой человек вполне может изучить магловские, то есть обычные, предметы самостоятельно и сдать экзамены экстерном. Такие случаи бывали.

Грейнджер нахмурился, но продолжил:

— Обучение… оно платное?

— О нет, что вы! — Слагхорн махнул рукой. — Школа совершенно бесплатна. Министерство магии берёт на себя все расходы на обучение. Более того, для студентов из малоимущих семей — а сироты, безусловно, к ним относятся — существует специальный фонд. Выдаётся небольшая сумма на приобретение необходимых книг и инвентаря

— Профессор, — осторожно спросил я. — А я буду кому-нибудь что-то должен за это?

Слагхорн посмотрел на меня с лёгким удивлением, потом одобрительно кивнул.

— Похвальная осторожность, мистер Олдридж. Но нет, ничего не должны. Дать обязательное магическое образование каждому ребёнку с даром — это долг школы, а не благодеяние, которое нужно отрабатывать. Первые пять лет обучения обязательны для всех.

— Пять? — переспросил Грейнджер. — А потом?

— Последние два курса, шестой и седьмой, — профессор пожал плечами, — они уже необязательны. И, скажем так, требуют определённых вложений. Углублённые курсы, подготовка к экзаменам высшего уровня, дополнительные материалы… Но к тому времени, уверен, мистер Олдридж уже сможет сам решить, стоит ли оно того.

Он снова повернулся ко мне, и в его глазах блеснул хитрый огонёк.

— Впрочем, до этого ещё пять лет. Для начала — добро пожаловать в Хогвартс, юный волшебник.

После этих слов всё закрутилось. Как оказалось, Слагхорн не любит откладывать дела в долгий ящик и решил, что визит в Косой переулок нужно совершить сегодня же, пока он в Лондоне.

Грейнджер после недолгих переговоров со скрипом согласился отпустить меня, но сначала надо было решить вопрос с деньгами.

— Фонд выделяет пятнадцать галлеонов, — пояснил Слагхорн. — Этого вполне достаточно, чтобы приобрести всё необходимое. Мантии — конечно будут попроще и учебники придётся взять подержанные...

— Подержанные? — перебил Грейнджер, окончательно придя в себя. — Не надо подержанных. И на внешнем виде экономить не будем.

Я удивлённо уставился на него. Грейнджер уже открывал сейф в углу кабинета.

— Мистер Грейнджер, — осторожно начал я, — у меня же есть деньги, наследство там. Мы можем просто...

— Помолчи, Джон, — отрезал он, но без злости. — Я даю тебе сейчас из своих. А потом подам запрос на выделение этих средств из твоего траста. Формальности, но бумаги будут в порядке.

Он повернулся к Слагхорну:

— Профессор, существует какой-то обменный курс? Мне нужны ваши монеты.

— Разумеется. Курс устанавливает Гринготтс — это наш банк. Сейчас он, если мне не изменяет память, составляет в районе трех фунтов за галлеон. Мы с Джоном зайдем туда и я покажу ему, как разменять деньги.

Грейнджер отсчитал тридцать фунтов и протянул мне. Я взял деньги, машинально отметив про себя, что надо будет обязательно проследить, чтобы ему их вернули — сумма немаленькая.

— А теперь, — Слагхорн поднялся, и кресло облегчённо скрипнуло, — если мистер Грейнджер позволит, мы отправимся прямо сейчас. Вы не против, если мы аппарируем из вашего кабинета?

Он вопросительно посмотрел на управляющего. Грейнджер перевёл взгляд на меня, помолчал секунду и коротко кивнул.

— Будь осторожен, — сказал он мне. — И возвращайся к ужину.

— Джон, возьмите меня за руку, — Слагхорн протянул ладонь. — И покрепче. Первый раз всегда немного укачивает.

Я схватился за его руку, и в следующую секунду мир сжался в тугую воронку, полную свиста и холода. А через миг мы уже стояли на мостовой, выложенной тёсаным булыжником.

* * *

Мы оказались в небольшом закутке, откуда вперёд уходила узкая извилистая улица. Голова слегка кружилась после аппарации, и пару секунд я ловил равновесие, пытаясь отдышаться. Слагхорн удовлетворённо огляделся и, жестом приглашая следовать за собой, зашагал вперёд.

По пути он неторопливо рассказывал об окрестностях. Косой переулок, как он мне объяснил, — главное торговое место лондонских волшебников. Здесь можно найти всё: от мантий до волшебных палочек. Мельком упомянул про факультеты Хогвартса и посоветовал перед школой почитать «Историю магии» Батильды Бэгшот, чтобы иметь общее представление об окружающем.

Улица оказалась узкой и извилистой, вымощенной потёртым булыжником. Дома здесь жались друг к другу — кривоватые, разноцветные, будто их строили в разное время и без всякого плана. Где-то стены были оштукатурены и выкрашены в ярко-розовый или небесно-голубой. Вокруг сновали люди — в длинных мантиях всех цветов и фасонов, с совиными клетками в руках, с детьми, которые таращились по сторонам не хуже меня. Создавалось впечатление всеобщего хаоса.

Я вертел головой, стараясь ничего не упустить, но глаза разбегались. Пару раз меня царапнули неприязненные взгляды мимо проходящих волшебников, и, хоть пальцем в меня никто не тыкал и не плевался в след, все равно было неприятно. И показательно, да.

Первым делом мы зашли в банк и разменяли на галлеоны тридцать фунтов — получилось ровно десять золотых монет, как и говорил профессор. Сами гоблины оказались ниже меня ростом, с длинными руками и землистого цвета кожей. Их уши заострялись кверху, а глаза — тёмные, колючие — смотрели с откровенной неприязнью. Когда один из них оскалился в подобии улыбки, обнажив острые зубы, мне резко захотелось чем-нибудь вооружиться.

Брр, Какие же неприятные твари! И как только волшебники с ними сосуществуют? Ни за что не буду хранить деньги в их банке — не хватало еще зависеть от нелюдей и в роли просителя выступать, когда понадобится получить собственные средства…

Дальше потянулась череда магазинов — лавка дорожных принадлежностей, магазин-ателье, книжный, канцелярские товары. В первом — спасибо мистеру Грейнджеру — мне удалось купить нормальный чемодан с облегчением веса и небольшим расширением пространства за четыре с лишним галлеона. В итоге по всем покупкам уложился впритык.

Когда проходили мимо зоомагазина, я замер у витрины, но Слагхорн, заметив мой интерес, покачал головой:

— Не советую, молодой человек, брать кого-то на первом курсе. Присмотритесь, привыкните к новой жизни. Животное потребует заботы, а вам сейчас нужно думать об учёбе и адаптации.

Эх, профессор прав, придётся отложить мечты о коте… Да и лишних денег у меня пока нет. Хочу себе здорового чёрного книззла! Ребячество, знаю. Но надо же хоть иногда потакать своим маленьким капризам. Хочу кота. Некромант я или нет?

Вообще, Гораций Слагхорн оказался неплохим дядькой. Он охотно отвечал на мои вопросы, не пытался указывать мне, что именно нужно купить — просто советовал лучшее на его взгляд. Была у меня мыслишка, что он отнесётся ко мне с предубеждением из-за происхождения и приютского воспитания. Но Волдеморт, он же Том Реддл, еще не стал всеобщей страшилкой, да и условия наши, несмотря на схожие черты, разительно отличались.

Последним был магазин Олливандера — маленькое обветшалое здание с пыльными витринами. Внутри, едва мы вошли, звякнул колокольчик. Из подсобки вышел мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной седой шевелюрой и живыми серыми глазами, которые смотрели на меня с неподдельным любопытством.

— А, добрый день, Гораций, — голос у него был тихий, но не старческий. — Что-то ты рано начал собирать первокурсников в этом году.

Чёрт! Совсем забыл выложить в приюте свою самодельную палочку. Надеюсь, он ничего не почувствует. Вот я молодец… специально же планировал оставить самоделку в Сент-Освальде, на случай если он окажется каким-нибудь проницательным чудаком. А у меня еще и некро-мышь в кармане. Зачем я её вообще в Косой притащил?

Но волшебник лишь окинул меня изучающим взглядом и жестом пригласил к прилавку.

— Здравствуй, Гаррик, — Слагхорн слегка кивнул. — Много дел этим летом. А это наш новый студент — Джон Олдридж.

— Здравствуйте, сэр.

— Здравствуйте, мистер Олдридж. Что ж, давайте подберем вам важнейший инструмент в жизни волшебника.

Началось священнодействие. Олливандер доставал длинные узкие коробки, вынимал палочки, давал мне в руки. Я взмахивал, но безрезультатно. Или с кончика сыпались искры, или ветерок пробегал по лицу, но палочки не откликались.

Минут через десять я решился:

— А дуб? Можно попробовать дуб?

Олливандер чуть приподнял бровь, снисходительно хмыкнул и достал две коробки.

— Дуб. Благородное дерево. Но... — он замолчал, подавая мне первую.

Я взмахнул — пусто. Вторая — тоже не то.

— К сожалению — не ваше, — Олливандер убрал дубовые палочки и снова потянулся к стеллажам.

Ещё коробки, ещё попытки. Я начал терять счёт времени. И вдруг — когда в руках оказалась палочка из тёмного дерева, я взмахнул, и из кончика вырвался сноп золотистых искр, рассыпавшихся в воздухе красивым веером.

— О, — Олливандер оживился. — Тис. Двенадцать дюймов, сердечная жила дракона.

Он взял у меня палочку, повертел, прищурился.

— Тис, молодой человек. Редкое дерево. Оно никогда не выбирает посредственного или трусливого хозяина. Интересный выбор. С вас — четыре галлеона.

Я сжал палочку в руке. Она ощущалась как продолжение пальцев — удобная в хвате, прохладная. Если сравнить с моей дубовой — более «мягкая» и легкая.

— Беру, — выдохнул я.

Хотя, странно это конечно. С полной уверенностью могу про себя сказать, что не люблю лишних проблем и слегка трусоват. Должно быть, мастер всем детям говорит что-нибудь воодушевляющее об их первой палочке.

Слагхорн, наблюдавший за процессом со скучающим видом, удовлетворённо кивнул. Когда мы вышли из магазина, профессор вдруг хлопнул себя по лбу:

— Чуть не забыл! Самое главное.

Он подвёл меня к обшарпанной стене между витринами, демонстративно коснулся нескольких кирпичей по центру, и перед нами открылась арка, ведущая в темный внутренний дворик. Показав мне ключ к проходу с этой стороны Слагхорн провел меня в неприметную дверь, и мы оказались в тёмном помещении, пропахшем пивом и старым деревом, а затем вышли на улицу.

— Запомните это место, Джон, — Слагхорн указал на дверь паба. — «Дырявый котёл». Отсюда вход в Косой переулок из магловского Лондона. Адрес: Чаринг-Кросс-роуд 71. А это — ваш билет на поезд.

Он вручил мне пергаментный билет: «Хогвартс-экспресс, платформа 9¾, первое сентября, 11 часов утра».

— Как пройти на платформу, прочитаете в письме. И помните: ровно первого сентября.

Слагхорн взмахнул палочкой сначала над моим новым чемоданом, и тот подёрнулся дымкой, а потом и над нами.

— А теперь — домой.

Я схватился за его руку, мир опять сжался в воронку, и через миг я стоял перед воротами Сент-Освальда.

Вернувшись, первым делом отчитался перед директором, а потом — бегом, пока до ужина оставалась пара часов, закрылся в комнате со своими сокровищами.

— Моя пррелесть, — промурлыкал я, глядя на небольшую стопку новеньких книг. Наконец-то у меня есть материалы по магии! Теперь главное — удержаться от активного колдовства. Как-то мне не хочется проверять, как работает надзор. Обдумывая этот вопрос в прошлом, я пришёл к выводу, что скорее всего это всё-таки колпак над местом проживания, а не отслеживание палочки.

Остаток лета я провёл штудируя купленные учебники и заучивая новые заклинания. От пробы сил удержался, но руки то и дело чесались попробовать что-нибудь из новенького.

Не знаю, что сказал Грейнджер и как объяснил моё поступление в Хогвартс мистеру Барроу, но уже к началу августа я получил уведомление о выделении мне кругленькой суммы в размере 50 фунтов «на обучение». Выдохнув, сразу вернул долг, а на остальные деньги мне купили обычные учебники, тетрадки и нормальную канцелярию.

Мой опекун поговорил со знакомыми преподавателями из тех школ, где учатся наши, и они поделились учебной программой и советами для подготовки к экзаменам O-Level. Мне, разумеется, ещё рано о них задумываться, но Грейнджер моего мнения не спрашивал и решил загрузить материалами по полной программе.

— Я не позволю, чтобы один из самых талантливых воспитанников Сент-Освальда остался неучем. — отчитали меня, когда я заикнулся о сроках.

Надо же, даже не знал, что у меня такая репутация в приюте.

Друзья, узнав о моём скором отъезде, расстроились. Майкл, кажется, обиделся, а Диана так вообще расплакалась. Я сказал, что меня пригласили в элитную закрытую школу на другом конце страны. Жалко, конечно, но с этого момента наши пути расходятся. Хотя, кто знает, что будет дальше… Посмотрим.

Мышей решил взять с собой, если что — отболтаюсь как-нибудь. Жалко было бы от них избавляться, да и привык я уже к этим сигналам на периферии. Главное, чтобы их никто не увидел из таких же чувствительных к некроэнергии, как я. И домовики не нашли. И совы не съели. И они внезапно не вышли из-под контроля в магическом замке. Мда…

Крысу, увы, пришлось «усыпить» — слишком она большая, чтобы таскать с собой. Я просто вытянул из тушки всю вложенную энергию до последней капли, и она вновь стала обычным мёртвым грызуном.

Как я выяснил пару месяцев назад — если просто оборвать связь, объект не падает мёртвой тушкой. Нет. Он впадает в странное состояние — не то стазис, не то летаргию. Стоит неподвижно, на команды не реагирует, будто выключенный. Но если в радиусе примерно полуметра появляется живое существо подходящего размера — включается инстинкт убивать. Мышь (а я на них ставил опыт) не различает, кто перед ней: жук, лягушка, другая мышь. Закономерность в размерах я вывел навскидку — если цель размером от одной десятой её собственного до примерно вдвое больше — она атакует. Насмерть. Загрызает, душит, разрывает. И как только цель мертва или каким-то образом вышла из радиуса обнаружения, снова впадает в стазис. Крупных животных и людей она игнорирует. Слишком мелких — вроде муравьёв — тоже. Только «свою» размерную категорию. Если тут в размерах дело конечно…

Жутковатое зрелище, скажу я вам. У меня мороз по коже прошел, когда я впервые стал свидетелем подобной расправы. А потом я задумался. Если так ведёт себя мышь, то что будет с существом покрупнее? С собакой или человеком?.. Снял розовые очки, как говорится.

А ещё, похоже мне дико повезло, что нежить не срывается с поводка из-за слишком далёкой дистанции. Выяснилось это случайно, когда нас на целый день вывезли в другой город. Как только автобус выехал за пределы Лондона, связь с оставшимися в приюте грызунами истончилась, а потом и вовсе пропала. В голове остался только едва уловимый зуд — общее чувство направления, но ни отдать команду, ни получить отклик я уже не мог.

Я тогда полдня просидел как на иголках, но стоило нам вернуться к воротам особняка, как каналы мгновенно ожили, транслируя привычную летаргию марионеток. Надо будет как-нибудь проверить, на скольких милях эта нить окончательно лопнет, если это вообще возможно.

* * *

Утром первого сентября Грейнджер сам отвез меня на вокзал на своем темном Остине. Кингс-Кросс встретил нас грохотом и толчеёй. Огромный вокзал гудел, как растревоженный улей: носильщики в форменных фуражках толкали тележки с багажом, пассажиры спешили к поездам, над головами висели клубы пара и дыма. Часы над главным входом показывали десять минут одиннадцатого.

Грейнджер остановился у колонны и сжал моё плечо:

— Ну, Джон. Дальше сам. Будь осторожен.

Я кивнул и мы скупо попрощались. Я не стал ничего говорить про возможность приехать на рождественские или пасхальные каникулы — ни к чему это. Глубокий вдох — и я шагнул в нужную стену. С той стороны было тише — до отправления еще почти час, но пара семей уже провожала своих детей в школу. Я не спеша прогуливался по перрону, присматриваясь, когда мрачный пожилой волшебник загнал меня в ближайший вагон.

Там я выбрал свободное купе и, закинув на полку чемодан, устроился у окна с учебником по зельеварению. Самый трудный, самый нудный — его и буду учить, пока есть время.

Минут через десять тишина окончательно капитулировала. Поезд начал заполняться, и дверь купе то и дело отъезжала в сторону. Заглядывали и мелкие — мои ровесники, и ребята постарше, но всем им пустое купе подавай, видите ли, так что меня они гордо игнорировали и шли дальше. Заглянули двое парней с 3 или 4 курса, с эмблемами ворона на мантиях, смерили меня недовольным взглядом и, прежде чем уйти, один из них буркнул:

— Эй, малявка, это вагон Рэйвенкло вообще-то.

Спустя десять минут в проёме возник высокий пятикурсник с тем же синим шевроном. В отличие от предыдущих, он выглядел весёлым. Окинув взглядом мой учебник и мой обречённый вид, он усмехнулся:

— О, глядите-ка, первачок! Слушай, раз уж ты забрался в наш вагон и с таким упорством грызёшь гранит науки, то просто обязан поступить в Рэйвенкло.

Я не сразу понял, шутит он или нет, но он хлопнул ладонью по дверному косяку и ушёл, насвистывая.

Когда до отправления осталось минут пять, дверь снова открылась.

— Привет! Здесь свободно? — спросил парень примерно моего возраста, с лёгкой улыбкой и копной тёмных волос. За ним маячила худенькая русоволосая девочка, стреляющая в меня любопытным взглядом.

— Привет. Конечно, заходите, — с радостью пригласил их внутрь. Эти вроде адекватные… Мальчик был одет в мантию с цветами Хаффлпафф, а его спутница была из воронов.

— Эдгар Боунс, — представился он. — А ты первокурсник?

— Да, Джон Олдридж. — Я пожал протянутую руку.

— Сивилла Трелони! — с гордостью и таким видом, будто все должны пасть ниц, заявила девочка.

— Э-э… приятно познакомиться…

— Ты что, не узнал мою фамилию? — удивилась Сивилла. — Не знаешь, кто моя бабушка?

— Да ладно тебе, Сив, — закатил глаза Боунс. — Видно же, что Джон маглорожденный, откуда ему про неё знать?

— Это проблема? Что я не из ваших? — решил уточнить я на всякий случай.

— Не проблема, — отмахнулся Эдгар. — Мы не из консерваторов. Уж они бы точно начали фыркать от вида магловской одежды. — Он кивнул на мою обычную куртку. — Так что считай, тебе повезло с попутчиками.

Сивилла, всё ещё слегка надутая, принялась выкладывать на откидной столик коробочки с печеньем, пирожными и маленький термос.

Поезд дёрнулся и медленно поплыл вдоль перрона. Разговор потек сам собой. Эдгар оказался отличным парнем: он без умолку рассказывал о школьных правилах, о том, как устроена жизнь в общежитиях, и иногда подшучивал над Сивиллой. Та постепенно оттаяла, увлеченно подтачивая свои запасы и запивая их соком из термоса. Время от времени она вставляла загадочные комментарии про призраков, исчезающие ступеньки и летающие лестницы, которые, по её мнению, должны были испугать обычного маглорожденного первокурсника.

В какой-то момент, зверски расчленяя… я хотел сказать, аккуратно разламывая шоколадную лягушку, Сивилла обвела купе взглядом и важно заметила:

— Вообще-то, Джон, тебе повезло, что мы тебя приютили. Это вагон Рэйвенкло, здесь обычно не жалуют чужаков.

Я изумился:

— Вы, вороны, что, помешаны на этом вагоне? Мне уже третий раз за час об этом говорят! И да — кто кого тут ещё приютил?

Трелони фыркнула, а Эдгар расхохотался.

— Всего третий? Легко отделался. Меня в прошлом году раз десять выставить отсюда пытались. — Он отсмеялся и добавил: — Вороны жуткие собственники и педанты. Любят, чтобы всё было по правилам, на своих местах и с этикеточкой. Если вагон считается их вотчиной, значит, так должно быть и точка.

Эдгар на мгновение посерьезнел.

— Но вообще-то ребята они неплохие. К ним на факультет идти можно, там ценят мозги. К нам, на Хаффлпафф, — ещё лучше, у нас спокойнее всего. Главное, к змеям не суйся. В Слизерине сейчас… — он неопределенно покрутил рукой в воздухе, — …всё очень сложно.

— Папа говорит, что страна сейчас как котел с Фелицис, чуть что — взорвется… Летом даже министр сменился. — вздохнула Трелони.

— Ясно… — Значит, скоро начнется. Помню, что война должна разразиться вскоре после отставки Нобби Лича.

Остаток пути прошел спокойнее. Мы доели печенье Сивиллы, запив его терпким соком из её запасов, и я даже успел вздремнуть под мерный стук колес, пока мои спутники негромко обсуждали предстоящие матчи по квиддичу. Когда за окном окончательно сгустились сумерки, я переоделся в школьную мантию. Ткань была непривычно тяжелой, но в целом — удобно.

Когда поезд наконец замедлил ход и за окном показалась тёмная платформа Хогсмита, Эдгар потянулся и хлопнул меня по плечу:

— Ну, Джон, удачи на распределении. Держись там.

На платформе нас встретил холодный горный воздух и оглушительный бас: — Первокурсники! Сюда! Первокурсники, ко мне!

Над толпой возвышался человек, чей рост заставлял задирать голову до боли в шее — в нем было добрых два с лишним метра. Он не казался рыхлым; напротив, под широкой грудью угадывалась медвежья сила, а намечающееся брюшко лишь добавляло его фигуре массивности и веса.

Густые темные волосы были причесаны, а черная, как смоль, борода длиной не больше ладони была аккуратно подстрижена. На нем был добротный егерский костюм из плотной ткани и кожаная куртка, потертая на локтях, но идеально подогнанная по его гигантской фигуре.

Хагрид — а никто иной это быть не мог — быстро построил нас парами и, пересчитав по головам, повел через густой лес по узкой тропинке. Идти было непросто: тропа то и дело уходила из-под ног, а корни деревьев переплетали землю. Единственным ориентиром, кроме фонаря далеко впереди, были магические светлячки — крошечные голубоватые искры, зависшие в ветвях вдоль дороги. Они давали ровно столько света, чтобы мы не переломали ноги в этом первобытном лесу.

Дорога привела нас к тёмному озеру. У самой кромки воды, едва заметно покачиваясь, ждала целая флотилия маленьких лодок. Хагрид короткими командами распределил нас по четверо. Мне в соседи достались две девчонки и паренёк с серыми, почти седыми волосами. Одна из девчонок — курносая брюнетка — одарила меня презрительным взглядом. Великан занял отдельную лодку, которая заметно просела под его весом.

— Вперед! — скомандовал он, и лодки, плавно заскользили по зеркальной глади.

Наш провожатый держался во главе строя, освещая путь своим фонарём. Всего я насчитал около пятнадцати лодок, растянувшихся по воде ровной цепочкой. Мы миновали скальный навес, погрузились в сырой, пахнущий тиной и вековым камнем грот, а когда выплыли с другой стороны — я замер.

Хогвартс был огромен. Он не просто стоял на скале — он вгрызался в неё своими башнями и зубчатыми стенами. Темный силуэт на фоне звездного неба подавлял своей мощью. В редких окнах горел тусклый свет, похожий на немигающие глаза спящего зверя.

Я почувствовал странный физический эффект. В голове появилась необычайная легкость, словно давление внутри черепа наконец выровнялось с внешним миром. Дышать стало свободнее — здесь магия была не точечным импульсом, как у меня в приюте, а самой атмосферой. Но вместе с этой легкостью пришло иное чувство.

Замок давил. Он создавал ощущение неприступной крепости, древней и равнодушной. Глядя на эти стены, я не чувствовал себя «дома».

— Красиво, да? — шепнул кто-то сзади.

Я кивнул. Красиво. И страшно. И невероятно.

Лодки ткнулись в каменный причал, и Хагрид, выбравшись на берег, принялся вытаскивать нас за руки, помогая не оступиться на скользких ступенях. Мы поднялись по каменной лестнице, прошли через тяжёлые дубовые двери и оказались в небольшом помещении — что-то вроде прихожей перед главным входом.

— Ждите здесь, — прогудел Хагрид. — За вами скоро придут. Никуда не выходите, ясно?

Он вышел, оставив нас одних. Я привалился к холодной стене и огляделся. Детей было немало — около шестидесяти-семидесяти человек. Сейчас, до того как война начнет выкашивать целые магические семьи, поток был плотным.

Большинство ребят выглядели воодушевленными: они сбивались в группки, шептались, кто-то даже пытался хвастаться знанием заклинаний. Было видно, что многие знакомы с пеленок — дети из магических семей чувствовали себя здесь как на празднике.

И на их фоне резко выделялись «одиночки». Напряженные, с широко раскрытыми глазами, они жались к стенам и озирались по сторонам с плохо скрываемой тревогой. Маглорожденные. Я поймал взгляд одного такого — светловолосого мальчишки в чуть помятой мантии, — и мы понимающе кивнули друг другу.

Минут через пять дверь распахнулась. В комнату вошла стройная ведьма в изумрудно-зеленой мантии. Минерва Макгонагалл в свои тридцать с небольшим была воплощением строгой грации. Темные волосы, собранные в аккуратный пучок, острые черты лица и очки в тонкой оправе придавали ей грозный и требовательный вид. Она выглядела деловой и сосредоточенной, но в уголках её глаз читалось едва заметное волнение.

— Первокурсники, — произнесла она строго, сразу оборвав лишние разговоры. — Пожалуйста, следуйте за мной. Не толпитесь и не отставайте.

Она развернулась, и мы, затаив дыхание, потянулись за ней.

Когда двери распахнулись, на нас обрушился свет и гул голосов сотен учеников. Зал был невероятным. Четыре длинных стола, за которыми уже сидели старшекурсники, уходили вдаль, к столу преподавателей.

Над головами действительно парили тысячи свечей — их огни отражались в кубках и тарелках, создавая золотистое марево. Но самое поразительное было вверху: вместо потолка там сияло ночное небо, усыпанное звездами, точь-в-точь такое же, как снаружи.

В воздухе витал густой аромат: пахло старым деревом, воском свечей, чистотой горного воздуха и чем-то неуловимо сладким — магией в чистом виде.

— Встаньте здесь, — распорядилась Макгонагалл, указывая нам на место перед помостом.

Напротив нас, на простом табурете, лежала старая, потертая, вся в заплатах остроконечная шляпа.

* * *

«Ну что, Джон, вот и настал момент истины, — выдохнул я мысленно. — Заберут на опыты, повесят обеты или отправят в Азкабан? А может, сразу прибьют чтобы не мучился…»

Смысл терзаться? Все-равно рано или поздно я бы оказался на этом стуле… Если шляпа читает мысли — то все плохо, а вот если только эмоции или склад ума, то с этим можно работать.

Шляпа начала петь свою песню про факультеты: что-то о чести, хитрости, трудолюбии и уме, но я почти не слушал — слишком нервничал. Когда шляпа замолкла, зал взорвался аплодисментами. Макгонагалл шагнула вперёд, разворачивая длинный пергамент.

— Когда я назову ваше имя, вы выходите вперёд, садитесь на табурет и надеваете шляпу, — её голос звенел в наступившей тишине. — Начнём.

Она поднесла список к глазам:

— Булстроуд, Вайолет!

К табурету вышла плотная девочка с тяжелым подбородком. Странно… вызывают не по алфавиту? Через секунду Шляпа объявила:

— СЛИЗЕРИН!

Вайолет под одобрительный гул направилась к крайнему столу.

— Олдридж, Джон! — звонко произнесла Макгонагалл.

Что, уже? Пол под ногами казался ватным. Сотни глаз смотрели на меня, но я старался не думать об этом.

Сел на табурет. Шляпа была твёрдой и холодной, но когда она опустилась на мою голову — мир исчез.

— Хм-м... Какая зрелая душа. — раздался скрипучий голос в голове. — Редко встретишь такую... сформированную структуру в одиннадцать лет.

Я замер, стараясь не дышать и судорожно забивая мысли всякой чушью, но Шляпа лишь тихо и сухо рассмеялась.

— Не нужно так бояться, юноша. Я слышу лишь то, что ты сам хочешь мне открыть. Твои секреты останутся с тобой, если ты того желаешь.

Я мысленно выдохнул и постарался успокоиться. Играем.

— Давай посмотрим... — продолжила она. — Гриффиндор? Нет. В тебе нет той безрассудной страсти и желания бросаться в огонь ради других. Ты слишком ценишь свою жизнь. А вот Слизерин... О, здесь тебе было бы самое место. Жажда контроля, стремление подчинить себе обстоятельства и недюжинные амбиции. Ты мог бы стать там великим.

«Только не Слизерин!» — почти закричал я в мыслях. — «Я маглорожденный, а там сейчас кипит котел из фанатиков. Мне нужно учиться, мне нужны знания и покой, а не политические интриги и борьба за чистоту крови. В таких условиях нормальная учеба невозможна!»

— Ради знаний, говоришь? — Шляпа засомневалась. — Тогда, может быть, Рэйвенкло? Там оценят твою страсть к учёбе.

«В Рэйвенкло, конечно, здорово, но... Там слишком много одиночек. Каждый сам за себя. А я устал быть один. В поезде я встретил одного парня с Хаффлпаффа. Эдгара. Он показался мне... нормальным. Дружелюбным. И Сивилла, она из воронов, но тоже... В общем, на Хаффлпаффе, говорят, всегда помогут. А мне это нужно».

Я усилием воли попытался вызвать в себе ощущение тоски — по дому, по друзьям, по тому, чего у меня никогда не было. Одиночество приютского ребёнка, который всю жизнь держался сам за себя и мечтал о том, чтобы хоть кто-то был рядом.

— Хитро, — хмыкнула шляпа. — Ты транслируешь это вполне осознанно, маленький слизеринец…

Да что б тебя…

«Пожалуйста, можно мне на Хаффлпафф?» — взмолился я.

Шляпа молчала долго. Очень долго, как мне показалось.

— Что ж, раз ты точно знаешь, чего хочешь… — Шляпа вздохнула, словно смиряясь с моим упрямством. — Пусть будет так.

— ХАФФЛПАФФ! — выкрикнула она на весь зал.

Я стянул шляпу, чувствуя, как по спине скатывается капля холодного пота. Реальность обрушилась на меня грохотом аплодисментов с правой стороны зала.

Стол Хаффлпаффа гудел. Ребята в желто-черных галстуках бурно аплодировали, встречая нового барсука. Ближайшая к помосту и преподавательскому столу часть скамей была предусмотрительно оставлена пустой — для нас, первачков.

Я плюхнулся на ближайшее свободное место, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Ученики сидели вперемешку, без строгого разделения по курсам. Сидящий напротив старшекурсник приветливо кивнул:

— Добро пожаловать в Хаффлпафф, Джон! Я Джейми Фосетт, староста. Не дрейфь, у нас хорошо. Поможем, если что.

— Спасибо! — выдохнул я. — А долго я там сидел?

— Да не, секунды три, — усмехнулся Джейми. — Видимо, Шляпе сразу стало ясно, что ты наш парень.

Всего лишь? А по ощущениям пара минут точно прошла. Я нашел взглядом Эдгара Боунса — он сидел чуть дальше по столу. Заметив мой взгляд, Эдгар вскинул сжатый кулак и широко улыбнулся, безмолвно поздравляя с тем, что «план сработал».

Тем временем толпа первокурсников в центре зала постепенно редела. Я прислушивался к именам — интересно же, с кем в одном потоке мне придется существовать следующие семь лет.

— Бут, Малкольм! — ГРИФФИНДОР!

— Гринграсс, Роджер! — о, мой седовласый сосед из лодки. — СЛИЗЕРИН!

— Монтегю, Патриция! — СЛИЗЕРИН!

— Лонгботтом, Фрэнк! — прозвучало над залом.

О, какие люди…

К стулу вышел коренастый парень с чуть растерянным, но упрямым выражением лица. Он шел так, словно готовился к бою. Шляпа едва коснулась его головы и гаркнула:

— ГРИФФИНДОР!

— Экерли, Стюарт! — РЭЙВЕНКЛО!

— Пенхалигон, Артур! — ХАФФЛПАФФ!

— Фоули, Алиса! — ГРИФФИНДОР!

Распределение тянулось. Я краем уха прислушивался, отмечая, что Слизерин и Гриффиндор звучат чаще других. Рядом со мной постепенно появлялись соседи: ещё двое первокурсников-хаффлпаффцев устроились рядом, кто-то поздоровался, кто-то просто кивнул.

— Амбридж, Долорес!

Я вскинул голову. К табурету выходила та самая вредная девчонка из лодки, которой я чем-то не понравился. Ну здравствуй, будущий ужас Хогвартса…

Шляпа, едва коснувшись её головы, выкрикнула:

— СЛИЗЕРИН!

Когда распределение наконец закончилось, Дамблдор поднялся со своего места. На фоне остальных учителей, в своей синей мантии, усыпанной звёздами, директор выглядел довольно эпатажно. Несмотря на почтенный возраст, в его облике ещё не было той окончательной белизны, которую я привык видеть в кино. Он уже носил свои знаменитые очки-половинки и выглядел глубоким стариком, но длинная борода была лишь наполовину седой, в ней ещё отчетливо читались рыжие пряди, которые в свете сотен свечей казались живым пламенем. Он раскинул руки, приветствуя зал:

— Добро пожаловать, друзья! Добро пожаловать в новый учебный год в Хогвартсе! Знаю, как все вы голодны и ждёте ужин — я ведь и сам такой. — По залу прокатилась волна смешков. — Так что не буду мучить вас долгими речами. Скажу просто — да будет пир!

В ту же секунду столы наполнились напитками и золотыми блюдами со всевозможными яствами. Зал взорвался аплодисментами и одобрительными криками — студенты явно разделяли философию директора.

— Ничего себе, — выдохнул я, накладывая себе в тарелку всего понемногу.

Рядом со мной сидели трое парней. Один — круглолицый и веснушчатый — тут же представился:

— Привет, парни, я Оливер Браун. А ты Джон, да?

— Джон Олдридж, приятно познакомиться.

Второй, коренастый блондин, протянул руку:

— Тобиас Уилкинс. Можно просто Тоби.

Третий, сидевший чуть поодаль, даже не повернулся. Худощавый брюнет с насупленным взглядом, он молча ковырялся в тарелке. Ну и ладно…

Пир шёл своим чередом. Краем уха я уловил разговор старосты слева — Фосетт что-то помечал на клочке пергамента, переговариваясь с соседом:

— ...девятнадцать у Слизерина, восемнадцать у Гриффиндора, — тихо считал Джейми. — У нас тринадцать, у воронов всего десять.

— Нехорошо, — вздохнул второй голос. — В прошлом году баланс был ровнее.

После ужина старосты быстро отвели нас в гостиную и распределили по комнатам. Всего новеньких было тринадцать человек — шесть мальчиков и семь девочек. Парней разделили по трое. Мне в соседи достались Оливер Браун и нелюдимый парень из-за стола по фамилии Эбботт.

— Эдмунд Эбботт, — буркнул он, даже не глядя на нас. Он с грохотом захлопнул крышку своего сундука, ясно давая понять, что разговоры окончены. Браун только пожал плечами и принялся натягивать пижаму. Мне же было уже всё равно, завтра с ним разберёмся. Всего, чего я сейчас желал, — это упасть на кровать и провалиться в сон. Наконец-то этот долгий день закончился.

Проснулся я от тишины. В приюте утро всегда начиналось с шума — лязга вёдер, топота ног, криков воспитателей. Здесь было тихо. Только где-то далеко ухало, будто вздыхал сам замок, да мерно сопели соседи.

Я тихо сполз с кровати и машинально заправил её — спасибо приютским привычкам. Часы показывали только половину седьмого утра. Интересно, во сколько тут подъём? Быстро одевшись и приведя себя в порядок, я решил не будить соседей. Пусть спят, пока есть возможность; судя по вчерашнему виду Эдмунда, характер у него спросонья будет ещё более сахарным.

Гостиная Хаффлпаффа в утренних сумерках казалась еще уютнее. Золотистый свет только-только начинал подсвечивать медные светильники и мягкие кресла-мешки, а в небольших круглых окнах, расположенных почти на уровне земли, виднелась мокрая трава и редкие цветы. К моему удивлению, я был не один. У камина, на огромном пушистом ковре, сидели две девчонки-первокурсницы. Перед ними лежала раскрытая карта Хогвартса, которую они азартно обсуждали шепотом.

— Если пойдём через кухню, то точно опоздаем, — шептала тоненькая девочка с копной рыжих волос. — Мама говорила, эльфы могут закормить до смерти ещё до первого урока.

— Зато мы будем самыми сытыми покойниками в замке, Розмари, — ответила ей вторая, поправляя очки.

— Ой, смотри, тут кто-то есть! — Рыжая заметила меня и, ничуть не смутившись, подошла ближе. — Привет! Ты тоже первокурсник? Я Розмари Твид, а это Эбигейл Вейн. Можно просто Эбби.

— Джон Олдридж, — кивнул я. — Вы чего так рано?

— Да потому что кое-кто, — Эбби выразительно посмотрела на подругу. — решил, что первый день в Хогвартсе — идеальное время для экскурсии в пять утра.

— Экскурсии по карте. Но зато теперь я знаю, где здесь всё! — Розмари ничуть не обиделась. — А ты чего читаешь? Зельеварение? И не лень тебе заниматься, уроки же ещё не начались!

Я открыл рот, чтобы ответить, но сверху раздался грохот, и в гостиную буквально влетела старшекурсница. Она выглядела так, будто не спала всю ночь, но при этом была заряжена энергией, как грозовая туча. Её галстук был слегка ослаблен, а на груди поблескивал значок старосты.

— О, живые души! — она упёрла руки в бока, завидев нас. — Я Мэделин Уорбек, шестой курс, ваша староста. И я крайне признательна, что мне не придётся выковыривать вас из кроватей лично. Но, — она хищно улыбнулась, — раз вы уже на ногах, у меня есть для вас почётное задание.

Она взглянула на часы на стене:

— Сбор здесь через десять минут. Бегите в спальни и поднимайте остальных. Если через десять минут чей-то нос не будет торчать в этой гостиной, я применю заклятие бодрости. Поверьте, оно вам не понравится.

Мы сорвались с мест. Я влетел в нашу комнату и бесцеремонно тряхнул Оливера за плечо, а затем постучал кулаком по изножью кровати Эбботта.

— Подъём! Староста Уорбек обещала проклясть любого, кто не явится через десять минут.

Эдмунд подорвался так, будто под ним вспыхнул порох.

— Что? Какое проклятие? — пробормотал он, запутавшись в одеяле.

Я махнул рукой и выскочил в коридор будить вторую комнату. Из другого крыла уже доносились крики, топот и чей-то возмущённый визг. Похоже, девчонки справлялись не хуже меня.

В итоге вся наша честная компания — тринадцать заспанных, взъерошенных первокурсников — собралась в гостиной только через двадцать минут. Мэделин Уорбек показательно постукивала носком ботинка по каменному полу, демонстрируя ледяное недовольство. Старшекурсники, уже успевшие спуститься в гостиную, старались обходить её по широкой дуге, кидая сочувственные взгляды в нашу сторону.

— Двадцать минут, — отчеканила она. — Двадцать минут, чтобы спуститься в гостиную. Это позор, а не сбор.

Сверху раздался смешок — Джейми Фосетт, облокотившись о перила галереи второго этажа, наблюдал за происходящим с явным удовольствием.

— Расслабься, Мэделин, — лениво протянул он. — Первое утро, все живые и на месте, уже хорошо. Помнишь прошлый год?

Так, а вот сейчас не понял. Это сейчас шутка про живых была или они просто кого-то временно потеряли? Надеюсь, что потеряли…

— Ты не помогаешь, Джейми, — огрызнулась она, но в уголках её губ дрогнула улыбка. — Итак, барсучата, слушайте внимательно. Сейчас мы идём на завтрак, где вы получите расписание. И упаси вас Мерлин потеряться по дороге...

После разноса от Мэделин мы наконец-то добрались до Большого зала. Завтрак оказался не хуже вчерашнего пира — чай, омлет, тосты, джем, сосиски, и всё это в неограниченных количествах. Там мы наконец нормально перезнакомились всем курсом.

Трое парней из второй комнаты: Тобиас Уилкинс — его я знал, Артур Пенхалигон и Алан Риверс. Статус крови у них на лбу написан не был, но выглядели ребята вполне спокойными и довольными, так что думаю, они все-таки из магического мира. Наша прекрасная половина: уже знакомые по гостиной Розмари Твид и Эбигейл Вейн, Шарлотта Фэйрфакс, Меган Брук и Пруденс Хорнби. Имена двух других девочек не запомнил.

Расписания нам раздавал Джейми, обходя стол с пачкой пергаментов.

— Так, первокурсники, ловите. У вас в этом году расписание плотное, но ничего страшного.

Понедельник:

1. Травология (Гриф.)

2. ЗОТИ (Гриф.)

3. История магии (все)

4. Чары (Рейв.)

Вторник:

1. Трансфигурация (Рейв.)

2. -

3. -

4. Астрономия (в полночь)

Среда:

1. Зельеварение (Гриф.)

2. Травология (Гриф.)

3. Чары (Гриф.)

4. -

Четверг:

1. Полёты (Слиз.)

2. -

3. ЗОТИ (Гриф.)

4. История магии (все)

Пятница:

1. Зельеварение (Гриф.)

2. Трансфигурация (Слиз.)

3. Астрономия (все)

4. -

— Хаффлпафф чаще всего с Гриффиндором, — пояснил Джейми, заметив мой взгляд. — Слизерин с Рэйвенкло обычно. Так исторически сложилось. Но иногда чередуемся для разнообразия. Так, сейчас обратно в гостиную за учебниками и пергаментами, и через полчаса выдвигаемся на Травологию, её ведет наш декан.

Помона Спраут оказалась молодой, слегка пухлой приземистой женщиной с растрёпанными темными волосами. Она с улыбкой встретила нас у входа и сразу взяла быка за рога:

— Добро пожаловать в теплицу номер один. Здесь мы работаем с безопасными растениями. Если будете хорошо себя вести — к концу года попадёте в теплицу номер три, где у меня растут настоящие красавицы. А пока — знакомьтесь с мандрагорой.

Надо же, только первый урок, а мы начинаем с оружия массового поражения. Прелестно. Разве это не материал второго курса?

— Пока они маленькие и безобидные. Но будьте осторожны и берегите пальцы! А сейчас надевайте наушники, прижимайте их поплотнее! И повторяйте за мной.

Мы пересаживали ростки, рыхлили землю, поливали каким-то зелёным раствором. Розмари умудрилась перепачкаться подкормкой, но в остальном все наши отлично справились. Среди гриффиндорцев не обошлось без жертв — один паренёк был недостаточно внимателен. Рассада не растерялась и тяпнула его так, что парень с воплем (наверное) носился по теплице, пока его не поймала Спраут.

Как только урок закончился, нас подхватила Энн Пеппер, староста Гриффиндора, — высокая брюнетка с пятого курса, и вместе со своими подопечными повела на ЗОТИ.

Преподавателем ЗОТИ оказался мужчина лет сорока с уставшим взглядом и военной выправкой. Гарольд Торн, бывший аврор, сразу дал понять, что на интерес к предмету ему плевать. Он коротко и сухо провел лекцию об основах безопасности в магической Британии: в какие места лучше не соваться, чего делать нельзя, а если мы все-таки умудрились попасть в беду — к кому можно обратиться за помощью. Впечатление он производил двоякое: вроде и говорит человек о полезных вещах, но делает это так, что мозги начинают скрипеть от канцелярита. Надеюсь, практика будет повеселее… Интересно, то проклятье на должности уже действует? Надо будет спросить старосту.

На обед нас ждал классический английский ланч. И конечно, легендарный тыквенный сок. Когда я сделал первый глоток, то чуть не поперхнулся. Слишком приторный и пряный, с отчетливым привкусом тыквы — какая же гадость! А вот мои соседи его хлебали с видимым удовольствием. Может, у них в магических генах любовь к этой гадости прописана?

— Ты чего кривишься? — удивился Оливер.

— Непривычно, — буркнул я, отодвигая стакан. — Слишком сладко. Как жидкая конфета.

— Ну ты даёшь, — хмыкнул Тоби. — Это же классика!

Похоже, нужно срочно устраивать рейд на кухню и разбираться, как можно получить на обед нормальный чай или хотя бы воду.

После обеда Джейми взял нас в оборот и опять отправил вместе с грифами на Историю Магии. Пытаться не заснуть на ней после сытного обеда было настоящей пыткой. Я-то думал, что фанфиках преувеличивают про Бинса — ну не может в лучшей, если не единственной школе в стране, мертвец преподавать один из основных предметов. И ладно бы действительно преподавал, даром что призрак — у каждого свои недостатки, но делать это подобным образом? Нудно, монотонно, и да — реально про какое-то восстание гоблинов…

Похоже, наши старосты договорились между собой об опеке, потому что потом нас сразу подхватил староста Рэйвенкло и отвел вместе со своими на Чары, где нас уже ждал профессор Флитвик. Этот невысокий профессор явно имел среди предков представителя нечеловеческой расы, но, к счастью, не производил такого отталкивающего впечатления, как я опасался. Он дождался, пока мы рассядемся, и начал без предисловий:

— Заклинания, молодые люди, это не просто взмах палочкой и заученные слова. — вещал Флитвик со своего постамента. — Основа всего — концентрация. Если ваш разум блуждает, заклинание не сработает или, что хуже, сработает не так, как надо.

Он обвел взглядом притихший класс.

— Второе — внимательность. Вы должны точно представлять, на что направляете заклинание и какой хотите получить результат. Магия не терпит приблизительности.

— И третье — самодисциплина, — Флитвик поднял палец. — Палочка — это всего лишь концентратор и проводник вашей воли, а не волшебная палка, которая все сделает за вас. Чем лучше вы контролируете себя, тем лучше контролируете магию.

Он сделал паузу и продолжил уже строже:

— И запомните раз и навсегда: никаких экспериментов в коридорах! Коридоры в Хогвартсе длинные, там всегда кто-то ходит, и даже безобидное на первый взгляд заклинание может привести к беде. Я не хочу, чтобы мои ученики летали по больничному крылу с рогами на голове только потому, что решили проверить, как работает заклинание превращения.

Кто-то хихикнул, но Флитвик даже не улыбнулся.

— И не вздумайте тренироваться в гостиных или людных местах. Для этого есть пустые классы, двор и, в конце концов, специально отведенные для практики зоны. В общественных помещениях вы можете задеть других учеников, и поверьте, последствия бывают крайне неприятными.

Он вздохнул и снова стал похож на добродушного старичка.

— А теперь — к практике. Для начала займемся отработкой базовой артикуляции и постановкой кисти. А потом мы с вами попробуем сотворить ваши первые чары!

И да, можете меня поздравить — в конце урока я наконец произнес свое первое официальное заклинание — Люмос. Чуть было не зажег его без слов, на одной лишь воле. Вот был бы конфуз, хе-хе… И на этой счастливой ноте, а провалившихся среди нас разумеется не было, этот долгий учебный день наконец закончился.

* * *

В тот же день, после ужина Уорбек выдернула меня и Меган Стоун на разговор к декану.

— Присаживайтесь, дети, не стесняйтесь. — начала она, внимательно глядя на нас. — Я вызывала вас, потому что вы оба выросли в мире маглов. Это не плохо и не хорошо, просто это значит, что есть вещи, о которых вам нужно рассказать отдельно.

Спраут вздохнула и продолжила:

— Первое и самое главное: никогда, слышите, никогда не подписывайте ничего, не прочитав и не поняв до конца, особенно чужими перьями. В магическом мире подписи могут иметь настоящий вес. Никогда не давайте клятв «честным словом» или «магией» — это может стоить вам сил.

Она сделала паузу, помешивая чай.

— Второе. Вы, наверное, знаете, что в магическом мире действует Международный статут о секретности. Магия должна оставаться скрытой от маглов. Поэтому запомните твёрдо: никакого колдовства на каникулах. Совсем. Ничего. Даже если очень хочется показать родителям или друзьям. За этим следят строже, чем вы думаете, и наказания серьёзные.

— Третье — и это напрямую вытекает из второго: никаких разговоров о магии с маглами. Даже с близкими. Даже если они что-то подозревают. Даже если они видели странные вещи, — декан отложила ложку и посмотрела на нас поверх очков. — Ваше дело — уклоняться, отшучиваться, но ни в коем случае не подтверждать и не рассказывать подробностей. Есть специальный отдел в Министерстве, который занимается подобными инцидентами, но лучше до них не доводить.

— А если они уже знают? — осторожно спросила Меган. — Ну, мои родители видели, как я случайно склеила чашку. И профессор с ними говорила.

Спраут вздохнула:

— Родителям — можно. Но даже тогда — минимум деталей. Чем меньше знают, тем безопаснее для всех.

Меган испуганно шмыгнула носом, а я невольно сжал пальцы на коленях. Спраут заметила это и чуть смягчила тон:

— Я знаю, это звучит пугающе. Но на самом деле всё просто: будьте осторожны, думайте головой и не лезьте в авантюры. Магия — это дар, но с ним приходит и ответственность. Но я уверена, что вы справитесь, — мы с Меган переглянулись и кивнули.

— И по поводу взаимоотношений в Хогвартсе. Хаффлпафф — дружелюбный факультет, мы ладим со всеми. Но будьте осторожнее с гриффиндорцами, они иногда бывают слишком порывистыми и могут втянуть вас в свои разборки, а вам это совершенно лишнее. А со слизеринцами... — она сделала паузу, — лучше держаться вежливо, но на расстоянии. Сейчас там непростая обстановка. Не лезьте к ним, и они не полезут к вам.

— А если все-таки полезут? — решил уточнить.

— Приходите ко мне или старостам. Или к любому преподавателю. Не пытайтесь решать сами, особенно заклинаниями. В остальном — просто учитесь, знакомьтесь, наслаждайтесь замком. — она добродушно улыбнулась. — Здесь пройдут лучшие годы в вашей жизни, уж поверьте ребятки.

Мы вышли из кабинета декана, и я почувствовал, как напряжение потихоньку отпускает плечи. Вообще-то правильно, что нас собрали и объяснили. В магическом мире действительно куча подводных камней, о которых простой маглорождённый даже не догадается. Клятвы, подписи, запреты — декан заработала в моих глазах пару плюсиков, подняв эту тему.

С магией на каникулах все понятно — надо будет искать какую-нибудь заброшку и работать моей старой палочкой на всякий случай. Правда вопрос — отслеживается ли магия в обычном мире в принципе? В качестве контроля над слишком хитрыми маглорожденными…

— Чего вы такие пришибленные? — Мэделин Уорбек, дожидавшаяся нас у поворота, внимательно посмотрела на наши лица. — Похоже, декан выдала вам «проповедь о выживании»?

— Скорее краткий курс о том, как не влипнуть в рабство, не сесть в тюрьму и не умереть от случайного чиха в министерских кабинетах, — буркнул я, нагоняя старосту. — Очень вдохновляющая беседа для одиннадцатилетнего ребенка.

Меган издала какой-то задушенный звук, похожий на всхлип. Уорбек на секунду опешила, а потом расхохоталась.

— Ох, Олдридж, ты даёшь! — отсмеявшись, она дружелюбно ткнула меня в плечо. — Не драмь. Спраут просто обязана предупредить, это её работа. Но если честно — в Хогвартсе вам ничего не угрожает. У нас есть директор Дамблдор, а его авторитет — это щит помощнее любых министерских законов. Он один из сильнейших магов Европы, если не всего мира, и он не позволит обижать своих учеников, из какого бы мира они ни пришли.

Она обвела рукой массивные каменные стены.

— Да и сам замок... он не так прост, как кажется. Хогвартс изначально строили как школу, и он не позволит навредить своим ученикам, будь то преподаватель или другой ученик. Главное — не лезьте на рожон и слушайте, что вам говорят.

Меган заметно расслабилась и даже улыбнулась.

— А по поводу каникул, — добавила Уорбек уже буднично. — Тут главное не паниковать. Если совсем припрёт — пишите старостам или сразу профессорам. Они подскажут, что делать. А так — просто не выпендривайтесь перед магловскими друзьями, и всё будет хорошо.

* * *

Вечером, когда мы разошлись по кроватям, завязался первый нормальный разговор. Оливер Браун оказался парнем простым.

— У меня мама в Министерстве работает, в отделе связи, а отец — начальник отдела в лондонском банке, — рассказывал Оливер, аккуратно расставляя учебники на тумбочке. — Он, в общем-то, всегда знал о магии. Видел, как мама колдует, да и мои стихийные выбросы… ну, их сложно было не заметить. Мама его годами к этому готовила, твердила, что письмо обязательно придёт. И всё равно, когда сова влетела в окно с моим приглашением, он прямо почернел от расстройства. Даже не знаю, на что он надеялся? Что пронесёт?

— Вполне возможно, — хмыкнул я. — Мало кому захочется отпустить сына неизвестно куда практически на весь год.

— А твои как отреагировали?

— Кхм… — как бы отболтаться, чтобы не вызвать жалость или отчуждение. — Я в общем-то сирота, жил в приюте. Но наш директор был в шоке, когда к нему пришел профессор и продемонстрировал магию. Свои же выбросы я скрывал, чтобы не было проблем.

— Ой, извини… — Оливер смутился.

— Да ничего, — отмахнулся я. — Там вполне нормально, жить можно.

Со стороны кровати Эдмунда раздалось отчетливое, полное желчи фырканье.

— Полукровка из магловского мира, да сирота оттуда же. — процедил он, не отрываясь от книги. — И угораздило же меня попасть в одну комнату с вами.

— Так предложи кому-нибудь из соседей поменяться. — ну а что, и нам дышать свободнее, и этот сноб немного успокоится. — Или попроси у старосты отдельную комнату.

— Я предлагал, но никто не хочет! — Ничего себе, и когда только успел? — А староста сказал, что отдельные комнаты предоставляют только на старших курсах, — он что, реально себе отдельные покои просил?

Эбботт сел на кровати и отбросил книгу.

— Меня вообще тут не должно быть! — Похоже парня наконец прорвало… — Я хотел в Рэйвенкло, или хотя бы в Слизерин. Дед всегда говорил, что Хаффлпафф для слабых, и настоящему чистокровному там не место!

Мы с Брауном переглянулись. Эдмунд смотрел на нас зло и одновременно с этим растерянно, с каким-то вызовом. Ясно. Очередная жертва семейных ожиданий…

— Слушай, Эдмунд, — начал Оливер примирительно. — Мы ж не виноваты, что ты тут оказался. Можем вообще не общаться, если хочешь. Сиди себе в углу, зубри что-нибудь. Но нам ведь еще несколько лет вместе учиться, так может, попробуем просто жить мирно?

— И жизнь на Хогвартсе не заканчивается. — добавил я. — Тем более, разве зависит твоя сила или потенциал как мага от факультета? Если ты так хотел в Рэйвенкло — возьми и докажи всем, что лучший ученик потока сидит здесь, в подземельях Хаффлпаффа.

Эдмунд набрал в грудь воздуха, но сразу сдулся и резко задернул полог кровати. Мда, вот и поговорили. Надеюсь, он сделает определенные выводы. Несмотря на свои слова, парень вовсе не выглядит отмороженным фанатиком. Импульсивным, эмоциональным и накрученным своей роднёй — да.

Браун лишь беззвучно и театрально похлопал в ладоши и показал мне большой палец. Ну хоть с одним соседом повезло — адекватный парень и быстро смекнул, что худой мир будет лучше постоянной ругани и вражды. После чего мы наконец-то выключили свет и отправились спать.

Первая неделя в Хогвартсе пролетела как один длинный, бесконечно утомительный и одновременно завораживающий день. Мы вставали, завтракали, тащились на уроки, обедали, снова тащились на уроки, ужинали и падали в кровати без задних ног. Хорошо хоть, эссе пока не задавали, только подготовку по учебникам. Свободное время нам разбавляли экскурсиями по замку: астрономическая башня, теплицы, больничное крыло и, конечно же, святая святых любого попаданца — Библиотека Хогвартса.

Помещение оказалось огромным — настолько, что терялось ощущение границ. Высоченные стеллажи из тёмного дерева уходили вверх, к потолку, теряясь в густых тенях под сводчатым потолком. Ряды книг тянулись бесконечными коридорами, и казалось, что здесь можно заблудиться не хуже, чем в лестничных пролётах. Между стеллажами под мягким светом ламп стояли длинные дубовые столы с тяжёлыми стульями, на полу кое-где лежали красные ковровые дорожки, приглушающие шаги. В воздухе висел густой, чуть сладковатый запах старой бумаги, кожи и типографской краски — запах знаний, накопленных веками.

За столом у входа сидела Ирма Пинс. Худая женщина с четко очерченными скулами и острым носом. Темные волосы, в которых уже проглядывала седина, были гладко зачесаны назад и скреплены на затылке заколкой. Глядя на неё, сложно было угадать возраст: такие женщины могут выглядеть одинаково и в сорок, и в семьдесят. Мадам Пинс проводила нашу группу внимательным любопытным взглядом поверх очков в тонкой оправе, после чего вернулась к чтению какого-то фолианта.

Жду не дождусь, когда смогу наконец-то свободно ходить по замку и занырнуть в библиотеку без присмотра. Не то чтобы я планировал что-нибудь криминальное, но просто жуть как хотелось почитать что-нибудь вне учебной программы. Эхх… а ведь ещё комнату для тренировок искать. Учебники-то я проштудировал еще в первую неделю в приюте, а кое-что из новенького даже успел попробовать в комнате — тот же Репаро. Но для полноценных занятий и экспериментов всё-таки нужно отдельное помещение, где я ничего случайно не сломаю.

Пока же я боролся с другой проблемой — перемещением по замку. Главным моим испытанием в Хогвартсе стали лестницы. Я всегда считал себя человеком с крепкими нервами, эдаким пофигистом-флегматиком. Но оказалось, что я до дрожи в коленях боюсь высоты.

Когда в первый раз массивная каменная дуга внезапно заскрипела и начала медленно дрейфовать в сторону другого пролета, зависая над бездонной пропастью главного холла, внутри меня всё перевернулось, и я намертво вцепился в перила. Казалось, стоит отпустить единственную точку опоры — и я потеряю равновесие, кубарем скатившись вниз. В общем, побелевшие пальцы я отпустил только когда лестница вновь чётко зафиксировалась на новом месте.

Мои сокурсники только потешались, глядя на меня. А сами прыгали на отходящую лестницу, носились по ней в полёте или перевешивались через перила посмотреть с высоты. Сумасшедшие маги. А ведь тут где-то должны быть ещё исчезающие ступеньки…

Вдобавок, пролеты двигались по какому-то интуитивному, почти издевательскому капризу, заставляя нас делать незапланированные крюки через половину замка. Кто-то из старшекурсников сказал, что система есть и надо её просто уловить, ну или почувствовать. Но это, пожалуй, как-нибудь потом. Наверное.

Большая часть уроков у нас была в паре с Гриффиндором. Грифы нашего потока, как и полагалось львятам, были наглыми, громкими и самоуверенными. Не скажу, что полными засранцами, но стайный инстинкт плюс чувство вседозволенности создавали весьма неприятное впечатление. Главным заводилой и возмутителем спокойствия у них был, как ни странно, Фрэнк Лонгботтом в компании Стёрджиса Подмора. Пошутить над своим ближним? Сломать что-нибудь на Травологии? Устроить эксперимент на Зельеварении? К этим ребятам.

Мне искренне жаль профессора Слагхорна, у которого наверняка прибавилось седых волос из-за этих исчадий. Еще больше жаль молодую Макгонагалл — хоть мы и не пересекаемся с ними на Трансфигурации, но даже так, только за первый месяц я услышал о четырёх разносах и минимум трёх отработках, в которые влезли львята.

Рэйвенкловцы в свою очередь варились в собственном маленьком мирке. Общались они с нами неохотно, я бы даже сказал снисходительно, но без перегибов. Хотя по правде сказать, они и друг друга дичились, разговаривая только по делу. Странные ребята. Как по мне — довольно слабо приспособленные к жизни в обществе.

Пару раз в неделю, не считая общих лекций, мы пересекались и со Слизерином. Что о них можно сказать? Клубок змей, самый настоящий. В коридорах они держались компактными группами, разбившись на кучки по интересам. В их среде явно процветала иерархия, причем не по возрасту, а скорее всего по положению семьи в их табели о рангах. По отношению к хаффлпаффцам они не проявляли открытой агрессии — так, могли куснуть или отпустить мелкую колкость, чтобы потешить собственное эго. Забавно было наблюдать, как на общих парах по Истории магии и лекциях по Астрономии представители змеиного факультета старательно агрили гриффиндорцев. А те и рады влезть в какую-нибудь перепалку, благо пока всё держалось в определённых рамках.

Отчасти, мне повезло, что я попал в Хог именно в этот период. Лучше было бы только после падения Волдеморта, перед поступлением Поттера… Хотя нет. Вру. Иметь в качестве преподавателя молодого озлобленного Пожирателя смерти мне совсем не улыбается. Слагхорн в этом отношении, пожалуй, лучший из возможных вариантов. При всех своих мелких недостатках он действительно знает своё дело и умеет учить. Плохо только, что выпускаться из школы я буду в самый разгар войны — придется быть особенно осторожным на седьмом курсе.

Сейчас же самые одиозные представители обоих лагерей или уже выпустились, или ещё не поступили в школу. Исключение составляли только сестры Блэк, Рабастан Лестрейндж и Люциус Малфой. Последний учится на четвертом курсе, Рабастан и Андромеда — на пятом, а Нарцисса на третьем.

Негласной же королевой школы, в смысле префектом, была несравненная Беллатриса Блэк. Также, с удивлением узнал, что должность второго префекта и её напарника сейчас занимает хаффлпаффовец Корнелиус Фадж, наш будущий министр. Каюсь, в тот момент не смог удержаться от гомерического хохота, благо никто не понял его причины. Впрочем, что взять с маглорожденного?

К счастью, старшие слизеринцы, да и выходцы с остальных факультетов, не обращали внимания на мелочь вроде нас, и общались — ну или конфликтовали — преимущественно с представителями своего курса.

Главным источником информации о том, кто есть кто, стал для меня Эдгар Боунс. Разумеется, трудно ожидать от второкурсника глубоких познаний о всех и каждом, но для первого приближения его сведений хватало. Из известных персонажей на четвёртом курсе Хаффлпаффа учились Амос Диггори и старшая сестра Эдгара Амелия. Видел её — довольно строгая девочка, чем-то похожая на канонную Гермиону. На пятом курсе, кроме Рабастана и Андромеды, обнаружился также Эдвард Тонкс с Рейвенкло. В нём я узнал того самого старшекурсника-шутника из Хогвартс-экспресса. Также, на седьмом курсе Рейвенкло, среди прочих, числилась Рита Скитер, о которой Эдгар отзывался без особого энтузиазма. Остальные пока проходили по разряду «кто-то с такого-то курса». Я особо не настаивал — время ещё будет.

* * *

После очередного обеда, запитого приторным тыквенным соком, я твёрдо решил: пора разобраться с вопросом горячительных напитков в этом замке. В конце концов, нельзя же всё время пить эту сладкую тыквенную жижу. Ну или хотя бы надо иметь альтернативу.

Для начала я решил пойти по пути наименьшего сопротивления и спросить у соседей по спальне.

— Оливер, ты не в курсе, где тут кухня? — поинтересовался я, когда мы вернулись в комнату, чтобы забросить учебники.

Оливер, который в этот момент пытался распутать шнурки на ботинках, замер и уставился на меня с искренним недоумением.

— А что, тут есть отдельная кухня? — он моргнул. — Я думал, еда просто… ну, появляется на столах по команде Дамблдора. Или вроде того.

Я вздохнул. Понятно, уровень осведомлённости — нулевой. Повернулся к Эдмунду — тот в ответ на мой взгляд только фыркнул:

— Делать мне больше нечего, кроме как кухней интересоваться. Иди к домовикам сам, если приспичило.

— К кому?

— К эльфам, — буркнул он таким тоном, будто это все должны знать по умолчанию.

Ладно, с этими бесполезно, надо сменить тактику. Я вспомнил Розмари Твид и Эбигейл Вейн — тех самых девчонок, которые в первый же день азартно изучали карту замка у камина. Долго искать их не пришлось: подружки оккупировали угловой диван и увлеченно сражались в Плюй-камни. Судя по характерному резкому запаху и мокрому пятну на рукаве Розмари, она явно проигрывала.

— Привет, Розмари, Эбби, — я подошел ближе, стараясь держаться в стороне от их игры. — Помните, вы говорили что-то про «путь через кухню»? Не подскажете, где именно этот стратегический объект находится? А то я скоро превращусь в тыкву от этого сока.

— О, Джон! — Розмари тут же подняла голову и просияла, воспользовавшись паузой, чтобы отодвинуть от себя пахучие камни. — Конечно знаем! Это же совсем рядом, буквально в двух шагах от входа в нашу гостиную. Эбби, пойдем, покажем.

Эбби тяжело вздохнула, поправила очки и с сожалением посмотрела на выигрышную позицию на доске, но все же поднялась. — Идем, «спаситель». Только учти, если нас там закормят до смерти печеньем, это будет на твоей совести.

Они провели меня через несколько коридоров от гостиной нашего факультета. Мы остановились перед огромным натюрмортом, на котором красовалась массивная ваза с фруктами. Выглядела она как обычная декорация, если не знать секрета.

— Гляди, — Розмари заговорщицки подмигнула и потянулась к холсту.

Она аккуратно пощекотала указательным пальцем пузатую зеленую грушу и часть стены бесшумно подалась вперед.

За дверью оказалась огромная, наполненная паром и умопомрачительными запахами кухня. Десятки домовиков сновали между плитами, но стоило нам войти, как ближайший к нам эльф тут же бросил половник и с восторженным писком кинулся навстречу.

— Хаффлпаффцы! Юные волшебники пришли в гости! — он кланялся так низко, что едва не подметал носом каменные плиты.

Следом подбежали ещё двое, и через секунду нас уже усаживали за длинный деревянный стол, перед каждым возникали тарелки с печеньем, булочками и дымящимися кружками. Эбби обречённо вздохнула, но от печенья отказываться не стала.

— Спасибо, — сказал я, когда суета немного улеглась. — У меня тут вопрос. Можно на обедах и ужинах вместо тыквенного сока мне получать обычный чёрный чай? Ну, если не сложно.

Эльфы переглянулись. Тот, что встречал нас первым — кажется, он назвался Скиппи, — тут же закивал с такой скоростью, что я испугался, как бы у него голова не оторвалась.

— Конечно, молодой сэр! Только скажите, и Скиппи всё устроит! Чай, конечно, чай! Будет сэру чай!

Воодушевившись такой покладистостью, я решил рискнуть и зайти с козырей. — И еще... На завтрак. Можно ли вместо чая подавать мне кофе?

Эльфы замерли. Скиппи моргнул.

— Кофе? — переспросил он неуверенно. — Молодой сэр хочет кофе?

— Ну да, — пожал я плечами. — Если можно, конечно.

Скиппи посмотрел на своих сородичей, те на него. Казалось, я попросил что-то неслыханное.

— Кофе… — протянул другой эльф, постарше. — Маленькие господа редко просят кофе. Обычно старшекурсники, и то не все. Но если молодой сэр хочет — сделаем!

— С молоком, без сахара, — уточнил я.

Эльфы закивали с новым энтузиазмом, явно польщённые необычным заказом.

Думаю, надо бы как-нибудь отблагодарить этих неутомимых созданий. Магия домовиков же во многом завязана на служении и подпитке от хозяев или места. Я вспомнил то ощущение, когда выпускал импульс магии для сотворения заклинания. «А что, если?..»

Я отвел руку в сторону, раскрыл ладонь и сосредоточился. Я не стал визуализировать конкретное заклинание или формулу. Вместо этого я просто потянулся к тому источнику тепла внутри, который теперь чувствовал постоянно, и позволил магии выплеснуться наружу — не резким ударом, а мягким, рассеянным облаком, прямо в воздух вокруг нас.

Я не видел это зрением, но почувствовал в самом пространстве, как как эта бесформенная магия буквально за доли секунды уплотнилась и сформировалась в подобие миниатюрных ручейков, которые устремились в сторону эльфов. Скиппи и несколько эльфов поблизости, которые их поймали, замерли. Они зажмурились, их ноздри затрепетали, а на мордочках расплылось выражение абсолютного блаженства.

Сами домовики, кстати, ощущались как эдакие миниатюрные трансформаторы под нагрузкой. От каждого исходило такое плотное вибрирующее чувство, полное энергии, но на магию при этом не похожее.

— О-о-о... — выдохнул Скиппи. — Молодой господин очень добр! Спасибо, добрый господин!

О как, уже «господин», а не «сэр»… Девчонки, к счастью, ничего не заметили, списав всё на сквозняк или мою странную жестикуляцию. Вот и славно.

Вообще, меня поражает эта тотальная магическая глухота окружающих.

Я только что буквально выплеснул в воздух чистую энергию, от которой у домовиков едва не случился экстаз, а пространство вокруг на мгновение наэлектризовалось так, что волоски на затылке должны были встать дыбом. Но одиннадцатилетние маги? Они словно смотрят на мир как самые обыкновенные люди. Для них магия — это внешнее событие, громкий хлопок или яркая вспышка. Они не чувствуют её кожей, не слышат её гула в венах замка и уж тем более не замечают тонких эманаций, которые я только что развеял по кухне.

Эта детская толстокожесть порой пугает. Мы находимся в самом сердце древней крепости, буквально пропитанной силой столетий, а они воспринимают Хогвартс как обычную, пусть и немного странную школу с живыми картинами. Возможно, дело в возрасте, а возможно — в том, что я смотрю на этот мир не глазами восторженного ребенка, а взглядом человека, у которого зудит потребность докопаться до самой сути любого явления, разобрать его на составляющие и понять, как оно работает на самом деле. Или же моя связь с той стороной сделала меня слишком чувствительным к любым колебаниям фона...

Наконец, домовики нагрузили девочек корзинкой с выпечкой, от которой исходил одуряющий запах корицы и теплого теста, и мы смогли двинуться в обратный путь.

Мы шли по коридорам в сторону гостиной, и наш путь сопровождался не столько звуком шагов, сколько жарким спором моих сокурсниц.

— Забери это, я смотреть больше не могу на выпечку! — Эбби всучила мне плетеную корзинку, доверху набитую ароматными булочками.

— Так раздай другим девочкам, вон Розмари хотя бы, — я всеми силами отпихивался от сомнительного дара. Выглядело всё аппетитно, спору нет, но я и так довольно наплевательски стал относиться к физическим упражнениям. Не хватало мне еще булками объедаться — не успею оглянуться, как раздуюсь, словно Невилл Лонгботтом... тот, что из будущего. Или прошлого?

— Они там все поголовно сейчас «болеют» диетами! — кипела от возмущения Эбби. — Если узнают, что мы таскали с кухни вкусненькое, нас просто возненавидят. А если я еще и принесу им выпечку, то меня вовсе распнут за саботаж фигуры!

— Ты могла просто отказаться от подношения, — ехидно заметила Розмари.

— И обидеть этих милых ушастиков? — Эбби всплеснула свободной рукой. Так и запишем: обидеть домовиков это хуже, чем подвергнуться остракизму в женском коллективе… — У тебя нет сердца, Розмари Твид. А ты, — она ткнула в меня пальцем, — нам должен за экскурсию на кухню, так что забирай.

— Ладно-ладно, раз должен… — делать нечего, пришлось забрать. Отдам парням в комнате или вовсе подкину в гостиной — авось разберут.

Мы свернули за очередной поворот, и я едва не вошел плечом в нечто холодное и сизо-серое. Прямо из стены выплыло привидение в монашеском одеянии. Не то чтобы толстый, но под бесформенной накидкой он казался весьма объемным; широкое добродушное лицо светилось легкой улыбкой, а взгляд был удивительно внимательным.

— Добрый день, молодые люди, — поздоровался призрак. — Вы не заплутали?

— Ой, я вас знаю! Вы — Толстый Монах, привидение нашего факультета! — Ох, Розмари... Зачем же так громко? Я едва не оглох на правое ухо.

— Совершенно верно, юная леди, — монах чуть надулся от удовольствия, поправив прозрачные складки рясы. — Имею счастье представлять лучший факультет нашей любимой школы. Очень приятно видеть такую осведомленность у молодого поколения.

Пока Розмари увлеченно щебетала что-то в ответ, Эбигейл бочком отодвинулась за мою спину, оставив меня с корзинкой на линии огня. Призраков что ли боится?

Толстый монах с улыбкой перевел взгляд на меня.

— Юноша, а вы... живы?

Что?

— Д-да, — я аж заикнулся от неожиданности. — А что, есть сомнения? Или предпосылки к обратному?

— О, не переживайте! — он будто продолжил светскую беседу. — Должно быть, я неверно выразился — меня просто смутил ваш бледный вид. К слову, я бы не советовал вам слишком увлекаться сладким перед отбоем, — призрак неодобрительно покосился на корзинку в моих руках. — Это весьма вредно сказывается на желудке и самочувствии в целом, мда.

— А я говорила, что наедаться вредно, — донеслось из-за моего плеча бурчание Эбби.

За время этого короткого монолога я успел выйти из ступора и взял себя в руки. С чего я вообще взял, что это был намек на мою особенность? Просто добродушное привидение Хаффлпаффа заботится о юных барсуках, а заодно деликатно намекает, чтобы мы не частили на кухню...

— И не стоит так бояться, привидения Хогвартса никогда не причинят вреда ученику, — Монах насмешливо прищурился, многозначительно посмотрев мне прямо в глаза. — Ни словом, ни делом. Тем более — ученикам моего любимого факультета.

А нет, не показалось.

— Даже в мыслях такого не было, сэр, — я постарался как можно дружелюбнее улыбнуться. Главное, чтобы не перекосило. — Вы не могли бы подсказать, в какой стороне находится наша гостиная? А то мы, кажется, свернули куда-то не туда по пути с кухни.

— Конечно-конечно, — он развернул нас обратно. — Вам нужно вернуться до предыдущего пересечения коридоров и свернуть направо. Пройти один перекрёсток прямо, а затем свернуть налево — и вы выйдете прямо к бочкам. Доброй ночи, дети!

— Доброй ночи, сэр! — хором отозвались девчонки, а я лишь коротко кивнул, чувствуя, как по спине пробежал запоздалый холодок.

Я буквально пролетел через гостиную, на ходу пристроив корзинку с выпечкой на самый видный стол. В спальне, к счастью, было пусто. Соседи, похоже, еще где-то бродили или застряли в общих залах. Я рухнул на кровать прямо в мантии, уставившись в балдахин.

В голове по кругу крутился разговор с Монахом. Это было странно. Слагхорн при встрече и глазом не повел. Распределяющая шляпа, которая видит тебя насквозь, спокойно отправила меня на факультет. Эльфы на кухне вообще восприняли мой магический импульс как должное. Даже Бинс на истории магии смотрел сквозь меня, как через пустое место.

А этот святоша — понял. Или очень качественно сделал вид. Другие призраки, которых я мельком видел в коридорах, казались либо дурашливыми, либо окончательно зацикленными на своих предсмертных обидах. А Монах… в какой-то момент он подозрительно сильно напомнил мне дознавателя, такого доброго и понимающего, которому все можно рассказать.

Конечно, всё это может быть пустая паранойя. В конце концов, я нигде не встречал упоминаний о том, что в магическом мире шестидесятых за дар некромантии волшебников отправляли в Азкабан или лишали магии. Может, здесь к этому относятся как к какой-нибудь редкой и неприятной особенности, вроде склонности к темным проклятиям? Прямых запретов я не помнил, а лезть в библиотеку с такими запросами на первой же неделе было бы верхом глупости.

Да и какой из меня, к черту, некромант? Так, начинающий экспериментатор с чуть более специфическим спектром магии.

Но с другой стороны, в каноне о некромантах не было слышно вообще ничего. Единственным исключением был сам Том Реддл с его экспериментами над душой и инферналами, но, учитывая его бесславный финал, пример был так себе.

Ладно, буду надеяться, что Монах сдержит своё слово и не привлечёт ко мне лишнего внимания. Все-таки призраков я развеивать ещё не умею…

Утро четверга на второй неделе учёбы началось с коллективного помешательства. Весь первый курс Хаффлпаффа гудел, как потревоженный улей: сегодня предстоял первый урок полётов. И, словно в насмешку над моим стремлением к покою, заниматься нам предстояло вместе со Слизерином.

Я мрачно допивал свой кофе и пытался не думать о предстоящем. Мало того, что высоты я боюсь до дрожи в коленях, так ещё и занятия, как назло, со слизеринцами. Значит, к стрессу от парящей метлы добавится необходимость контролировать каждое движение и каждую эмоцию, чтобы не стать объектом насмешек на ближайшие семь лет.

Кстати, о кофе. Когда на первой неделе я попробовал заказать домовикам кофе с молоком, то немного подохренел, когда на следующее утро передо мной возник самый настоящий капучино. Эльфы каким-то чудом воспроизвели идеальные пропорции и плотную молочную шапку. В 1958 году этот напиток был последним писком моды в лондонских кофейнях, но здесь, в Большом зале, он смотрелся как привет из будущего.

Умм… какой же это кайф — пить настоящий, горячий кофе ранним утром, чувствуя, как нежная, бархатистая пена касается губ, а затем сквозь неё пробивается крепкий, горьковатый вкус арабики.

Все мои соседи по столу также весьма… впечатлились. Дети в большинстве своём пили сок или чай, и вид аппетитной пенки в совокупности с дурманящим ароматом вызвал нешуточное волнение. Особенно косился Эбботт. Он явно хотел что-то спросить, но та невидимая черта, которую он сам провёл между нами с первого дня, не позволяла ему просто обратиться ко мне. Что ж, самое время наводить мосты с коллективом.

— Слушайте, парни, — я негромко обратился к Оливеру и притихшему Эдмунду, кивнув на чашку. — На кухне домовики могут приготовить почти всё, что угодно, если правильно попросить. Если хотите, покажу вечером, где вход. А там уже сами объясните им, что вам нужно.

— А так можно? — Браун замялся, опасливо косясь на преподавательский стол. — В смысле, это не против правил? Нам не прилетит?

— С чего это должно прилететь? — я пожал плечами. — Нам никто ничего не запрещал, а эльфы, по-моему, только рады, когда к ним заглядывают.

Эбботт, который до этого усиленно делал вид, что изучает содержимое своей тарелки, вдруг шумно выдохнул и отодвинул стакан.

— Да плевать, запрещено или нет. Я больше видеть не могу этот тыквенный сок! — выпалил он с искренним чувством отвращения.

Мы с Оливером удивлённо переглянулись. И это тот самый Эдмунд, который неделю назад фыркал на мои вопросы про кухню и заявлял, что его это не интересует? Вот что тыквенный сок с человеком делает.

В тот вечер наше «тайное общество любителей нормальных напитков» в составе Брауна, Эбботта, Риверса и примкнувших к нам Уилкинса с Пенхалигоном совершило первое паломничество к портрету с натюрмортом. Ребята воодушевились не на шутку, когда поняли, что за порогом кухни правила внутреннего распорядка словно перестают действовать. Пришлось даже слегка притормозить их полет фантазии, когда Пенхалигон начал требовать у эльфов какой-то фамильный лимонад с двойной порцией льда.

— Парни, только без фанатизма, — осадил я их на обратном пути, когда мы, довольные и пахнущие шоколадом и специями, пробирались к гостиной. — Давайте без изысков, иначе нам быстро прикроют лавочку.

— Олдридж, ты чего такой кислый? — вцепился в меня Оливер, когда мы вернулись в гостиную. — Полёты же!

— Безумно рад, — буркнул я. — Аж трясёт от счастья.

— Ты просто никогда не летал, — вмешался Уилкинс, потирая руки. — Это же невероятно! Свобода, ветер, высота...

У меня при слове «высота» свело желудок, и я промолчал.

— Первый урок со слизеринцами, — напомнил я. — И если кто-то из нас грохнется с метлы, змеи будут припоминать нам это до седьмого курса.

— Не грохнешься, — отмахнулся Оливер. — Главное — метлу слушаться. И не смотреть вниз. Наверное.

— Гениальный совет, — вздохнул я. — Прямо откровение.

В гостиной уже собиралась вся наша компания первокурсников. Даже Мэгги, обычно тихая и застенчивая, раскраснелась и оживлённо обсуждала с Пруденс популярные марки мётел. Предательница. Теперь я точно остался в меньшинстве со своей фобией.

— По коням! То есть по мётлам! — жизнерадостно провозгласил Пенхалигон, и толпа хаффлпаффцев, подталкивая друг друга, повалила к выходу.

Наш курс вывалил на поле. На улице уже пригревало сентябрьское солнце, но утренний воздух ещё хранил ночную прохладу, а трава под ногами была противно влажной от росы. Где-то далеко, над Запретным лесом, ещё виднелись остатки тумана.

Профессор Картрайт уже ждал нас. Мужик выглядел как типичный физрук, который последние двадцать лет только и делал, что свистел в свисток и гонял по полю лентяев из какой-нибудь спортивной команды. Потертая кожаная куртка, обветренная физиономия и взгляд, в котором читалось: «Пожалуйста, только не убейтесь сегодня, мне лень писать отчеты».

Метлы, разложенные ровными рядами, выглядели почтенно. Темное дерево, аккуратно подрезанные прутья. Не люксовые модели, конечно, но и не тот мусор, который я ожидал увидеть.

— Оливер, ты раньше летал? — спросил я вполголоса.

— Ни разу, — признался он, с интересом разглядывая метлы. — У мамы есть метла, но она даже попробовать не разрешала. Говорила, мол не хочет меня потом по всему Лондону искать. Да и места у нас дома нет, чтобы тренироваться.

— Это Комета? — раздалось слева.

— Серебряная стрела, — неожиданно подала голос Твид. Она стояла чуть поодаль, уверенно поправляя перчатки. — Старая школа. Скорость небольшая, зато устойчивость феноменальная. Для обучения — лучшее, что выпускали до появления Комет.

В этот момент на поле втянулась сонная цепочка Слизерина.

— Хаффлпафф, строимся! — гаркнул Картрайт. — Слизерин, не тормозите. Становимся рядом с мётлами, метла под правой рукой!

Лишь бы не вышло как у Невилла с его неуправляемым полетом… Черт, ну зачем я вообще об этом вспомнил?

Напротив меня стоял знакомый светловолосый мальчишка из Слизерина, Гринграсс кажется. Бледный паренек с уставшим видом остановился напротив своей метлы и с сомнением посмотрел на грязную рукоять.

— Это что, шутка? — раздался резкий, капризный голос Вайолет Булстроуд. Она брезгливо ткнула носком ботинка в прутья лежащей перед ней метлы. — Мой отец говорил, что в Хогвартсе лучшее оборудование, а это выглядит так, будто на нем возили навоз в позапрошлом веке.

— Совершенно согласна, — тут же поддакнула за её спиной Амбридж. Она сложила руки на груди, пытаясь придать лицу выражение крайней оскорблённости. — Это просто небезопасно для учеников. Нам должны выдать новые модели.

Гринграсс только скривился, словно от зубной боли, и промолчал, продолжая разглядывать свои ботинки.

— Тишина! — Картрайт приложил свисток к губам, но дуть не стал, просто зыркнул на слизеринок. — Кому не нравится — могут топать пешком до замка и писать жалобы хоть самому министру. А пока вы на моем поле, будете делать то, что я скажу. Вытянули правую руку над метлой!

Я сглотнул, чувствуя, как ладонь стала подозрительно влажной. Ладно, соберись.

— Вверх! — рявкнул профессор.

Мы повторили, но моя метла даже не шелохнулась. Она просто лежала в траве, насмехаясь над моими жалкими попытками. У Оливера рядом инструмент хотя бы дернулся. Со второй попытки я вложил в голос чуть больше уверенности, представляя, как дерево прыгает мне в руку. Метла неохотно оторвалась от земли и шлепнулась в ладонь. Тяжелая, пахнет пылью и старым лаком.

Когда пришло время садиться, я почувствовал, как мышцы спины задеревенели. Оседлав эту деревяшку, я вцепился в рукоять так, что костяшки пальцев побелели.

— Не позорься, Олдридж, — прошипел сбоку Эбботт. — Ты ее сейчас раздавишь. Расслабься, она не кусается.

Я выдохнул сквозь зубы. В конце концов, Картрайт не похож на идиота или дилетанта, и если что-то пойдет не так, он явно успеет вмешаться. Это должно быть просто как езда на велосипеде — секунда дезориентации, а потом контролируемая езда. В смысле полет. Я заставил себя чуть ослабить хватку, чувствуя, как под ногами пружинит влажный дерн.

Мы начали с малого: чуть оттолкнуться, зависнуть на полметра и сразу вниз. Я старался не смотреть по сторонам, сосредоточившись на том, чтобы не взлететь выше уровня плеч профессора. Когда у Оливера получилось зависнуть чуть дольше обычного, он радостно замахал рукой, едва не потеряв равновесие, и Картрайт тут же наградил его коротким свистком.

— Смотрите, я лечу! — выкрикнул кто-то из хаффлпаффцев, и напряжение на поле начало потихоньку таять. Дети зашумели, делясь успехами, кто-то даже пытался слегка пролететь вперед, за что тут же получал нагоняй.

К концу занятия я даже смог сделать пару кругов по полю на небольшой высоте. Слизерин, в основной массе, держался на мётлах гораздо уверенней меня, да и хаффы тоже летали неплохо, по крайней мере те, что из чистокровных. Всё равно считаю, что справился неплохо. Осталось потерпеть еще полтора месяца занятий — именно столько длится полный курс полётов, а дальше уже начнутся матчи по Квиддичу.

— Ну вот, а ты трясся, как лист на ветру, — покровительственно хохотнул Эбботт, когда мы сдавали метлы обратно в стойки. — Олдридж, признай, это было круто.

— Барсуки не летают, Эбботт, — проворчал я, оттирая испачканную в траве мантию — и когда умудрился? — Нам природой положено в земле копаться, а не в облаках витать.

— Ещё как летают, — подал голос проходивший мимо слизеринец, кажется, один из приятелей Гринграсса. — Только пнуть надо как следует.

Хаффлпаффцы дружно зашумели, отбиваясь шутками, и вся наша пестрая толпа, обсуждая свои впечатления, потянулась в сторону замка. Ноги после непривычного напряжения казались ватными, но страх наконец-то отступил, оставив после себя только легкое гудение в мышцах и дикое желание выпить нормального чая. Все-таки мётлы оказались не так ужасны, как я думал. Ими хотя бы можно управлять, в отличие от чёртовых хогватских лестниц.

* * *

Спустя месяц учёба вошла в свою колею. Первокурсники более-менее выучили основные маршруты и наш график выровнялся. Домашние задания на первом курсе сводились к написанию бесконечных эссе — насколько я мог понять из разговоров в гостиной, только курса с четвертого-пятого к этой нагрузке добавлялись реальные исследовательские проекты. Основной упор в эссе делался на точность цитирования учебников и справочников, так что библиотека стала моим основным рабочим местом.

Сама библиотека была разделена на четкие сегменты, где литература группировалась по школьным дисциплинам и уровню сложности. Стеллажи в начале каждого пролета занимали общедоступные учебники и справочники, в то время как в глубине залов хранились более редкие и специализированные труды. Массивные деревянные указатели — «Трансфигурация», «Чары», «Зельеварение» — служили основными ориентирами в этом лабиринте.

Внутри каждой секции соблюдался хронологический порядок, но из-за специфики магии книги разных эпох часто оказывались на одной полке. Фундаментальный труд по зоомагии, написанный в пятнадцатом веке, мог стоять рядом с современным справочником Ньюта Саламандера просто потому, что оба они освещали одну и ту же узкую тему, например, классификацию водных обитателей. Такая преемственность знаний позволяла проследить, как менялись заклинания и подходы к теории магии на протяжении столетий.

Между стеллажами располагались рабочие зоны. Тяжелые дубовые столы были оборудованы встроенными подставками для фолиантов и глубокими каменными чернильницами, которые были надежно зафиксированы в специальных пазах столешниц, чтобы избежать случайных пятен на старинных столах.

За секцией Нумерологии располагался обширный отдел межкультурных связей, который занимал несколько десятков полноценных шкафов. Значительную часть здесь составляла магловская литература и научные труды. Удивительно, но магическое сообщество отслеживало новинки внешнего мира: на полках, помимо классики, можно было найти совсем свежий экземпляр «451 градус по Фаренгейту» Брэдбери, антиутопию «1984» Оруэлла и даже полное издание «Властелин колец» Толкиена, которое к концу шестидесятых уже успело стать культовым.

Отдельная полка была плотно забита английскими детективами. Здесь соседствовали классические томики Агаты Кристи и Артура Конан Дойла, потрепанные издания Дороти Сэйерс и более современные на тот момент романы Дика Фрэнсиса и Пи Ди Джеймс.

Особый интерес представлял подотдел с магловскими учебниками по химии, физике и высшей математике. Видимо, кто-то из преподавателей или сотрудников министерства считал важным держать под рукой актуальные знания о том, как развиваются науки у тех, кто лишен магии.

Поначалу глаза разбегались. Я пытался хвататься за любую книгу с интересным названием, благо здесь можно свободно ходить между полками и брать что угодно. Если не выносить фолианты из зала, то даже отмечаться не нужно. Однако быстро стало ясно, что такой хаотичный подход — хрень. Без четкого плана я просто тонул в массиве данных. Нужна была хотя бы приблизительная программа самообразования, чтобы не тратить время впустую.

Сейчас вот грызу «Принципы магического права и структура Министерства магии» Идет тяжеловато из-за обилия бюрократических тонкостей, но без понимания иерархии тут делать нечего. Параллельно, как отдых для мозгов, читаю «Великие события магического мира в ХХ веке». Книга напоминает приключенческий роман: тут и подробности глобальной магической войны в Европе, закончившейся в сорок пятом, и международные скандалы вокруг Берлинского меморандума.

До этого я успел проштудировать «Права и обязанности несовершеннолетних волшебников». Книжка оказалась тонкой, но ёмкой.

Система, если разобраться, довольно простая, но с нюансами. Для детей из магических семей всё понятно: за их проступки отвечают родители. Нарушил закон — они платят штраф, их вызывают в Министерство, они разбираются с последствиями. Если случай совсем тяжёлый — могут и палочку сломать, как Хагриду, и запретить колдовать. Но из магического мира не выгоняют и память не стирают — ты свой, и точка.

С маглорожденными всё сложнее. У них нет магических родственников, которые могли бы за них поручиться. Поэтому формально их опекуном на время учёбы становится директор Хогвартса. Это не даёт ему власти над нами в магическом и бытовом смысле, но делает его своего рода представителем маглорождённых учеников в магическом мире.

Если маглорождённый нарушит закон и получит штраф — заплатить могут его родители-маглы. У Министерства есть механизмы взаимодействия с магловским миром в экстренных случаях. Если же ученик сирота и платить нечем — штраф превращается в долг перед школой. Директор, как поручитель, оплачивает его из каких-то фондов, а ученик обязан вернуть эти деньги после совершеннолетия.

Но есть вещи, которые штрафом не исправить. Самое страшное для маглорожденного — нарушение Статута секретности. Если маглорожденный намеренно или по глупости раскроет магию перед маглами, и случай будет признан особо тяжёлым — закон предусматривает блокировку магии, стирание памяти и изгнание из магического мира. Навсегда.

Если же нарушение не катастрофическое, вопрос решает директор. У него есть право... записать на ученика долг. Который тот обязан выплатить школе после выпуска. За оплату штрафов Министерству, за испорченное имущество, за потраченное время сотрудников. Суммы в книжке не указаны, да и выглядит всё на редкость мутно, благо, что по желанию левой пятки директор ничего делать не может. Обязаны быть разбирательство и доказательство вины — иначе любой мог бы оказаться должником.

К слову, нигде не сказано, что подопечный обязан ждать до своего семнадцатилетия, чтобы расплатиться. Можешь оплатить сейчас? Пожалуйста! Были бы деньги.

Тут же вскрылся казус. Совершеннолетие в магическом мире наступает в семнадцать лет. Но если маглорожденный решит уйти из школы после сдачи СОВ в шестнадцать, он всё равно остается под юридической опекой директора до тех самых семнадцати.

И наконец, главный камень преткновения всех выходцев из обычного мира — Указ о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних. Действует он для всех детей одинаково, независимо от происхождения, но работает по-разному.

В магических семьях никто за детьми специально не следит. Вся ответственность за соблюдение закона в таких семьях ложится на плечи родителей. Никаких штрафов или санкций от Министерства для них не предусмотрено — считается, что магическое сообщество само в состоянии воспитать своих детей.

С маглорожденными всё иначе. На их дом в магловском мире вешают специальные чары, которые фиксируют любое колдовство в радиусе действия. Система глупая — она не определяет, кто именно колдовал, просто определяет факт применения магии в месте проживания несовершеннолетнего мага. Первое нарушение — письмо-предупреждение. Второе — уже серьёзный разговор. Штрафы, кстати, немаленькие. Если нарушения систематические или, не дай Мерлин, повлекли за собой раскрытие магии перед маглами — тогда да, блокировка магии и изгнание. Но для этого должно быть не просто «баловство», а реально тяжкий случай.

Так что придется мне на каникулах искать какую-нибудь заброшку и практиковаться в магии там. Или… интересно, пустует ли сейчас мой дом в Ричмонде?

Кстати, насчет практики…

* * *

— Помещение для практики? — нахмурился староста, когда я поймал его в одном из коридоров.

— Да, профессор Флитвик сказал, что в гостиных колдовать нельзя, а в комнате неудобно, да и ребята тоже бывают.

— Да что там тебе колдовать-то? Люмос? — усмехнулся Фосетт. — Вы же считай только теорию сейчас проходите.

— Левиосу ещё прошли, — буркнул я. — Сейчас Смягчающие чары изучаем, а потом будет Диффиндо.

Нет, можно было бы, конечно, и самому в какой-нибудь класс вломиться, но как к этому отнесётся персонал замка — вот вопрос. Тем более не хотелось бы внезапно начать исчезать из зоны видимости старост. Сейчас же, когда я уже поднял тему самостоятельных занятий, даже если он мне откажет — это не будет привлекать столько внимания.

С Левиосой всё понятно — сейчас, даже без палочки я уже могу уверенно контролировать любой предмет в радиусе трех метров. Даже зрительный контакт мне нужен только в первый момент, чтобы зафиксировать цель, а дальше можно управлять даже не глядя. Правда, с двумя и больше предметами такой фокус пока не получается, зато и пределов по массе объекта я не нащупал. Алохомора — скука… давно отточено невербально, а без палочки я пока не могу нащупать его принцип.

Зато наконец-то представился случай по-настоящему отработать Репаро. Сейчас, зная жестовую составляющую, это оказалось легко и просто. По ощущениям магия будто стягивалась вокруг предмета, и всё выглядело так, будто время для него откатывалось назад. Но это разумеется невозможно. Невозможно же? Не могут же волшебники для простой починки вещей использовать магию времени, преподаваемую на первом курсе?..

Смягчающие чары — Спонджифай — я тренировал на толстом томе «Истории магии». После правильного пасса палочкой твердая, обтянутая кожей обложка на ощупь становилась похожей на свежую булку.

Диффиндо, Вердимилиус, заклинания из курса Трансфигурации — всё это, если быть осторожным, вполне можно было тренировать в комнате. Но для прочих чар первого курса и второго, к которым я уже присматривался, мне нужно было пространство и подходящий реквизит.

Вообще, палочковая магия дается мне поразительно легко. Хотя, что может быть сложного в том, чтобы правильно произнести фразу и точно воспроизвести жест из книжки? Так что, считаю всё это следствием взрослого разума и умения концентрироваться. Ну, или это мой «рояль». Хотя нет, настоящий рояль — это моя аномальная чувствительность к магии. Была возможность убедиться, что другие студенты — даже старшекурсники — совершенно толстокожи в этом отношении. Главное — не возгордиться и продолжать планомерно работать, оттачивая заклинания и не забывая при этом про теорию.

— Послушай, Джон, — вздохнул Джейми. — Я понимаю, для тебя магия в новинку, и все сейчас очень интересно, но не стоит торопить события. В твоём возрасте самостоятельные занятия чарами могут быть опасны, а никто из старших присматривать за тобой не сможет. У тебя впереди целых пять лет, успеешь напрактиковаться.

Я на мгновение отвел взгляд, рассматривая носок своего ботинка, и тяжело выдохнул, позволяя плечам чуть поникнуть.

— Понимаю, — я протянул разочарованно. — Просто… в учебнике всё кажется таким понятным, а на деле руки так и чешутся попробовать. Думал, может, есть какой-нибудь пустой класс с манекенами.

— Вот и молодец, — Фосетт подозрительно прищурился. — Главное — безопасность. Не хватало нам еще несчастных случаев в начале семестра.

Полностью согласен и буду предельно аккуратен. Интерес к практике я обозначил, категорический запрет не получил — все прекрасно. Можно приступать к поискам моего будущего логова, и желательно, чтобы оно было где-нибудь в подземельях.

Мой пыл и воодушевление иссякли уже на вторые сутки поисков. Вы думали, в огромном замке легко найти пустое никому не нужное помещение? Я тоже так думал. Некоторые залы были обжиты и явно использовались старшекурсниками — я пару раз даже натыкался на компании из двух-трех человек. Но большая часть комнат оказалась закрыта и запечатана. И не понять, то ли они пустуют, то ли используются в качестве складов или, скажем, для хранения чего-то, что не должно попадаться на глаза ученикам.

Я пытался использовать Алохомору, но замки на дверях просто игнорировали мои потуги. Сразу почему-то вспомнился Запретный коридор, комната с Пушком и гениальная первокурсница, которой плевать было на запертые звери, правила и прочие глупости… Нет, точно там Дамблдор что-то мутил с квестом для «избранных». Я ведь даже читерить пытался: прощупывал эти неприступные механизмы чистой магией, пробовал надавить силой или, наоборот, взломать более тонкими воздействиями. Глухо. Определенно, во всем виноват директор — иначе этот провал станет слишком сильным ударом по моему самолюбию.

Мои одинокие прогулки по подземельям уже начали вызывать у однокурсников тихую озадаченность. Никто особо не допытывался, куда именно я хожу, но иногда на лицах мелькало лёгкое недоумение — особенно когда я возвращался в гостиную с пылью на мантии или выходил из коридоров, которые они считали тупиковыми.

Впрочем, вопросы почти никто не задавал. В Хаффлпаффе в этом плане было спокойно — лезть в душу не принято. Фосетт пару раз покосился на меня, но так ничего и не сказал. От Оливера и любопытной Розмари я отболтался тем, что изучаю старый замок и любуюсь необычной для магловского мира архитектурой. Бред конечно, но травля на Хаффлпаффе мне явно не грозит, даже если я заимею репутацию нелюдимого чудака.

В перерывах между поисками я всё чаще пропадал в библиотеке. Учебник по теории магии для первого курса я пролистал ещё в приюте, но вскоре понял, что для ответов на вопросы, которые меня интересовали, этого было недостаточно. Пришлось подняться на уровень выше, где хранились книги для старшекурсников.

«Расширенная теория магии» Адальберта Уоффлинга оказалась куда плотнее. Там были разделы о природе магического канала, о способах фокусировки и о том, как воля преобразуется в заклинание. Я сидел над ней и ещё несколькими томами уже второй час, пытаясь увязать прочитанные термины с собственными ощущениями, и чувствовал, что мозг начинает закипать.

Я уронил голову на раскрытую книгу и тихо простонал. Господи, как же мне не хватает Википедии. Всего один поисковый запрос, одна структурированная статья с гиперссылками вместо этого бесконечного копания в оглавлениях и перекрестных ссылках, которые вели в другие, еще более пыльные тома.

— Смотри, Ви, кажется, маглокровка наконец осознал, что чтение — это слишком сложно для него, — донёсся до меня девичий шепот, перешедший в приглушенный смешок.

Я не поднимал головы. Две знакомые слизеринки — Вайолет Булстроуд и Патриция Монтегю — устроились за соседним столом, и их голоса звучали намеренно громко, чтобы я мог слышать.

— Может, он думает, что от усердия мозги появятся? — хихикнула Булстроуд.

— Скорее, он пытается впитать знания через кожу, — отозвалась вторая.

Вот язвы. Я поднял голову и уже собирался закрыть книгу, когда заметил в дальнем конце зала знакомый силуэт. Сивилла Трелони сидела за отдельным столом, окружённая стопкой фолиантов, и сосредоточенно что-то выписывала в тетрадь.

Я отложил «Расширенную теорию» и направился к ней.

— Сивилла, привет.

Она подняла голову, моргнула, будто возвращаясь из другого мира.

— Джон. Ты что-то хотел? Привет.

— Да, — я присел напротив. — Ты не подскажешь... я тут зарылся в учебниках и совсем перестал соображать. Может, тебе попадалось что-нибудь по развитию памяти? Ну, знаешь, методы для лучшего запоминания, чтобы структурировать всё это в голове и облегчить себе учёбу?

Со всеми этими маханиями палочкой я совсем забыл про окклюменцию, а ведь это самое первое, что мне нужно изучить Хогвартсе. Если не прокачать мозги, то я просто физически не успею охватить всё, что хочу. А хочу я много.

Сивилла посмотрела на меня с лёгким удивлением, но кивнула.

— Есть. В секции ментальных практик. Но тебе туда рановато, — она на секунду задумалась. — Хотя если совсем базовое... я могу показать.

— Было бы здорово, — обрадовался я. — В долгу не останусь.

Хмыкнув, Сивилла захлопнула свою тетрадь и встала, явно радуясь возможности размяться и отвлечься от собственных записей.

— Пошли. Только учти, там всё равно придётся много читать.

Сивилла повела меня через лабиринт библиотеки — мимо секции нумерологии, мимо длинных рядов с древними рунами, мимо стеллажей, где хранились подшивки «Ежедневного пророка» за последние сто лет. Наконец мы остановились у одного из дальних стеллажей, где свет ламп едва доставал до корешков книг.

— Секция ментальных практик, — вполголоса произнесла она, обводя пальцем корешки. — Здесь в основном всякая заумь для тех, кто хочет стать профессиональным легилиментом или вроде того, но есть и попроще.

О да. Именно такое мне и нужно. Спасибо тебе, Сивилла!

Она прищурилась, выудила небольшую книжку в потрепанном сером переплете и протянула её мне. На обложке значилось: «Основы внутренней гигиены и упорядочивания мыслей» за авторством некоего Гедеона Платта.

— Возьми эту. Там нет сложных техник, только база: как расслабиться, как визуализировать «архив» в голове и как не давать эмоциям мешать концентрации. Для начала — самое то.

— Спасибо, Сивилла. Серьезно, выручила, — я с благодарностью принял книгу. — А ты неплохо разбираешься в этой теме.

— Не то чтобы неплохо, — слегка смутилась Трелони. — Просто бабушка… она заставляла меня заниматься ментальными практиками, сколько я себя помню. Сначала это было ужасно скучно, но потом привыкаешь.

Мы вернулись к столам, и Сивилла снова уткнулась в свои записи. Я же открыл книгу и пробежался по оглавлению.

«Что такое ментальные щиты», «Как распознать попытку вторжения», «Упражнения для укрепления концентрации», «Основы ментальной гигиены», «Когда обращаться к преподавателю».

Пока не густо, конечно. Для настоящей окклюменции этого явно недостаточно, но для начала — самое то. А главное, я теперь знал, где искать. Дальше дело пойдёт куда веселее.

* * *

На следующий день я решил все-таки не забрасывать свои поиски полигона и спустился в самые дальние подземелья. В ту часть, где находится гостиная Слизерина, я даже не совался — не хватало еще влипнуть в какие-нибудь смертельные неприятности или клишированный конфликт.

Дальние коридоры выглядели заброшенными. Здесь было пугающе тихо, и мои шаги по каменным плитам отдавались гулким, тяжелым эхом. Странно, я и не думал, что в Хогвартсе есть такие забытые места. Ниши в стенах пустовали, доспехи стояли без намёка на движение, а картины на стенах были пустыми — краска облупилась, и бывшие обитатели, похоже, давно перебрались в более приличные места. Гобелены висели лохмотьями, и изображения на них уже нельзя было разобрать — только смутные фигуры, застывшие в нелепых позах.

— Лишь бы только не заблудиться, — звук своего голоса слегка успокаивал, а то в этой тишине возникало какое-то чувство неестественности происходящего, будто ты во сне.

— Хм, — очередной коридор закончился тупиком. — Да тут даже и дверей никаких нет. Какой вообще в этом смысл?

Хорошо хоть автоматическое освещение тут нормально работает. По всему моему пути факелы исправно зажигались, но стоило пройти участок — гасли. Это создавало ощущение, будто замок внимательно следит за моим перемещением, освещая лишь крошечный островок реальности в океане непроглядного мрака. Будто я иду внутри движущегося пузыря света, за пределами которого время и пространство перестают существовать.

— Ладно, — выдохнул я, наткнувшись на очередной тупик. — На сегодня хватит.

После пары часов бесплодных блужданий я решил вернуться. Сегодня суббота, выходной, а у меня еще не закончено эссе по трансфигурации.

Вспомнив о занятиях у Макгонагалл, я невольно улыбнулся. Это выглядело удивительно, но, в отличие от бытия суровым заместителем директора в Большом зале и коридорах Хогвартса, на своих лекциях она буквально преображалась. Увлечённо рассказывала о принципах и законах трансфигурации и пыталась объяснить сложные формулы, которыми задаются параметры преобразования. Глаза женщины горели, голос звучал воодушевлённо, и даже палочка в её руках двигалась как-то иначе — плавно, уверенно и завораживающе. Достаточно сказать, что на наших совместных занятиях — что с Рейвенкло, что со Слизерином — стояла полная тишина, и все дети внимательно и заворожённо слушали профессора. Да что там, даже спички на первом уроке мы превратили все без исключения.

Боунс как-то обмолвился, что заместителем директора и деканом Гриффиндора она стала не так давно — одновременно с поступлением его сестры Амелии. А вот Трансфигурацию Минерва Макгонагалл вела в школе ещё с середины пятидесятых, сменив на этом посту Альбуса Дамблдора. К моему удивлению, сам будущий директор до своего назначения читал лекции по Защите от Тёмных искусств, хотя я почему-то всегда считал его исключительно профессором Трансфигурации. И когда в шестьдесят пятом Альбус наконец занял главное кресло школы, он без колебаний сделал свою давнюю коллегу официальным замом.

Примерно тогда же и началась чехарда с преподавателями Защиты. Когда я спросил вскользь старосту Уорбек, как долго преподаёт профессор Торн, то мне поведали, что он пришел в самом конце прошлого года прямо перед экзаменами. А до него, после ухода с должности профессора Дамблдора, сменилось ещё четыре человека. Некоторые из них даже года не продержались. Получается, что он — пятый. Несколько человек в гостиной, прислушивающиеся к нашей беседе, влезли в обсуждение и начали выдвигать различные теории «почему так». А одна любопытная второкурсница даже выдала байку, что это сам директор проклял должность после себя.

Я на практике стараюсь не особо выделяться — пусть у нескольких человек вначале выйдет, а там и я начну всерьёз выполнять задание. С моим контролем выпускаемой магии с этим фокусом проблем никаких нет. Хоть читай заклинание и маши палочкой — ничего не выйдет, пока сам не решу.

Вообще, Трансфигурация — штука любопытная. Она завязана в большей степени на воображении и, как и любая другая магия, на воле мага. Вербальная составляющая и жест лишь задают направление, помогают сфокусироваться. Ты должен первым делом представить, ЧТО ты хочешь. Ну, то есть я без понятия, как выглядит тот же примус или секстант — соответственно не смогу ничего в него превратить. Дальше, при необходимости, надо отдельно сфокусироваться на параметрах объекта, которые ты хотел бы задать вне своего понимания предмета по умолчанию. Та же самая иголка — она металлическая, но можно сделать её пластмассовой или стеклянной, изменить её форму на какую-нибудь произвольную. Не имеет значения, что ты пытаешься превратить (за исключением живых объектов — там какие-то другие правила и нюансы). Никакой, Мерлин упаси, атомной структуры или химического состава, а возможная разница в размерах компенсируется вложением достаточного количества магической и ментальной силы.

Откуда магия берёт всё, что я не знаю? Без понятия. А лезть с подобными фундаментальными вопросами к преподавателю пока не хочу. Если сам не вычитаю, и эта тема не будет подниматься на старших курсах, то в будущем попробую попытать Макгонагалл.

Один минус у этой чудесной дисциплины — время. Сколько бы сил ты ни вкачал в преобразование, предмет всегда стремится вернуться в своё исходное состояние, и магия выветривается. Конечно, существуют специальные закрепляющие чары, способные поддерживать форму годами, но для по-настоящему фундаментальных, долгосрочных манипуляций такая трансфигурация не подходит.

— Фух, наконец-то, — а вот и кухонный коридор, немного осталось.

Что-то я сегодня упарился со всеми этими брождениями. Эхх, неужели придётся искать местечко в верхних ярусах? Прямо хоть иди Выручайку занимай… А я ведь её, кстати, нашел и даже успел проверить, вызвав парочку разных комнат, в том числе склад потерянных вещей. Жаль, сутками там зависать пока не получится. Рано.

Ну вот, почти пришёл…

И только я повернул за угол, как опять влетел в серое марево. Кажется, что-то такое уже было.

— Молодой человек, вам явно следует быть внимательней на поворотах, — прогудел Толстый монах, с интересом разглядывая меня.

— Извините, сэр, — быстро уйдя в сторону улыбнулся я.

Да как же мне быть внимательнее, если ты завис прямо за поворотом и не издаёшь ни звука? За угол заглядывать? Странно, чего это он висит и так выжидающе на меня смотрит?

— Вы что-то хотели?

— Думается мне, мистер Олдридж, что это вы хотите, а не я, — усмехнулся призрак и, поманив меня за собой, поплыл в совершенно противоположном от гостиной направлении.

Я замер на месте.

— Мне вообще-то в другую сторону, — крикнул я вдогонку.

— Знаю, — донёсся сквозь камень его голос. — Но если вы ищете тихое место для занятий, то наверх вам точно не надо.

Я выдохнул и, чертыхнувшись про себя, поплёлся за призраком. Похоже, сегодняшние блуждания ещё не закончились.

Монах не спешил, он плыл впереди, едва касаясь пола подолом призрачной рясы. Мы миновали пару знакомых поворотов, пока не оказались в тупиковом ответвлении коридора, где не было ни портретов, ни доспехов. Здесь, в глубокой тени, стояла массивная, изъеденная временем каменная ваза высотой в два с лишним метра. То ли настоящая, то ли просто часть каменного декора замка — я так и не понял.

— Вот здесь, мистер Олдридж, — прошелестел монах, указывая на узкое пространство между вазой и стеной. — Встаньте в нишу. Прямо спиной к кладке.

Я замялся, нащупывая в рукаве палочку. Как-то слишком уж подозрительно всё выглядит, даже для этой вселенной. С другой стороны, не слышал об этом призраке ничего криминального, репутация у него на факультете отличная.

— Сэр, при всем уважении, это выглядит как ловушка, — буркнул я. — Зачем мне лезть в эту щель?

Толстый проповедник лишь добродушно хмыкнул, отчего его полупрозрачное тело пошло мелкой рябью. — Ох, юноша, кабы я хотел вам зла, я бы просто завел вас в туалеты к плаксе Миртл. Поверьте старику, этот путь короче и суше. Прижмитесь затылком к камню и сделайте шаг назад, будто стены и вовсе нет.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок — то ли от близости призрака, то ли от сквозняка. Ботинок зацепился за край вазы, издав неприятный скрежет, но я все же втиснулся в узкое пространство. Холод камня просочился сквозь мантию. Сделал глубокий вдох и шагнул назад.

Внезапно опора за стеной исчезла, и я резко провалился назад, с трудом удержав равновесие. Мир на мгновение моргнул, а потом исчез в абсолютной темноте. Температура воздуха вокруг резко упала на несколько градусов.

— Люмос

На кончике палочки зажегся тусклый огонек, выхватив кусок пространства. Это был узкий лаз, едва ли шире метра. Под ногами хрустел вековой слой пыли. Проход был абсолютно пуст, лишь на стенах висели ржавые кольца. Кладка здесь была другой: грубо обтесанные валуны, покрытые сетью трещин, выглядели куда старше отполированных школьных стен.

Я обернулся и осторожно протянул руку назад, туда, откуда пришел. Пальцы наткнулись на пустоту, и моя рука прошла сквозь стену так же, как на вокзале Кингс-Кросс. Ладно, выход вроде есть.

Я осторожно двинулся дальше по коридору, так и не дождавшись Монаха. Метров через десять коридор вильнул, и я едва не споткнулся о ступеньки. Они разрушились по краям, превратившись в скользкое крошево. Небольшой подъем в четыре шага, опять коридор, и еще через пять метров я уперся в глухую стену.

Сначала попробовал пройти её насквозь, как в начале пути, но ничего не вышло. Тогда я начал методично ощупывать каменную кладку, надеясь найти рычаг. Особое внимание уделил пустым железным кольцам, вмурованным в стену.

Неожиданно, один из камней примерно на уровне плеч поддался и утонул в стене. Где-то внутри заворочались невидимые механизмы, и часть кладки с тихим натужным скрежетом отъехала в сторону, подняв облако мелкой взвеси. Открылся проход шириной в полметра.

Я прищурился. С той стороны не было абсолютной тьмы — пробивался слабый, рассеянный свет. Выбравшись наружу и отряхнув мантию от пыли, я обнаружил себя в глубоком, неприметном закутке коридора, похожем на тот, из которого я зашел в тайный проход.

Выйдя на свободное пространство, я оказался в длинном коридоре. Здесь было светлее — через мутные окна сочился дневной свет, рассеиваясь в пыльном воздухе. Пол под ногами хрустел мелким мусором, битое стекло и какие-то щепки. Похоже, сюда давно никто не заходил.

Коридор выглядел так, будто из него уходили в спешке. Двери в кабинеты замерли вразнобой: одни приоткрыты, другие вывернуты с мясом, так что ржавые петли торчали из косяков. Интересно, кто это тут так повеселился?

Я осторожно двинулся дальше, заглядывая в комнаты. Внутри царил такой же разгром. Стулья опрокинуты, столы сдвинуты, на полу — обломки и каменная крошка. В одном из кабинетов я заметил опрокинутые стеллажи, книги рассыпаны и истлели. В другом — большой деревянный стол, заваленный какими-то приборами, похожими на алхимическую утварь. Всё покрыто толстым слоем пыли и побито.

На стенах и на полу местами виднелись тёмные пятна. Они были тёмно-коричневого цвета, почти чёрного, и въелись в камень так, что стёртые края не меняли цвет. Похоже на засохшую кровь. Я насчитал с десяток таких пятен, разбросанных по коридору, но особенно их было много у дальней стены.

Я уже собирался идти дальше, когда из стены справа буднично выплыл Толстый Монах.

— Это вы, — сказал я, не удивившись. — Что за место?

Монах оглядел коридор, покачал головой.

— Часть замка, которую давно закрыли. Второй этаж, западное крыло. Раньше здесь находилась кафедра магической зоологии. Но не той, что сейчас — изучать магических зверей. Здесь преподавали химерологию. Отделение экспериментальной морфологии.

— Химерология? — переспросил я. — Создание новых существ?

— В том числе, — кивнул Монах. — И их изучение. Тогда это считалось передовым краем науки. До одного случая, — Монах поплыл вперед, и я последовал за ним, обходя кучу осколков, вывалившихся из разбитой стены. — Это случилось лет триста назад. Профессор Уильям Хардкасл, чистокровный маг из старого рода, занимался собственным проектом. Что именно он пытался создать — никто уже не помнит. Но проект решил, что ему тесно.

— И съел профессора? — предположил я.

— Его и ассистентку, мисс Гринграсс. Сработала защита, заблокировав выходы, но тварь оказалась быстрее. Эльфы едва успели вытащить студентов из этого коридора, когда завыли сигнальные чары.

Мы дошли до места, где коридор расширялся. Здесь пятен на стенах было больше — целые веера бурых брызг. Всё это дико интересно, но что-то мне становится тут неуютно…

— Магистр Блэквуд, он тогда боевую магию вёл, решил, что справится сам. Мужчина был решительный, палочкой махал мастерски. Но погиб почти сразу, даже щит не успел толком развернуть.

— Кто же там такой прыткий был? — я остановился, рассматривая глубокие борозды на камне. Судя по глубине царапин, у этой штуки вместо когтей были отбойные молотки.

— Вампус, — Монах остановился рядом. — Только Хардкасл над ним поработал. Добавил пару лишних глаз, когти из звездной стали и яд, который гасит магические каналы за секунды. Говорят, шкура у него была такая, что заклинания соскальзывали, не оставляя следа. А еще он умел двигаться в абсолютной тишине. Даже если бы он сейчас стоял у тебя за спиной, ты бы ничего не услышал.

Я машинально глянул через плечо на пустой коридор. Не то чтобы я ожидал увидеть там четырехглазого кота, но описание впечатляющее. Существо, невосприимчивое к магии? Это же идеальная машина для убийства магов. Я конечно понимаю, что во все времена люди стремились создавать максимально эффективное оружие для убийства себеподобных, но неужели у того профессора совсем мозгов не было — заниматься этим в школе?

— После того, как погиб магистр Блэквуд, эту часть замка изолировали, — продолжил Монах. — Прислали пятерых боевых магов из Совета. Вернулись только двое, и то эльфы успели их выдернуть в самый последний момент. Тогда директор решил полностью запечатать коридор.

— И тварь осталась внутри?

Монах посмотрел вглубь темного коридора, где за углом угадывались очертания большой покорёженной двустворчатой двери.

— Оно и сейчас там.

Я замер на полушаге, так и не опустив ногу на хрустящий мусором пол. Дыхание внезапно перехватило, а по спине пробежал ледяной холод.

Медленно, стараясь не производить ни единого лишнего звука, я отступил назад, пока лопатки не уперлись в холодный, шероховатый камень стены и скользнул взглядом по коридору. Вперёд. Назад. Вверх — там, где потолок терялся в тенях. Пол. Снова вперёд, к той самой двери за поворотом.

Клянусь, если я сегодня умру, то вернусь полтергейстом и буду до конца времён сживать со свету этого психованого призрака. Какого чёрта он вообще меня сюда привёл?!

— Оно… сейчас там? — мой голос сел, и я перешёл на шёпот, — Вы в своем уме? Зачем вы меня сюда притащили?

Монах помолчал, глядя на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Его полупрозрачное лицо оставалось серьёзным, даже торжественным. Я уже начал прикидывать, успею ли добежать до выхода, если придётся уносить ноги, и стоит ли вообще поворачиваться к тем дверям спиной.

А потом уголки его губ дрогнули и расплылись в широкой ехидной улыбке

— Ох, юноша, — он явно наслаждался произведенным эффектом, а в голосе зазвучали нотки, от которых мне захотелось его придушить. — Я, разумеется, говорил об останках. О мумии, которая два с лишним века лежит в лаборатории. Вы что, решили, что я привёл вас прямиком в пасть к живой химере?

После чего этот гад все-таки рассмеялся. Шутник хренов. Я тут чуть инфаркт не схватил, а он оказывается просто развлекается за мой счёт.

— Вы… — Хотелось высказать ему всё, что я о нём думаю, но слов не находилось.

— Извините меня за эту маленькую шутку, Джон, — он сделал виноватый вид, но глаза его ещё смеялись. — Не смог удержаться. У привидений очень мало способов развлечься в этих однообразных стенах. Когда видишь одни и те же коридоры сотни лет подряд, начинаешь ценить такие… искренние реакции. Я повторюсь, вам здесь абсолютно ничего не угрожает. По крайней мере не больше, чем в любой другой части замка.

— Ладно, — я глубоко вздохнул. Ладно. В конце концов шутка и правда невинная, и я сам себя накрутил. — Но пожалуйста, не делайте так больше.

— Больше не буду, обещаю, — Монах примирительно поднял руки и плавно качнулся в воздухе. — Существо было невероятно живучим. Потребовалось почти сто лет, прежде чем оно окончательно прекратило жизнедеятельность. За это время в школе успели смениться два директора, и про эту секцию, как и про сам инцидент, постепенно забыли. Знаете, как это бывает: сначала коридор просто закрыт «до особого распоряжения», а потом распоряжаться становится некому.

Вполне в духе волшебников. Если проблемы не видно, и она не мешает жить, то для магического сообщества её просто не существует. Сто лет за стеной скреблась голодная мутировавшая тварь, а все вокруг просто привыкли не ходить в это крыло.

— Почему химера не вырвалась? — спросил я, поглядывая на выбитую дверь лаборатории. — Вы же говорили, что она ломает заклинания и когтями крошит камень. А как же окна?

— Окна, как и проходы, прикрывала общая защита замка, — Монах сложил руки на животе. — Очевидно, механизмы воздействия были разными. Тварь могла гасить прицельные заклинания, но не смогла прогрызть сам фундамент хогвартских чар. Почему? Изучить это так и не смогли — не нашлось желающих лезть внутрь для полевых исследований.

— И что, защита до сих пор работает? — я нахмурился, вспоминая, как легко прошел сюда. — Или она выдохлась за три века? Я же как-то попал внутрь.

— Защита работает, — подтвердил призрак. — Но в контурах, которые сейчас опутывают замок, еще при строительстве были оставлены лазейки. И эта — одна из них. О каких-то ходах персоналу известно, их проверяют и обновляют, а о других, вроде той щели за вазой, через которую вы пролезли, давно забыли. Хогвартс слишком велик, Джон, чтобы один директор мог удержать в голове все его дыры.

Перед вывороченной дверью я на секунду замялся, еще раз с подозрением взглянув на Монаха, но тот лишь невозмутимо просочился сквозь дерево. Пришлось протискиваться следом, стараясь не зацепиться мантией за торчащие щепы.

Внутри висел тяжелый спёртый дух, и царила практически абсолютная темнота. Я вытащил палочку.

— Люмос.

Огонек на кончике дерева выхватил из мрака сначала густую пыль, поднявшуюся в воздухе от моего появления, а затем и само помещение. Это был не просто кабинет, а целый комплекс, разделенный на зоны.

Мы оказались в чем-то вроде приемной или «грязной» зоны. Слева у стены стоял массивный каменный желоб, похожий на раковину, но без кранов — вода сюда, видимо, подавалась заклинанием. Рядом на крюках висели остатки кожаных фартуков, время превратило их в ломкие, сморщенные тряпки. Один из стеллажей был вывернут с мясом, тяжелые доски перегородили проход — видимо, химера в ярости сметала всё на своем пути, когда пыталась выбраться.

Пройдя чуть дальше, я увидел, что лаборатория уходит вглубь еще на две комнаты.

Первая была забита стеллажами. Десятки стеклянных реторт, колб и банок, многие из которых лопнули от перепада температур или времени. Пол был усыпан осколками и покрыт слоем высохшего налета — остатками древних зелий и реагентов. У дальней стены стоял тяжелый дубовый стол, заваленный свитками, которые от сырости превратились в единый серый монолит.

Вторая комната, отделенная от основной лаборатории мощной железной решеткой, была заметно больше. Прутья в одном месте были выгнуты внутрь, словно их что-то пыталось вывернуть на себя. Это была операционная или, скорее, вольер. В центре стоял широкий каменный постамент с желобами для стока, а по углам в пол были вмонтированы массивные кольца с обрывками цепей. Запах здесь был другой — приторный, сухой аромат старой кожи и чего-то давно истлевшего.

Да уж, выглядит как декорации к фильму ужасов, только без спецэффектов. Это вам не чистенькие цивильные аудитории основной части замка. Сразу чувствуется, что в те времена маги не особо заморачивались этикой или гуманизмом. Если для эксперимента нужно было приковать кого-то к камню и резать на живую — они просто это делали.

И вот вам, всем умникам, кто сейчас вздыхает о «великих старых временах», когда магия была настоящей, а запретов почти не существовало. Вот как это выглядело на практике. Не романтичные ритуалы в мантиях при свечах, а ржавые цепи, боль, кровь и смерть. Не говоря уж об опасности, которую несут подобные практики и магу, проводящему их, и окружающим.

Я вздохнул. Впрочем, уж кто бы говорил о морали. Критиковать других это всегда просто, а ведь сам балуюсь отнюдь не безобидной и, если взглянуть правде в глаза, жуткой магией. И прекращать не собираюсь. Вот они, двойные стандарты.

— Вон там, в дальнем углу, — негромко произнес Монах, указывая на тень за операционным столом.

Я медленно поднял палочку выше, направляя свет в указанную сторону. Я ожидал увидеть скелет или какие-нибудь бесформенные останки, но то, что открылось в круге желтоватого сияния, заставило меня непроизвольно задержать дыхание.

Химера не сгнила. Она лежала, свернувшись плотным клубком, как огромная домашняя кошка, решившая вздремнуть в тени. Её даже можно было принять за живую, если бы призрак меня не заверял, что она давно мертва.

По размерам существо напоминало крупную пантеру. Короткая, жесткая шерсть, когда-то антрацитово-черная, теперь была подернута слоем серой пыли, но даже сквозь нее проступал хищный блеск. Под кожей отчетливо читались жгуты мощных мышц, которые время не смогло превратить в труху — магия Блэквуда явно поработала над сохранностью своего детища на славу.

Я подошел на пару шагов ближе, не сводя с нее взгляда. Морда у существа была более вытянутой, чем у обычных кошачьих, а острые уши плотно прижаты к черепу, словно в последнем яростном броске. Вместо привычной пары глаз на голове химеры их было целых шесть. Основная пара, крупная, сейчас была скрыта веками, а над ними и чуть сбоку располагались еще две пары поменьше. Они были расставлены так, чтобы обеспечивать почти панорамный обзор — ни одно живое существо не смогло бы подобраться к этому хищнику незамеченным.

Длинный хвост, длиной с туловище, кольцом обвивал лапы с массивными, загнутыми когтями. Конец хвоста венчал продолговатый роговой набалдашник, густо усеянный короткими, острыми как иглы шипами. Даже слегка усохшая, химера производила впечатление крайне опасного и эффективного хищника, чей облик не оставлял сомнений в его назначении. Настоящая машина для убийства, доведенная до абсолюта.

— Поразительная работа, не правда ли? — Монах подплыл почти вплотную к останкам. — Она пролежала здесь двести лет в этой позе, и время будто побоялось к ней прикоснуться.

— Пожалуй, — я осторожно кивнул, не сводя глаз с запыленной морды существа. — Но смотреть на нее лучше на расстоянии. И желательно через очень толстое стекло.

Мы выбрались из лаборатории тем же путем. Оказавшись в коридоре, я с облегчением выдохнул — воздух здесь был холодным и затхлым, но по сравнению с приторным запахом в вольере он казался почти свежим. Я спрятал палочку и повернулся к призраку, решив вернуть разговор в конструктивное русло.

— И всё же, сэр... Зачем вы меня сюда привели?

Монах замер в воздухе, изобразив на лице крайнее удивление.

— Мой дорогой мальчик, я же говорил: я заметил, что вы ищете уединения для своих занятий. А здесь — посмотрите, какой простор! И до вашей гостиной рукой подать. Настоящий полигон на любой вкус: хотите — тренируйте бытовые чары, отмывая эти стены, хотите — практикуйте боевые заклинания. Здесь вас точно никто не услышит и не побеспокоит.

— И всё? — я недоверчиво прищурился. — Просто так?

— Конечно, — призрак развел руками. — А вы что же, думали, мне от вас что-то нужно? Уверяю вас, у меня нет ни корыстных целей. Мне просто будет любопытно посмотреть, как вы воспользуетесь таким подарком.

Я замялся. После его шуточек благодарность давалась с трудом, да и в альтруизм не особо верилось, но глупо было отрицать, что место идеальное.

— Спасибо, сэр. Это... действительно то, что мне было нужно.

— Рад был помочь, Джон.

Время близилось к полудню, и я решил, что на сегодня достаточно. Монах показал мне, как открыть проход с этой стороны — рычаг оказался спрятан в стене, за ржавым кольцом.

В гостиную я вернулся уже к обеду. Чувства были смешанные: лёгкая растерянность от общения с эксцентричным призраком и открывшихся мрачных тайн замка мешалась с чистым азартом.

Немного смущает, что решение проблемы с помещением свалилось мне в руки по чужой воле, но отказаться от тихого, заброшенного уголка выше моих сил. Никто туда не сунется, никто не будет задавать вопросов. Можно будет заниматься в своё удовольствие, когда захочется, и не бояться, что кто-то заглянет через плечо.

Ах да, надо будет отнести туда моих несчастных мышей. Держать их в спальне всё-таки немного напрягает — понятия не имею, лазают ли эльфы по вещам студентов, а там, даже если найдут, поди догадайся, откуда вредители завелись. Заодно буду дальше тренировать связь, очень уж мне хочется научиться видеть чужими глазами. И слышать, да. Идеальный шпионский навык может получиться.

* * *

Октябрь пролетел для меня в режиме легкой одержимости. Я не шарахался от своих коллег по факультету: вместе со всеми ходил в Большой зал, делал с ребятами домашнее задание в библиотеке и даже уделял немного времени простому расслабленному общению, чтобы не слишком отдаляться от коллектива. При этом, пару часов в день я стабильно уделял освоению и обустройству своего логова.

За моими побегами знакомые барсуки продолжали следить с легким академическим интересом, но любопытство уже сходило на нет. Всё-таки нормальность — довольно редкое качество для волшебников и даже на Хаффлпаффе личное пространство ценилось выше, чем разгадывание чужих тайн. В конце концов, каждый здесь имел какое-нибудь безобидное, но поглощающее хобби — от коллекционирования карточек из шоколадных лягушек до выращивания особо капризных плюющихся гераней.

Первым делом перетащил футляр с тремя мышами и выпустил их в новое место жительства. Наконец-то выведя грызунов из спячки, я почувствовал то, чего мне оказывается так не хватало в замке — полную ментальную связь.

Теперь на Истории магии хоть не так скучно. Пока Бинс заунывно бубнит очередную лекцию, можно поскрипеть мозгами, пытаясь поймать обратную связь от подопечных. Пока в этом плане всё по-прежнему: я чувствовал общее количество нитей, направление, примерное расстояние до марионеток и легкий дискомфорт, когда в задании или скрипте возникала какая-то ошибка. Фон замка, к счастью, никак не мешал в управлении, но и что-то делать вслепую было по большей части бессмысленно. Никакой картинки или звука от нежити у меня принять не получалось, но я не оставлял надежду.

Следующим пунктом по плану шла уборка. Заброшенные и разгромленные аудитории предоставили большой простор для практики простых, но полезных бытовых чар. Мадам Пинс, к моему удивлению, отнеслась к моему внезапному увлечению бытовой магией весьма одобрительно. Она без лишних вопросов подкидывала мне сборники чар для очистки и консервации — последнее было необходимо для защиты старинных пергаментов и тканей от разрушительного воздействия влаги и времени. Из этих книг я старательно выписывал себе в тетрадь те заклинания, которые считал самыми полезными. На самом деле, кроме собственно самих чар и инструкций к ним, в этих книжках была прорва совершенно бесполезных советов, вроде способов по выведению грибковой плесени с копыт гиппогрифа или рецептов полироли для рогов дромарога. Список полезного получился невелик, но мне и того хватило.

Когда я заикнулся о чарах для ремонтных и строительных работ, Пинс немного помялась, но всё-таки выделила пару книжек для легкого ремонта.

— Послушайте, мистер Олдридж, — устало произнесла она. — Настоящие строительные чары требуют колоссальной концентрации и объемов пропускаемой магии, которые не всегда под силу даже выпускникам. Это работа для целых бригад волшебников. Если вам так интересно подобное направление, то возьмите вот это, здесь описаны простейшие связки для восстановления древесины и камня. Но я всё-таки советую вам сосредоточиться на чарах, более подходящих для младших курсов.

За этот месяц я изучил «Отделение экспериментальной морфологии» вдоль и поперек. На самом деле, этот закуток был невелик — всего восемь комнат по основному коридору. Я нашёл два учебных класса. Один обычный, как и большая часть кабинетов в замке, был разгромлен. А в другом, на десяток мест, студенты прошлого под присмотром профессора, вероятно, препарировали всякую мелочь. Столы тут были не деревянными, а тяжелыми, сланцевыми, со сточными канавками по краям, намертво вросшими в пол. Возле каждого места в стену было вмуровано кольцо для факела, а на стенах виднелись потемневшие пятна — брызги чего-то, что не смыли вовремя.

Дальше нашёлся большой лекторий, выстроенный по типу анатомического театра: крутые ряды каменных скамей и круглое возвышение в центре. Это место сохранило дух старой школы лучше остальных и напоминало аудитории в современных университетах.

Над центральной площадкой, где плитка уходила воронкой к сливному отверстию, на ржавых цепях висела огромная люстра-колесо. В одной из стен лектория красовалось огромное панорамное окно, но сейчас оно было настолько мутным от вековой грязи, наслоений пыли и плотной паутины, что едва пропускало серый призрачный свет, делая помещение похожим на подводный грот.

Стены здесь, вместо бумажных плакатов, украшали массивные гравюры на листах дубленой кожи, вставленные в тяжелые рамы.

На них в деталях, с пояснениями на латыни и староанглийском, были изображены самые опасные создания, с которыми когда-либо встречались маги. Здоровый, свернувшийся кольцами Василиск, «Убивающий взглядом». Нунду на фоне африканских степей, «Смертоносный мор». Зависший в воздухе Дракон, сжигающий рыцарей в закрытых доспехах, «Владыка небес». Огромный Акромантул среди переплетенных паутиной деревьев, «Плетущий смерть». Летифолд — жуткая тварь, похожая на ската с щупальцами, на фоне джунглей оплетающая кричащего человека, «Пожиратель снов». Оскалившаяся на фоне скал крылатая Мантикора, «Пустынная бестия».

Очень красиво. Если будет возможность, обязательно заберу отсюда эти гравюры! Почистить их от пыли — и они станут украшением любого особняка или замка.

Чуть дальше по коридору был склад препаратов, узкая длинная комната, заставленная стеллажами от пола до потолка. Но время и голодная химера не пощадили его. Большинство банок на стеллажах оказались разбиты, а содержимое давно исчезло в желудке монстра или просто истлело, превратившись в вонючий налет. Соседнее помещение для фильтрации и экстракции выглядело получше — дверь была заперта на массивный засов, который химера не смогла выбить, поэтому внутри всё сохранилось в первозданном виде. Массивные чаны и хитросплетения стеклянных трубок для очистки биологических жидкостей стояли нетронутыми, хоть и покрытыми толстым слоем пыли.

В самом конце коридора я обнаружил личные покои Блэквуда. Скорее всего когда-то защитные чары закрывали и их, но за века они выветрились, и я смог открыть дверь даже без Алохоморы. На полу валялся полуистлевший ковер, а на полках стояли пустые флаконы из-под зелий и бронзовый подсвечник в виде когтистой лапы. Мебель здесь была вычурной и когда-то очень богатой: кровать с балдахином, чей бархат превратился в серую труху, тяжелое бюро из мореного дуба и массивный личный сундук, окованный темным железом.

К сундуку я даже не совался. Было дико любопытно, какие книги и артефакты там можно было найти, но лучше перебдеть, чем схватить какое-нибудь проклятье или ответку от защиты. А вот небольшой стеллаж с книгами меня заинтересовал, но их трогать я побоялся уже из опасения, что пыльные фолианты рассыпятся у меня в руках.

Также, кроме личной лаборатории Блэквуда, где лежит… кхм… мумия, я нашёл что-то вроде полигона. Это было просторное помещение со стенами, укрепленными зачарованными стальными листами. Здесь, судя по всему, проверяли боевые качества выращенных созданий. В стене виднелась глубокая ниша — защищенный пост для наблюдателя, а пол был усыпан песком, перемешанным с редкими мелкими костями и обломками когтей. В двух подсобках даже нашлись манекены. В одной целый склад целых, а в другой небольшая горка изломанных и расчлененных деревяшек.

Меня поначалу удивляло, почему такое... специфическое место расположили на втором этаже, а не в глубоких подвалах, подальше от глаз. Но, попрактиковавшись с бытовыми чарами, я понял логику. Окна давали не только свет, необходимый для тонкой работы с тканями, но и обеспечивали естественную вентиляцию. Химерология — штука пахучая и местами токсичная; в подвале исследователи просто задохнулись бы от паров реагентов через неделю. Здесь же сквозняки и солнечные циклы работали на мага.

Хотя всё это лишь мои догадки. Честно говоря, я не понимал и не одобрял саму идею работы с таким опасным зверьём в замкнутых помещениях школы, да ещё и над головами других студентов. Это было верхом безрассудства — превращать учебное крыло в виварий для монстров, пусть и полагаясь на прочность магических защит и дверных засовов.

Для приведения этого хаоса в порядок мне пришлось освоить небольшой арсенал уборщика. Первым в дело пошло Тергео — оно отлично всасывало пыль и мелкий мусор, как мощный пылесос. Следом я применял Эскуро, чтобы очистить поверхности от въевшейся вековой грязи и липкого налета реагентов.

Правда, обычное Эскуро пасовало перед радужными разводами на складе и бурыми пятнами в коридоре и лаборатории. За триста лет реагенты и органика буквально въелись в структуру камня. В одном из сборников по глубокой очистке я нашел более агрессивное заклинание Абразио Коррозиус. Оно действовало избирательно, словно магическая кислота, которая послойно «съедала» инородные наслоения, не повреждая при этом сам гранит. Работа шла медленно, сопровождая процесс тихим шипением и едким паром, но в итоге даже самые безнадежные полы и стены начали приобретать пристойный вид.

Репаро оказалось практически бесполезным для вещей, сломанных века назад. Магия просто не находила «памяти» о целостности в рассохшемся дереве или превратившемся в труху стекле. Поэтому большую часть хлама я просто уничтожал с помощью Эванеско, заставляя обломки парт и осколки колб исчезать в небытие. Это было долго и энергозатратно, но зато комната за комнатой освобождались от мусора. Истлевшие ткани из покоев профессора отправились туда же, от них всё равно не было никакого толку, кроме пыли.

Было очень большое желание почистить окна, чтобы впустить хоть немного октябрьского солнца, но я вовремя одернул себя. Окна выходили на Запретный лес, и хотя там редко кто бродит, я не хотел рисковать — сверкающие чистотой стекла в мертвом крыле могли привлечь ненужное внимание. К тому же они были запечатаны защитой замка так плотно, что открыть их не представлялось возможным. Поэтому Аэриус Вентис я использовал для того, чтобы прогонять затхлый воздух через длинный коридор к тайному выходу, заменяя его на свежий. Частично помогли и чары сорбции, которые буквально вытягивали запах разложения из камней.

Стеллаж с фолиантами в покоях профессора потребовал особой осторожности. Сначала я бережно очистил их от пыли, а затем наложил Консервио Оптима. Эти чары создают тончайшую магическую пленку, которая останавливает старение бумаги и кожи. Этого должно хватить на пару лет для начала, если не подвергать книги резким перепадам температур. Теперь их хотя бы можно было открывать, не боясь, что страница рассыплется в руках при первом же прикосновении.

Сами книжки я пока не лез читать. Беглого взгляда на названия вроде «Синтез химерических основ» или «Эхо астральных тел в плоти» хватило, чтобы понять: сейчас они для меня бесполезны. Для их освоения нужны специфические знания, которых у первокурсника, пусть и с моим багажом, попросту нет. У меня и так сейчас хватает направлений и забот, а распыляться на совершенно неинтересное и бесполезное для меня направление магии будет глупостью. Пока пусть лежат. В следующем году что-нибудь придумаю для обеспечения сохранности если не самих книг, то знаний, которые в них содержатся.

Октябрь принес с собой ранние сумерки, поэтому передо мной неожиданно встала проблема освещения, ведь заброшенное крыло замка не было подключено к общей сети. В общих коридорах Хогвартса в стену вмонтированы массивные треножники с факелами, за которыми следила то ли магия замка, то ли эльфы, а в кабинетах и аудиториях были установлены более современные магические светильники. Ни к первому, ни ко второму у меня доступа не было, а привлекать домовиков я не хотел категорически — кто их знает, вдруг им в голову взбредёт сделать доклад директору.

Пришлось изгаляться с тем, что было под рукой. В одном из старых журналов по бытовым чарам я нашел любопытную модификацию Люмоса — Люмос Катена. Это заклинание позволяло отпочковать от кончика палочки несколько светящихся сфер и закрепить их в пространстве или на предметах. Они не горели вечно, их нужно было подпитывать каждые несколько часов, но для вечерних занятий этого хватало. Я развешивал такие фонари в коридоре и помещениях, в которых практиковался.

Кроме всей этой суеты с запретным...хех, коридором, каждый день по вечерам я штудировал учебник Платта в своей комнате или общей гостиной. В принципе, там не было ничего сложного, и за месяц потихоньку я полностью освоил и упражнения, и общие приёмы, которых там было не так много.

Упражнения для концентрации оказались на удивление похожи на те, что я знал из прошлой жизни. Смотреть на пламя свечи, не отвлекаясь, — ничего сложного. Считать в уме от ста до одного, представляя каждую цифру в виде чёткого образа, — тоже терпимо. Самое нудное оказалось в другом: сидеть с закрытыми глазами и пытаться удержать в голове одну мысль, отбрасывая все остальные. Тут же лезли воспоминания, планы на завтра, вопросы по учёбе, какие-то совершенно бредовые мысли из разряда «не думай о белой обезьяне». Мозг, казалось, специально подкидывал всякую ерунду, чтобы только не заниматься этим скучным делом.

Ментальная гигиена, как объяснял Платт, — это не магия, а привычка. Регулярно проветривать голову: в конце дня перебирать, что случилось, и отбрасывать лишнее, не тащить обиды и тревоги в новый день. На практике это сводилось к тому, чтобы перед сном прокручивать в голове прошедший день и сознательно говорить себе: «это оставляю, это — в архив, а это вообще выкидываю». Звучит просто. На деле — тоже несложно, если не лениться.

Самые первые шаги к окклюменции в книжке назывались «постановкой первой скобы». Объяснялось это максимально просто: нужно представить свой разум как комнату, а потом мысленно закрыть дверь. Сначала просто прикрыть, потом захлопнуть. А затем представить, что дверь заперта на засов. Главное — не напрягаться, иначе ничего не выйдет.

Но, бог мой, как же это нудно! Бедная Сивилла, если ей с малолетства пихали эти книжки и заставляли по ним заниматься…

Даже для взрослого это всё — сплошная тоска. Ни тебе магии, ни эффектных результатов. Сиди, закрывай мысленную дверь, представляй комнату, отгоняй посторонние мысли. И так каждый день. Никакого прогресса, который можно было бы потрогать или увидеть. Только ощущение, что топчешься на месте.

Но надо перетерпеть. В будущем, когда результат станет ощутим, я сам себе спасибо скажу.

Тридцать первое октября в Хогвартсе началось буднично, если не считать витающего в воздухе предвкушения. Уже к обеду в Большом зале вовсю чувствовалось праздничное настроение: эльфы расстарались, украсив столы оранжевыми салфетками и добавив в обеденное меню выпечку с корицей и имбирем. Под сводами в ожидании вечернего пира замерли десятки пока ещё пустых и безмолвных тыкв.

Для большинства студентов Хэллоуин был долгожданной передышкой, возможностью объесться сладостей и просто поводом повеселиться. А вот у меня почему-то резко активизировались подозрительность и паранойя, стоило только вспомнить «классические» Хеллоуины бедного Гарри. Тролль в туалете, василиск в коридорах, Сириус Блэк с ножом в гостиной… что там еще было… А, конечно, ещё убийство Поттеров в Годриковой Впадине. Весёлый праздник, ничего не скажешь, и аттракционы просто сногсшибательные.

Мы сидели за столом Хаффлпаффа и обедали. Меня заело, и я упорно пытался объяснить Оливеру как я вижу суть Трансфигурации. Не могу понять, почему такой элементарный, на мой взгляд, предмет вызывает у него проблемы. Нет, ну правда. Два месяца прошло, а кроме первого успеха с этой несчастной спичкой у него всё застряло на мертвом месте. И ведь старается — жесты аккуратно выводит, все слова по слогам до последней буквы отрабатывает.

— Слушай, ты неправильно смотришь на трансфигурацию. Заклинания и жесты — это не главное. — сказал я, размахивая вилкой. — Главное — это воля и образ. Ты же знаешь, как выглядит и чувствуется в руке настоящая ложка? Вот просто представь её и пожелай! Прими как факт, что твой камень — это на самом деле ложка.

— Ага, — странно посмотрел он на меня. — Ни жестов, ни заклинаний, просто представить, что камень — это ложка. Палочка тоже, наверное, не нужна?

— Нет, в начале палочка нужна для концентрации, — меня уже несло. — Но в идеале — просто на одной воле творить магию.

— О, великий Архимаг! — развеселился этот балбес. — Может покажете нам всем высшую магию? Возможно даже превратите этот кубок в золото?

— Да ну тебя, я тут тайны магии раскрываю, а ты ржёшь, — махнул на него рукой. И чего я ожидал, в самом-то деле? Ладно, откровение-пинок в нужную сторону я выдал, дальше сам справится.

Хмм… А правда, смогу ли я трансфигурировать золото? Макгонагалл говорила, что это невозможно. Уже потом я прочитал в учебнике, что золото и серебро — это инертные к магии металлы, поэтому их крайне сложно и опасно трансфигурировать. Полностью изменить их структуру или превратить в другой материал почти невозможно. В галлеонах используются сплавы, которые тоже очень трудно поддаются магическим манипуляциям. Причём сейчас их каким-то образом зачаровывают от подделки и копирования сами гоблины, тогда как раньше использовались относительно чистые металлы, которые имели хождение и в обычном мире.

Чуть поодаль, за тем же столом, устроились Розмари и Эбигейл. Две чистокровные, но до противоположности разные девчонки, которые за первый месяц как-то незаметно прибились к нашей компании. Эбби давно стала тем самым тихим голосом разума: она заранее проверяла расписание, помнила все подвохи в правилах и ворчала при редких попытках Брауна или Твид сотворить какую-нибудь дичь от скуки. Розмари же жила в состоянии перманентного творческого хаоса. Она то теряла свои вещи, то пыталась поделиться печеньем с портретом на стене, то предлагала какую-нибудь авантюру, вроде попытки прикормить Гигантского кальмара или погладить вредное дракучее дерево на поляне.

Да-да, Иву оказывается уже посадили прошлым летом. Она пока ещё не такая большая, как в каноне — всего метра три высотой, но растёт быстро.

Чуть поодаль, сохраняя дистанцию в пару футов, сидел Эдмунд Эбботт. Он делал вид, что страшно увлечен своим супом, но я видел, как он замирает и едва заметно наклоняет голову, стараясь не пропустить ни слова из нашего разговора. Вообще, наш сосед после первого месяца учебы заметно остыл. Он перестал открыто хамить, фыркать по любому поводу и задирать нос выше положенного. Теперь он вполне вежливо отвечал, если к нему обращались, хотя сам на контакт по-прежнему не шел.

Вместо пустых препирательств Эдмунд с головой ушел в учебу. Похоже, мой давний выпад в спальне про «возьми и докажи всем, что ты лучший» попал в цель. Парень пахал как проклятый, стремясь доказать всем — а прежде всего, наверное, самому себе, — что факультетский значок не определяет предел возможного, а первое место в рейтинге потока вполне может получить и Хафф. А может просто статус «умника на факультете дураков» был для него единственным способом не потерять лицо перед семьёй.

Обед в Хогвартсе был плавающим, и сегодня стол Хаффлпаффа стоял полупустым. Время близилось к концу, я неспешно допивал чай, глядя на парящие под потолком тыквы. В голове вдруг всплыл вопрос, который я давно хотел задать ребятам из магических семей.

— Послушайте, — сказал я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — А вы дома проводите какие-нибудь ритуалы на Хэллоуин или Рождество? Ну, Самаин, Йоль... Дары всякие, восхваления сил природы?

Эдмунд, который спокойно допивал свой чай, поперхнулся. Громко, с кашлем, расплескав половину кружки на стол. Все уставились на него. Он отставил чашку, прочистил горло и прохрипел:

— Не вздумай, Олдридж.

Я только вопросительно выгнул бровь, глядя на него. Оливер, оторвавшись от своей булочки, посмотрел на Эбботта с лёгким укором:

— Да что такого? Ты же сам ныл в начале года, ругал и Министерство, и Хогвартс за то, что ритуалистику отменили. Что «базу утратили».

Эбботт выдохнул, обводя нас взглядом. Розмари и Оливер смотрели на него с недоумением, а вот Эбигейл заметно помрачнела — она, похоже, поняла, к чему он клонит.

— Ритуалистика бывает разная, — наконец выдавил Эбботт, стараясь говорить ровно. — Одно дело — бытовая магия. Отсечение следа, чтобы кровь или волосы не использовали в проклятиях. Целительские круги. Защитные контуры на дом, порог, камин. Всё это работает на вложенной энергии. Магия мага, ингредиенты, геометрия, воля. Замкнутый цикл.

Он перевёл дыхание.

— Но то, о чём ты спросил — это воззвание к силам извне, из-за границы нашего мира. Этого делать нельзя ни при каких обстоятельствах. Оттуда ничего «доброго» не приходит. Тебе не подарят силу просто так. В лучшем случае тебя просто сожрут, но это мелочи. Страшно, если через это открытое «окно» в наш мир вломится нечто иное и решит здесь остаться. Даже мой дед, который терпеть не может новые законы Министерства, всегда говорил: этого делать нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Браун слушал эту экспрессивную речь с вытянувшимся лицом и широко раскрытыми глазами. Когда Эдмунд закончил, он только и смог выдохнуть:

— Ну ни фига себе!

Моя реакция была немного спокойнее. Я кашлянул и осторожно спросил:

— А что... были прецеденты?

Эдмунд помрачнел ещё больше. Он посмотрел на меня, потом на остальных, и тихо ответил:

— Были. Во время войны с Гриндевальдом, в Шварцвальде. Немецкие маги тогда отступали, загнанные в угол. Остатки подразделений, маги-инженеры, пара стариков из совета. Решили, что терять нечего и провели какой-то обряд. Сейчас там «Зона Ноль». Огромный кусок черного леса, обнесенный магическими барьерами. Ни маги, ни магглы оттуда не выходят. Говорят, сам Гриндевальд стоял плечом к плечу с французскими аврорами, когда закрывали разрыв. Очистить не смогли. До сих пор стоит.

— В Африке было не лучше, — негромко добавила Эбигейл, и её голос дрогнул. — В районе верховий Нила была зона, где местные жрецы пытались вернуть величие древних культов. Они вызвали что-то, что называли «Стражами Порога». Существа с телами людей и головами шакалов и соколов... Они были сотканы из песка и чистой ярости. Демоны начали охоту, превращая людей в иссохшие мумии за секунды. Там до сих пор мертвая пустыня, где не идет дождь уже сотню лет, а по ночам слышен лай, от которого кровь стынет в жилах.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Оливер.

— Бабушка рассказывала, — пожала плечами Эбби. — Она работает в Министерстве, в отделе международного магического сотрудничества. Ей довелось видеть закрытые отчёты по этим зонам.

— Ребята, давайте уже пойдём? — неловко выдавила Розмари. — ЗОТИ уже скоро начнётся, все наши уже ушли…

Весь остаток дня — и на ЗОТИ, и на нудной Истории магии — я возвращался мыслями к услышанному. Эти обеденные откровения подействовали на меня отрезвляюще. Конечно, я и раньше понимал, что эта вселенная — далеко не детская сказка с картонными злодеями, но реальность оказалась куда масштабнее и мрачнее. Одно дело читать в каноне об «опасности Темных искусств», и совсем другое — слышать о «Зонах Ноль», где Гриндевальд стоял плечом к плечу с врагами, чтобы не дать миру рухнуть всего-то два десятка лет назад.

Что-то цепляло меня в этой истории, не давая покоя вплоть до самого праздничного пира. Позже, когда Большой зал наполнился запахом вездесущего тыквенного пирога, а призраки начали свой торжественный парад под сводами, я наконец смог сформулировать вопрос, который не давал мне покоя.

— Эдмунд, — позвал я, дождавшись паузы в общем галдеже. — Послушай, если всё так серьезно и опасно... как так получилось, что маги празднуют магловский Хэллоуин? С вашим-то отношением к потустороннему и всеми этими запретами.

Эбботт мгновенно вскинулся, в его глазах снова вспыхнуло предупреждение, но я примирительно поднял ладони:

— Тише, я всё понял. Я полностью согласен, что это табу и лезть туда не стоит. Мне просто любопытна логика. Почему мы отмечаем праздник тех, кто о магии и слыхом не слыхивал, вместо того чтобы просто запереться по домам и игнорировать этот день?

Эдмунд нахмурился, озадаченно крутя в руках кубок. Он долго молчал, перебирая в голове семейные предания, но в итоге ответил медленно и явно недовольно:

— Дедушка... он не говорил мне об этом.

Ага, в переводе с языка чистокровных это означало: «Я не знаю». Наша компания дружно перевела взгляды на Эбигейл. Та, заметно смутившись под перекрестным огнем, лишь развела руками:

— Я тоже не знаю. Честно. Мы всегда просто праздновали. Тыквы, сладости, иногда костюмы. Никто не объяснял, откуда это пошло.

Тогда я, чуть подумав, свесился вперед и негромко позвал:

— Староста-а-а!

— Ась? — отозвался Фоссетт, который сидит неподалёку, увлеченно сражаясь с огромной порцией индейки.

— Слушай, Фоссетт, а почему волшебники празднуют Хэллоуин? Ну, именно в таком виде, с тыквами и страшилками?

Староста глубокомысленно помолчал, медленно прожевал, а затем торжественно поднял палец вверх:

— Традиция! — веско изрек он.

Розмари не сдержала весёлого фырка, а один из старшекурсников, сидящий рядом, расхохотался:

— Да ты просто сам не знаешь, Фоссетт! Не позорь факультет.

Он отодвинул тарелку и, приняв театральную позу, обратился к нам. Это был семикурсник с тонкими чертами лица и плутоватой улыбкой.

— Слушайте сюда, мелкотня, — начал он таинственным шепотом. — Тридцать первого октября грань между мирами истончается до предела. В старые, темные века черных магов было пруд пруди, и каждый второй считал своим долгом призвать какую-нибудь дрянь из-за Границы. Страдали и маглы, и нормальные маги. Поэтому потом такие практики запретили под страхом Азкабана.

— А Хеллоуин? — нетерпеливо спросила Розмари.

— А Хеллоуин, — он усмехнулся, — это маглы сами придумали. Каким-то невероятным чутьём они нащупали, что в этот день лучше не сидеть тихо по домам, а наоборот — шуметь, жечь огни, наряжаться в страшное. Они отпугивали нечисть, даже не зная, что она реальна. Тыквы, костры, маски — всё это работает как простая, но действенная защита. А потом маги подсмотрели и тоже взяли на вооружение. Удобно же — не сидеть в осаде, а праздновать и веселиться. И нечисть, кстати, тоже не жалует, когда её встречают не страхом, а смехом.

Он помолчал, потом добавил:

— Вот так магловский Хеллоуин стал нашим. Потому что это работает. А от чего защищает — большинство уже и забыли. Но тыквы каждый год вырезаем.

Все, кто сидел и слушал эту случайную лекцию притихли и задумались.

— Ну, — сказал наконец Оливер, — я теперь тоже буду тыкву вырезать с особым чувством.

Наша компания облегченно грохнула смехом, напряжение последних минут окончательно развеялось под светом свечей и весёлом гаме вокруг. Ребята наперебой принялись обсуждать, какая тыква в этом году выглядит страшнее, и получится ли наложить на них чары левитации, чтобы поохотиться на пролетающих мимо призраков.

Я же в очередной раз задумался. Было в этом нечто глубоко неправильное и в то же время очень «хогвартское». Такую полезную и, черт возьми, жизненно важную информацию, которая по-хорошему должна даваться в первых же главах «Истории магии» или на вводных лекциях по ЗОТИ, нам обронили случайно, между делом. Семикурсник за ужином рассказал больше о механике мировой безопасности, чем Катберт Бинс за два месяца монотонных лекций.

Вот же тоска… Теперь я точно не смогу воспринимать Хеллоуин как беззаботный дурацкий праздник со страшными костюмами и горящими тыквами. Многие знания — многие печали. Хотя, кто предупреждён — тот вооружен.

* * *

Весь следующий день я пытался вытянуть из Эдмунда подробности про упомянутые им ритуалы отсечения. Он отбрыкивался вяло, без прежней запальчивости, но упорно твердил, что мне совершенно ни к чему лезть в подобные дебри и никому я не сдался.

Я, конечно, понимал его логику. Мальчишка-маглорожденный, без семьи, без состояния, вряд ли представляет интерес для тех, кто промышляет проклятиями через волосы и кровь. Но во-первых, мне нужно это знать для общего развития. В конце концов, я учусь магии, а не кройке и шитью. Во-вторых, мало ли что случится в будущем. Война на пороге, и если я попаду в поле зрения Пожирателей смерти, ритуалы отсечения — это не прихоть, а необходимость. Да и просто: чем больше знаешь о мире, в котором живёшь, тем спокойнее спится. Или хотя бы меньше шансов, что тебя убьют из-за собственной глупости.

— Слушай, извини, — после лекции по Астрономии я решил всё-таки сдать чуть назад. Вдруг я сейчас действительно веду себя как маглорожденный баран и спрашиваю что-то за гранью магического этикета. Проще, наверное, подойти с этим вопросом к Пинс. — Если это какие-то семейные тайны или закрытые знания, то… Просто ты так естественно и мимоходом упомянул всё это, и я подумал, что такое лучше знать, чем не знать.

— Нет, это не что-то секретное. Просто… — он вздохнул. — Не помню точно. Какой-то там «контур» за авторством… Селвина, кажется. Книжка еще прошлого века.

— Спасибо, я спрошу у мадам Пинс — обрадовался я и, не теряя времени, направился в библиотеку.

Мадам Пинс, как обычно, возвышалась за своей конторкой, напоминая вечного смотрителя. Серьёзно, она когда-нибудь отлучается с поста? Я её даже на обедах не вижу.

Подойдя, аккуратно положил книгу Платта перед ней.

— Я закончил с этой, мадам Пинс. Можно мне что-нибудь следующее по программе? И ещё вот это... — я протянул ей записку с фамилией Селвина.

Библиотекарь приняла книгу, но не спешила тянуться за следующей. Она посмотрела на меня поверх очков, и её взгляд был полон глубокого недоверия.

— Вы прочитали Платта, мистер Олдридж? — сухо спросила она. — И что же вы из него вынесли? Только честно.

Я выпрямился и ответил максимально серьезно:

— Я выполнял все упражнения. Концентрация на пламени свечи, визуализация цифр... Построение «двери» в сознании и работа с эмоциональным архивом. Это оказалось... нудно, но я старался не пропускать ни одного вечера.

Пинс вздёрнула бровь и внимательно на меня посмотрела. Наконец, она взмахнула палочкой и из глубин стеллажей, повинуясь беззвучному призыву, выплыли две книги. Одна — «Укрепление чертогов» Кассандры Ваблатски, а вторая — тот самый потрепанный томик Селвина в потемневшем кожаном переплете.

— Это следующая ступень после Платта. Если вы действительно выполняли упражнения, проблем быть не должно.

Я взял книги, стараясь не светить радостью.

— Спасибо, мадам Пинс. Вы очень помогли.

Я устроился за дальним дубовым столом, где свет падал ровно на книжку, и разложил добычу. «Основы личного контура» Селвина оказались тоньше, чем я ожидал. Бумага желтая, плотная, шрифт мелкий, без единой иллюстрации. Только схемы, пропорции и точные инструкции. Я с интересом начал вчитываться в пособие, но постепенно, с каждой страницей всё больше мрачнел.

В конце, захватив с собой книгу, я вернулся к стойке.

— Мадам Пинс, можно спросить? — поймав её взгляд, продолжил. — В этой книге описаны действующие ритуалы. И ничего новее нет?

— Да, мистер Олдридж, это действующие ритуалы в последней редакции, — скупо обронила она.

Весело. Записав обе книги на себя, направил стопы в гостиную, но по пути передумал и свернул в сторону кабинета декана. Спраут вполне доброжелательно относится ко всем своим подопечным и не стесняется иногда отойти от темы урока, чтобы ответить на какой-нибудь вопрос вне программы. В конце концов, Хаффлпафф я и выбрал отчасти ради того, чтобы было к кому обратиться за помощью. А книга Селвина вызвала некоторое разочарование, недоумение и вопросы.

Первый ритуал назывался просто — «Отсечение». Требовал щепотки крупной соли, капли собственной крови и кусочка необработанного железа. Кровь смешивали с солью, растирали о металл до состояния густой пасты. Потом этой массой на внутренней стороне запястья рисовали контур — три пересекающиеся линии, замыкающие круг вокруг пульса. Пока канал в солнечном сплетении держит ритм, паста впитывается, оставляя едва заметный белесый след. Смысл не в щите от проклятий, а в создании локального «вакуума» вокруг биологических частиц. Волос, срезанный или выпавший, или кровь вне тела перестают нести активную магическую связь.

Второй — проверка на яды и зелья. Серебряная монета, капля лимонного сока, немного собственной крови. Монету натирали смесью, оставляли сохнуть на ночь. Утром на поверхности выступала тонкая пленка. Перед едой проводили по ней подушечкой пальца. Если в напитке или пище плавали сторонние алхимические примеси, пленка мутнела или шла мелкими пузырями. Работало только на грубые вмешательства. Тонкие яды или зелья подмены могли проскочить, но от банальной отравы или сонного зелья в кружке спасало.

Третий оказался бытовым. «Контур покоя». Четыре маленьких железных гвоздя, вбитых по углам кровати или письменного стола, соединенных тонкой медной проволокой. В центр конструкции клали кусочек обычного кварца. Она не отпугивала врагов, а глушила внешние магические возмущения. Спать или заниматься в такой «клетке» было спокойнее — фоновая магия или случайные чары не лезли в сон, не рвали нити концентрации.

Полезно, несомненно. Но что это за примитив с солью, железом и гвоздями? Ритуалы выглядят так, словно их создавали в каком-нибудь африканском племени, которое не вышло из родоплеменного строя.

Мне повезло: декан оказалась у себя. Когда я постучал и заглянул внутрь, Помона Спраут как раз подрезала густую вьющуюся по опоре лиану, усыпанную крупными фиолетовыми цветами.

Узнав, что я пришел с вопросом не по программе, она очень воодушевилась. Отложив инструмент, она жестом пригласила меня к небольшому столу в углу кабинета и, по-хозяйски устроившись напротив, приготовилась слушать.

— Итак, мистер Олдридж, что заставило вас отвлечься от учебников в такой погожий вечер?

Я молча положил на стол «Основы личного контура» и пододвинул книгу к ней.

— Профессор, я тут наткнулся на один материал... Скажите, это вообще настоящее? Маги действительно используют подобные методы в наши дни?

Спраут взяла томик и бегло пролистала пожелтевшие страницы, после чего её брови стремительно поползли вверх.

— Ого... Весьма любопытно. И где же вы, позвольте спросить, раздобыли Селвина, мистер Олдридж?

— Один однокурсник посоветовал, — буркнул я, чувствуя себя немного глупо. — Правда, сделал он это добровольно-принудительно, так что я не уверен, что он не решил надо мной подшутить.

Спраут добродушно рассмеялась, возвращая мне книгу.

— Ну, если ваш товарищ из старой магической семьи, то его мотивы понятны. Таким детям часто дают подобные труды для общего развития, своего рода «ликбез» перед школой. Видите ли, Джон, эти ритуалы — самая база. Они составлены так, чтобы их мог провести даже ребёнок, у которого ещё нет стабильного контроля над палочкой.

Она подалась вперед, и в её глазах заплясали искры профессионального интереса.

— На самом деле параметры этих действий могут меняться в очень широких пределах. Если усложнить внутреннюю структуру ритуала, добавить редкие ингредиенты и расчеты, то исполнение, как ни странно, упрощается. Более того, продвинутые схемы становятся многоразовыми — их не нужно чертить заново каждое утро.

— И всё это, я так понимаю, изучается в ныне отмененной Ритуалистике? — мрачно уточнил я.

Спраут хмыкнула и, заговорщицки наклонившись ко мне через стол, понизила голос. По её виду я понял, что сейчас мне выдадут секрет Полишинеля.

— Открою вам тайну, мистер Олдридж. На самом деле подавляющая часть и старых, и современных ритуалов сегодня вполне успешно заменяется рунными цепочками. Это в разы проще, компактнее и, что немаловажно, безопаснее, чем объектно-образный принцип, на котором основывается старая традиция.

Она протянула мне книгу Селвина.

— Полноценные аналоги этих личных защит вы начнете изучать на третьем курсе. Если, конечно, выберете Древние руны в качестве дополнительного предмета.

Я замер, чувствуя легкую прострацию и разочарование.

— Спасибо, декан. Кажется, я... немного переоценил себя.

— Ну что вы, не расстраивайтесь! — Спраут мягко коснулась моего плеча, провожая к выходу. — Я была рада помочь. Кстати, вещи, описанные у Селвина, вполне рабочие. Можете использовать их до третьего курса, если вам так будет спокойнее, хотя в стенах Хогвартса они вам вряд ли пригодятся. Главное — строго следуйте инструкциям.

Уже в дверях она добавила:

— И всё-таки мой вам совет, юноша: не торопитесь. Сосредоточьтесь на основной программе. Поверьте, там вы найдете ответы на многие вопросы.

Выходя в коридор, я встряхнулся и приободрился. Спраут права — всё уже давно придумано и систематизировано. Нужно просто идти по учебной программе, нарабатывать и углублять базу, а не носиться по библиотеке бешеным кроликом, хватаясь за любую интересную тему. А интересующие меня вопросы сами всплывут по ходу дела, если охват тем будет достаточно широк.

Сейчас спокойно перепишу себе эти базовые ритуалы — пусть будут на всякий случай, железо и соль найти не проблема. А потом плотно закопаюсь в окклюменцию по Ваблатски и пойду мучить Боунса на предмет списка учебников второго курса.

Весь ноябрь и декабрь пролетели для меня под эгидой самосовершенствования. Боунс, узнав о моих планах, выразительно покрутил пальцем у виска, но списком учебников для второго курса всё же поделился. Впрочем, я вовремя притормозил себя усилием воли: нельзя строить крышу, не закончив фундамент. Поэтому первым делом я по-настоящему глубоко зарылся в новое пособие по окклюменции.

Не буду утомлять подробностями упражнений Кассандры Ваблатски, но общая суть сводилась к строительству. Это была полная перестройка памяти и разума — формирование четкой, жесткой структуры с заделом для возведения будущей защиты. О самих щитах в книге речи еще не шло, зато Кассандра учила расставлять сигнальные метки, позволяющие зафиксировать сам факт чужого вторжения. Пожалуй, это была самая сложная книга, которую я когда-либо держал в руках — настоящий вызов моему упрямству. Стало ясно, что с этим фолиантом я закончу нескоро.

Войдя в новую колею, я методично пересмотрел всю программу первого курса. Теперь я не просто отрабатывал жесты, а вгрызался в теорию Чар, Трансфигурации и ЗОТИ, копая по всем сноскам и отсылкам к смежной литературе.

Не сразу я осознал, что моя память стала работать заметно эффективнее. Методики Платта, которые поначалу казались нудной тратой времени, всё-таки дали плоды. Медленно и поначалу незаметно, но туман в голове рассеивался, а связи между фактами становились прочнее. По Травологии и Астрономии я решил не геройствовать и шёл строго по программе — эти предметы были не столь захватывающими, да и риск перегореть от нагрузки никто не отменял.

А вот с Зельеварением вышел особый разговор. Оно мне просто не давалось. Нет, я мог сварить состав, четко следуя каждой строчке инструкции, но магия процесса ускользала. То ли я не ловил нужный момент, то ли всё дело было в моих собственных эмоциях, влияющих на фон варки, но в лучшем случае из-под моей руки выходили средненькие «удовлетворительные» зелья. Окружающие воспринимали это как должное, Слагхорн лишь сочувственно качал головой, иногда останавливаясь рядом, чтобы подсказать нюанс, а я раздражался и пытался преодолеть эту планку.

Вообще, мне не нравятся зелья. Настоящий маг, в моем представлении, должен уметь манипулировать реальностью напрямую и без всяких склянок. Нет, я прекрасно понимаю их важность, хоть для той же колдомедицины. Либо что-нибудь специфическое, наподобие Феликс Фелицис или Оборотного. Но моего отношения к данному направлению в целом это не меняет. Так что, с Зельеварением я тоже шёл по программе... со скрипом.

— Ну, наконец-то! — Оливер с энтузиазмом заталкивал в чемодан мантии вперемешку с учебниками. — Пора домой. Хоть немного отдохну от этой учёбы.

— Как будто ты тут перенапрягался, — насмешливо бросил Эбботт. У самого Эдмунда вид был слегка осунувшийся, но вещи он собирал с не меньшим азартом.

— Ха! Да я пахал как… Олдридж!

— Как хоббит, — лениво вставил я, развалившись на заправленной кровати с руками за головой и абсолютно ничего не делая.

— Как хоб… Эй! Ты за кого меня принимаешь?

— Вы вообще о чём? — Эдмунд недоуменно покосился на нас.

— Магловская книжка, «Властелин колец». Очень известная вещь, — я приподнял бровь. — Она, кстати, есть в библиотеке Хогвартса, так что на досуге советую почитать.

— У меня нет времени на магловские книжки, — Эбботт предсказуемо включил режим ворчуна и захлопнул крышку чемодана. — Так почему ты всё-таки не едешь к своим на каникулы? У тебя там что, не осталось друзей?

— Остались, — я вздохнул. — Но я не хочу терять время. После Хогвартса где я ещё найду такую библиотеку? Сами знаете, мне нужно нагонять больше вашего.

— Это да… — Эдмунд понимающе кивнул.

— Вы два помешанных на учёбе маньяка! — Оливер схватился за голову. — Всё, пошли уже, иначе поезд уедет без нас.

Так я на целых две недели остался в замке практически один. С Хаффлпаффа на рождественские каникулы осталось всего пять человек, включая меня: сёстры-близняшки Грей со второго курса, староста Уорбек и Идрис Шафик — тот самый семикурсник, который читал нам лекцию на Хэллоуин.

В гостиной воцарилась непривычная тишина. В камине уютно потрескивали дрова, разливая мягкий теплый свет, а высокие круглые окошки под самым потолком, через которые осенью еще пробивалось солнце, теперь были полностью занесены снегом. Зима в этом году выдалась на редкость суровая и снежная.

Учеников отпустили по домам в пятницу, двадцатого декабря. Проводив ребят до карет, я вернулся в замок и понял, что с непривычки выдохся. Мозг, три с лишним месяца работавший на износ, требовал перезагрузки. Я решил дать себе пару дней передышки: просто побродить по замку без всяких планов и списков литературы, нормально познакомиться с Хогвартсом, пока в коридорах не нужно лавировать между десятками студентов и бежать на очередную лекцию.

На ужине Большой зал выглядел сюрреалистично. Вместо привычного гула и звона посуды — тихие смешки и эхо шагов. За каждым из длинных столов сидело от силы по пять-десять человек. За преподавательским столом тоже было пустовато. Дамблдор сидел в центре, задумчиво помешивая что-то в кубке. Рядом с ним — профессор Спраут и Гораций Слагхорн, которые, кажется, тоже не спешили покидать замок. Чуть поодаль клевала носом леди Хиллиард, преподаватель Прорицаний — сухонькая старушка в старомодной шляпке.

Я не чувствовал вины за этот отдых. В конце концов, к Рождеству я успел полностью закрыть «расширенную» программу первого курса.

По Защите от Тёмных искусств я прошёл всю обязательную программу первого курса и даже немного вылез за её рамки. Освоил базовые защитные и атакующие заклинания: Репелло, Петрификус Тоталус, Депульсо, Экспеллиармус. Дополнительно выучил Сальвио Гексию — неплохую защиту от мелких проклятий и порчи, которую обычно дают только на втором курсе, и Репаро в его продвинутой версии, когда чинишь не просто треснувшую кружку, а сложный предмет с повреждённой механической структурой. Плотно прошёлся по способам защиты от магических паразитов и мелких вредителях, наподобие докси, пикси, гриндилоу и прочей нечисти. Практиковаться, правда, приходилось в основном вхолостую или на манекенах в своей берлоге.

По Чарам я тоже ушёл заметно дальше программы. Вместо двадцати базовых заклинаний, которые нам полагалось знать к концу года, я уверенно владел тридцатью пятью, включая Импревиус, Инсендио, Локомотор и Скопус — чары дальнего зрения. Отдельно покопался в теории «Перманентного закрепления» — почему одни чары держатся часами, а другие, вроде чистящих на гербах, работают годами. Это оказалось неожиданно интересным.

В Трансфигурации помимо основной программы я уделил время изучению «Закона сохранения массы и объёма», объясняющему корреляцию между магическими затратами и стабильностью итогового объекта.

Ещё меня очень сильно заинтересовал раздел, который в классификации учебников называется «Изменение формы» — манипуляции формой без изменения внутренней сути материала. То есть ты не превращаешь дерево в металл, а просто меняешь его очертания, делая, скажем, из ветки статуэтку. И главное — такая трансфигурация необратима в том смысле, что предмет не стремится вернуться в исходное состояние, как при временной трансфигурации. Магия здесь меняет лишь геометрию, не конфликтуя с составом вещества, благодаря чему результат получается статичным и вечным.

Сил на это требуется больше, чем при классической трансфигурации, а отсылки в учебниках вели к литературе значительно более старших курсов — четвёртого-пятого, не меньше. И не всё так просто. Нужна либо филигранная точность при формировании объекта — простого или составного, до мельчайших деталей, — либо, как я понял из намёков в одной из книг, можно использовать так называемые «матрицы». Готовые ментальные шаблоны, которые накладываются на предмет, перекраивая его форму без участия сознания. И которые тоже сначала надо снять с образца.

* * *

Интерлюдия. Оливер Браун

Поезд мерно стучал колёсами, а за окном кружила густая белая метель, сквозь которую лишь изредка проскакивали темные силуэты деревьев. Настоящая идиллия, если добавить к этому виду теплый и ароматный чай в термосе — так считал Оливер. Девочки уже полчаса как убежали погулять по составу и найти знакомых, оставив ребят одних.

— Ну что ты опять такой мрачный? Всю дорогу едешь, как будто тебя на казнь везут. — атмосфера, постепенно нагнетаемая угрюмым видом друга, портила Брауну весь предпраздничный настрой.

Эбботт помрачнел еще сильнее, хотя казалось бы куда уж больше, и уставился в окно.

— Родители тогда ничего не написали. — наконец выдавил он. — Кроме обычных поздравлений с поступлением. Я им филина отправил, рассказал, что поступил на Хаффлпафф… А они — «Молодец, сынок, учись хорошо».

— И? — не понял Оливер. — Это же хорошо? Ты же всё боялся, что кричалку пришлют.

— Они бы никогда такое не прислали! — возмутился Эдмунд. — Просто… Ничего больше, понимаешь? А отец так вообще ничего не прислал, мне кажется там всё мать писала…

Оливер поморщился. Он искренне не понимал причин всех этих терзаний по поводу факультета. Ну Хаффлпафф, ну Слизерин. Какая в конце концов разница? Нормальный у них факультет.

— Забей. Мне кажется, ты сам себя накручиваешь, — он неопределенно покрутил рукой у виска. — Всё нормально будет.

Когда поезд наконец остановился на платформе Кингс-Кросс, метель немного утихла. Оливера встретила мама — стройная блондинка в тёплом пальто и с ярко-красным шарфом, который он сам ей когда-то подарил. Она сразу обняла его так крепко, будто не видела год.

— Мам? — он удивленно захлопал глазами, когда она подхватила его вещи. — Ты чего здесь? У тебя же перед Рождеством отчеты в отделе, я думал, отец заберет.

— Полминистерства сегодня разбежалось встречать детей, — она весело фыркнула, поправляя ему воротник. — Начальство сделало вид, что не заметило.

Они аппарировали прямо с платформы — коротко, с привычным ощущением резкого рывка. Дома Оливера встретил запах хвои и свежей выпечки. Ёлка в гостиной уже стояла полностью наряженная, гирлянды горели мягким светом, на каминной полке выстроились фигурки.

— Вау… — протянул он, оглядываясь. — Вы уже всё без меня сделали…

Мама виновато улыбнулась.

— Хотели, чтобы ты приехал и сразу почувствовал праздник.

Вечером приехал отец. Ужин прошёл спокойно, пока не заговорили о школе.

— Оливер, — начал отец, отставляя вилку, — мы с матерью считаем, что тебе стоит продолжать учиться и в обычной школе. Хотя бы сдавать экзамены экстерном, чтобы были нормальные аттестаты. Я уже договорился с мистером Харрисом, и летом ты будешь ходить на дополнительные занятия. Математика, естествознание и немного истории.

Оливер замер с куском пирога во рту. Медленно прожевал, чувствуя, как внутри закипает протест.

— Зачем? — возмутился Оливер. — Пап, какая математика? У меня же есть Хогвартс, зачем мне обычная школа? Я волшебник!

— Магия — это хорошо, — спокойно ответил отец. — Но жизнь не состоит только из неё. Ты должен быть готов и к обычному миру. Вдруг когда-нибудь пригодится.

— Я не собираюсь жить среди маглов! — возмутился Оливер. — У меня есть палочка, у меня есть магия! Зачем мне тратить время на их дурацкие предметы?

Мать тихо вздохнула, но не вмешивалась, только переводила взгляд с мужа на сына.

Спор разгорелся нешуточный. Оливер горячился, отец оставался спокойным и упрямым, как всегда. В конце концов Оливер не выдержал, бросил салфетку на стол и сбежал к себе в комнату.

Он закрыл дверь, плюхнулся на кровать и уставился в потолок. Снизу ещё доносились приглушённые голоса родителей, а Оливер закрыл глаза и подумал, что каникулы, которые должны были стать отдыхом, уже начинались не очень весело.

Интерлюдия. Эдмунд Эбботт

Факультет Хаффлпафф, как это ни странно, оказался для Эдмунда довольно уютным местом. С соседями по комнате, честно говоря, повезло, хоть они и были со странностями. Джон Олдридж, этот маглорожденный со взором горящим, вечно пропадал то в подземельях, то в библиотеке. А Оливер Браун... Оливер был редкостным лентяем и неисправимым оптимистом, который умудрялся превращать любую проблему в повод для шутки. Ну или тихий вечер в гостиной в настоящий бедлам.

И всё равно Эдмунду там было… спокойно. Барсуки не требовали от него абсолютно ни-че-го. Не смотрели косо за каждый неправильный жест или слишком медленный ответ. Не шептались за спиной о «чистоте крови», и что ему невместно водить дружбу с выходцами из мира маглов. Дед много чего ему рассказывал о порядках в Хогвартсе, о том, как следует себя вести, чтобы не опозорить фамилию. Мать, правда, называла все эти уроки глупостями и велела выкинуть из головы нелепые бредни. А отец… отец больше пропадал на работе в Визенгамоте, на встречах в Министерстве, или вообще за пределами Англии.

В те редкие дни, когда он проводил время с семьёй, Эдмунд старался вести себя соответственно статусу чистокровного аристократа, и тот вроде бы воспринимал это как должное. Хотя, Тиберий Эбботт был в принципе немногословен и скуп на эмоции. Только мать могла кое-как вывести его из равновесия, что неоднократно и проделывала.

И вот теперь приходится ехать домой и бояться увидеть разочарование в глазах отца, когда-то закончившего Рейвенкло. А что скажет дед, чистокровный слизеринец до мозга костей… об этом Эдмунд даже думать не хотел. Мать конечно не станет ничего говорить, но она ведь тоже слизеринка. А родители всегда хотят, чтобы дети продолжили традицию.

На платформе Кингс-Кросс его встречала Клео. Маленькая домовичка с огромными ушами и в чистеньком полотенце с гербом Эбботтов сразу же бросилась к нему, едва не сбив молодую пару волшебников.

— Маленький хозяин Эдмунд! — пропищала она радостно. — Клео так ждала, так готовилась!

Эдмунд невольно улыбнулся. Клео всегда заботилась о нём, сколько он себя помнил, и более верного и доброго существа мальчик просто не мог себе представить.

— Скорее, скорее! Клео перенесет хозяина к воротам, — она ухватила его за край куртки, и в следующее мгновение они уже стояли на аппарационной площадке возле семейного поместья. Клео, пискнув на прощание, исчезла с тихим хлопком, оставив Эдмунда одного.

Тяжелая дубовая дверь поддалась с тихим скрипом. В нос ударил знакомый запах старого дерева и полированного воска. Холл поместья встретил Эда уютной тишиной, он и не представлял, насколько соскучился по дому.

— Эдмунд? Дорогой, это ты? — из малой гостиной вышла леди Эбботт. Она выглядела так, словно сошла с портрета: идеально уложенные темные волосы, прямая спина и это вечное выражение легкой иронии в уголках губ.

— Мама, — Эд бросил сумку прямо на ковер, забыв про манеры, и шагнул навстречу. Она обняла его, пахнущую морозным воздухом мантию, и легонько потрепала по затылку.

— Ты подрос. И, кажется, Хаффлпафф кормит своих подопечных куда лучше, чем я ожидала. — она отстранилась, с улыбкой изучая его лицо.

В этот момент из коридора вышел глава семейства. Тиберий Эбботт замер в дверях, поправляя запонку на манжете и слегка удивленно разглядывая сына.

— О, — Тиберий поднял брови. — Приехал. Поезд прибыл по расписанию?

Эдмунд выпрямился, судорожно вспоминая все уроки деда. Пальцы сами собой сцепились в замок за спиной. Надо разрубить этот гордиев узел и будь что будет.

— Я… я понимаю, что подвёл вас. Хаффлпафф — это, конечно, не Рейвенкло и уж точно не Слизерин. Я не знаю, что случилось со Шляпой, я правда старался… Дед, наверное, будет в ярости. Я опозорил фамилию, да?

В гостиной повисла тишина. Тиберий и его жена переглянулись. Взгляд леди Эбботт начал леденеть, не обещая ничего хорошего тому, кто вызвал её недовольство, а отец выглядел искренне озадаченным.

— Эдмунд, — осторожно начал Тиберий, — а что, собственно, в этом такого?

— Ну... — парень почувствовал, как начинает краснеть. — Дед же всегда говорил, что Хаффлпафф — это для… для тех, кто не тянет на большее. Что это позор для нашей фамилии. И что там одни дураки, которые ничего не понимают в магии. А у меня в соседях маглорождённый и полукровка!.. Я подвел семью, да?

Тишина в холле стала почти осязаемой.

— Тиберий, — голос матери прозвучал неестественно спокойно, но в нем прорезались опасные стальные нотки. — Посмотри на своего сына. Ты видишь?

— Сесси, я...

— Нет, ты посмотри! — она резко повернулась к мужу. — Наш сын считает, что опозорил фамилию! Потому что попал на Хаффлпафф. А знаешь, кто ему это вбил в голову? Твой отец. Которого ты, между прочим, обещал приструнить ещё три года назад! Ты доволен результатом? Твой сын боится заходить в собственный дом!

Отец заметно помрачнел.

— А ты сам, вечно занятый своим Визенгамотом? Сколько времени ты, лично ты, уделил нашему сыну за последний год? И не смей говорить мне о долге и ответственности! Твой долг — это прежде всего наша семья, а не а не этот проклятый фарс под названием Министерство магии Великобритании!

Тиберий тяжело вздохнул, посмотрел на сына, потом на жену и молча развернулся.

— Я сейчас вернусь, — бросил он и направился в сторону кабинета деда.

Леди Эбботт проводила его взглядом, вздохнула и как ни в чем не бывало повернулась к бледному Эдмунду.

— Ну, пойдем, расскажешь мне всё за чаем. У Клео как раз готовы те лимонные тарталетки, которые ты любишь.

Где-то в глубине дома раздался первый глухой удар. Похоже, тяжелая дверь в покои деда открылась с ноги. Эдмунд вздрогнул.

— Мам, а они там...

— Ешь, Эдмунд, — она пододвинула к нему тарелку. — Рассказывай про друзей. Ты же завёл новых друзей в школе?

— Ну да. У меня двое соседей по комнате. Оливер забавный, но ленивый ужасно. На уроках вечно спит, зато шутит постоянно, — Эд покосился на потолок, который ощутимо вибрировал под ритмичный грохот. — А Джон, он маглорождённый. Любопытный, вечно пропадает в библиотеке и хватается за всё подряд, но тоже учится так себе, хотя... — Эдмунд запнулся, не зная, говорить ли о странностях, которые он заметил за своим соседом на практике. Было что-то такое неправильное, за что разум цеплялся, но не мог истолковать. — Да не, ничего. Еще есть Эбигейл и Розмари…

Сверху донесся звон разбитого стекла и яростный вопль деда, который тут же прервался властным басом Тиберия.

Эдмунд вздрогнул.

— Мам, они точно не поубивают друг друга?

— Не должны, — леди Эбботт на мгновение задумалась, а потом отмахнулась. — В крайнем случае Роми потом приберёт. У вас в подземельях не холодно, я надеюсь? Клео расстраивалась, что ты выложил половину своих тёплых вещей из чемодана.

— Ну мам! Куда мне столько? Лучше уж книги было взять или ваши конспекты, а вещей мне и так хватает.

В этот момент в гостиную вошёл отец. Вид у него был на удивление невозмутимый, если не считать слегка растрёпанной причёски и одной выбившейся запонки.

— Дедушка отправляется в отпуск, — спокойно объявил Тиберий Эбботт, поправляя манжету. — В Австралию. В Европу его, к сожалению, пока не пускают.

Леди Эбботт приподняла бровь.

— Он ещё жив?

— Разумеется, жив, — чуть раздражённо ответил отец. — Просто… решил проветриться и подумать над своим поведением.

Мать кивнула, словно речь шла о погоде, и щёлкнула пальцами. В воздухе материализовался старый седой домовик.

— Роми, где сейчас старший хозяин Аврелий?

— Старший хозяин Аврелий в своих покоях, госпожа, — с поклоном отчитался домовик. Собирает вещи и очень громко ругается на молодого хозяина Тиберия.

Тиберий возмущённо вскинулся:

— Сесилия!

— Что, дорогой? — невинно спросила леди Эбботт. — Наш сын последние полчаса сидел с уверенностью, что его отец убивает его дедушку. Ну, или наоборот. Я просто уточняю, насколько близко мы были к трагедии.

Эдмунд почувствовал, как уши горят. Отец тоже слегка покраснел и отвёл взгляд.

— Ну... это было бы излишне, — пробормотал глава рода.

Леди Эбботт довольно кивнула и как ни в чем ни бывало подлила сыну чая.

— Так что там с девочками? — спросила она с лёгкой, почти хищной улыбкой. — Ты упоминал, что в вашей компании есть две юные леди. Как их фамилии?

Эдмунд застонал и спрятал лицо в ладонях.

— Ну мааам…

* * *

Чудесное зимнее утро, свежий морозный воздух и легкий снежок, лениво опускающийся на плечи. И я — идиот, не нашедший лучшего способа провести время, кроме как продираться через сугробы в сторону Запретного леса.

Уф, и чего мне в замке не сиделось? Решил, называется, «пройтись по опушке». Тут бы хоть до хижины Хагрида добраться, вон какой уютный дымок из трубы вьется. Но мне нужно левее — мои окна должны быть где-то напротив той кривой ели.

Всё-таки я решил отыскать снаружи своё крыло и проверить те несколько окошек, что успел расчистить изнутри. Нужно было убедиться, не бросается ли это в глаза снаружи — лишнее внимание мне ни к чему. Заодно устроил себе настоящий стресс-тест навыков трансфигурации: добрая половина вещей на мне была «домашнего производства». Старый шерстяной плед превратился в плотные унты, лишняя школьная мантия — в тяжелую теплую шапку, а дюжину раз переделанная дубленка и вовсе была результатом сложного коллажа из нескольких плотных прикроватных пологов и пары заклинаний уплотнения. Кто вообще в Англии ожидает такую погоду?! Я-то, наивный, готовился к промозглым туманам и легкому дождику, а не к этой ледяной репетиции конца света.

Добравшись до нужной точки, я активировал Скопус и внимательно осмотрел окна второго и третьего этажей. К моему удивлению, фасад выглядел безупречно: никаких мутных пятен или заброшенных на вид помещений. Похоже, снаружи на замке висели какие-то мощные чары отвода глаз или самоочистки, и мои опасения были напрасными.

— Значит, перестраховался, — пробормотал я, растирая замерзшие руки. — Ладно, закончу с окнами позже.

Пора было возвращаться. Пройдя несколько метров в обратном направлении я вспомнил, что среди кучи вспомогательных чар, которые я зазубривал по вечерам, было удаление следов (в том числе и со снега), и решил, что сейчас — идеальный момент для практики. Нечего оставлять за собой четкую тропинку прямо к окнам секретного штаба.

Я обернулся, сосредоточенно вызвал в памяти нужную конфигурацию палочки и произнес формулу. Чары сработали идеально: снег позади меня зашевелился, взметнулся легким облаком и улегся ровным, девственно-чистым слоем. Ни одной вмятины.

— Элементарно, — довольно хмыкнул я и развернулся, чтобы идти обратно к замку.

И замер. Передо мной расстилалось бесконечное, ослепительно-белое снежное поле. Ровное и гладкое. Без единого намека на ту глубокую колею, которую я протаптывал последние двадцать минут.

— Твою ж... Мерлина в бороду.

В холл замка я ввалился уставший, голодный, злой и насквозь пропотевший. К чёрту такие прогулки на свежем воздухе. Хочу обратно в подземелья. Нет, сначала в библиотеку. Наотдыхался уже — до следующего лета.

Наскоро приведя себя в порядок и сменив самодельную дубленку на привычную мантию, я совершил рейд в библиотеку. Мадам Пинс, увидев меня на пороге, лишь обреченно вздохнула. Она молча приняла сданные книги и, сверившись с моим списком, выдала новую партию. Я поблагодарил и поспешил ретироваться, пока она не передумала и не засыпала меня вопросами о том, всё ли я понял из прочитанного.

— Мистер Олдридж, — притормозила меня Пинс, когда я уже взялся за дверную ручку. — На каникулах библиотека открыта только в первой половине дня. Если планируете работать с литературой, прошу учитывать это.

— Да, мадам Пинс, — кивнул я. — Спасибо, что предупредили.

Чтобы окончательно восстановить душевное равновесие, я решил устроить себе идеальный вечер в гостиной. По пути я завернул на кухню к домовикам и раздобыл большую чашку обжигающе крепкого Эрл Грея, а к нему — пару миндальных макарунов и несколько кусочков лимонного кекса.

С добычей я отправился в гостиную Хаффлпаффа. Камин уже разгорелся, и в комнате было тепло и уютно. Я рухнул в кресло у огня, поставил чашку на столик и блаженно выдохнул.

Вот теперь — отдых. По-настоящему.

Ленивое изучение учебников второго курса оказалось удивительно расслабляющим. Какая-то часть программы уже попадалась мне под руку при самостоятельном освоении первого курса, так что я не чувствовал давления и мог позволить себе читать без спешки, перескакивая через знакомые разделы и задерживаясь только на том, что действительно было новым или интересным.

Никто не тянул меня играть в снежки, не заставлял обсуждать квиддич и не капал на мозги из-за того, что я опять сидел с книгой. Так что время до Рождества пролетело незаметно и с удивительным комфортом.

Двадцать пятого декабря я выбрался на завтрак и замер от удивления на пороге гостиной. Замок неуловимо изменился.

— Ничего себе, а я и не заметил, как всё успели украсить? — Словно по волшебству (хотя какое там «словно») на перилах лестниц появились гирлянды из остролиста и омелы, в нишах замерли мерцающие свечи, а под высокими сводами коридоров закачались серебряные нити искусственного снега, который, впрочем, не таял. Даже рыцарские доспехи, обычно мрачные и неподвижные, были украшены красными бантами, и один из них почему-то держал вместо копья ветку омелы. Один из рыцарей даже пытался напевать Jingle Bells, но выходило у него только ритмичное скрежетание, от которого закладывало уши.

Особенно меня рассмешил один гобелен неподалёку от входа в Большой зал: на нём изображённый рыцарь в доспехах пытался надеть на голову остроконечный колпак Санты, а его конь в это время жевал мишуру и явно наслаждался жизнью. Рыцарь выглядел настолько растерянным, что я невольно улыбнулся. И где они это только достали на полотнах?

За завтраком Дамблдор, лучась довольством, поднялся и постучал ложечкой по кубку.

— Прошу внимания, друзья мои! Раз уж нас осталось так немного, я приглашаю всех на праздничный ужин сегодня в семь вечера. Обещаю, еды будет больше, чем нужно, чтобы накормить толпу голодных троллей, так что не опаздывайте!

Вечером Большой зал преобразился окончательно. Вместо четырех длинных столов в центре стоял один-единственный, накрытый на три десятка человек. Директор действительно напоминал Санта-Клауса: его мантия была густого алого цвета, а борода — тщательно расчесана и перехвачена серебряным кольцом. Играла тихая, задорная музыка, которую я раньше никогда не слышал, но она идеально вписывалась в атмосферу.

На Рождественские каникулы в Хогвартсе в основном остались старшекурсники, а с первого курса, как мне кажется, я вообще был один.

Кроме барсуков из знакомых лиц за столом заметил, на моё удивление, Риту Скитер. Она сидела весёлая, с любопытством осматривая всех собравшихся и перешёптываясь с парочкой семикурсниц. Вся их компания периодически давила смешки и стреляла глазами в худого высокого Рейвенкловца, который сидел на другом конце стола с показательной выпрямленной спиной и не знал, куда деться от этого внимания.

Чуть дальше, с меланхоличным, но старательно вежливым выражением лица, сидела Андромеда Блэк. Она иногда пыталась улыбаться, поддерживая разговор, но мыслями была где-то далеко и вряд ли они были радостными.

Младших учеников со второго-первого курса усадили прямо под очи преподавателей. Стол ломился: тут был и классический йоркширский пудинг, и запеченная в меду индейка, и загадочное блюдо под названием «Снежные холмы» — на поверку оказавшееся нежнейшим картофельным пюре с вкраплениями тертого трюфеля. Из напитков для нас был приготовлен пряный яблочный сидр с палочками корицы и горячий шоколад.

Преподаватели же явно наслаждались чем-то покрепче из хрустальных графинов. Только Слагхорн с видом знатока не спеша потягивал густое красное вино, а у всех остальных профессоров шансов на воздержание просто не осталось. Дамблдор с энтузиазмом заправского бармена подливал коллегам в кубки искрящуюся янтарную жидкость. На попытку профессора Спраут робко прикрыть кубок ладонью, директор лишь усмехнулся и, не обращая внимания на протесты, наполнил его до краев.

— Профессор, это дискриминация! — звонко вставила Рита Скитер, когда Дамблдор в очередной раз наполнил свой кубок. — Мы, семикурсники, уже официально совершеннолетние по всем законам магической Британии. Почему нам полагается этот детский сидр?

Дамблдор весело рассмеялся, и в его глазах заплясали искры.

— Дорогая Рита, в этих стенах вы всегда будете для меня детьми. А детям вредно пить то, что заставляет бороду расти быстрее, чем способность контролировать свои слова. Так что — наслаждайтесь яблоками, они очень полезны для цвета лица!

По залу снова прокатился смех. Скитер надулась, но спорить не стала.

Разговор за столом постепенно стал более лёгким и непринуждённым. Преподаватели явно наслаждались редкой возможностью поговорить с учениками без спешки, а Дамблдор тем временем повернулся ко мне. В его глазах плясали знакомые искорки.

— Как вам Хогвартс, мистер Олдридж? — спросил он мягко, чуть заговорщицки наклоняясь вперёд. — Необычно, не правда ли?

Я на секунду замешкался, но ответил честно:

— Это самое волшебное и красивое место, которое я мог бы себе представить, сэр.

Дамблдор улыбнулся шире, явно довольный ответом.

— Рад это слышать. — Он повернулся к профессору Спраут. — Помона, у твоего ученика просто прекрасные успехи. Ирма просто в восторге от его любознательности и усидчивости.

Профессор Спраут зарделась от гордости и довольно протянула:

— Ну надо же! А вот мне, помнится, кое-кто в совсем иных тонах рассказывал, как её третирует один пытливый первокурсник.

Я почувствовал, как к щекам приливает жар. Даже без окклюменции было ясно, о ком идет речь. Не удержавшись, я бросил виноватый взгляд в сторону мадам Пинс.

Она сидела чуть поодаль и в ответ посмотрела на меня точно таким же виноватым взглядом — будто мы оба были нашкодившими первокурсниками, которых только что поймали с поличным.

— Кроме зельеварения, — тихо пробурчал я, чтобы хоть как-то сменить тему и спрятать смущение.

Слагхорн, который как раз в этот момент подливал себе ещё вина, вдруг воинственно встопорщил пышные усы и решительно повернулся ко мне.

— Ну что вы, молодой человек! — воскликнул он, его голос прозвучал громче, чем, вероятно, предполагалось. — Вы на первом курсе, и полгода не прошло! Мы ещё сделаем из вас настоящего зельевара!

Почему-то это прозвучало как угроза. И кто меня за язык дёрнул?

Дамблдор трижды хлопнул в ладоши, снова привлекая внимание.

— Ну что ж, раз уж мы все здесь собрались как одна большая, хоть и маленькая, семья…

Некоторые ученики вокруг заулыбались, а мисс Помфри тихо, почти обреченно простонала:

— Альбус, вы опять за своё...

— Эльфы! — торжественно провозгласил директор.

По залу пронеслось легкое движение, и прямо перед каждым на столе появились небольшие свертки в яркой бумаге, перевязанные лентами.

— Не стесняйтесь, — улыбнулся Дамблдор. — Рождество — это время, когда даже самые серьезные из нас могут позволить себе быть немного детьми.

Все с энтузиазмом принялись вскрывать подарки, и я не отстал от остальных. Каждому досталось что-то своё, оригинальное. В основном приятные мелочи: красивая заколка, набор закладок, изящный ежедневник. Были и шутливые подарки — я заметил у Андромеды розового плюшевого мишку, с которым она смотрелась настолько нелепо, что даже сама невольно улыбнулась, а у одного из семикурсников — яркую матрёшку в виде совы. Профессору Слагхорну достался красивый набор хрустальных флаконов для редких ингредиентов, а мадам Пинс — большая коробка душистого чая.

Мне досталось красивое фиолетовое перо. Как шепнула соседка-гриффиндорка, оно было самопишущим — стоило только начать фразу, как оно подхватывало ритм. Это было чертовски приятно и совершенно неожиданно. В приюте подарки были редкостью: нас было слишком много, а карманных денег — слишком мало, чтобы раздаривать друг другу что-то, кроме добрых слов.

Рождество в Хогвартсе мне по-настоящему понравилось. В этот вечер я действительно почувствовал себя в сказке. И мне стало искренне жаль, что со временем этот флёр спадет, а в жизни всех присутствующих наступят мрачные и жестокие годы.

Когда ужин закончился, я вернулся в гостиную Хаффлпаффа, мечтая только о теплой постели. Но стоило мне дойти до лестницы, как меня окликнула староста Уорбек:

— Олдридж! Постой. Ты куда это собрался?

Я недоуменно обернулся.

— Ты подарки свои забирать думаешь? — она кивнула в угол, где стояла небольшая пушистая ель. — Весь день там лежат.

Подарки? Мне? Под елкой действительно обнаружилось несколько свертков с моим именем. От Эбби и Эдмунда — коробки с шоколадными лягушками и мятными имбирными пряниками, набор простых, но качественных перьев от Оливера и удивительной красоты снежный шар с парящей внутри совой от Розмари.

А ещё там был один свёрток без всяких опознавательных знаков. Внутри оказался шикарный тёплый шарф в цветах Хаффлпаффа — жёлто-чёрный, мягкий и явно очень качественный.

Мне было очень приятно. Но одновременно стало немного стыдно — я даже не подумал подготовить что-нибудь для друзей. Денег, конечно, почти не было, но всё равно… В следующем году ни за что не забуду. Обязательно что-нибудь придумаю.

Хогвартс. Кабинет Горация Слагхорна

Декабрьское утро в апартаментах на втором этаже замка было тихим и солнечным, а чары замка исправно сохраняли тепло давно погасшего камина. Гораций Слагхорн сидел возле окна в глубоком кресле в своем кабинете, примыкающем к лаборатории. Из приоткрытой двери слегка тянуло горьковатым ароматом сушёной полыни и едким запахом мандрагоры — основы для Бодроперцового зелья.

Гораций всегда с удовольствием оставался в Хогвартсе на зимние каникулы. Пока замок пустел, в нем воцарялись тишина и спокойствие, которые он ценил всё больше с каждым прожитым годом. Его немногочисленная родня давно обосновалась на континенте; племянники и кузены предпочитали французский лоск Шармбатона суровым шотландским туманам, так что Слагхорн с легким сердцем брал на себя рождественские и пасхальные дежурства. Это позволяло молодым коллегам провести праздники с семьями, а самому Горацию — насладиться покоем и вдумчивой работой в лаборатории без вечного гвалта студентов за дверью.

На стене мерно и тяжело отстукивали секунды старинные маятниковые часы, чей медный диск тускло поблескивал в полумраке. Профессор не спеша потягивал горячий Ассам — крепкий, терпкий чай, который он предпочитал по утрам, и перелистывал свежий выпуск «Ежедневного пророка».

— Очередные скандалы в Гринготтсе, — пробормотал он, перелистывая страницу. — Ещё и это. Они там что, все с ума посходили в Визенгамонте? Взрослые, образованные маги, а ведут себя... Никакой стабильности.

В этот момент у дверей раздался мелодичный сигнал. Гораций лениво взмахнул палочкой, и тяжелая дубовая дверь бесшумно отворилась, впуская посетителя.

— А, Альбус! — Слагхорн приподнял брови, не вставая с кресла. — Заходи, заходи. Антипохмельное в шкафчике, на второй полке, как раз рядом с бутылкой того отличного шотландского скотча, что мне прислали на Рождество.

Дамблдор неторопливо подошёл к шкафу и с легким интересом принялся рассматривать стройные ряды флаконов и бутылок.

— Ты очень предупредителен, Гораций, — отозвался он чуть рассеянно, касаясь пальцами одной из пробок. — Но, смею надеяться, мы еще не настолько стары, чтобы страдать похмельем от пары бокалов медового вина.

Слагхорн отложил газету и внимательно посмотрел на друга.

— Ну, по твоему виду и не скажешь, Альбус. Только без обид.

— Никаких обид, друг мой. Просто за всё рано или поздно приходится расплачиваться.

После небольшой паузы Слагхорн откинулся в кресле и недовольно хмыкнул.

— И всё же, зачем ты пришёл сюда этим чудесным утром? У тебя такой вид, будто ты хочешь как-то испортить мне настроение.

Директор наконец оставил шкаф в покое и обернулся. Его взгляд стал более сосредоточенным.

— Я бы хотел спросить тебя, Гораций. О юном мистере Олдридже. Насколько мне известно, именно ты наносил визит в его приют, когда пришло время вручать письмо?

— Всё верно, — нахмурился Слагхорн. — К чему ты клонишь, Альбус?

Дамблдор медленно прошелся по кабинету, остановившись у маятниковых часов.

— Какой тебе показалась обстановка? — негромко спросил он. — Атмосфера, отношение воспитателей? Я помню, что четверть века назад магловские приюты были…

— Стой, Альбус. Остановись, — профессор предостерегающе поднял руку. — Я уже говорил тебе об этом раньше, и повторю сейчас: мы не должны вмешиваться в жизнь наших учеников больше, чем того требует учебный процесс. И уж тем более не стоит искать призраков прошлого там, где их нет.

Дамблдор медленно повернул голову и мрачно посмотрел в ответ.

— Ты прекрасно знаешь, Гораций, какие именно призраки меня преследуют.

— О, я знаю, поверь мне, знаю не хуже тебя! — Слагхорн с раздражением отставил чашку, и та звякнула о блюдце. — Вот только это не повод следить за детьми и устраивать игры разума в стенах школы! Мы учителя, Альбус, а не надзиратели. Наша задача — дать знания подрастающему поколению и выпустить их в жизнь максимально подготовленными.

Директор дёрнулся, желая что-то сказать, но Гораций даже не подумал останавливаться.

— И пусть к нам на первый курс поступит хоть сам Мордред во плоти — пока он соблюдает правила школы и прилежно учится, нас не касается ни его происхождение, ни его специфические наклонности, — Слагхорн резко поднялся и подошёл к шкафу со спиртным, но передумав, развернулся.

— Касаемо мистера Олдриджа… Только чтобы успокоить твои нервы, Альбус. Там нет абсолютно никаких причин для подозрений. Этот приют — прекрасное место, с хорошими, добрыми детьми, а его директор — достойный и ответственный человек. Ты бы видел как он защищал своего подопечного, когда я за ним пришёл. Искренне беспокоился о его безопасности и будущем. Не доведись мальчику поступить в Хогвартс — его в любом случае ждало бы блестящее будущее в мире маглов.

Дамблдор молчал несколько долгих секунд, уйдя в себя. Но потом напряжение, застывшее в его плечах, медленно ушло, сменившись чем-то похожим на тихий вздох облегчения.

— Прости мою старую подозрительность, Гораций, — произнес он наконец, а после мягко улыбнулся. — Ты прав, как и всегда в том, что касается людей.

Он подошёл к окну и, немного подумав, сказал:

— Признаться, ты снял с моей души изрядный груз. Приятно знать, что мир меняется к лучшему, и у сирот в обычном мире теперь есть шанс на достойное детство и поддержку взрослых. Это... дает надежду, которой мне порой не хватает.

Директор сделал паузу, разглядывая иней на стекле, а затем обернулся с уже привычным лукавством в глазах:

— Кстати, Гораций, раз уж мы заговорили о поддержке. Как наше юное дарование справляется с твоим предметом? На рождественском ужине он выглядел так, будто Зельеварение — это его личный заклятый враг…

* * *

Как же скучно. Я лениво ковырялся вилкой в тарелке, раздумывая, не начать ли мне марафон по второму курсу прямо сейчас. В учебниках по программе нашлась пара очень интересных тем, в которых хотелось бы хорошенько покопаться. После Рождества я решил немного сбавить темп и дать мадам Пинс отдохнуть от моего ежедневного присутствия, но каникулярное безделье уже начинало утомлять. Книги были единственным способом разогнать эту сонную одурь опустевшего замка.

— Доброе утро, мистер Олдридж! Не помешаю?

Я поднял голову. Надо мной стоял профессор Слагхорн, сияя свежевыбритыми щеками и смотря на меня в стиле «вижу цель, не вижу препятствий». Чего это он?

— Доброе утро, сэр. Разумеется нет, присаживайтесь.

Декан опустился на скамью с тихим кряхтением и заговорщицки понизил голос:

— Знаете, Джон, я тут на днях имел весьма любопытную беседу с нашим директором. И, признаться, его ехидные замечания по поводу ваших успехов в моей дисциплине задели меня за живое. Альбус порой бывает излишне склонен к иронии.

Я неопределенно кивнул, не понимая, к чему он ведет. Не может же человек быть идеален во всём, за что берется. Профессор не может не видеть, что я действительно стараюсь делать все эти нарезки и помешивания строго по инструкции и с соблюдением тайминга.

— Вы ведь помните наш разговор за рождественским ужином? — продолжал Слагхорн, чуть подергав усы. — Мы тогда, конечно, все слегка хватили лишку, кхм… Но я от своих слов не отказываюсь и готов немного подтянуть вас по практике, пока в подземельях стоит благословенная тишина. Предлагаю вам пару частных занятий в эти каникулы. Совершенно факультативно, разумеется.

Я на мгновение завис, пытаясь переварить услышанное. Личные уроки от мастера зелий? Это было неожиданно и, честно говоря, подозрительно. Чем я только привлёк такое внимание? Вроде нигде особо не выделялся на практике, а уж в зельях так вообще… И никакой Клуб Слизней на старших курсах мне явно не светит — не то время, талант и происхождение.

— Сэр… — я замялся. — Это очень щедрое предложение, но боюсь, мой бюджет на этот год был рассчитан до пенни. Я вряд ли смогу оплатить дополнительные часы или покупку новых ингредиентов для практики. А мои запасы уже...

— Мой дорогой мальчик, оставьте эти магловские привычки за дверью! Какая оплата? Считайте это моим личным вкладом в становление достойного волшебника… А что касается ингредиентов — для пары составов в кладовой Хогвартса всегда найдется пара лишних корешков и флоббер-червей. Это не ударит по бюджету, уверяю вас — запасы регулярно обновляются.

С одной стороны — перспектива снова возиться с капризными котлами, которые меня явно недолюбливали. С другой — это был прямой жест доброй воли от декана Слизерина и возможность получить прямые наставления от профессионала. А вдруг он и правда сможет вытянуть моё понимание зелий на нормальный уровень?

— В таком случае, я с благодарностью принимаю ваше предложение, профессор. Когда мне подойти?

— Вот и славно! — улыбнулся Слагхорн, поднимаясь. — Жду вас завтра в десять. И Джон… — он сделал паузу, многозначительно глядя на меня. — Оставьте учебники в гостиной. Они нам только помешают.

Факультативы по зельям здорово разбавили монотонный остаток каникул. Слагхорн-наставник разительно отличался от Слагхорна-учителя. Если в классе с парой десятков студентов он лишь давал общие инструкции и в основном следил за безопасностью, изредка выдавая индивидуальные замечания по варке, то один на один он вцепился в меня как клещ. Никаких учебников, никаких записей и выверенных схем. Признаться, я даже растерялся, когда передо мной выложили набор для зелья пробуждения и велели варить его, опираясь лишь на устные наставления и внутренний хронометраж.

Первые пара составов получились как всегда, на «Удовлетворительно». Спасибо, что не «Слабо», хотя я, казалось, делал всё правильно. На втором занятии Слагхорн похмыкал, задумчиво потёр подбородок и выдал рецепт посложнее — то, что мы даже ещё не варили, причем инструкцию зачитал заранее и целиком. После чего заявил, чтобы я варил сам, без подсказок. Мысленно я вознес яростную похвалу окклюменции — именно она, хоть и со скрипом, позволила мне удержать в памяти все основные вехи рецепта, не перепутав очередность ингредиентов и сроки смешивания.

Я вспотел от напряжения, чувствуя, как рубашка липнет к лопаткам, мысли то и дело сбивались с рецепта, а руки дергались то к одному, то к другому ингредиенту. Когда это издевательство наконец закончилось, Слагхорн подошёл и довольно проверил получившуюся жижу. «Выше ожидаемого».

— Но как, сэр? — вырвалось у меня. — Я же ошибался, я уверен в этом! Пару раз я передержал огонь лишние секунды, а в самом конце рука дрогнула, и сока чемерицы выплеснулось чуть больше, чем нужно. Я думал, что котёл сейчас просто выплюнет в меня всё это безобразие.

Профессор не спешил с ответом. Он медленно отставил черпак, собираясь с мыслями, и посмотрел на меня с легким профессиональным интересом.

— Я подозревал что-то подобное, Джон. Вы слишком… зажаты. Видите ли, зельеварение — это не просто механическое смешивание компонентов. Будь это так, их смог бы сварить и обычный магл по поваренной книге. Но магия волшебника всегда участвует в процессе — неявно, фоном, через кончики пальцев и сам воздух. А вы, молодой человек, стараетесь сдерживать её, осознанно или нет.

Он сделал паузу, и его лицо стало непривычно серьёзным.

— Подобное явление иногда встречается у детей из мира маглов. Те, кто привык подавлять в себе всё странное и непонятное, не дают своей силе «дышать» во время работы.

Он что, имеет ввиду…

— Обскуры? — голос немного дрогнул.

Слагхорн криво усмехнулся и покачал головой.

— Вы действительно поразительно начитаны для своего возраста, Джон. Обскур — это, если говорить научным языком, разрушительный сгусток подавленной магической энергии, возникающий вследствие систематического насилия над личностью ребёнка и его даром. К счастью, это не ваш случай. Вы не боитесь магии, вы просто пытаетесь не допустить её до варки зелья.

— Значит, сегодняшний успех… Это результат того, что я просто потерял над собой контроль? Из-за того, что я не успевал следить за всем сразу, магия выплеснулась и смогла поучаствовать в процессе?

— Совершенно верно! — Слагхорн просиял, довольный моей догадливостью. — Именно так всё и задумывалось, мой мальчик. Вы были так заняты попытками вспомнить рецепт и не перепутать последовательность действий, что ваш внутренний «надзиратель» на мгновение отвлекся и перестал закручивать гайки. Магия получила глоток воздуха — и вуаля!

Он победно потер руки, глядя меня с таким видом, будто наконец решил сложную задачу. Хотя, почему как будто?

— В оставшиеся пару занятий мы постараемся сформировать у вас новые, правильные установки. Мы научим вас доверять себе и своей магии так же сильно, как вы доверяете своим учебникам.

Неужели профессору настолько скучно на каникулах, что он готов тратить часы на выковыривание психологических блоков из головы первокурсника? Или это и есть та самая «охота за талантами» в действии? Но силён старик, ничего не скажешь. И правда смог нащупать проблему и с элегантностью носорога выбить из моей головы лишние подпорки, на которых держался мой «рациональный» мир.

В воскресение вечером, в последний день каникул я буквально вполз в гостиную, чувствуя себя выжатым лимоном. В голове была пустота, изредка разбавляемая вялыми и бредовыми мыслями.

Отдохнул, называется. Скорее бы уже началась нормальная учеба, там хотя бы можно будет выдохнуть и просто плыть по течению расписания.

В углу, в глубоком кресле, больше похожий на призрак, чем на живого человека, лежал Шафик. Темные круги под глазами делали его похожим на тощую панду, а лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок. Приоткрыв один глаз, а затем, с видимым усилием, второй, он тупо уставился на меня.

— И куда это ты... — он запнулся, пытаясь сфокусировать взгляд, — ...шастаешь все каникулы? И возвращаешься с таким видом, будто на тебе пахали.

В его голосе могло бы прозвучать подозрение, если бы не сквозивший в каждом слове откровенный пофигизм и запредельная усталость.

Я тяжело опустился на соседний пуфик и выдохнул одно-единственное слово:

— Зелья.

Шафик вопросительно приподнял бровь.

— Слагхорн, — пояснил я. — Дополнительные занятия.

— А-а-а... — понимающе протянул он. Веки снова поползли вниз, сигнализируя об отключении от реальности.

— А ты? — спросил я, глядя на гору исписанного пергамента у него на коленях.

— Руны. Ж.А.Б.А. — ответил он, не открывая глаз. — Сравнительный анализ палеоскандинавских футарков в контексте стихийной стабилизации.

— М-да... — сочувственно отозвался я. А потом передернулся, осознав, что у меня это всё впереди.

— Спокойной ночи, — пробормотал я, поднимаясь.

Шафик в ответ лишь что-то нечленораздельно хмыкнул, не открывая глаз. Я побрел в сторону спален, мечтая только об одном — упасть в кровать и провалиться в сон без сновидений, где нет ни бирюзового пара, ни древних рун.

* * *

Весь дружный коллектив Хаффлпаффа вернулся после каникул отвратительно довольным и отдохнувшим. Гостиная наполнилась гвалтом, запахом домашних пирогов и суетливой радостью, от которой у меня, привыкшего за неделю к тишине подземелий, начала поднывать голова.

Девочки, включая обычно сдержанную Эбигейл, наперебой хвастались подарками и нарядами, в которых они ходили в гости к тетушкам и кузенам. Видимо, в поезде они уже успели обсудить это между собой, потому что теперь подробности вытряхивали уже из меня. Я отделывался общими фразами про тихую библиотеку, прогулки по сугробам и скуку с зельеварением, стараясь не вдаваться в детали своих свиданий с котлом.

У Оливера был подозрительно умиротворенный вид. Он сидел в кресле с таким лицом, будто наконец-то сбежал в школу от чего-то крайне утомительного — возможно, от чрезмерной родительской опеки. Даже Эбботт, обычно отчужденный и вечно мрачный, выглядел оживленно. Не знаю, что там ему сказали дома родители и его глубокоуважаемый дед, но парень выглядел так, будто сбросил с плеч тяжелый груз и перестал метаться из крайности и обратно.

Ну а я потихоньку выдохнул и взялся за программу второго курса по аналогии с первым.

Первым делом пересмотрел стопку учебников, которые лежали в чемодане с сентября, и понял, что по магловским предметам я за весь семестр даже не открыл ни одного. История, литература, математика — всё это было аккуратно куплено Грейнджером, но так и осталось лежать нетронутым.

Я полистал один из учебников. Материал был знакомый — не то чтобы сложный, просто основательно подзабытый за несколько месяцев, плотно забитых совершенно другими вещами. Я подержал книгу в руках, подумал и убрал обратно. Магические предметы требовали времени и практики здесь и сейчас, а алгебру можно наверстать и летом — благо, в приюте будет предостаточно времени.

Еще раз вдумчиво изучив «Стандартную книгу заклинаний, 2 курс», я с удовлетворением констатировал, что программа заметно отличается от первого года. Если на первом курсе были в основном бытовые и развлекательные заклинания — свет, левитация, запечатывание дверей, — то второй курс обещал нечто более серьёзное и полезное. Взять хотя бы заклинания для увеличения/уменьшения предметов, уже изученные мной бытовые чары уборки или всевозможные способы проявления магии. А ещё целая линейка условно-боевых, атакующих заклинаний, вроде Иммобулюса, Фурункулюса, Таранталлегры и старого доброго Экспеллиармуса. Детский сад конечно, но всё это используется человеком против другого человека и может быть весьма неприятно даже для взрослого.

Настоящим шоком для меня стало наличие в программе Обливиэйт. Заклинание, которое может выборочно удалять воспоминания, а если перестараться — превратить человека в овощ. И это изучают на втором курсе. Двенадцати-тринадцатилетние дети.

Там было написано про технику, про концентрацию, про то, что неточное исполнение может привести к частичным повреждениям — и перечислялось, каким именно. Список был неприятный. Учебник при этом сохранял тон спокойный, деловой, как будто речь шла о неудачно приготовленном зелье, а не о дыре в чьей-то голове.

Нет, я могу понять логику, хоть и со скрипом. Сохранение Статута для магов всегда было и будет на первом месте, поэтому даже ребёнок по идее должен уметь подчистить память случайному свидетелю. Но, с другой стороны, давать детям такое опасное заклинание…

Я завис над этой главой на несколько вечеров. Обливиейт мне нужен, и выходить он у меня должен не хуже, чем у Локхарта, дай ему бог памяти. Практиковаться кроме манекенов было не на ком, но я нашел лазейку.

В своей берлоге я использовал мышь, которой предварительно задал простейший скрипт — бегать по кругу и делать петлю вокруг ножки стула в одном месте. А я в свою очередь пытался заставить её «забыть» сделать петлю, или же полностью стереть скрипт из памяти. Применять Обливиейт было… «некомфортно». Какой-то психологический барьер, схожий с неприятием убийства у совершенно обычного человека. Но стоило пару раз попробовать и дальше всё пошло как по маслу. Скрипт сбился: мышь замерла и неподвижно уставилась в пространство. Связь не прервалась, но команда была стерта. Чудненько.

Значит, заклинание работает. На мертвечину — да. Интересно, какой был бы эффект на живого?

Я запоминал ощущения течения магии — холодноватый, скользкий импульс, который словно проходил сквозь голову. Потом начал пробовать делать это невербально. Сначала получалось плохо, заклинание срывалось, не доходя до цели. Но через несколько вечеров я поймал нужный ритм. Тихо, без лишнего шума — просто направляешь палочку и волю, и память… исчезает. Сложно, но, кажется, получается.

По Трансфигурации программа тоже стала сложнее. На первом курсе программа делала упор на превращение неживого в неживое — в основном различные бесполезные манипуляции, необходимые для общего понимания дисциплины. Судя по учебникам, более тонкую настройку — для первокурсников, конечно — нам будут преподавать к концу первого года.

Второй же курс обещал переход к превращению живых существ в неживые объекты. В учебнике описывалось, как превратить жука в пуговицу или грызуна в кубок и так далее.

Вот живодёры. Гринписа на вас нет. До сих пор перед глазами стоит сценка из фильма с несчастной недопревратившейся крысой — меховой сосуд с хвостом вместо ручки. Хотя формально всё было гуманно: с точки зрения магов, животное в этот момент находится в чем-то вроде магического стазиса — полной остановке всех биологических процессов. При отмене чар существо «размораживается» и продолжает жить дальше как ни в чем не бывало.

С практикой однозначно придется повременить до весны, так как всё, что бегает по замку имеет своих хозяев. Пока прикидывал, кого можно подвергнуть опытам на благо моего образования, и задумчиво рассматривал обитающую в гостиной живность, сама эта живность почему-то начала обходить меня по широкой дуге. Умные, заразы. Хотя до нового года тот же хорёк Диггори или кошка Дженкинс нет-нет да подбегали ко мне получить порцию почесонов или вытребовать вкусняшку.

До конца этого семестра надо будет кровь из носу добить второй курс и, пожалуй, на пасхальных каникулах немного ограбить Выручайку. Ибо где еще достать денег для маглорождённого сироты я не представляю. Если конечно не пускаться во все тяжкие и не влезать в незаконные авантюры в обычном мире.

— Ну, профессор Макгонагалл, — ныл я уже третий день в духе классического привидения из какого-то детского мультика. — Мне же просто почитать!

— Мистер Олдридж, я вам еще раз повторяю, — декан Гриффиндора устало потерла лоб, отчего её очки слегка съехали на нос, — это крайне сложная, комплексная тема! Вы совершенно ничего не поймете на вашем нынешнем уровне и только запутаетесь в моем предмете, создав в голове кашу из недостоверных теорий.

Я стоял перед её столом в пустом кабинете Трансфигурации после уроков и упрямо не уходил. За окном медленно падал мокрый снег, а в камине уютно потрескивали дрова. Всё располагало к долгому и плодотворному разговору. Кроме самой Макгонагалл, разумеется.

Наше противостояние началось в тот момент, когда мадам Пинс неожиданно дала мне от ворот поворот. А я всего-то попросил посоветовать литературу по «Изменению форм» — тому самому разделу трансфигурации, который мне уже месяц не давал спокойно спать. Перспективы там открывались очень вкусные. И да, я прекрасно помнил, как сам себе клялся не прыгать вперёд по программе. Но… рука сама тянулась.

А вот библиотекарь упёрлась.

«Я не буду рекомендовать вам литературу старших курсов, мистер Олдридж. Обратитесь к своему преподавателю.»

Эх. А я-то думал, мы с ней уже почти друзья после всех тех часов, что я провёл в её библиотеке. Жизнь — боль.

Перед тем как идти на поклон к Макгонагалл, я даже изменил своему обычному кредо и последние две недели старательно показывал блестящие результаты на уроках, надеясь её задобрить. Пришлось ради этого чуть сбавить темп по Чарам, но профессор Флитвик, кажется, вообще не заметил. Ему вообще было абсолютно пофиг на середнячков. А вот отличников он всегда встречал с широкой улыбкой и искренними похвалами. Такой вот добренький профессор.

— Я же не буду сразу практиковаться, — продолжил я давить, переминаясь с ноги на ногу. — Просто почитать! Ну одну книгу. Или даже главу. Я буду очень аккуратно.

Макгонагалл посмотрела на меня поверх очков тем самым взглядом, от которого у большинства гриффиндорцев обычно подгибались коленки. У меня они тоже немного подогнулись, но я героически устоял.

— Очень аккуратно что? Читать? — А я-то думал, что дергающийся глаз — это литературное преувеличение.

Миневра Макгонагалл еще не превратилась в ту железную леди, о которой будут слагать легенды спустя десятилетия. Но упрямая была уже сейчас. И очень старалась быть идеальным преподавателем. Видимо, поэтому профессор так болезненно реагировала на мои попытки перепрыгнуть через ступеньки её учебной программы.

— Значит, всё зря… — я понурил голову и выдал печальный вздох, показывающий всю глубину моего разочарования в себе, в преподавателе и в самой Трансфигурации. — А я так старался на ваших занятиях последние недели. Извините, профессор.

Макгонагалл на секунду замолчала. Мой выпад явно выбил её из привычной колеи. Она сама любила свой предмет до дрожи и всегда старалась зажечь этим интересом учеников. А тут первокурсник-хаффлпаффец, который вместо того, чтобы тихо сидеть на своих средних оценках, вдруг начал рвать жилы именно на Трансфигурации. Отказать и возможно убить интерес к своему предмету?

Она тяжело вздохнула, сняла очки и, закрыв глаза, устало потёрла висок.

— Подождите минуту.

Взмах палочки — и с полки в углу кабинета к ней послушно прилетел небольшой пузатый чайник и одна-единственная фарфоровая чашка. Макгонагалл налила себе чаю и по кабинету поплыл густой, успокаивающий аромат мяты. Несколько секунд она просто молча грела пальцы о горячую чашку, глядя куда-то в пространство.

Наконец она поставила чашку на стол и нехотя произнесла:

— «Теория трансфигуративных матриц и геометрических форм», автор Эмерик Свитч. Третье издание. Только теоретическая часть, мистер Олдридж. И я очень надеюсь, что вы не заставите меня пожалеть об этом решении.

Я почувствовал, как лицо само расплывается в довольной улыбке.

— Обещаю, профессор! Буду стараться на ваших уроках ещё лучше, честное слово!

Макгонагалл посмотрела на мои сияющие глаза и слегка размякла. Она покачала головой и проворчала, почти себе под нос:

— С вашим упрямством и любовью к трансфигурации вам, пожалуй, нужно было поступать на Рейвенкло, мистер Олдридж. Там хотя бы не удивлялись бы такому… энтузиазму.

* * *

На самом деле моя прилипчивость к преподавателям имела вполне прозаическую причину. В библиотеке не было нормальных каталогов. Ни отдельных наименований подсекций, ни толковых указателей — только общие зоны вроде «Трансфигурация», «Зельеварение» или «Палочковая магия». А многие шкафы и вовсе стояли без всяких табличек. Книг там было просто море, и по одному названию далеко не всегда понятно, о чём внутри пойдёт речь и насколько материал актуален сейчас, а не сто лет назад. Так что оставалось либо клянчить рекомендации у живых людей, либо закапываться в это бумажное море в надежде случайно наткнуться на нужное.

Мадам Пинс, когда я вернулся к ней с благословением Макгонагалл, только тяжело вздохнула и покачала головой, но книгу всё-таки дала. На удивление, даже спорить не стала.

Со спокойным разумом и в относительной тишине гостиной освоение книги проходило вполне гладко. Сложных магических терминов оказалось не так уж много, а те, что встречались, мне подсказали старшекурсники Хаффлпаффа. С вопросами я в основном я дергал старост и Шафика, который похоже увидел во мне родственную душу, охочую до знаний, и взял надо мной своеобразное шефство. Жаль, что он выпускается уже в этом году.

Руки, конечно, ужасно чесались попробовать хоть что-нибудь на практике, но я себя сдерживал. Тема сложная, и хотелось сначала нормально разобраться в теории. Да и слово, данное Макгонагалл, почему-то пока не хотелось нарушать.

На фоне всей этой учёбы я стал плохо спать. Не то чтобы совсем бессонница, но сны пошли какие-то беспокойные. Просыпался утром с тяжёлой головой и смутным ощущением, будто всю ночь куда-то проваливался. Почти ничего не помнил — только тёмное, ватное пространство, где воздух был густой и неуютный. Ни людей, ни событий, только это давящее, липкое чувство.

Один раз я даже сходил в Больничное крыло — на всякий случай. Пока мисс Помфри искала мне зелье, я в шутку спросил:

— А я, случайно, не проклят? Ну, вдруг кто-то из старших решил пошутить…

Мисс Помфри шутку не оценила. Она сразу посерьёзнела, уложила меня на кушетку и минут десять махала вокруг палочкой, бормоча какие-то диагностические заклинания. Лицо у неё при этом было сосредоточенное и немного недовольное.

Ничего не обнаружив, она всё-таки отпустила меня, сунув в руки маленький флакончик с прозрачной жидкостью и наказав не перенапрягаться. Зелье вроде помогло. Кошмары не исчезли совсем, но стали реже и уже не так цеплялись за утро. Жить можно было.

* * *

Начало марта выдалось хмурым, но не таким ледяным, как зимние месяцы. Снег в Шотландии всё ещё лежал плотно, особенно в тени замка, но на открытых участках он уже подтаял, обнажая пожухлую, серую прошлогоднюю траву. Пасхальные каникулы, по слухам, должны были начаться в самом конце марта — в этом году они выпадали на последнюю неделю месяца и начало апреля.

Наша компания как раз возвращалась с Зельеварения, которое было сегодня последним занятием. Оливер шагал рядом, возбуждённо жестикулируя и едва не задевая сумкой прохожих.

— Ну как?! — в который раз приставал он ко мне. — Как ты меня вообще догнал? У тебя же ещё недавно «удовлетворительно» плавало! А я, между прочим, матери с самого детства помогаю основы варить!

Я пожал плечами и лениво улыбнулся.

— Почему бы и нет, Оливер? Если долго мучиться, что-нибудь обязательно получится.

Эбигейл, шедшая чуть впереди, фыркнула и обернулась.

— Или ты наконец взорвёшь котёл, — язвительно добавила она. — Знаешь, Олдридж, раньше ты варил так, будто супчик помешиваешь, а сейчас стоишь над котлом с таким одухотворенным и сосредоточенным видом, что хочется отсесть от тебя на пару столов подальше.

Я мысленно вздохнул. Что есть, то есть.

Раньше действительно было проще: нарезал травку, отмерил когти с иголками, растолок что нужно в ступке и закинул всё в котёл. А теперь приходится напрягаться, контролировать поток магии, следить, чтобы её было не слишком много и не слишком мало.

Не хочу я варить на «Превосходно»! Нет, серьёзно, не хо-чу. Я бы с огромным удовольствием остался и на прежнем уровне. Но расстраивать Слагхорна после всех тех каникулярных занятий как-то… не поднималась рука. Он ведь и время на меня потратил, и ингредиенты выделял без всяких разговоров. Да и, если совсем честно, я немного побаивался его реакции, если вдруг начну снова откровенно халтурить. Профессор мог обидеться по-настоящему.

Оливер продолжал пилить меня, не подозревая о моих терзаниях

— Точно! У тебя наверняка есть какой-то секрет. Признавайся давай!

— Да нет у меня никакого секрета! — возмутился я. — Слушай, раз ты у нас такой потомственный зельевар, почему же у самого до сих пор не «Превосходно»?

— Да зачем мне напрягаться? Мне и так сойдет. И без того дел полно…

Внезапно Розмари, которая до этого молча шла позади нас и, казалось, вообще не вслушивалась в разговор, тихо и мечтательно произнесла:

— А говорят, в лесу возле школы водятся настоящие единороги…

Мы с Эбигейл будто в стену влетели. Оливер по инерции сделал ещё пару шагов и тоже остановился.

Только не это.

Этот тон. Эти вкрадчивые, почти сонные интонации. Я уже знал, чем обычно заканчиваются такие фразы у Розмари. Она даже не смотрела на нас — просто стояла, с безмятежным видом разглядывая то сводчатый потолок, то темную, ощетинившуюся елями полосу Запретного леса в окне, возле которого мы замерли.

Мы с Эбби переглянулись. В её глазах читалась та же нарастающая паника, что и у меня.

— А где Эбботт потерялся? — спросил я, пытаясь сменить тему. — Мы же вроде вместе выходили?

— Нет, он остался спросить что-то у профессора Слагхорна, — мгновенно подхватила Эбигейл. — Надо за ним вернуться. Срочно. Прямо сейчас.

— А ещё я слышал, что там водятся кентавры ! — с энтузиазмом добавил Оливер. — Живут там, как настоящие дикари, бегают с луками и стрелами.

Ты не помогаешь, Браун...

— И акромантулы, — буркнул я мрачно.

— Акромантулы не водятся в Британии, — на автомате поправила Эбигейл. — Это тропический вид.

— Вот и проверим! — Розмари хлопнула в ладоши, и в этом звуке мне послышался приговор. — В лесу мы еще не были. Решено! Идем на экскурсию.

Все мои попытки воззвать к здравому смыслу разбивались о гранитную стену подросткового слабоумия и отваги. Я напоминал им, что лес не зря назвали Запретным. Я пересказывал слухи про огромных плотоядных пауков, которых хлебом не корми — дай закусить человечиной. Я указывал на откровенно паршивую погоду: мокрый снег и чавкающая грязь под ногами не способствовали романтическим встречам с единорогами. Бесполезно. Всё это разбивалось о непоколебимую уверенность в абсолютной безопасности Хогвартса и тотальное отсутствие развлечений в это время года.

Можно было, конечно, просто забить на всё и остаться в гостиной. Или, как вариант, тихонько маякнуть какому-нибудь преподавателю… Но за такое меня свои же сожрут быстрее любого акромантула. А отпускать этих детей одних... У меня уже начинались неприятные флешбеки из первого фильма.

За Эбботтом мы всё-таки вернулись. Услышав про решение нашей «активной группы», он выразил тихое, но очень искреннее пожелание, чтобы его потеряли окончательно, бесповоротно и желательно прямо сейчас.

— Радуйся, что они не ночью туда собрались, — прошептал я ему, пока мы плелись в гостиную бросить сумки.

Я искренне надеялся, что мы просто прогуляемся по опушке, вляпаемся в грязь, а потом попадемся на глаза Хагриду. Лесничий, конечно, немного поворчит, но зато потом тихо и мирно отконвоирует нас обратно в Хогвартс.

Мы вышли из замка через боковую дверь возле теплиц профессора Спраут, чтобы не светиться перед всеми подряд. Снега возле опушки Запретного леса и правда лежало чуть больше, чем на открытой территории — здесь он лежал плотным, нетронутым покрывалом. Оливер, вечно лезущий вперёд, первым заметил небольшую тропинку, уходящую в сторону деревьев.

— Вот видите? — Розмари закатила глаза, — Мы не первые туда идём. Значит, всё безопасно.

— Скорее всего, это старшекурсники, — буркнул Эбботт. Он уже достал палочку сейчас нервно сжимал её в руке. — И они, в отличие от нас, знают что-то поубойнее Риктусемпры.

Глядя на него, я тоже незаметно вытащил свою палочку из кармана и сунул её в рукав мантии. Мимоходом подумал, что надо будет обязательно купить нормальную кобуру или хотя бы петлю на пояс. Так таскать палочку в рукавах и карманах — чистое неудобство.

Мы осторожно свернули на тропинку и вскоре вошли под сень леса. Сразу стало заметно холоднее. Редкие поначалу деревья постепенно смыкались над головой, а сугробы становились всё глубже. Тишину нарушил только скрип снега от наших шагов и редкие птичьи голоса.

В целом — обычный зимний лес, каким бы я его себе представлял. Никакой сгустившейся тьмы, потусторонних звуков или прочей мистики. А вот тропинка, которая сначала казалась довольно чёткой, через пару минут просто растворилась.

— Кто-то стёр заклинанием, — вздохнул я, обойдя внезапную пробку.

— Знаешь такое заклинание? — спросил Эдмунд.

— Да. Если… в смысле, когда будем выходить — покажу. Из хороших новостей: пока лежит снег, мы хотя бы не заблудимся.

Эбигейл, которая к этому моменту уже успела дважды споткнуться и один раз черпнуть снега в сапожки, обернулась к Розмари.

— Ну что, Роуз? Где ты в этом снегу собираешься искать своих единорогов? Сразу говорю: я первая не пойду!

— Я пойду! — роль ледокола, ну или в нашем случае бульдозера, вызвался принять на себя Браун. — Только вы говорите, в какую сторону идём. А то я заведу…

Сколько тут, сантиметров десять-пятнадцать? Нормально.

Я немного помолчал, глядя на тёмную стену деревьев. Потом всё-таки решил слегка плюнуть на свою привычную конспирацию.

Ещё до Нового года, когда я рылся в материалах по всякой полумагической гадости, которая может навредить волшебнику, я наткнулся на упоминание акромантулов. Тогда я, конечно, не планировал встречаться с ними так рано, но на всякий случай откопал одно защитное заклинание против паучьего вида. Без понятия, на каком курсе его обычно дают, но эффект очень похож на то, что использовал Поттер на втором курсе против Арагога и его стаи. Пауки сейчас конечно, скорее всего, в спячке… но лучше перебдеть.

— Так, парни. И дамы, — сказал я чуть громче. — Есть одно защитное заклинание, которое я выкопал по ЗОТИ. Против пауков.

Эбигейл закатила глаза.

— Опять ты за своё…

Оливер только хмыкнул, а Розмари посмотрела с интересом. Не обращая внимания на недовольное ворчание, я поднял палочку и показал им жест.

— Формула простая: Араниа Экземи. Повторяйте за мной.

Следующие минут десять мы с разной степенью увлечённости отрабатывали заклинание, пуляя им в ближайшие деревья и толстые ветки. Получалось у всех по-разному: у Эбигейл при всём её скептицизме выходило довольно уверенно, Оливер часто сбивался на середине жеста. Эдмунд, не говоря ни слова, мрачно отрабатывал заклинание, словно на полном серьёзе готовился к бою, а замёрзшая Розмари махала палочкой скорее в попытках согреться.

Когда все более-менее запомнили и хотя бы пару раз попали куда нужно, я наконец кивнул.

— Ладно, хватит. Если вы ещё не передумали возвращаться в замок, давайте пойдём параллельно опушке, — на всякий случай решил я подкорректировать направление. — Бери правее.

Лес вокруг был даже красивым: высокие сосны вперемешку с голыми лиственными деревьями, снег лежал ровным слоем, а воздух был холодный и удивительно свежий. Я поймал себя на том, что уже начинаю получать странное удовольствие от этой дурацкой прогулки. Тишина, скрип снега под ногами, лёгкий морозец по щекам… почти умиротворяюще.

Остальные, судя по всему, такого же мнения не разделяли.

— Давай, Браун, работай ногами! — Эбигейл подтолкнула Оливера в спину, когда тот в очередной раз застрял в сугробе.

Через некоторое время впереди показался длинный пологий пригорок, покрытый снегом.

— Давайте заберёмся наверх и осмотримся, — предложила Розмари. — Может, оттуда хоть что-нибудь интересное увидим.

Никто особо не возражал. Мы кое-как вскарабкались на вершину. С одной стороны пригорок плавно спускался обратно в лес, а с другой — довольно резко обрывался вниз, образуя что-то вроде небольшого оврага.

Оливер поёжился и шумно выдохнул.

— Всё, я уже закоченел. Может, хватит? Пора обратно, пока нас не хватились.

Эбигейл подошла ближе к краю обрыва, чтобы посмотреть вниз. Эдмунд тенью последовал за ней.

— Смотрите, там внизу полоса чистая, наверное там течёт небольшая речка-А-А!

Фраза оборвалась на высокой ноте. Слой снега вперемешку с камнями и мёрзлой землёй предательски просел и просто ушел у неё из-под ног, а сама Эбигейл, нелепо взмахнув руками, практически мгновенно исчезла из нашего вида.

Эдмунд мгновенно дёрнулся вперёд, пытаясь схватить её за руку, но сам не устоял на краю. Его ноги поехали по скользкому снегу, и он полетел следом за ней с коротким испуганным возгласом.

— Стоять! — я рявкнул это скорее от неожиданности, хватая за шкирку Розмари, которая тоже дернулась к обрыву.

Снизу донесся затихающий визг, треск ломающихся веток и тяжёлые звуки перекатывающихся камней. Потом стало тихо.

— Эбби! Эдмунд! — очухался Оливер и тоже рванул к краю.

Чёрт! Сейчас ещё один свалится!

Но Оливер не потерял голову и вовремя притормозил в паре метров от края. Он осторожно, мелкими шажками, подобрался ближе и заглянул вниз, готовый в любой момент отскочить назад. Розмари вырвалась из моей хватки и сразу побежала к нему.

Я, внутренне матерясь, тоже подошёл и осторожно посмотрел вниз, молясь, чтобы весь склон не поехал следом за первыми двумя.

— Эй! — надрывно заорал Оливер.

Снизу сначала донеслось только еле слышное бурчание, а потом раздался усталый, но живой голос Эбигейл:

— Да живы мы, живы… Вроде…

За краем обрыва открывалась не самая радостная картина: Эдмунд сидел на куче камней и снега, держась за голову, а Эбигейл полулежала чуть в стороне, вяло откапываясь от мокрого снега. Оба выглядели помятыми, но, слава богу, вроде целыми.

— М-мы сейчас к вам спустимся! Подождите! — запинаясь, крикнула Розмари.

— Аккуратнее там, — быстро шепнул я Оливеру. — И за ней следи, чтобы тоже не свалилась.

Я выпрямился и лихорадочно огляделся. Спускаться прямо здесь было откровенным самоубийством — склон слишком крутой и ненадёжный. Овраг, кажется, заканчивался немного левее, метров через семьдесят-восемьдесят. Там склон выглядел заметно положе.

— Туда! — показал я рукой. — Там спуск нормальный.

Мы втроём быстро двинулись в ту сторону, делая небольшой крюк. В голове у меня билась неприятная мысль: даже если мы спустимся, потом ещё как-то придётся подниматься обратно. Иначе по своим же следам мы уже не вернёмся — особенно если снег продолжит осыпаться. Добравшись до более пологого участка, я остановился.

— Фух… Давайте я ледянку попробую сделать, так проще будет спуститься.

— И мы въедем в дерево! Или вообще уедем слишком далеко, — тут же возразил Оливер. — Давайте просто нормально и осторожно спустимся, без твоих экспериментов.

Я не стал спорить. Времени на препирательства действительно не было. Мы начали спускаться, цепляясь за кусты и молодые деревца, то и дело поскальзываясь на мокром снегу. Спуск оказался тяжелее, чем выглядел сверху, но всё-таки терпимым. Когда мы наконец оказались внизу, то почти бегом бросились обратно под склон, туда, где сидели наши пострадавшие.

И тут мы услышали истошный женский визг. А следом — неразборчивые крики Эдмунда.

От неожиданности я притормозил, но уже в следующую секунду выхватил палочку и рванул вперёд. Над краем обрыва мелькнул сноп красных искр — сигнальное заклинание!

— ...земи! — донёсся обрывок крика.

Мы обогнули склон и выскочили к месту обвала. Картина открылась не самая приятная.

Эбигейл стояла, как-то криво сжавшись, прячась за спиной Эдмунда. Сам Эдмунд стоял лицом к небольшой пещере, которая вскрылась после обвала, и отчаянно отбивался от пауков размером с хорошую кошку.

— А-ар-ран-ниа... кземи! — Эбигейл пыталась помочь, но от страха заикалась и проглатывала половину букв. Заклинание у неё срывалась.

Пауков было немного — штуки четыре, — но даже этого хватало, чтобы прижать двух первокурсников. А из тёмного провала пещеры лезли ещё. Один особенно жирный и крупный гад с противным скрежетом подобрался слишком близко. Палочка в руке Эдмунда начала ходить ходуном.

— Араниа Экземи! — я вдарил невербально, со всей силы. Выговаривать формулу вслух было некогда.

Меня самого ослепила синяя вспышка, а паука с такой силой отбросило на камни, что того буквально размазало в серую кашу. Оставшиеся пауки мерзко заклекотали и мгновенно переключились на меня. Я успел фатально вдарить ещё по двум, а последний, самый шустрый, подобрался уже на пару метров. Этого я просто накрыл плотным сгустком телекинеза, припечатав к земле так, что хрустнул панцирь.

Эдмунд в это время переключился на вход в пещеру и тормозил новых тварей, не давая им выбраться.

— Бей сильнее! — выдохнул я, вставая к нему плечом к плечу. — Убивай их или хотя бы покалечь!

— Я не хренов Мерлин, в отличие от некоторых! — отрывисто огрызнулся Эдмунд. — Добивай, а я не дам им расползтись!

Оливер, наконец поборов ступор, тоже подключился, пуская в пауков всё, что успевал вспомнить. Розмари же, не глядя на тварей, бросилась к Эбигейл, которая вдруг глухо застонала и начала оседать в сугроб.

Когда первая, самая критическая волна прошла, я даже позволил себе немного поэкспериментировать и попробовать на пауках другие изученные заклинания. Иммобулюс на них не работал, Петрификус вроде бы вообще отскакивал, зато Инсендио зашло на ура. Парочка разом проснувшихся тварей живо заверещали и рванули один обратно в пещеру, а другой, которого я вдарил посильнее, не успел и этого.

На наше счастье, гнездо оказалось мелким. Всего из дыры вылезло штук двадцать пауков, и когда большая часть осталась лежать на снегу неподвижными комками, шевеление в глубине прекратилось. Видимо, остатки стаи решили, что обед того не стоит.

Я опустил палочку. Руку мелко трясло от выброса адреналина.

— Офигеть сходили за единорогами, — выдал Оливер.

Эбби! Эти твари вроде ядовитые. Если её укусили…

— Розмари, что с Эбби?

— Нога… — простонала сама Вейн, морщась. — Наверное, я её сломала. Болит очень… и стоять не могу.

— Джон, делай свою ледянку, — Оливер быстро сориентировался. — Если она не сможет идти, то придётся тащить.

Эдмунд, который до сих пор держал палочку направленной на тёмный провал пещеры, поторопил нас:

— Давайте уйдём отсюда поскорее.

— Да. Сейчас, — я стиснул зубы. — Быстро собираемся и двигаем.

Так, волокуша. Нужна простая конструкция: две длинные жерди, скрепленные поперечинами, чтобы получилась рама, а на неё натянуть что-то вроде настила. А ещё верёвка. Должно получиться.

Я нашел несколько крепких веток, валявшихся после обвала, и сосредоточился. Трансфигурация давалась тяжело, пальцы плохо слушались из-за холода, но через пару минут на снегу лежали грубоватые санки с загнутыми кверху полозьями, чтобы не зарывались в наст.

— Мешок есть у кого?

— На кой тебе мешок? — Эдмунд подозрительно прищурился.

— Трофеи собрать, — процедил я сквозь зубы.

Долбаный Хагрид… Он ведь тогда не просто своего паучка в лес выпустил. Он же, с-скотина, ему ещё и самочку притащил, придурок бородатый. Чтобы они тут расплодились. А что рядом школа с кучей глупых малолеток — на это ему, видимо, было начхать.

Пока Оливер и Розмари аккуратно усаживали Эбигейл на импровизированную волокушу, я трансфигурировал небольшой мешок и прошёлся по более-менее целым тушкам пауков, уменьшая их и осторожно закидывая внутрь. Голова начала заметно побаливать от постоянного напряжения. Эдмунд напряжённо следил за мной, но ничего не сказал.

Последним я подошёл к тому пауку, которого придавил и до сих пор держал телекинезом. Он не шевелился, но точно был ещё был жив.

Я закрыл его спиной от остальных, направил палочку и пустил в него ту самую энергию смерти, которую использовал для поднятия трупов. Паук дёрнулся, тонко пискнул и затих. Одновременно с этим на краю сознания появилась новая, отчётливая связь.

Я резко отпустил его, отскочил назад и вскинул палочку.

— Беги! Скрывайся в лесу!

Паук судорожно заскрёб лапами по снегу и метнулся в сторону деревьев. Эдмунд успел пульнуть в него заклинанием, но промахнулся.

Он подбежал ко мне, тяжело дыша.

— Ты как?

— Не цапнул, не волнуйся. Но что-то мне хреново… — я поморщился. — Видимо, перенапрягся. Идём обратно по своим следам?

— Это огромный крюк! — Эбигейл, бледная, но всё такая же упрямая, махнула рукой куда-то в сторону. — Замок там, я видела с пригорка. Если пойдем напрямик, выйдем быстрее.

Мы слегка поспорили, но сил на долгие дебаты уже не было. В итоге решили довериться Эбигейл. У меня самого уже просто закончились силы. Оливер и Эдмунд взялись за веревки волокуши, а я с мешком под мышкой заковылял следом, придерживая палочку наготове. Молчаливая Твид замыкала шествие.

Мы не прошли и четверти мили, когда из-за густых елей навстречу нам тихо и неожиданно вывалилась огромная фигура Хагрида. В руке он сжимал тяжелый арбалет, а лицо его в начинающихся сумерках выглядело пугающе суровым.

— Вы что здесь делаете, а?! — прогремел он, широкими шагами направляясь к нам. — Совсем с ума сошли — в Запретный лес лезть?!

Он быстро оглядел нашу потрёпанную компанию, заметил волокушу с Эбигейл и сразу смягчился.

— Мерлинова борода… Что с девочкой?

Не дожидаясь ответа, Хагрид повесил на пояс арбалет и легко, как пушинку, подхватил Эбигейл на руки.

— Держись, малышка. Сейчас мы вас всех обратно отведём.

На наши панические попытки рассказать про акромантулов в пещере он только раздражённо фыркнул:

— Акромантулы? Бред какой-то. Нету тут никаких акромантулов. Лес — место опасное, но сказки рассказывать не надо! И не надейтесь мне тут отболтаться от наказания, профессора живо во всём разберутся!

Я незаметно сунул мешок с уменьшенными тушками глубже под мантию и показал ребятам знак молчать. Вроде поняли. Хагрид, продолжая ворчать и ругаться себе под нос, повёл нас обратно к замку, утаптывая тропинку в снегу. Мы плелись за ним как побитые щенки, все уставшие и голодные. Никто уже даже не пытался оправдываться, обещать, что больше такого не повторится и просить лесничего не выдавать нас профессорам. Чувствую, этот вечер ещё не скоро закончится.

Ожидаемо, что привёл он нас прямиком к Макгонагалл. Хорошо хоть мы сначала зашли в Больничное крыло и сдали туда Эбигейл — держалась она бодро, но лицо у неё к моменту нашего возвращения в замок начало стремительно бледнеть. Разнос, который нам устроили, был вполне предсказуем. И я, честно говоря, целиком его одобрял.

— Вы хоть отдаёте себе отчёт, что вы натворили?! — Макгонагалл решила не сдерживаться и полностью дала волю эмоциям. — Запретный лес — это не место для прогулок первокурсников! Вы могли заблудиться и погибнуть! И я… я бы потом объясняла родителям, почему не уследила!

Макгонагалл прошлась по кабинету, тяжело дыша, и остановилась у окна. Руки у неё слегка дрожали. Отбоя ещё не было, и когда Хагрид с гордостью привёл нас в её кабинет и сдал нас за нарушение правил, профессор даже сначала не совсем поняла, что от неё хотят. А вот когда он сказал, что нашел нас, «потерявшихся в Запретном лесу», а потом шмыгнул носом и грустно добавил, что одну девочку он уже «отнёс в больничное крыло»… Вот тогда её проняло.

— Профессор, там были огромные пауки… — тихо подал голос Эдмунд.

— Мистер Эбботт, замолчите! — резко оборвала Макгонагалл. — Ваша фантазия делает вам честь, но лесничий ясно сказал: никаких акромантулов в лесу нет и быть не может. Вы заблудились, испугались теней и едва не погубили мисс Вейн.

Она резко повернулась ко мне.

— А от вас, мистер Олдридж, я такого ожидала в последнюю очередь! Я думала, у вас есть голова на плечах! А вы полезли в лес за единорогами, как какой-то… как какой-то гриффиндорец!

Я стоял, опустив голову, и устало ждал, когда с нас наконец-то уже снимут баллы и отправят по кроватям. Спорить было бесполезно — и стыдно.

— Минус пятьдесят балов с Хаффлпаффа и месяц отработок всем. Без обсуждений. И если я ещё хоть раз услышу, что кто-то из вас приблизился к границе леса ближе, чем на сто метров, будете отрабатывать до конца года. Я понятно выразилась?

Потом нас на ночь отправили в Больничное крыло «на всякий случай», где Твид наконец уже расплакалась и начала просить прощения у всех подряд, особенно у Эбигейл. Там же, сразу после того, как нас наконец покормили, нас нашла и дополнительно пропесочила уже профессор Спраут. Обычно декан была само добродушие, но сейчас она выглядела слегка выжатой. Она не кричала, а просто долго и нудно перечисляла, сколько баллов потерял факультет и как сильно мы подставили её перед директором. Я вырубился прямо под её монолог, едва голова коснулась подушки.

А на следующее утро мы проснулись знаменитостями своего потока. Хорошо, хоть не школы… Кто растрепал — осталось загадкой. Преподаватели явно не стали бы использовать такую историю как положительный воспитательный пример.

Слизеринцы получили отличный повод для насмешек, гриффиндорцы — для зависти, а рейвенкловцы в очередной раз убедились, что все вокруг, кроме них — идиоты. Хорошо хоть, вторая половина первого курса Хаффлпаффа встала за нас горой. Плохо то, что старшие барсуки явно поставили нас на контроль и под лёгкий, но постоянный присмотр. Походы в мою секретную берлогу пришлось временно прекратить.

И так, что можно выделить, подводя итоги?

Падение репутации у преподавателей — есть. Временное ограничение свободы передвижения — тоже есть. Практика заклинаний в экстремальных условиях — неожиданно полезная. Новый миньон где-то в лесу — тоже плюс.

Ах да… ещё я спалился с невербалкой перед всеми друзьями.

Блеск.

* * *

Вечером следующего дня у нас наконец-то выдалось время спокойно поговорить, и первым делом Эбботт вцепился в меня с мучившим его вопросом.

— Почему мы не показали им пауков? Хотя бы пару штук. Мы могли доказать, что не врём.

В голосе слышалось искреннее недоумение и даже обида: впервые на золотого мальчика так кричали и отчитывали, да ещё и завуалированно обвинили во лжи. А ведь он всё-таки отличник и вообще — аристократ! Без шуток — если смотреть на поведение и манеру речи, то из всех моих знакомых Эдмунд Эбботт действительно выделяется и в этом отношении больше походит на слизеринца. Там тоже бросалась в глаза этакая порода.

— А ты думаешь, они не знают? — мрачно ответил я. — Насчет Макгонагалл не уверен, но директор просто не может не быть в курсе.

Не знаю, объективная это оценка или во мне просто взыграла тщательно культивируемая в прошлой жизни подозрительность по отношению к Дамблдору, но чую я, что исчезли бы наши паучки, если бы мы их показали…

— Эдмунд, у тебя ведь отец влиятельный человек?

— Да, он один из судей в Визенгамоте. Очень много времени проводит в Министерстве, а что?

— Да я… у меня были мысли отправить их твоему отцу, — выдохнул я и почесал макушку. — Но сейчас уже не знаю… Нам это надо, как думаете?

Там, в лесу, я был очень зол и мне дико хотелось закопать Хагрида за безответственное разведение существ ХХХХХ класса опасности возле школы. Сейчас, когда эмоции немного схлынули, я уже колебался. Нет, закопать всё равно хотелось, но что будет выгоднее и безопаснее? В каноне по официальной информации жертв у пауков не было вплоть до смерти Арагога и штурма Хогвартса. Со вчерашней вылазкой — это мы сами идиоты. Не знаю, какое затмение на меня нашло — может тоже начинаю заражаться от волшебников их ненормальностью?

А вот что касается выгоды, которую можно извлечь из акромантулов… Это и ингредиенты, и практика заклинаний на живых существах, и новые трупы, которые можно поднять и поставить под контроль.

Оливер, который до этого сидел и недовольно нас слушал, взвился в порыве праведного гнева:

— Конечно надо! Ты видел этих монстров?! Да если бы нас было меньше или девочки гуляли там одни, они бы вообще всех утащили и сожрали! Вейн ТАКОЕ про акромантулов рассказывала, вы же слышали вчера!

— Кхм… ну, это могли быть и обычные местные пауки, — осторожно вставил Эдмунд. — Здоровые правда, но мало ли в лесу что водится? Он же Запретный — вдруг он и правда весь кишит этой гадостью.

— Может и местные, но решать нужно поскорее, пока они ещё в товарном виде. Если обычные — то Мерлин с ними, а если что-то редкое, то хотя бы ингредиенты за сикли сдать. А еще лучше — за галлеоны, — я позволил себе легкий намёк на возможную прибыль. — Ну или действительно использовать как доказательство, чтобы лес почистили от них.

— Я — за то, чтобы Эдмунд показал трупы лорду Эбботту, а потом чтобы всё там выжгли к Мордреду! Без обид, но у тебя действительно отец — самый влиятельный из наших родителей, — Браун виновато развёл руками, а потом с подозрением покосился на мешок в углу. — Там долго еще трансфигурация будет держаться? А то как представлю, что они по всей комнате рассыпятся… Брр…

— Долго, — успокоил его. — Я туда сил влил от души, а потом ещё добавил.

А вот насчёт Редуцио — не уверен. Не было времени нормально протестировать и изучить работу заклинания.

— Ладно! Утром спросим ещё Твид и Вейн, а потом я отправлю письмо с мешком отцу. Он меня точно убьёт… — обречённо констатировал Эбботт.

Девочки согласились почти сразу. Эбигейл, которую выписали из Больничного крыла на следующее утро, выглядела бледной и какой-то притихшей, но когда речь зашла о нашем предложении, она лишь решительно кивнула. Твид же и вовсе сейчас на всё была согласна, лишь загладить свою вину, хотя её никто ни в чём не обвинял.

Письмо мы писали всем коллективом, долго спорили над формулировками и в итоге родили нечто относительно связное и не слишком истеричное. Здоровенный филин Эдмунда, Барнаби, только возмущённо захлопал крыльями, увидев что ему придется тащить. Пришлось скормить ему почти целую упаковку совиного печенья, прежде чем Барнаби соизволил принять груз и, тяжело оттолкнувшись от подоконника, раствориться в сумерках.

Потянулись дни ожидания. Я ловил себя на том, что на каждом завтраке сверлю взглядом преподавательский стол. Больше всего дергало из-за возможной реакции Дамблдора или Макгонагалл. Если лорд Эбботт поднимет шум, руководство школы быстро вычислит отправителей.

Но мандраж — штука бесполезная, поэтому я решил просто опять зарыться в учебу. Занятия, библиотека, эссе, отработки, снова библиотека. Спасибо подаренному на Рождество самопишушему перу, оно хоть как-то экономило мне время.

А ещё был паук.

Отклик от оставшегося в лесу акромантула приходил довольно чёткий — заметно понятнее, чем от мышей или крысы. Было даже немного забавно. Я посылал команду «иди вперед», и паук бежал, пока не впиливался в дерево. В ответ прилетала не картинка, а скорее набор маркеров, ощущение препятствия — твердое, шершавое, вертикальное. Потом этот шустряк брал и сразу лез вверх по стволу, продолжая выполнять приказ «вперёд».

Пару раз он у меня так шмякался на землю, и я в конце концов от греха подальше прописал ему «деревьев даже не касаться», а потом и вовсе приказал найти какую-нибудь глубокую нору и как следует в ней закопаться, чтобы его никто не нашёл и не сожрал.

Как же интересно было бы посмотреть его глазами и просто прогуляться по ночному лесу. Найти кентавров, единорогов, троллей… Даже не знаю, кто там еще водится. Но вместо этого приходилось снова закапываться в книги, писать бесполезные эссе и махать палочкой на занятиях.

Ох, с каким же выражением лиц смотрела на меня наша компания, когда на Чарах у Флитвика мы начали изучать Инсендио… Когда я за целое занятие выдал один полудохлый пшик после того, как одного паука в лесу просто взял и практически спалил. Я краснел как рак под их взглядами, но гордо молчал, старательно тренируя жест.

Вообще удивительно, что никто меня до сих пор никто не спросил в лоб про то, что я выдавал в лесу. Заклинания без слов, чары старших курсов, такая лёгкость в трансфигурации. Все молчат… Ну ладно, тогда и я молчу.

Интерлюдия. Оливер Браун

Оливер в очередной раз в красках рассказывал Уилкинсу и Пенхалигону про их героическое приключение в мрачном и легендарном Запретном лесу. Внутренне он, конечно, сетовал, что поначалу прогулка была довольно унылой, но жуткий обвал, едва не погребший под собой Вейн и Эбботта, а следом и пауки-людоеды, хлынувшие из черного провала под землей, с лихвой искупали недостаток зрелищности.

Отработки, слава Мерлину, на сегодня закончились. Эссе по Травологии было кое-как дописано, и теперь можно было наконец выдохнуть: поболтать, перекинуться в плюй-камни или разложить Взрывные карты. Краем глаза Оливер заметил, как Джон, выгрузив из сумки увесистые учебники, снова поплелся к выходу из гостиной — наверняка в библиотеку!

Нет, ну правда! Что один сосед, что второй — оба помешанные. Эбботт хотя бы после каникул начал подавать признаки жизни и походить на нормального человека, но Олдридж… Олдридж был вообще за гранью понимания.

Кстати, о птичках. Закруглив рассказ, Оливер воровато огляделся и пробрался в спальню. Эдмунд сидел на кровати и в тишине штудировал справочник по зельеварению.

— Ну и как тебе нынешние маглорожденные? — с предвкушением и долей ехидства спросил Браун, плотно закрывая за собой дверь.

Эбботт тяжело выдохнул и откинулся назад, чувствительно приложившись затылком о спинку кровати. Пару секунд он просто смотрел в балдахин, а потом, мрачно переведя взгляд на Оливера, выдал:

— Он или не маглорожденный, или… с ним что-то очень сильно не так.

— Думаешь, потомок какого-то угасшего рода? Скрытый наследник? — Оливер подсел на край своей кровати. — Или просто гений? А может, у него до Хогвартса был тайный наставник?

— Насчет наставника — вряд ли, он же в элементарных вещах путается, вообще ничего не знает о магическом быте, — Эдмунд нахмурился. — А одна только кровь… Слушай, я не представляю, кем надо быть, чтобы в одиннадцать лет выдавать такое.

— Дааа, — протянул Оливер, нервно хихикнув. — Помнишь, как он тех пауков жег? Наш скромный… слабосилок на Чарах.

— Не напоминай мне про тех пауков! — Эдмунд передёрнулся. — У меня до сих пор в носу стоит этот горелый запах. И визг в ушах… Хорошо хоть девочки были дальше и вроде ничего такого не видели.

Браун замолчал, разглядывая узор на ковре. Вопрос, который его мучил, так и просился на язык.

— Отцу писал? — наконец тихо спросил он.

— Нет, — отрезал Эдмунд. — Это не моё дело. Как ты сам говорил — нам ещё несколько лет учиться и жить в одной комнате. Я хочу нормально доучиться до выпуска.

Оливер понимающе кивнул и немного расслабился. Он немного побаивался, что в их компании начнутся какие-то чистокровные разборки и интриги. А ему жуть как хотелось просто нормально и весело проучиться в Хогвартсе, без вот этого всего. Тем более Джон, хоть и странный, но всё-таки свой. А своих закладывать нельзя.

Интерлюдия. Тиберий Эбботт

Лорд Эбботт стоял посреди своего кабинета, сцепив руки за спиной, и сосредоточенно смотрел на небольшой кофейный столик, стоящий напротив дивана. Сам кабинет был светлый и строгий, как и подобает благородному человеку. Тяжёлый письменный стол, стеллажи с книгами, карта на стене, коллекция старинных приборов на полках и никаких говорящих портретов — лорд не любил, когда его отвлекают от работы.

Дверь кабинета тихо открылась.

— Тиберий, ты ещё не готов? — вошла Сесилия. — Через час ужин у Гринграссов, а ты всё ещё…

Она замолчала на полуслове, увидев столик.

На нём, прямо на полированной поверхности, лежали три искалеченные тушки акромантулов. Довольно крупные. Одна была практически размазана, две другие выглядели так, будто их сначала хорошо приложили заклинанием, а потом добили.

Несколько секунд леди Эбботт молча рассматривала мёртвых пауков. Потом подняла взгляд на мужа.

— Дорогой, ты не говорил, что заезжал на Борнео.

— Это не я, — спокойно ответил Тиберий. — Это Эдмунд.

— Эдмунд был на Борнео? — В её голосе проскользнула ирония.

Муж посмотрел на неё без тени улыбки.

— Он написал, что они с друзьями встретили этих… созданий «на опушке» Запретного леса. И немного «попрактиковались в заклинаниях», — последние слова Тиберий произнёс особенно едко, после чего протянул ей письмо.

— Акромантулы в Запретном лесу? — Улыбка мгновенно сползла с лица леди Эбботт. Она выхватила письмо и быстро пробежала глазами по строчкам. — Это исключено. Там веками не было ничего страшнее лукотрусов и кентавров. Тиберий, туда же дети бегают! Ученики со всех курсов ходят туда на свидания, чтобы просто покрасоваться друг перед другом!

— Я знаю, Сесси.

Тиберий тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу.

— Завтра же я начну в этом разбираться. Сначала неофициально — зайду в отдел магических существ к старому Реджинальду и поговорю с Дамблдором. Потом, если потребуется, подниму вопрос в Визенгамоте. Роми!

— Да, хозяин? — появившись, домовик посмотрел на него, ожидая указаний.

— Законсервируй останки. И эти, и те, что в мешке, — приказал лорд и кивнул на потрепанный мешок, лежащий на письменном столе.

* * *

Книжка, которую посоветовала Макгонагалл и которую я наконец добил, оказалась сугубо теоретической. С тяжелыми для первокурсника описаниями и тезисами, некоторые из которых даже мне пришлось перечитывать по два раза. Прикладных знаний, которые можно было бы применить на практике, было кот наплакал, да и то — всё основывалось на том, что студент уже якобы знает. Наверняка хитрая шотландка специально посоветовала мне этот фолиант, чтобы я в нём утонул. Но не на того напала!

Я всё равно дочитал. А потом, с самым невинным видом, пошёл в библиотеку и начал запрашивать книги, на которые в «Теории трансфигуративных матриц» были ссылки. Профессор явно не учла, что в конце книги этот зануда-автор оставил список источников, на которые опирался, и в которых можно было найти объяснения того, что в основном учебнике было подано как постулат.

А вообще, нужно что-то с этим делать, ведь по программе я иду гораздо быстрее, чем по курсам. Так и представляю, как в следующем году буду выписывать себе у Пинс книги по анимагии и пространственной магии…

Времени на самообразование после введения отработок стало заметно меньше. Макгонагалл, видимо, сама уже не знала, куда нас приткнуть, и тыкала куда попало. То мы драили котлы у Слагхорна, то таскали навоз в теплицы к Спраут, то скребли полы в пустых классах. Иногда мне казалось, что она уже жалеет о своей горячности. Мы — точно жалели.

Я устроился за своим любимым дальним столом в самом углу, за стеллажами, обложился книгами и снова нырнул в дебри. Матрицы… простые, составные, многомерные. Методики создания фантомных образов, методики снятия…

— Да вы блин издеваетесь! — вырвалось у меня в полный голос. За стеллажом кто-то явно что-то уронил.

Руны. Ну конечно, всё упирается в треклятые руны.

Оказалось, что без их понимания в структурной трансфигурации делать нечего. Матрицы, по сути, представляли собой сложные пространственные схемы, которые удобнее всего было снимать именно рунами. Если, конечно, ты не хотел заморачиваться с созданием образов вручную в своём разуме — что, как я понял, требовало колоссальной концентрации и ментальной устойчивости. Руны упрощали процесс, делали его более… технологичным, что ли, хоть и менее гибким.

Значит, придется идти в секцию Рунной магии. Еще один хвост, который надо тянуть параллельно с основной программой.

— Ладно… — пробормотал я, делая пометку в тетради. — Законспектируем пока. Внесём в каталоги разума.

Благо окклюменция, которой я мучил себя по вечерам, действительно начала приносить ощутимую пользу. До эйдетической памяти, конечно, было далеко — дословно я всё равно не запоминал, — но общая картина складывалась чёткая. Прочитанные книги теперь легко раскладывались по полочкам, разбирались тезисно и довольно надёжно держались в голове.

Я даже сходил к тому стеллажу, который когда-то показала мне Трелони. Книг там немного, так что я легко нашел продолжение книги Ватлабски и наконец приступил к формированию самих окклюменционных щитов.

Через день после отправки посылки Эдмунду прилетел ответ. Письмо было коротким, сухим и не предполагало возражений. Лорд Эбботт в категоричной форме запрещал сыну и «всей его компании» приближаться к Запретному лесу и обещал, что со всем «разберутся». Мда. Не густо.

А на ЗОТИ внезапно активизировался профессор Торн. Он начал заваливать нас тестами по теории и гонять по практике всего, что мы прошли. Хотя какая там практика — искры, щекотка, склеенные ноги и простудный сглаз. И смех, и слёзы. Видимо, всерьёз боялись, что одиннадцатилетки друг друга поубивают.

После каждой такой проверки по теории сокурсники буквально выползали из кабинета с круглыми глазами и пришибленным видом, а некоторые даже начинали судорожно листать учебники. А вот не надо было забивать на ЗОТИ из-за того, что преподаватель слишком унылый и скучный. Как по мне — нормальные тесты, всё понятно.

Зато на практических занятиях сокурсники начали отыгрываться уже на самом преподавателе и буквально задалбывали его вопросами. Лонгботтом, который, кажется, вообще не знал чувства такта, начал пилить Торна, чтобы тот показал нам что-нибудь «убойное».

— Профессор, а когда мы наконец будем учить что-нибудь нормальное? Настоящие боевые заклинания!

Торн рявкнул в ответ:

— Дома научат, мистер Лонгботтом!

— А это правда, что должность проклята? — Фрэнк не унимался. — Говорят, никто больше года не задерживается. Поэтому вы нас ничему не учите? Чтобы не привыкать?

— Проклятия — это не шутки, — зло сощурился учитель. — Вы хоть представляете, сколько идиотов каждый год отправляется в Мунго из-за «интересных вещиц»? Или просто не возвращается домой? Люди теряют здоровье, разум, а порой и жизнь.

В классе повисла тишина. Даже Фрэнк притих, поняв, что ляпнул лишнее. Поймав момент, я поднял руку.

— Профессор, а как вообще понять, что вещь проклята? Есть какой-то способ проверить, прежде чем в руки брать?

Подмор фыркнул с задней парты:

— Олдридж, да где ты в своём магловском мире проклятую вещь найдёшь?

— В Косом переулке куплю, — буркнул я, не глядя на него. — Или в Хогсмиде подберу.

— Скорее уж в лавке старьёвщика, — приглушённо хмыкнул Лонгботтом.

Половина гриффиндорцев заржала, а барсуки с соседних рядов моментально вскинулись. Скучающие выражения с их лиц смыло, и они начали недобро коситься на гриффиндорцев. Фоули зашипела на Фрэнка, требуя заткнуться, но я продолжал смотреть на Торна, игнорируя эту возню.

Профессор помолчал, потом подошёл к своему столу и тяжело опёрся на край.

— С дол… с этой работы я уйду сам, — наконец сказал он, чуть запнувшись. — Не знаю, кто будет вести ЗОТИ у старших курсов и насколько он будет компетентен. Но вопрос про выявление проклятых вещей правильный. Своевременный, я бы даже сказал.

Он резко выпрямился и хлопнул ладонью по столу.

— Записывайте!

Заклинание было не очень сложным. Профессор показал движение палочки — резкий росчерк вниз, словно перечеркиваешь что-то, и плавный круг в конце. Формула — Испе́кто Реве́лио.

— Эффект, — продолжил он, — проявляется в виде цветной дымки вокруг объекта. Тёмная дымка — вредоносные чары. Белая — просто артефакт, магический предмет, может быть безвредным. Красная — немедленно отойдите на несколько метров и вызывайте авроров. Не трогайте, не смотрите на него долго, не пытайтесь использовать.

— А если предмет проклят, но чары на нём старые и слабые? — спросил я.

— Дымка будет серой, — ответил Торн. — Это означает, что проклятие выдыхается. Но даже с такими лучше не шутить. Артефакты имеют свойство накапливать энергию, и выдохшееся проклятие может внезапно «проснуться» от любого прикосновения.

Это можно будет попробовать на Складе потерянных вещей. Не знаю, смогу ли я самостоятельно почувствовать проклятие на вещи — не на чем было тренироваться. Не к самой диадеме же мне лезть? А вот с заклинанием наконец появляются варианты, можно будет провести перекрестную проверку.

Хогвартс. Кабинет Альбуса Дамблдора

В кабинете директора было тихо, лишь пара приборов на полках издавали тонкое позвякивание, да едва слышно курлыкал Феникс, который спал на жердочке, сложив голову под крыло. Портреты бывших директоров на стенах как всегда притворялись спящими, но время от времени то один, то другой приоткрывал глаз, прислушиваясь к разговору.

Альбус Дамблдор сидел за своим столом, внимательно разглядывая собеседника. Напротив, переминаясь с ноги на ногу, стоял огромный лесничий, не зная, куда деть свои руки и сцепив их в конце концов перед собой.

— Ты хоть понимаешь, Рубеус, — негромко начал Дамблдор. — каких усилий мне стоило замять это дело?

— Директор, ну я… я же не знал… — пробасил Хагрид, поднимая виноватый взгляд. — Арагог, он ведь обещал! Они не могли сами напасть. Зима же! Они в холода смирные, сидят по норам, носа не кажут…

— Тем не менее, они напали, — Дамблдор поднялся из-за стола и подошел к окну, глядя на темные макушки деревьев. — И не на кого-то, а на наследника одной из самых влиятельных семей Британии. Скажи спасибо, что Эдмунд Эбботт — благоразумный мальчик, а его отец дорожит репутацией школы достаточно, чтобы не предавать это дело официальной огласке. Мне пришлось задействовать старые долги и связи, чтобы замять скандал и не допустить комиссию в лес.

Хагрид тяжело переступил с ноги на ногу.

— А как они вообще им поверили? — пробормотал он. — Мальчишки ведь, могли и присочинить со страху.

Дамблдор резко обернулся. Его голубые глаза блеснули недобрым светом.

— Мне предъявили труп, Рубеус. Изувеченный, подгнивший, но совершенно неоспоримый труп акромантула.

Директор прошелся по кабинету. Он прекрасно знал об обитателях леса — именно он позволил Хагриду принести вторую особь несколько лет назад. Диппет к тому времени уже совсем сдал и практически не интересовался делами Хогвартса, а Альбуса прочили на место директора как само собой разумеющееся. Лесничий тогда клялся, что Арагогу одиноко, и обещал, что если пауку позволят основать небольшую колонию, то он, Рубеус, будет полностью её контролировать. В конце концов, акромантулы были полезны: школа получала стабильный, хоть и тайный доход от продажи ценного яда и прочнейшего паучьего шелка. Но сейчас цена за это едва не стала катастрофической.

— Завтра же отведёшь Арагога и всю его стаю минимум на две мили вглубь леса. Дальше той старой заброшенной шахты. И проследи, чтобы ни одна особь не приближалась к границе ближе, чем на полторы мили.

— Но профессор, они же не виноваты, — попытался возразить Хагрид. — Это те ребятишки сами полезли, где не надо…

— Именно поэтому, — жёстко перебил Дамблдор. — Потому что дети всегда лезут, где не надо. Потому что им одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет, и они считают себя бессмертными! Твоя задача — сделать так, чтобы эта их вера не стоила кому-нибудь жизни.

Хагрид, понурившись, направился к выходу. Дамблдор проводил его тяжелым взглядом, а когда дверь за великаном закрылась, он устало опустился в кресло. Из нижнего ящика стола на свет появился стакан для огневиски, а следом — коробочка с рахат-лукумом. Директор на мгновение задумался, не зная, чего ему хочется больше — запить или заесть ту нервотрепку, которую ему устроили в Министерстве.

Фоукс высунул голову из-под крыла и неодобрительно просвистел, глядя на директора.

— Да, ты прав, друг мой, — Дамблдор со вздохом убрал стакан обратно. — Но какие же нынче пошли шустрые ребятишки... Будем надеяться, у них хватит благоразумия не повторять свой подвиг ещё хотя бы пару лет.

* * *

Ни через сутки, ни через неделю так ничего и не произошло. Ни авроров, ни строгих разговоров с преподавателями, ни даже косых взглядов. Эдмунд только разводил руками, а остальные из нашей компании довольно быстро забыли про все страхи и планы по восстановлению справедливости. В принципе, именно такого развития событий я и ожидал.

На каникулы весь наш поток опять разъехался, оставив меня почти одного. Правда, пятикурсников и семикурсников в этот раз осталось значительно больше, чем на Рождество — предэкзаменационная истерия постепенно охватывала даже наш обычно спокойный факультет.

Программа второго курса у меня застопорилась на практике, хотя теорию я прошёл почти всю, до которой смог дотянуться. В отсутствие «возмутителей спокойствия» меня, видимо, посчитали достаточно здравомыслящим, и присмотр со стороны старших барсуков заметно ослаб. Так что в отсутствие занятий и с учётом закончившихся отработок у меня внезапно образовалась куча свободного времени, которое я наконец-то мог посвятить отработке заклинаний. А ещё оказалось, что я столько дел откладывал на эти каникулы, что даже не знаю, за что взяться сначала.

Проводив друзей до ворот, я наконец определился с приоритетами. Первым делом — Выручай-комната.

Ещё когда я рыскал по стеллажу с ментальной магией, я искал хоть какое-нибудь пособие по легилименции, но к своему разочарованию так ничего и не нашёл. И вот сейчас, с чувством лёгкого мандража и предвкушения, я прогуливаюсь по восьмому этажу напротив картины с танцующими троллями.

«Мне нужны пособия по легилименции, проверенные и надёжные пособия и учебники по легилименции».

Четырнадцать книг. Ровно столько стояло на миниатюрной полке в центре комнаты, когда я зашёл в проявившуюся дверь.

Выручай-комната действительно могла служить фильтром для всей этой массы литературы, хранящей в библиотеке. А если она книги ещё и из Запретной секции вытаскивает, то это совсем чит!

Я быстро просмотрел все фолианты, откладывая в сторону те, что выглядели слишком специфическими или относились к ментальной магии лишь опосредованно. В итоге я остановился на двух книгах, которые более-менее походили на начальную теорию. Первая называлась «Введение в легилименцию: основы и техники безопасности». Автор — некто Армандо Лестрейндж. Вторая — «Искусство чтения мыслей: от поверхностного к глубинному» Харви Финча.

Вынести книги из библиотеки… я попытался. Не мог не попробовать. Фолиант, который я прихватил с собой, растаял у меня в руках стоило ему только пересечь порог комнаты, я даже выйти полностью не успел. Санкций никаких не последовало, книга просто вернулась на своё место. Так что мне пришлось устраиваться за предусмотрительно созданном комнатой столиком и читать на месте.

Я тезисно выписывал в тетрадь ключевые моменты и точные методики, стараясь не упустить ни одной важной детали. Практиковаться придется уже в обычном мире, если я вообще конечно на это решусь. Никакой этики, но чем дольше я читаю про опасность и отдачу от неудачного вторжения в чужие мысли, тем чаще проскальзывает трусливая мысль: а оно мне надо? Конечно надо. Мне всё надо…

Магловские тетрадки оказались настоящей палочкой-выручалочкой и, хотя я по обычной программе ни строчки в них не написал, уже подходили к концу. Представляю, как будет пилить меня Грейнджер, когда узнает, что я абсолютно забил на построенную им программу. Окклюменция это просто прекрасно, но до полноценных чертогов с абсолютной визуализацией всего прочитанного мне ещё далеко, да и наглядное пособие намного удобнее в этом плане.

Пасхальные каникулы выдались короткими, поэтому ментальной магии я выделил всего два дня. Остальное время старательно разбавлял «нормальной» жизнью: вылазками в Большой зал, чтением в гостиной, чтобы помозолить глаза старшим, и долгими прогулками к озеру. Мораторий на приближение к Запретному лесу никто не отменял, поэтому для отработки трансфигурации живого в неживое приходилось искать подопытных поближе к замку. Впрочем, несчастных садовых улиток и жуков на берегах Черного озера хватало с избытком.

Кстати, о трансфигурации! За март я практически добил теорию по Изменению форм. Самым большим достижением стало то, что я наконец-то разобрался в рунных цепочках, необходимых для фиксации и снятия матриц. В сами Древние руны как отдельную дисциплину я пока глубоко не совался — слишком велик риск захлебнуться в объемах. Вместо этого я просто выписал и зафиксировал в памяти уже готовые связки-решения для различных вариантов преобразований.

Уже неделю руки так и чешутся сотворить что-нибудь, но я упорно держусь. Пожалуй, дождусь конца учебного года и буду экспериментировать уже в Лондоне. Сам понимаю, как нелепо выглядит это самоограничение, но раз уж я сказал, что буду изучать только теорию, то ради своего же душевного равновесия так и сделаю. А на втором курсе это уже не считается — в конце концов, я буду уже не «глупым первогодкой», а почти что взрослым волшебником.

Эх. Лучше бы я эти книги сам нашёл.

* * *

— Ну, поехали… — я глубоко вздохнул и начал медленно прохаживаться вдоль стены.

В прошлый раз я заглядывал сюда лишь мельком, чтобы убедиться, что комната работает, а теперь пришёл основательно покопаться. Дверь проявилась почти сразу. Я осторожно толкнул её и шагнул внутрь.

Комната в вариации Склада потерянных вещей ошеломляла. Огромное, тонущее в полумраке пространство, границ которого не было видно из-за исполинских завалов. Высоко под потолком, метрах в двадцати над головой, тускло мерцали магические шары, заливая горы хлама призрачным синеватым светом. В стороны от входа, словно в лабиринте, разбегались узкие тропинки.

Я замер, прислушиваясь. Тишина здесь была почти абсолютной, лишь изредка где-то в глубине раздавалось едва слышное эхо. Воздух был сухим, но на удивление чистым, без запаха гнили. Похоже, когда дверь закрывается, комната действительно впадает в некий магический стазис, консервируя всё что в неё попадает.

— Ладно… — пробормотал я и осторожно подошёл к ближайшей куче.

Дальше всё пошло по накатанной: разбираю Левиосой одну кучу, перехожу к следующей, снова разбираю. Аккуратно, без резких движений, стараясь ничего не обрушить на себя. Большая часть находок представляла собой поломанную мебель. Стулья с тремя ножками, шкафы с оторванными дверцами, сломанные парты или же вообще неидентифицируемые обломки.

— Маги, блин… Неужели так сложно было Репаро кинуть?

Но деревяшки, даже старые, были не так интересны. Их уже не отремонтировать — магия не бесконечна, а время берёт своё даже тут. Разве что если попадутся ценные породы древесины… но это на любителя.

Разбитое зеркало, сломанная метла, тюк со старыми мантиями, книги, сломанные весы, коробка шахмат, несколько непонятных артефактов, резная статуэтка дракона, запечатанный сундук… чего только не было в этом списке!

Всё более-менее цельное я проверял на проклятия, но пока было чисто. В комнату я смог незаметно пронести свой саквояж с расширением пространства и теперь аккуратно складировал туда интересные вещицы. Что-то можно будет продать, что-то оставить себе. Понял, что мне срочно нужно своё место — где я смогу хранить уже свой хлам, ну то есть магические предметы, которые нежелательно показывать или давать в руки обычным людям.

В основном я, конечно, искал… деньги. Банально, немного стыдно, но максимально практично на настоящий момент. И я их таки нашел. За пять часов раскопок у меня набралось восемь галлеонов, двадцать пять сиклей и двести тридцать три кната, если считать чисто монетами. Особенно я облизывался на запертый сундук — он был размером с пару тумбочек и походил на стандартный ученический, только старой модели.

Магии от него не чувствовалось, Испекто Ревелио молчало, а замок — зараза такая — не поддавался даже с Алохоморой. В конце концов я психанул и сшиб его телекинезом, ударив со всей силы. Внутри оказался маленький клондайк: сундук, видимо, принадлежал богатенькому чистокровному с четвёртого-пятого курса, судя по учебникам. Их, как и всю утварь, я не глядя перекинул себе, а одежду оставил на месте. Наличных я намародёрил… тьфу, нашёл раза в два больше, чем за всё время до этого.

— Я надеюсь, что ты не умер где-то в замке, а просто забыл тут свой сундук. Или тебя срочно забрали из Хогвартса, а эльфы вовремя подсуетились и сныкали твои вещи.

Монеты я старался проверять особенно тщательно — ведь что может быть лучшим объектом для проклятия, если не деньги? Но либо мне пока везёт, либо я чего-то не понимаю: детектор у меня сегодня ни на что так и не сработал.

Всего я насобирал, если округлить: 32 галлеона, 2 сикля и 27 кнатов. Почти сто фунтов в переводе на обычные деньги. Теперь хоть можно будет не считать гроши в Косом переулке и купить нормальные комплекты учебников для старших курсов, да ещё останется на личные расходы.

Каникулы закончились так же незаметно, как и начались. За ужином в Большом зале Эдмунд неожиданно собрал всю нашу компанию за дальним концом хаффлпаффского стола, чуть в сторонке от остальных.

Как выяснилось, его отец действительно пытался прижать директора и даже дошел до Отдела регулирования магических популяций. Но Дамблдор не зря считался живой легендой и победителем Грин-де-Вальда — его влияния хватило, чтобы погасить пожар в зародыше. Остальные семьи из «коалиции Эбботта» вполне удовлетворились уступками в законодательных сессиях, которые Альбус щедро раздавал направо и налево в обмен на тишину. Ну и, конечно, было дано клятвенное обещание обеспечить полную безопасность учеников.

Закончив вводить нас в курс дела Эдмунд замолчал и пожал плечами. Мы все пятеро, не сговариваясь, повернули головы к преподавательскому столу. Дамблдор, будто почувствовав взгляды, повернулся к ним и с лёгкой улыбкой приподнял кубок в молчаливом салюте.

Розмари нервно хихикнула. Оливер только покачал головой.

— Короче, — продолжил Эдмунд, переводя взгляд на меня, — я говорил отцу про пауков. Он отнёс их нашему постоянному зельевару, мистеру Кроули. Тот сказал, что состояние тушек ужасное. Нужно было консервировать сразу после умертвления и желательно в целом виде. Так что… вышло немного. Отец передал двадцать галлеонов.

— Ого, — присвистнул Оливер. — Может, ещё раз в лес сходим?

Эбигейл без разговоров двинула ему локтем под рёбра.

— Да я шучу! — Браун поднял руки. — Шучу… Как делить будем?

— Мне ничего не надо! — быстро сказала Розмари.

Ну начинается. Деньги — лучший способ внести смуту в любую компанию.

— Да что тут думать, — спокойно сказал я. — Делим поровну на всех. Ты не против? — уточнил я у Эдмунда.

Тот индифферентно пожал плечами.

— Вообще-то ты сам большую часть перебил.

— Ну так я был мечом, ты — щитом, идея была Розмари, гнездо нашла Эбигейл, а Оливер… — я сделал многозначительную паузу.

Все уставились на Брауна. Тот нервно сглотнул и даже чуть отодвинулся.

— …был нашим талисманом, — закончил я с совершенно серьёзным лицом.

На секунду повисла тишина, а потом вся компания одновременно прыснула. Даже Оливер, сначала опешивший, заржал громче всех.

— Да иди ты! — возмутился он сквозь смех. — Я между прочим тоже пару пауков подбил!

Я показал ему большой палец. Сопротивление Розмари было сломлено общим весельем, и деньги в итоге разделили по-честному. Четыре галлеона в кармане у каждого — неплохой бонус к окончанию учебного года, особенно учитывая мои недавние раскопки в Выручай-комнате.

* * *

Поезд мягко покачивался, унося нас обратно в Лондон. За окном проплывали зелёные холмы, уже начавшие желтеть в начале лета. Экзамены были сданы. Как и планировалось — в основном на среднем уровне, плюс-минус хорошо. Только Трансфигурацию я вытянул на высший балл, чтобы не ударить в грязь лицом перед Макгонагалл.

Лучшим учеником потока стал Эдмунд. Довольный, как слон, он окончательно успокоился со своими терзаниями по поводу Рейвенкло. Мне кажется, вороны даже немного встряхнулись и твёрдо вознамерились в следующем году потеснить моего друга с этого пьедестала. Что ж, будет весело.

Программу второго курса я полностью добил ещё месяц назад и большую часть свободного времени банально отдыхал от учёбы. Кто бы мне сказал — куда я так спешу? В какой-то момент я просто выдохнул и позволил себе забыть об учёбе: валялся на берегу Черного озера, дразнил Гремучую иву, кидая в нее шишки, и просто гулял по территории замка под теплым июньским солнцем.

Еще трижды я выбирался на Склад в Выручай-комнату, забив саквояж под завязку полезным (и не очень) хламом, и наскреб в общей сложности еще пару десятков галлеонов.

За пару недель до экзаменов я понял, что мой чемодан скоро начнет трещать по швам. Вещи из Выручай-комнаты копились, и если галлеоны места занимали немного, то с антикварными подсвечниками, стопками книг и резными статуэтками нужно было что-то решать. И желательно делать это в магическом мире.

Случай подвернулся в гостиной, когда наш староста, Джейми Фосетт, решил устроить себе перерыв в предэкзаменационной подготовке и медитировал в кресле глядя на горящий камин.

— Слушай, Джейми, — я присел на край стола. — А в магическом мире есть места, ну... вроде комиссионок? Где принимают старые учебники, подержанную утварь или антиквариат?

Фосетт на мгновение завис, уставившись на меня. Было видно, что в его благополучном мире вещи либо покупаются новыми в Косом переулке, либо передаются по наследству.

— Э-э... Ну, есть лавки старьевщиков, конечно. Но я, честно говоря, никогда не задавался вопросом, откуда они берут товар. Наверное, кто-то же им это продает?

Он задумчиво почесал затылок, а потом его взгляд упал на Идриса Шафика, который лениво листал какой-то журнал на диване неподалеку.

— Шафик! Поди-ка сюда на пару слов.

Фосетт отвел нас в сторону, за один из угловых столиков, и привычным жестом наложил Муффлиато.

— Тут Джон спрашивает, куда можно сбыть кое-какой старый хлам. Ну, ты понимаешь... — Джейми неопределенно махнул рукой, намекая на мое приютское положение. — Твои вроде как по торговой части?

Идрис перевел взгляд на меня. Скука в его глазах сменилась на легкий профессиональный интерес. Он прекрасно знал, что я маглорожденный, и, видимо, решил, что я нашел какой-то тайник в замке или просто решил подзаработать на перепродаже школьного инвентаря.

— Комиссионки — это для простаков, — наконец произнес Шафик. — Там с тебя сдерут три шкуры за оценку и дадут пару сиклей. Действительно ценные вещи туда лучше не носить, но... у меня есть двоюродный дедушка, Артур Шафик. Он держит лавку в одном из тупиков неподалеку от Косого переулка. Называется «Редкости и древности». Старик занимается этим скорее для души, обожает копаться в старье.

Вопрос, который витал до этого в голове «А меня там на ингредиенты для зелий не пустят?», пришлось затолкать поглубже. Как-то неприлично спрашивать такое про двоюродного дедушку…

Идрис, заметив мою заминку, тонко усмехнулся.

— Не бойся, Джон. Дед Артур — человек со странностями, но честный. Насколько это вообще возможно в торговле. Скажешь ему, что ты от меня, и что я обещал прийти к нему на летний чай. Он к моим друзьям относится лояльно.

— Спасибо, Идрис.

— Да не за что. — Шафик кивнул мне и молча слушающему наш разговор Фосетту. — Только сильно не обольщайся. Старые учебники и поношенные мантии он вряд ли возьмёт. А вот если у тебя вдруг завалялась какая-нибудь редкая или старая вещица… вот тогда можно будет поторговаться.

Более-менее надежный канал сбыта я получил. Плохо правда, что он связан с человеком, который знает обо мне достаточно, чтобы заметить некоторые нестыковки. Надо будет зайти и посмотреть, что там за дедушка такой, а заодно самому пробежаться по Косому в поисках «приёмки» попроще.

За пару дней до отправления я вдруг спохватился: а меня вообще будут встречать? Дату возвращения нам сообщили только в последний момент, так что Грейнджер наверняка не в курсе. Пришлось бежать в совятню, подкупать школьную сову и отправлять письмо в приют. Теперь оставалось только скрестить пальцы и ждать, дойдёт ли оно и как директор отреагирует на пернатого почтальона.

Поезд мерно укачивал. Эбигейл и Розмари о чем-то приглушенно болтали, обсуждая планы на лето, а парни ушли размять ноги и побродить по вагонам. Я тихонько сполз на сиденье и подложил под голову свёрнутую мантию. Глаза закрылись сами собой. Под мерный стук колес я окончательно провалился в сон, оставив позади свой первый год в мире магии.

Платформа 9¾ встретила нас суетой, шумом и ласковым июньским солнцем. За время поездки я неплохо так выспался и чувствовал себя на редкость бодрым и готовым к возвращению в большой мир. Мы с ребятами попрощались у барьера и пообещали писать друг другу летом.

А вот по ту сторону барьера Лондон встретил меня совсем иначе — противным моросящим дождём и прохладным ветром. Я выскочил из кирпичной стены, подхватил чемодан и рванул под навес вокзала, пытаясь не промокнуть окончательно. Короткий, резкий гудок заставил меня обернуться, и я сразу выхватил взглядом стоящий неподалёку «Остин» Грейнджера. Закинув вещи, я и сам быстро нырнул на заднее сиденье, отряхиваясь от капель дождя.

— Добрый день, сэр.

Грейнджер некоторое время молча меня рассматривал, прежде чем ответить.

— Сова, Джон? — наконец произнёс он вместо приветствия. В этом коротком вопросе уместилась целая гамма чувств.

Я смущённо посмеялся и почесал затылок.

— Извините. Просто… нас же не предупредили заранее о точной дате, вот я и подумал, что так быстрее. Не было проблем?

— Эта бешеная птица опрокинула мой стакан с вечерним чаем и устроила хаос в отчетах за прошлый месяц, — ровным голосом ответил Грейнджер, трогая машину с места. — Я уже потянулся в сейф за своим «Веблеем», когда заметил, что у этого чудовища к лапе привязан клочок бумаги.

Я живо представил, как наш директор пытается расстрелять из револьвера почтовую сову пока она истребителем носится по его кабинету, и решил, что со своим почтальоном его надо будет познакомить заранее. На всякий случай.

— Ещё раз извините, сэр.

За окном автомобиля изредка мелькали яркие красные пятна автобусов. Чистые улицы центра не смотря на дождь были запружены людьми: клерки в скучных серых плащах смешивались с длинноволосой молодежью в нелепых клешах и ярких рубашках. Мимо проплыл паб с неоновой вывеской, у входа под навесом толпился народ — кто-то с гитарой, а кто-то просто курил и смеялся.

— Как дела в Сент-Освальде?

— В Сент-Освальде всё прекрасно, Джон. В отличие от того, как выглядишь ты.

Машина плавно влилась в поток транспорта. Грейнджер бросил на меня ещё один взгляд в зеркало заднего вида.

— Ты осунулся и похудел. Там вообще кормят? Или вы там питаетесь исключительно звездным светом и латынью?

— Программа была очень насыщенной, сэр. Экзамены, дополнительные занятия... — я попытался оправдаться.

— И что, все ваши сокурсники теперь напоминают узников?

— Нет, сэр. Просто я взял на себя чуть больше... изучал кое-что самостоятельно.

Я даже не глядя почувствовал тот взгляд, которым меня наградил директор через зеркало. В приюте разговор продолжился уже в его кабинете. Я честно повинился, признав, что полностью забросил подготовленную им программу по обычным школьным предметам — магия и требования новой школы поглотили всё свободное время. Грейнджер выслушал это без гнева, скорее с какой-то философской усталостью. Он резонно заметил, что это моё будущее и мне с ним жить, но выразил надежду, что я не окончательно потеряю связь с реальностью.

Директор довольно подробно расспросил меня о быте в Хогвартсе, интересуясь, не возникало ли у меня конфликтов на почве происхождения или личной неприязни. Я кратко отчитался, заверив его, что отношения в коллективе нормальные, а по академическим успехам я держусь уверенной середины, успешно сдав все внутренние экзамены. Похоже, мой спокойный тон его немного успокоил — Грейнджер опасался, что я попаду в закрытую секту, а не в школу. А в конце, уже почти заканчивая разговор, он с неожиданным любопытством спросил:

— И что, Джон? Ты теперь тоже можешь показывать настоящие фокусы?

Я уныло вздохнул.

— Могу, сэр. Но нельзя. Указ о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних. То есть до семнадцати лет…

Грейнджер удивлённо приподнял бровь, а потом одобрительно хмыкнул.

— Ну хоть какие-то правила у вас есть. Хорошо.

Встреча с друзьями вытравила остатки меланхолии от беседы с директором. Майкл и Диана налетели на меня прямо в коридоре, едва не сбив с ног. Меня отругали за молчание и за то, что «этот сухарь Грейнджер» отказался давать им адрес школы под предлогом секретности. Выяснилось, что их всё же отправили в одну школу в Хампстеде, но распределили по разным классам, чтобы «не мешали друг другу учиться».

Оказалось, что нашу комнату разделили и переселили в другое крыло. Майкл с гордостью сообщил, что совершил настоящий подвиг — выбил нам одну комнату на двоих и весь учебный год прожил там в гордом одиночестве, охраняя нашу территорию от посягательств новичков.

После возвращения в приют я всё-таки взял себя в руки и засел за учебники по обычной программе, которые уже год как пылились у меня в чемодане. После магического марафона в Хогвартсе школьная программа для одиннадцатилеток не вызывала абсолютно никаких затруднений. Половину материала я и так помнил из прошлой жизни, хоть и бессистемно, а остальное усваивалось почти мгновенно.

Параллельно я перечитывал свои конспекты по легилименции. Бумажных первоисточников катастрофически не хватало, а в тетради жирным шрифтом было подчеркнуто предостережение: «Наличие наставника при тренировках крайне желательно». Но наставника у меня не было, зато было неуемное любопытство и понимание теории.

Как я уже уяснил, легилименция делится на два направления. Первое — поверхностная. Она позволяет улавливать текущие эмоции, «громкие» мысли и общее отношение человека к тебе в конкретный момент. Для неё не нужна палочка или заклинание, и объект чаще всего даже не замечает вторжения. Второе — глубинная легилименция. С помощью заклинания Легилименс она открывает доступ к конкретным образам, глубоким воспоминаниям, потаенным желаниям и скрытым мыслям.

Естественно, я начал с поверхностной. Тренироваться на обитателях приюта я не решился, поэтому практиковался на случайных взрослых во время прогулок по Хампстеду или подработок. Разнести письма, помочь в саду, пробежаться по лавкам и прочие мелочи, которые могли поручить двенадцатилеткам, приучая нас к труду.

Это было странно — настойчиво пялиться в глаза посторонним людям или случайным прохожим. Я старался не злоупотреблять и не делать это с одними и теми же людьми слишком часто, чтобы не прослыть ненормальным.

Сам процесс оказался довольно любопытным. При установлении зрительного контакта нужно было не просто смотреть, а как бы «зацепиться» за взгляд и тянуть энергию на себя, создавая невидимый мостик. Сейчас, на этапе тренировок, это требовало колоссальной концентрации и быстро выматывало. В идеале, как писали в книгах, это должно происходить автоматически, при первом же контакте «взгляд в взгляд».

По идее, вреда моим невольным подопытным это причинять не должно — я ведь не взламывал их разум, а просто пытался «считать» фон. Однако главная проблема заключалась в другом: я пока совершенно не мог понять, получается у меня или нет. Я не умел отделять свои собственные мгновенные эмоции от потенциальных чужих. Было ли то раздражение, которое я ощутил, глядя на почтальона, его реакцией на жару, или это я сам злился, что у меня ничего не выходит?

Через пару недель, когда жизнь вошла в привычную колею, я всё-таки собрался с духом и постучал в дверь кабинета директора.

— Сэр, могу я отвлечь вас на пару вопросов?

Грейнджер оторвался от бумаг и кивнул, указывая на стул.

— Слушаю тебя, Джон.

— Во-первых… насчёт дома моих родителей. Там сейчас кто-нибудь живёт? Можно ли мне как-нибудь съездить и посмотреть?

Директор качнул головой.

— Насколько мне известно, в данный момент он выставлен для аренды и сейчас пустует. Что касается поездки... — он взглянул на календарь. — Тебе двенадцать, Джон. Одного я тебя в другой конец города не отпущу. Возможно, позже, если у меня будет время тебя сопроводить. Второй вопрос?

— Я бы хотел поговорить с мистером Барроу. Относительно моего трастового фонда. Я помню, что он говорил о сохранении средств, но теперь я хочу знать точно: сколько там, в каких активах они хранятся и какова доходность. Я хочу... оптимизировать свои средства.

На лице Грейнджера промелькнула тень усмешки.

— Контроль финансов — дело, достойное джентльмена, — хмыкнул он. — Но скажи мне, Джон, почему ты решил, что двенадцатилетний мальчик разберется в инвестициях лучше профессионального юриста с тридцатилетним стажем?

— Я не говорю, что лучше, сэр. Но если моё наследство сейчас лежит в государственных облигациях с их мизерным процентом, я бы хотел перевести хотя бы часть в акции развивающихся компаний.

Грейнджер не разозлился, как я опасался. Он просто смотрел на меня, как на ребенка, который начитался взрослых газет.

— Джон, ты умный мальчик. Но без элементарного образования все твои теории не стоят абсолютно ничего. Я даже советовать мистеру Барроу прислушиваться к тебе не буду — он просто вежливо улыбнётся и продолжит делать свою работу. А к тебе отнесётся как к несмышлёному ребёнку, которым ты, собственно, и являешься.

Я внутренне вскипел, но внешне постарался сохранить спокойствие. Решил поговорить по-взрослому называется.

— И когда же моё мнение начнет что-то значить?

— Вот сдашь свои O-levels, — отрезал Грейнджер. — Получишь официальное подтверждение того, что твой мозг способен усваивать системные знания, тогда и вернемся к разговору об инвестициях. Обычно их сдают в шестнадцать. У тебя есть четыре года, чтобы подготовиться.

Я напряжённо раздумывал несколько секунд. Четыре года — это слишком много.

— А если я сдам эти экзамены в следующем году? Экстерном. Тогда есть шанс, что вы и мистер Барроу ко мне прислушаетесь?

Грейнджер замер. Он явно не ожидал такой наглости.

— Ты хоть понимаешь, о чем просишь? — голос директора стал жестким. — Экзаменационный совет Лондона не делает поблажек на возраст. Тебе придется ехать в официальный центр, сидеть в зале с шестнадцатилетними и отвечать на вопросы по тригонометрии, органической химии и анализу Шекспира. Регистрация на летнюю сессию заканчивается в феврале. У тебя меньше года, чтобы пройти программу четырех классов. Ты уже забыл, как в прошлый раз попал в больницу с перенапряжением?

— Если я сдам, вы дадите мне право голоса в управлении фондом? — я не отступал.

Директор пристально посмотрел мне в глаза. Секунда, две, пять...

— Хорошо, мистер Олдридж. Если вы совершите это чудо и принесёте мне сертификаты с оценками не ниже «B», я лично настою на том, чтобы Барроу пересмотрел стратегию вашего траста.

— Договорились, сэр, — я поднялся, чувствуя, как азарт вытесняет раздражение.

— Но учти: это будет очень серьёзная нагрузка. И никаких поблажек из-за возраста тебе не даст ни комиссия ни я.

Выходя из кабинета, я лихорадочно прикидывал график. Учебники у меня вроде есть, но стоит проверить их актуальность — министерство образования могло обновить программу, пока я осваивал теорию магии. С практикой по химии и физике я, скорее всего, пролетал, если таковая вообще предусматривалась на экзаменах...

Тетради! Нужно будет закупиться канцелярией в тройном объеме. Галлеонов у меня хватает, так что если Барроу снова профинансирует меня фунтами, всё до последнего пенни пойдет на закупки в этом мире.

Может, прикупить каких-нибудь игр? То, чем развлекают себя дети в магическом мире, не выдерживает никакой критики. Неудивительно, что в замке студенты от скуки то на стену, то в лес лезут. То ли дело у нас в Сент-Освальде: «Монополия», «Риск»! «Клуэдо» и «Скраббл», конечно, поспокойнее, но тоже пойдут на ура.

Раз в мой старый дом меня не пускают, придется тренироваться по старинке. Между приютом и нашей школой был небольшой парк, куда мы часто бегали с ребятами. В этот раз я выбрался туда один, прихватив с собой небольшой свёрток. Устроившись в самом дальнем углу, за густыми зарослями возле полуразвалившейся беседки, я рассудил, что нахожусь достаточно далеко от посторонних глаз. Оставалось надеяться, что и отслеживающие чары Министерства — которых в приюте я, к слову, ни видел, ни чувствовал — меня здесь не достанут.

— Ну привет, старушка... — я улыбнулся, доставая из внутреннего кармана свою старую дубовую палочку. Все эти месяцы в Хогвартсе я таскал её с собой как запасную, но так ни разу и не использовал.

Я разложил перед собой листы с заранее выписанными рунными цепочками. Пришло время проверить теорию «Изменения форм» на практике. Начать решил с малого: снять матрицу и превратить один камень в точную копию другого, затем — раздробить крупный булыжник на два абсолютно одинаковых, а после — превратить ветку в простую деревянную игрушку. Меня интересовала не выгода, а сам принцип: можно ли менять параметры преобразования вручную, вмешиваясь в структуру матрицы?

Оказалось, что можно. Но камни и деревянные солдатики — это слишком скучно.

Спустя какое-то время я скрепя сердце выкопал из чемодана и притащил в парк ту самую статуэтку дракона, найденную в Выручай-комнате. Которую я ещё тогда раз десять проверил на проклятия и зачарования. И от которой в отличие от некоторых странных вещиц не чувствовалось ни грамма магии.

— Ладно… поехали.

Спустя несколько неудачных попыток у меня получилось создать нечто отдаленно похожее на оригинал из обычной толстой ветки. Проблемы возникли ожидаемо: мешала нестыковка материалов и разная плотность древесины. Хорошо, что снятые матрицы многоразовые, и вдвойне хорошо — что у меня приличный уровень организации разума, что позволяет мне держать их в уме.

Постепенно, методом проб и ошибок, я научился идентифицировать и разделять тот массив данных, который «прилетал» ко мне при сканировании исходного объекта. Итогом моих мучений спустя полторы недели стала старая добрая мигрень и шикарная копия восточного дракона. На этот раз — из камня. Тяжелая, зараза!

Самым приятным было осознание того, что это преобразование нельзя отменить Финитой. Магия здесь послужила лишь инструментом для изменения физической структуры, а не костылём, который со временем испарится. Это была полноценная, стабильная материя.

Если бы у меня было по-настоящему богатое воображение, можно было бы творить вообще всё что угодно. А так… пока только копировать. Скорее всего, именно это направление трансфигурации используется в масштабном магическом строительстве: сиди себе и клепай идеальные кирпичи или каменные блоки, как в Майнкрафте. Главное — иметь перед глазами исходный образец и достаточно сил, чтобы служить проводником.

* * *

Меня опять начали гонять по физической подготовке. Видимо, мистера Грейнджера всерьез возмутил мой тощий и бледный вид после возвращения, а может, он просто не считал нужным делать исключения для «одаренных». Первые пару недель было тяжко: организм отвык от закалки, привыкнув сидеть скрючившись над книгами и свитками, но потом я втянулся и начал получать почти мазохистское удовольствие от того, как мышцы наливаются тяжестью после утреннего кросса.

Дракончика я всё-таки дотащил до приюта. Кроуфорд, увидев статуэтку на нашей тумбочке, сначала натурально подвис, не в силах отвести взгляда от детальной резьбы, но потом пришёл в полный восторг. Я лениво отбрехался тем, что откопал вещицу в парке под корнями старого дуба — всё равно никто ничего не докажет. Правда, через пару дней фигурка сделала ноги и пошла гулять по приюту. Меня даже вызывал к себе Аткинс, долго допрашивая, где я взял антиквариат, но я стоял на своем: нашел, отмыл, мое.

За обычную программу образования я взялся всерьез, чем изрядно выбесил Майкла. Мой сосед за год отсутствия контроля и примера под глазами немного одичал и теперь с искренним состраданием смотрел, как я обкладываюсь справочниками. Английский с литературой, математика, естествознание, география, история, латынь и французский. Даже не знаю, что бы я делал без окклюменции…

— Джон, на кой чёрт ты учишься даже летом? — Майкл плюхнулся на свою кровать, закинув руки за голову.

— Хочу поступить в университет, — не отрываясь от конспекта, ответил я. — Ты тоже, кстати, хотел поднажать. Помнишь? Юридический факультет, карьера, костюм с иголочки...

— Помню, — огрызнулся Майкл. — Но не все же такие гении, чтобы их забирали в «Школу для одарённых». И вообще, ты что, там в отстающих? Чего ты зубришь учебники для первоклашек?

Школа для одарённых детей... Забавно Грейнджер объяснил моё отсутствие. Почти не соврал.

— Не в отстающих. Просто у нас там другой уклон, — я отложил ручку. — Мозги пилят похлеще, чем в твоей Уильям Эллис. А гением быть вовсе не обязательно, чтобы пробиться в жизни.

Я серьезно посмотрел на друга, желая подбодрить его и заразить своей уверенностью.

Обидно. Почему у меня не получается так же? Страшно.

Моргнув, отвёл взгляд. Чёрт, вот поэтому я и не хотел тренироваться в приюте… Одно дело читать посторонних людей или тех, кого тебе надо проверить на честность, чтобы не попасть в беду, но с друзьями или хорошими знакомыми это выглядит уже противно.

— Ладно, извини, — Майкл примирительно махнул рукой, приняв мою паузу за обиду. — Просто тебя фиг вытащишь на улицу, скоро плесенью в этих стенах покроешься.

Я демонстративно застонал, закрывая учебник по естествознанию.

— Твоя правда. Пойдем пошатаемся по городу. Покажешь мне вашу новую школу, можем Диану с собой прихватить. А насчет учебы... у меня есть одна идея. Вечером расскажу. Но учти: там пятьдесят на пятьдесят, может и не выгореть.

— Заинтриговал, — хмыкнул Майкл, уже вскакивая с кровати и хватая куртку. — Пошли, «гений», пока дождь не начался.

Тем же вечером я засел в библиотеке приюта, прихватив честно отобранную у Кроуфорда чистую тетрадь. Выдохнув, я начал по памяти переносить туда упражнения и методики из учебника Платта — моего самого первого пособия по окклюменции.

Разумеется, пришлось поработать цензором. Я безжалостно вырезал всё, что касалось магических потоков, палочек или ментальных щитов и попытался адаптировать материал под реалии обычного мира, превращая магическую дисциплину в курс психотехник и упражнений на развитие памяти. В конце концов, в базовой окклюменции не было ничего сверхъестественного: умение очищать разум, визуализировать объекты и раскладывать информацию по полкам — это навыки, доступные любому усидчивому человеку. Уверен, что в наших библиотеках тоже есть нечто подобное.

Когда я вернулся в комнату, Майкл уже валялся с каким-то комиксом.

— Держи. Тайные знания из закрытой школы, — я протянул ему тетрадь. — Только уговор: никому не показывай и не вздумай отдавать. Диане показать можно, но на этом всё. Я серьёзно, Майк.

Тот отложил комикс и с сомнением принял тетрадь, перелистывая страницы с моими аккуратными записями.

— Ты сейчас не шутишь? — он поднял бровь, вчитываясь. — Свечи, какие-то воображаемые двери в коридоре... Это что, медитация?

— Я сразу сказал: это может сработать, а может и нет, — я неопределенно повел рукой, намекая на свою «школу». — Там тоже далеко не все этим заморачиваются, предпочитая зубрить по старинке. Но мне это помогло систематизировать всё, что я учу. Главное — выполнять упражнения каждый день, без поблажек. Лучше всего прямо перед сном.

Майкл еще раз просмотрел список упражнений, потом взглянул на стопку моих учебников и, наконец, на меня.

— Знаешь, а я даже немного рад, что остался в нормальной школе, — он рассмеялся, но тетрадь прибрал в тумбочку. — Спасибо, Джон. Я попробую. Хуже точно не будет.

После первого осознанного успеха с Майклом барьер внутри меня рухнул. Исчезло то вязкое ощущение, мешавшее отделить чужой эмоциональный фон от своего раздражения. Теперь мир вокруг стал… громче. Но не в плане звуков, а в плане смыслов.

Почтальон мистер Хиггинс — усталость и лёгкое раздражение на дождь, который вот-вот начнётся. Молочник, который дважды в неделю привозил нам молоко — спокойная, размеренная скука и мысли о том, как бы поскорее закончить маршрут. Констебль на углу — смесь профессиональной бдительности и лёгкого голода. А вот вредная миссис Фаркуар с соседней улицы — настоящее сокровище. Старая карга с кислой миной, которая терпеть не могла «приютских оборванцев» и при каждом удобном случае сулила нам небесную кару и полицию. От неё веяло таким густым, тёплым презрением, что я невольно отводил взгляд, а от улавливаемых эпитетов и оборотов хотелось то покраснеть, то начать записывать их в книжку.

Самое сложное — поймать и удержать чужой взгляд хотя бы пару секунд. Далеко не все люди смотрят в глаза, особенно в Англии. Многие скользят взглядом по лицу и тут же отводят его в сторону — вежливо, отстранённо. С уверенными в себе взрослыми было проще всего. А вот с детьми, нервными женщинами или теми, кто спешил по своим делам — почти невозможно.

И ещё одно открытие: люди редко думают словами. Чаще всего это быстрый, смазанный поток образов, ощущений и обрывков понятий. Нужно было учиться самому собирать их в более-менее понятную картину, причём на ходу или в процессе беседы.

В общем, я заново открывал для себя наш район. Хампстед в конце шестидесятых всё ещё оставался довольно благополучным и зелёным, но уже чувствовалась лёгкая усталость старого достатка. Кое-где краска на дверях облупилась, а на углах начали появляться молодые люди с длинными волосами и гитарами. Район ещё держал марку, но уже не так уверенно, как несколько лет назад. Под внешним слоем благополучия я считывал у людей тревогу — инфляция, забастовки в центре Лондона, и страх, что этот уютный мирок вот-вот даст трещину.

Гуляя по окраине района, я набрел на то, что искал — «Лавка старьевщика Арчи». Магазинчик, забитый всяким хламом: от погнутых медных тазов до пыльных пишущих машинок и поломанных радиоприемников. Легендарное для нашего приюта место, сокровищница, где за пару пенни можно было купить игрушку или какую-нибудь интересную штуку.

Сам Арчи оказался человеком... специфическим. Эксцентричный старик лет под семьдесят, он выглядел так, будто его только что ударило током: седой хаос на голове, вечно съехавшие на кончик носа очки и невероятная энергичность. Он был страшно ворчлив, прижимист и постоянно бубнил себе под нос что-то о молодежи, которая только и знает, что ломать вещи, но, к моему удивлению, из лавки меня не прогонял.

Правда, поймать его взгляд оказалось задачей невыполнимой. Арчи смотрел на товар, на свои руки, на пыльную люстру под потолком — куда угодно, только не в глаза собеседнику. При этом за каждым моим движением он следил с такой бдительностью, что я сам невольно почувствовал себя отпетым рецидивистом, планирующим ограбление века.

У меня накопилось около двух с небольшим фунтов с летних подработок — сумма для приютского парня почти королевская. После долгих и изнурительных торгов, в ходе которых Арчи трижды обещал вышвырнуть меня вон, а я дважды делал вид, что ухожу, мы наконец сошлись в цене.

— Часы… — старик покрутил их в руках, поднёс к уху и театрально вздохнул. — Серебро настоящее, механизм швейцарский… был. Сейчас внутри полный бардак. Ладно, бери за восемнадцать шиллингов, только потому что ты мне уже весь день нервы треплешь.

Я кивнул и отложил часы в сторону.

— Чернильница… — Арчи взял сову и постучал пальцем по сплющенной фигурке. — Бронза хорошая, викторианская. Только вот этот придурок, который её ронял, видимо, думал, что сова умеет летать. Десять шиллингов, как и договорились.

— Поломанный компас, — продолжил он, едва взглянув на латунный диск. — Стекло треснуло, стрелка кривая. Пять шиллингов.

Последним был монокль.

— А это вообще музейный экспонат, — фыркнул Арчи, вертя серебряную оправу. — Стекло треснуло, оправа погнута… кто-то явно на него сел. Четыре шиллинга. И это уже чистая благотворительность, парень.

Всё вместе обошлось мне в один фунт и семнадцать шиллингов. Арчи бурчал, что отдаёт мне вещи почти даром, но руки при этом потирал довольно и настроение у него явно поднялось на пару пунктов. Я сложил свои приобретения в сумку, чувствуя, как она потяжелела. Теперь мне точно будет чем заняться в ближайшие недели. Предстояло не просто отрабатывать Репаро, а делать это ювелирно. А может даже и трансфигурацией придётся подшаманить.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что превращаюсь в самого настоящего барахольщика. Сначала горы хлама в Выручай-комнате, теперь вот корзина старьевщика в Хампстеде... Впрочем, предметы из Хогвартса я решил пока не трогать — не хочу таскать вещи из того мира в этот, на всякий пожарный, даже если они на вид неотличимы от обычных. Лучше попробовать их реализовать на той стороне.

Я не мог дышать. Дёргался, бил руками, но тело почти не слушалось. Жар и холод сменяли друг друга волнами, кожа горела, а в следующий миг её сковывал ледяной озноб. Вокруг только холодная вода. Я тону? Я точно тону…

Внезапно в голове словно переключатель щелкнул.

Я резко сел в кровати, судорожно втягивая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное. Простыня была мокрой от пота, окно открыто нараспашку, но тёплый августовский воздух только добавлял духоты.

— Чёрт… — выдохнул я, откидываясь на подушку и прикрывая глаза. — Хогвартс, Хогвартс… отпусти ты меня уже наконец.

Проклятье. Я был уверен, что кошмары остались там, за стенами замка, но они настигли меня и здесь. И как назло, сонное зелье, которое мне давала Помфри, закончилось еще в мае. Я полежал немного, приходя в себя, а потом тихо встал и вышел в коридор. Тут было хоть немного прохладно, и даже веял небольшой сквозняк.

Надо больше выматываться физически днём, чтобы ночью падать без задних ног и вырубаться до самого утра… И, пожалуй, стоит притормозить с ковырянием в чужих мозгах — может, это вызвало рецидив?

Уже середина августа, а письма до сих пор нет. А ведь в прошлом году Слагхорн заявился ко мне уже в июле. Я уже давно перебрал всё, что вытащил из Выручайки, рассортировав хлам по категориям. Всего получилось три вида: простые и теоретически полезные старые вещи вроде чернильниц, подставок, пресс-папье, котлов, телескопов и тому подобного. В общем, всё то, что веками тащат в замок студенты и теряют. Я пытался отобрать по паре-тройке самых прилично выглядящих предметов, чтобы показать их на какой-нибудь магической барахолке и сориентироваться в стоимости.

Вторая часть — это красивые и бесполезные для меня вещи. В эту категорию попали по большей части декоративные и статусные аксессуары: всё те же кабинетные принадлежности, но с претензией на вычурность и дороговизну, пара красивых шкатулок, несколько статуэток, пара чудом сохранившихся красивых ваз, по всей видимости китайских, потёртая японская гравюра и прочее в таком духе. Красиво, когда-то наверное было дорого и экзотично, но сейчас больше для любителей старины или коллекционеров.

В третью категорию попало всё то, что я так и не смог идентифицировать или же не собирался никому показывать. Несколько непонятных механизмов, которые я даже не понял — работают ли. Нечто, выглядящее как черный шар для прорицаний, часы, стрелка которых идет в обратном направлении, книга с пустыми страницами, несколько камней, притянувшихся друг к другу и ведущих себя как магниты, но точно ими не являющиеся. Это из странного. Сюда же попали все найденные нормальные книги, которых было немного, и в которые я пока не лез. Вообще, все из этой категории я даже руками трогать избегал, даром что копался во всех этих предметах в перчатках.

Вот первые два вида вещей я и планировал попробовать распродать по частям в Косом. Что поприличней — в лавку Шафика, а остальное по ситуации. Хотя сейчас особая необходимость срочно искать источник галлеонов у меня вроде как пропала. Если обменять обычные фунты, которые я смог выбить у моего «делового партнёра», то текущую потребность в магической валюте я скорее всего закрою.

Вспомнив лицо старого Арчи, я невольно ухмыльнулся. В тот день я ввалился в его лавку с видом триумфатора.

— Эй, Док, привет!

Арчи замер с вазой в руках и медленно повернулся ко мне.

— Как ты меня назвал, шпана?

— Ха-ха, прости, не удержался... — я поднял руки в примирительном жесте. — Я по делу. Ты ведь принимаешь антикварное старьё?

Я полез в карман и выудил оттуда тот самый монокль.

— Ты издеваешься, парень? — Арчи пренебрежительно фыркнул, мельком глянув на него. — Я же тебе его и всучил, потому что это был мусор. Я старьевщик, а не свалка для...

Я медленно подвесил монокль за цепочку возле своей головы и демонстративно качнул его, словно маятник гипнотизёра. Целый и невредимый. Стекло сияло, серебряная оправа блестела, как новая. Арчи осёкся на полуслове.

— Музейный экспонат, — невозмутимо вставил я, наслаждаясь моментом. — В идеальном состоянии, сэр. Первым делом пришёл к вам, как к самому надёжному, справедливому и щедрому человеку во всём районе.

Арчи перевел взгляд с монокля на меня, потом снова на монокль. В его голове явно не сходился дебит с кредитом, а я наконец-то смог заглянуть к нему в голову — эмоции били ключом.

Сначала — резкое удивление, почти шок. Потом вспыхнула искренняя, жадная радость старьёвщика, который вдруг увидел, что его «мусор» превратился в приличную вещь. И сразу следом острое подозрение: «А этот приютский точно не спёр где-то нормальный монокль и не пытается мне его впарить?». Жадности не было. Только азартный интерес старого торгаша.

Я немного успокоился. Арчи был честен в своей эксцентричности. В любом случае, это был эксперимент: если бы старик попытался меня обмануть или отобрать вещь, я бы просто усвоил урок и больше здесь не появлялся. Потеря в четыре шиллинга — небольшая цена за понимание того, с кем имеешь дело.

— А ну, дай сюда! — Арчи выхватил монокль. Я не сопротивлялся.

Он достал свою лупу и впился в стекло, что-то бормоча себе под нос.

— Нашёл и заменил стекляшку, поправил оправу, хорошенько почистил, — перечислил я. — Получилось не идеально, но выглядит как новенький. По стеклу, правда, не знаю — у меня там всё расплывается.

Арчи ещё минут десять молча изучал монокль, уделив время качеству линзы. Проверял на просвет, внимательно разглядывал текстуру, сверял с линзами других оптических приборов. Потом крякнул и нехотя полез в ящик стола.

— Двенадцать шиллингов, — проворчал он, отсчитывая монеты. — И это уже грабёж средь бела дня.

Чистая прибыль составила восемь шиллингов, неплохо за пару часов концентрации. Правда я чуть не помер в процессе, когда чинил серебряную оправу — совсем забыл, что злосчастное серебро очень трудно поддаётся магическим манипуляциям. Когда я спросил, можно ли приносить что-нибудь еще, если удастся починить, старик согласился так быстро, что едва не прикусил язык. Его азарт явно перевесил подозрительность.

Чернильницу и компас, которые с трудом и большими затратами сил тоже удалось починить, я решил не продавать. Сова получилась очень символичной — я оставил её себе. Компас тоже отложил: может, когда-нибудь при случае подарю Грейнджеру.

Но больше всего крови мне попили часы. Как цельный объект они не поддавались никакому Репаро, и мне пришлось лезть в сам механизм. Хорошо хоть догадался увеличить их Энгоргио, иначе пришлось бы работать с лупой. Мне элементарно повезло: все шестеренки, хоть и погнутые, были на месте. Часть я выправил, часть фактически переплавил трансфигурацией, воссоздавая форму по аналогии с соседними узлами. Пару раз я уже думал, что окончательно убил эти несчастные часы, но в итоге они пошли.

Когда я вернул механизму прежний размер, собрал всё и принес Арчи, у бедного старика задергался глаз. Серебряные часы со швейцарским механизмом в рабочем состоянии — это была серьезная вещь. Арчи несколько раз открывал и закрывал рот, переводя взгляд с тикающего циферблата на мою невозмутимую физиономию. Мне кажется, он хотел что-то спросить, но так и не смог выдавить ничего членораздельного.

Вместо этого он выложил за них два фунта и пять шиллингов. Правда, после этого торговая лавочка прикрылась. Скряга Арчи наотрез отказался продавать мне другие сломанные вещи. Вместо этого он предложил схему, от которой веяло чистым прагматизмом: он дает мне хлам в ремонт бесплатно, а если у меня получается его «оживить», он платит мне определённую сумму за работу. В зависимости от стоимости самой вещи, разумеется — чем дороже её можно будет потом продать, тем больше я получу за ремонт.

Это было менее выгодно, чем перепродажа, зато я полностью снимал с себя все финансовые риски. К тому же это была отличная практика. Я воспринимал это не как бизнес, а как тренировку — применение своих сил в обычном мире.

* * *

Спустя пару дней после той неспокойной ночи на меня было совершено дерзкое нападение.

Мы с ребятами как раз гоняли мяч по полю. Солнце парило так, что воздух дрожал и плавился, над землёй стояло густое марево. Я весь взмок, футболка прилипла к спине, в горле пересохло, но, чёрт возьми, мне было хорошо. Просто хорошо. Я продолжал бегать, ловя искреннее, почти детское наслаждение от этой простой физической активности.

И тут мне на голову упала сова.

В буквальном смысле. Не знаю, как я не пришиб её от неожиданности, но когда эта пернатая бестия, хорошенько потоптавшись по моей макушке и больно вцепившись когтями в волосы, взлетела, чтобы зайти на новый круг, я понял: пора делать ноги.

Под улюлюканье и свист приютских я рванул в сторону особняка. Кто-то из пацанов даже попытался побежать за мной, крича что-то вдогонку, но я не обращал внимания. Сова явно нацелилась на второе пике, и перспектива получить клювом в темя меня совершенно не радовала. Только влетев в двери и захлопнув их за собой, я смог перевести дух. Сова возмущённо хлопнула крыльями где-то снаружи, но внутрь, слава богу, не ломиться не стала.

Когда я поднялся к себе в комнату, она уже сидела на подоконнике и смотрела на меня с откровенным осуждением.

— Ты вообще нормальная? — я пригладил всклокоченные волосы, тяжело дыша. — Нельзя было привлечь внимание как-нибудь по-другому?

Сова возмущенно хлопнула крыльями и выдала серию резких звуков на своем птичьем языке. Судя по интонации, это было очень емкое и нецензурное. После этого она протянула мне лапу с письмом и небольшим тугим мешочком. Пока я развязывал шнурки, птица деловито осмотрела комнату, заглянула в пустую чашку на столе и, коротко кивнув каким-то своим мыслям, сорвалась с места, исчезая в небесном зное.

— Стоп… А не эту ли сову я отправлял Грейнджеру в прошлый раз?

Мда.

В мешочке оказалось пятнадцать галлеонов пособия, а в письме долгожданный список литературы, ингредиентов и инвентаря для второго курса.

Грейнджер смог выделить мне время только на следующий день. Он категорически отказался отпускать меня одного с чемоданом через весь Лондон и обратно. Мне стоило больших трудов убедить его не ходить со мной в Косой переулок — я несколько опасался его вопросов по поводу моей «коммерческой деятельности». В итоге мы уговорились: он высадит меня у «Дырявого котла», отъедет по своим делам и вернется за мной ровно через два часа.

На следующий день, благополучно миновав шумный бар, я наконец снова шагнул в магический мир. Народу на главной улице было полно — и почти половина с детьми разных возрастов. Итак, первым делом «Редкости и древности». Чемодан надо всё-таки частично освободить от хлама. И тут уже не получится просто так просветить собеседника на предмет честности.

Лавка «Редкости и древности» притаилась в одном из узких тупиков, подальше от шумного центра Косого переулка. Она ютилась между жилыми домиками, выглядя обманчиво скромно. Когда я толкнул тяжелую дверь, над головой мелодично звякнул колокольчик.

Внутри было светло и неожиданно чисто. Пахло старым деревом, воском и едва уловимой ноткой ладана. Аккуратные тёмные шкафы и полки тянулись в глубину помещения, заставленные самыми разными вещами: от потемневшего серебра до старинных книг и странных механических устройств. У входа стояли два массивных стола и длинная стойка, за которой сидел человек.

Он медленно поднял голову от книги. Высокий, худощавый, с благородной осанкой и острым, пронизывающим взглядом. Длинные седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а короткая бородка придавала ему вид аристократа старой школы.

— Мистер Олдридж, я полагаю? — произнёс он ровным, хорошо поставленным голосом, окидывая меня скучающим взглядом.

— Да, сэр. Здравствуйте.

— Когда мой дорогой внук сказал, что отправил в мою лавку маглорожденного первокурсника, я был уверен, что это лишь одна из его очередных шуток, — старик медленно поднялся. Каждое его движение было выверено до миллиметра.

Я кашлянул.

— У меня есть некоторые вещи, которые я хотел бы вам показать. Если они вас заинтересуют, то…

— И что же интересного для меня может быть у маглорожденного сироты? — перебил он меня с лёгкой брезгливостью.

Внутри мгновенно вскипело раздражение от такого тона, но я быстро взял себя в руки.

— У меня... кое-что осталось в наследство, — я озвучил свою легенду. — Не от родителей даже, просто вещи, которые десятилетиями пылились в старых сундуках. Возможно, от каких-то очень дальних предков. Только после поступления в Хогвартс понял, что они могут быть связаны с магическим миром.

— И вы решили вернуться в наш мир, первым делом распродавая фамильное добро? — в его голосе проскользнуло нескрываемое презрение. — Весьма... характерно для вашей среды.

Я почувствовал, как к лицу приливает жар, и сжал зубы.

— Фамильные вещи, безусловно, важны, сэр. Но жить и учиться мне нужно сейчас.

Мы встретились взглядами. И в ту же секунду я почувствовал резкий, тонкий укол в районе переносицы — будто иглой ткнули прямо в мозг. Та самая сигналка, которую я настраивал долгими вечерами в своей комнате в общежитии, сработала мгновенно. Я резко отвёл глаза и впился взглядом в его руки, одновременно нащупывая палочку в рукаве.

— Сэр? — напряжённо спросил я.

Артур Шафик несколько секунд молчал, потом тихо хмыкнул.

— Показывайте, мистер Олдридж.

Я колебался несколько секунд. Раз уж мы познакомились, пусть и таким экстравагантным образом, трусливо сбегать было бы глупо и несколько позорно. Хотя открывать чемодан перед этим дедком было откровенно напряжно, тем более что самые интригующие вещи и явные артефакты я решил придержать до лучших времен. Умостив саквояж на стол, я вытащил на свет десятка два предметов из Выручай-комнаты, плюс свои старые учебники за первый курс. Ничего экстраординарного. Вещи я постарался выбрать такие, чтобы не возникло внезапного желания меня убить, и при этом были похожи на сувениры из колоний или чудом сохранившиеся остатки рабочего кабинета.

Шафик деловито оттеснил меня и начал махать палочкой над разложенным добром. Я превратился в слух и зрение, стараясь запомнить каждое движение: где-то он тянул энергию на себя, где-то, наоборот, подавал короткие импульсы в определённые точки. Дольше всего он провозился с тем самым деревянным драконом. Я лично не чувствовал от него ни капли магии, и моё Ревелио молчало как рыба, но Шафик изучал его почти пять минут.

— Знаете, мистер Олдридж, — наконец произнёс он, не оборачиваясь, — хоть какое-то право на владение этими предметами вам даёт лишь тот факт, что ваши предки были магами. Если вы, конечно, мне не солгали.

— Иначе вы бы меня просто ограбили, сэр? — не удержался я от шпильки.

Шафик бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

— Следите за языком, юноша, когда разговариваете с чистокровным магом и аристократом. Будь вы чуть старше, я бы счёл это за оскорбление.

Он ещё раз обвёл взглядом разложенные вещи и тяжело вздохнул.

— Учебники, — он брезгливо отодвинул стопку в сторону, — лучше отнесите мистеру Боткину, у него лавка наискосок от «Флориш и Блоттс». И вот это, это и эти три предмета тоже туда, — он отделил две подставки для перьев, чернильницу, старый телескоп и массивные настольные часы.

— Что же касается остального... — Шафик на мгновение задумался, прикрыв глаза, будто что-то подсчитывал, и опять вздохнул. — Я готов приобрести эти вещи за триста пятьдесят галлеонов.

Ну ни хрена себе. Я рассчитывал галлеонов на пятьдесят, ну сто в самом смелом сне, но три с половиной сотни?! Неужели всё-таки пропустил что-то ценное… Даже догадываюсь что.

— Без торга, молодой человек, — отрезал он, заметив моё замешательство. — Или соглашаетесь, или ищете другого покупателя, который, уверяю вас, оберёт вас до нитки.

Я прокашлялся, пытаясь вернуть голосу твёрдость.

— Я скажу вам честно, мистер Шафик: я не знаю реальной стоимости этих вещей. Вас мне порекомендовал Идрис, поэтому я надеюсь на вашу порядочность. Я согласен на вашу сумму.

Он кивнул, будто это было само собой разумеющееся. Извлёк из-под прилавка увесистый кошель и спросил, куда перевести деньги. Когда я, слегка покраснев от неловкости, указал ему на свой чемодан, аристократ посмотрел на меня с едва заметной жалостью. Он сделал короткое палочкой, и золотой ручеёк галлеонов со звоном потёк внутрь моего багажа.

— Кошель с расширенным пространством вы можете купить у Твилфитта, — бросил он напоследок, возвращаясь к своей книге. — Это недалеко от Гринготтса.

— Так и сделаю, сэр. Благодарю — вздохнул я и направился к выходу, таща за собой чемодан, который теперь весил как небольшое состояние.

Выйдя из лавки Шафика, я первым делом остановился и изо всех сил почесал зачесавшееся от нервов плечо. Только сейчас я осознал, насколько сильно был напряжен. Глубоко выдохнув, я поспешил по магазинам, пока не истекли назначенные два часа.

Сначала я устроил себе быструю ознакомительную прогулку по Косому. Нашёл лавку Боткина, сухого сгорбленного старика, и сдал туда часть ширпотреба за исключением учебников. Этот сморчок был приветлив ровно до того момента, как узнал, что я хочу что-то продать, а не купить, но сделку на шестнадцать сиклей мы заключили. Слёзы. Экономя время и не уходя с людных улиц, я отыскал ещё один потрёпанный на вид магазинчик, который больше специализировался на одежде. Но и там получилось разгрузиться сиклей на десять. После лавки Шафика смысла в этом уже особо не было, разве что разгрузиться от занимающего места барахла.

Во «Флориш и Блоттс» седоватый мужчина в очках, смотрел на меня как на сумасшедшего, когда я будничным тоном заказал полный комплект учебников со второго по седьмой курс включительно, но бизнес есть бизнес. Хорошо, что стопки уже были собраны по курсам и меня особо не задержали на кассе. В дополнение к основным спискам я прихватил пособия по Древним рунам и Нумерологии. Вряд ли я всерьез засяду за них в этом году, программа обычной школы скорее всего займёт всё мое время, но пусть лежат. Раз уж я сегодня сказочно богат — гуляем.

Дальше всё пошло по списку: пополнение запаса ингредиентов, новый котел из оловянного сплава, набор линз для точных работ и, наконец, тот самый злосчастный кошель. Десять галлеонов. Дорого, но после того, как я натаскал в старый саквояж полтонны хлама, я понял, что экономить на этом — себе дороже.

Магический зверинец я оставил напоследок.

Хватит с меня жить, как на необитаемом острове. За всё лето мне так никто и не написал. Не то чтобы я сильно обижался, дел у меня было по горло, но отсутствие любой связи с магическим миром ощущалось неожиданно остро. Словно я оказался в вакууме.

Продавщица, полная женщина средних лет с ярко-рыжими волосами, едва взглянула на меня и продолжила перекладывать клетки с канарейками. Видимо, сюда часто забегают дети просто поглазеть на животных. Вот и сейчас две девчушки шушукались возле вольера и хихикали, наблюдая, как пара шустрых лемуров гоняются друг за другом по веткам.

Для начала я свернул вглубь зала, к террариумам. Там, в стеклянных ящиках среди песка и коряг, замерли рептилии. Я дождался, пока поблизости никого не останется, и, наклонившись к самой крупной змее, сероватой гадюке с зигзагом на спине, попробовал заговорить с ней. Плечо под курткой снова невыносимо зачесалось. Да что за чертовщина? Куснул меня там кто-то в этой лавке или это просто нервный тик?

Я судорожно дернул плечом, пытаясь унять зуд, и сосредоточился на гадюке. Безрезультатно. Змея лишь лениво моргнула третьим веком и отвернулась, всем своим видом показывая, насколько ей неинтересны мои лингвистические потуги. Со стороны это, должно быть, выглядело смешно, но я должен был попытаться.

Прислушавшись к шипению остальных обитателей террариумов и убедившись, что парселтанг в список моих талантов не входит, я направился в отдел птиц. Это было настоящее царство. Большой, высокий зал с множеством ярусов и жердей, где сидело, спало, чистило перья и недовольно ухало несколько десятков птиц.

Выбор был огромный, и я на мгновение растерялся, рассматривая этот пернатый парад. Здесь были изящные сипухи с их характерными «лицами» в форме сердец, выглядевшие аристократично, но как-то отстраненно. Прямо над ними замерли большие серые неясыти, настоящие гиганты с концентрическими кругами вокруг глаз. Чуть левее суетились крошечные сычи, размером с кулак. Они постоянно подпрыгивали в клетках, вращая головами на 180 градусов, но серьезную посылку или тяжелую книгу такая малютка вряд ли бы доставила. Ослепительно белые полярные совы выглядели эффектно, но для конспирации в Лондоне это был худший вариант — слишком приметно.

Я медленно шел вдоль рядов, пока не остановился у клетки с малой ушастой совой. Пестро-коричневая, с забавными пучками перьев на голове, похожими на рожки, она не спала и когда я подошел забавно ухнула, глядя мне в глаза. Я на автомате ухнул в ответ, сам не знаю почему.

На моё «уху» сова с живым любопытством повернула голову на девяносто градусов, смешно нахохлив свои перьевые рожки.

— Я живу в обычном мире, среди простых людей, — вполголоса произнес я, игнорируя странный взгляд продавщицы. — У нас там есть небольшой сад во дворе. Ты как, сможешь какое-то время пожить на воле? Летать, охотиться, но возвращаться ко мне, когда позову?

Сова несколько секунд разглядывала меня, потом коротко и уверенно ухнула. В этом звуке явно слышалось «конечно смогу, человек».

Я улыбнулся.

— Тогда по рукам.

Продавщица, услышав наш разговор, только хмыкнула.

— Лучше всего сделать привязку кровью, — спокойно сказала она. — Один маленький клевок — и она всегда будет знать, где ты. Не бойся, не больно.

Я заплатил за сову, клетку и небольшой запас корма, а после протянул руку и сова аккуратно, почти деликатно клюнула меня в основание большого пальца.

— Теперь она твоя.

Имя сходу придумать не получилось, да и слишком ответственное это дело, чтобы выбирать первое попавшееся.

Уже собираясь на выход с Косого, я притормозил и, подумав, пошёл обратно в лавку дорожных принадлежностей. Через десять минут я вышел оттуда, таща за собой большой, солидный чемодан на колёсиках. Не такой мобильный, как мой саквояж конечно, зато гораздо вместительнее и с приличным расширением пространства. Теперь у меня наконец-то будет где нормально складировать вещи уже в приюте, а не таскать весь не нужный хлам с собой.

Когда я вышел на улицу с клеткой в одной руке и двумя чемоданами в другой, Грейнджер уже ждал у машины. Увидев меня, он замер. Его взгляд медленно переместился с сундука на клетку, а потом на сову, которая сидела внутри и невозмутимо чистила перья.

— …Что это? — спросил он крайне осторожно.

— Это сова, — ответил я довольно. — Воспитанная и вежливая, в отличие от диких хогвартских. Правда, милая?

— Уху, — подтвердила сова.

Грейнджер закрыл глаза, помассировал переносицу и едва слышно пробормотал:

— За что мне это всё…

Потом молча открыл багажник, помог закинуть туда мой гроб на колёсиках и кивнул на заднее сиденье:

— Сажай свою… воспитанную. И чтоб она мне в салоне ничего не… ухала.

Мы с совой умостились на заднем сиденье, и я решил, что пора начинать просветительскую работу. Всё-таки нам вместе жить.

— Это мистер Грейнджер, директор приюта, в котором я живу, — негромко представил я. — Он знает про магию, но лучше не беспокоить его по пустякам.

Сова важно и согласно кивнула. Директор промолчал, лишь периодически косясь на меня в зеркало заднего вида. Птицу он показательно игнорировал.

Моя безымянная подруга с живым любопытством крутила головой на сто восемьдесят градусов, рассматривая обивку салона, меня и проносящиеся за окном виды старого Лондона. Но когда я отвернулся к другому окну, решив напоследок поглазеть на Чаринг-Кросс-Роуд, она вдруг заухала и начала беспокойно биться в клетке.

— Тише, тише. Что не так? — я попытался успокоить её, но сова издала высокий, почти пронзительный звук и отчаянно забила крыльями о прутья.

— Джон, птица сейчас выйдет из машины, — предупредил Грейнджер, и в его голосе уже слышались опасные нотки.

— Да что б тебя... — я дернулся. Тело в районе лопатки опять невыносимо зачесалось. Неужели самостоятельный поход по Косому переулку так сильно ударил по нервам?

Я снова потянулся рукой к плечу, чтобы почесать зудящее место, и в этот момент сова буквально взбесилась. Грейнджер резко остановил машину у обочины и развернулся к нам. Сова неожиданно замерла и уставилась точно на мою руку, которая всё еще лежала на плече, а точнее…

— Стоп. Плечо? — спросил я её, чувствуя, как внутри всё холодеет. Сова коротко и утвердительно ухнула.

— Олдридж, убери наконец этот пернатый кошмар!

— Пожалуйста, одну минуту, сэр, — напряжённо сказал я. — Магия?

Сова снова ухнула.

Что-то в моём голосе заставило директора занервничать.

— У нас проблемы?

— Не знаю. Я... сейчас, минуту...

Я глубоко вдохнул, сосредоточился и начал быстро накапливать обычную магию — не некротическую, а ту, что использовал для заклинаний. Я тянул её, пока не почувствовал, что больше не могу удерживать этот напор.

«Сброс!»

Я резко выплеснул накопленный заряд из себя, концентрируя ударную волну в верхней половине туловища. По коже табуном пронеслись ледяные мурашки, а в ушах на мгновение заложило, как при прыжке давления.

— Всё. Едем дальше, сэр. На всякий случай.

Грейнджер не стал спорить, и машина тронулась. Я немного обмяк на сиденье и повернулся спиной к сове.

— Всё в порядке?

Она довольно ухнула.

— И что это было? — процедил Грейнджер, не отрывая глаз от дороги. — Ты можешь мне наконец объяснить?

Я тяжело вздохнул.

— Возможно, это была магическая следилка. Я сам до конца не понял своих ощущений, но сова её заметила, — Грейнджер выругался ещё раз — уже громче и гораздо эмоциональнее.

— Замечательно. Просто замечательно. Сначала сова в машине, теперь какая-то магическая дрянь на тебе! Что за, чёрт побери, бесовщина у вас там происходит? Зачем кому-то вешать на тебя жучок?

— Да был там один… подозрительный дед, — я вспомнил холодный взгляд Артура Шафика. — Не волнуйтесь, сэр, больше я в ту лавку не пойду. По крайней мере до тех пор, пока не смогу за себя постоять.

Ну Идрис, «спасибо». Удружил, паршивец. Говоришь, дедуля «со странностями» и к «друзьям» твоим нормально относится? А кто сказал, что я — друг? Надо будет ещё монеты на всякий случай проверить, но спасибо, что хоть вообще заплатил!

Остаток пути мы проехали в молчании. Грейнджер сосредоточенно вел машину, а я откинулся на спинку сиденья, чувствуя нарастающую слабость после магического выброса. Только сова иногда негромко ухала, будто успокаивая меня. Когда мы наконец въехали в ворота Сент-Освальда, солнце уже скрылось за горизонтом, окрасив небо в малиновый цвет. Грейнджер помог мне разгрузиться и, не прощаясь, ушел в сторону своего кабинета. Ему явно нужно было выпить что-нибудь покрепче чая.

Я в свою очередь первым делом направился на кухню, где, к счастью, только заканчивали уборку, и выпросил щепотку соли. После этого небольшому вандализму подверглась кровать и лишилась пары гвоздей. Я помню, что в ритуале отсечение нужно было некое «необработанное» железо, но где можно сейчас взять крицы просто не представляю. Дикарский ритуал с кровью и солью, как ни странно, вроде бы получился, и паста оставила лёгкий, почти незаметный след на запястье. После этого я наконец заставил себя окончательно успокоиться.

Своего нового почтальона я выпустил из клетки сразу, как покинул машину. Сова с довольным уханьем призраком метнулась прямиком в сторону старого приютского сада и сразу скрылась среди листвы. Ну хоть у кого-то день сегодня закончился на позитиве.

* * *

Ночь встретила меня очередным кошмаром. Та же беспросветная тьма, тот же вязкий водоворот, в котором невозможно было ни вдохнуть, ни пошевелиться. Возможно, сказалось ментальное истощение после Косого, а может недавний магический выброс что-то во мне встряхнул, но в какой-то момент в голове отчетливо щелкнуло. Я вдруг осознал: я сплю. Это был осознанный сон, но вместо того, чтобы попытаться проснуться и вырваться к глотку теплого воздуха, я разозлился и поплыл наоборот вниз. Точнее, попытался это сделать, не чувствуя ни рук, ни ног, а лишь само направление.

Не знаю, сколько это длилось, минуту или час, во сне довольно сложно оценивать время. Пространство вокруг вдруг резко охладело, и я буквально вывалился из пустоты во что-то похожее на реальность. Эта реальность встретила меня серо-сине-зелёным сумраком. Вокруг раскинулось огромное подземелье, края которого терялись в туманной дымке, под ногами лежали массивные каменные плиты. А прямо надо мной нависала огромная оскаленная морда чудовища.

От неожиданности я попытался отшатнуться, внезапно осознав, что стою на четвереньках, и что-то… просипел?..

Звук вышел жалким и тонким. На миг мне стало по-настоящему жутко, но монстр не шевелился. Он был давно мертв, как и всё в этой заброшенной лаборатории. Я смотрел на мир глазами крошечной мыши, затерянной в огромном замке за сотни миль отсюда, и понимал одну простую вещь: Хогвартс меня всё-таки не отпустил. Он просто нашел другой способ позвать меня обратно.

Вокзальные часы над головой громко отсчитали десять ударов, их металлический звон на мгновение потонул в яростном шипении отходящего с соседнего пути дизельного локомотива. Кингс-Кросс встретил меня шумом толпы, резкими свистками проводников, криками продавцов утренних газет и густым запахом мазута, смешанным с ароматом дешёвого кофе из привокзального ларька.

На этот раз мистер Грейнджер просто высадил меня у обочины, помог достать багаж и, коротко кивнув на прощание, укатил по каким-то своим срочным делам в Сити. Всё, что нужно, мы обсудили ещё вчера. Моя новая сова, которую после долгих размышлений я всё-таки назвал Фиби, сейчас летела в Шотландию своим ходом, а клетку я благополучно спрятал в недрах своего чемодана. Так что к платформе я шёл практически налегке, с одним лишь кожаным саквояжем.

Пока время позволяло, я присел на свободную скамью неподалёку от десятой платформы. Чуть поодаль, лениво прохаживаясь напротив неприметной кирпичной колонны, кричаще выделялись двое мужчин в ярко-алых мантиях. Обычные прохожие их игнорировали, тогда как сами патрульные внимательно осматривали каждого проходящего мимо.

Разглядывая магов, я задумчиво подводил итоги этого странного лета. Если отбросить всю пафосную философскую чушь, которая лезла мне в голову в ту ночь, когда я смотрел на дохлого вампуса, итог моего «ночного прорыва» получился простым.

В первые минуты после того, как я окончательно осознал себя в теле мыши, меня охватила самая настоящая, дикая эйфория. Я бросился ковылять по всей лаборатории, тыкаясь носом во всё подряд. Зрение, правда, оказалось просто кошмарным — я более-менее чётко видел сантиметров на двадцать-двадцать пять, а дальше всё расплывалось в сине-зелёном мареве. Но в запале энтузиазма я даже умудрился взобраться по лапе химеры и поползать по её спине. А ведь в человеческом облике я к этому мёртвому чудовищу даже подходить опасался — слишком уж нервировала тварь, выглядевшая как живая.

Минут через тридцать до меня наконец дошло: а как, собственно, возвращаться?

Я попытался зажмуриться и представить свою кровать в Сент-Освальде — ноль эффекта. Тогда я попробовал побежать и с разбегу врезаться головой в стену, надеясь, что боль оборвёт связь, но оказалось, что боль мёртвая тушка испытывать не способна. Что меня отчасти порадовало, но проблему не решило. Помогла только жесткая ментальная встряска. Я заставил мышь замереть, закрыл глаза и начал насильно «выталкивать» своё сознание наружу, концентрируясь на ощущении собственного человеческого тела, на биении своего сердца в груди. Пространство вокруг мыши смазалось, меня крутануло, и я с хрипом проснулся в приюте, судорожно хватая ртом воздух.

Получается, что отделение сознания и прямое удалённое управление марионетками действительно возможны! Удивительно. Ещё на первом курсе я забросил некромантию, посчитав её чем-то бесполезным — забавной нуарной игрушкой для Тёмных лордов, годящейся максимум для последней линии охранного периметра. Но теперь... Если у меня выкроится время, стоит всё-таки плотнее изучить литературу по этой теме в Выручай-комнате.

В финансовом плане лето тоже вышло продуктивным. После моих подработок в лавке Арчи у меня скопилась кругленькая сумма — чуть больше пятисот фунтов, почти половина годового оклада какого-нибудь рабочего или строителя. Колоссальные карманные деньги для двенадцатилетнего ребёнка, но капля в море для действительно серьёзных дел. Больше всего мне капало за починку сломанных предметов роскоши и сложных механизмов — часов всех размеров и видов, зеркал в серебряных оправах, музыкальных шкатулок, сломанной старинной мебели и тому подобного. Арчи лишних вопросов не задавал, молча забирая свой процент, и я со временем перестал шифроваться, принимаясь за любые вещи, которые даже чисто теоретически не мог починить простой ребёнок.

А вот с Грейнджером случилась небольшая война. Не знаю, какая муха его укусила, но я с огромным трудом смог уговорить его собрать мне учебные материалы для выпускных классов перед экзаменами O-level. Директор долго упирался, но в итоге я пообещал приехать на зимние каникулы, чтобы мы окончательно решили вопрос со сдачей экзаменов экстерном. Взамен перед самым отъездом мне пришлось выдержать двухчасовую лекцию о важности здоровья, недопустимости перегрузок для молодого организма и краткий курс по безопасности. Никуда не лезть, с посторонними не общаться, слушаться преподавателей...

Майкл под моим пристальным взглядом всё-таки взялся за упражнения по окклюменции. Диана же, увидев содержимое моих конспектов, неожиданно загорелась интересом и сама начала практиковать «медитации», как она это назвала. Любопытно, что из этого получится через год, если они, конечно, не бросят занятия.

Время приближалось к половине одиннадцатого. Несколько детей со здоровыми сундуками уже уверенно прошли сквозь стену, пора было выдвигаться и мне. Дежурившие авроры пропустили меня без единого слова, но проводили очень внимательным, тяжёлым взглядом.

Обходя группки прощающихся родителей, я задумчиво прошёл вдоль перрона и, хмыкнув, свернул в вагон Рейвенкло. Моё старое купе, к счастью, оказалось абсолютно свободным. Я довольно расположился на мягком сиденье и, выудил из сумки увесистый том «Повелителя мух» Уильяма Голдинга, одно из обязательных произведений по программе Английской литературы. То что надо перед поездкой в закрытое учебное заведение с кучей детишек.

Я полностью расслабился и с головой погрузился в чтение, когда дверь купе резко и с оглушительным стуком распахнулась. От неожиданности я даже вздрогнул.

В проходе стояла Сивилла Трелони. Она вытянулась в струнку, запрокинув голову, и медленно, с механической заторможенностью повернулась в мою сторону. Её лицо было абсолютно отстранённым, бледным и лишённым каких-либо эмоций, а за огромными стёклами круглых очков глаза были жутковато закачены вверх, открывая белки.

Загробным, утробным голосом, от которого у меня по спине пробежали мурашки, она заговорила:

— Тьма… тьма приближается… Тянутся цепи из прошлого и ведут тень из забытых времён… Он придёт, и на старых костях водрузится твердыня и Трон, что построят живые по слову Владыки… Границы падут и вечные стражи, что шёпотом плачут, уйдут на покой под землёй. Грядущее несёт погибель тем, кто осмелится встать на пути. Тьма приближается…

Я буквально опешил, во все глаза уставившись на неё. Но не успел я выдавить из себя ни слова, как дверь захлопнулась с такой же яростной силой, как и открылась. Секунд десять я сидел не шевелясь, тупо глядя на полированное дерево, а потом вскочил и рванул следом.

Сразу за дверью я наткнулся на Сивиллу. Она скрючилась в три погибели, уткнувшись лицом в ладони, сорванные с носа очки сиротливо болтались в руке, а сама она мелко, судорожно тряслась.

— Сивилла! — я подлетел к ней. — Что с тобой? Эй, ты меня слышишь?!

Я силой отвёл её руки от лица, пытаясь заглянуть в глаза, и вдруг осёкся.

— Ха-ха-ха! О-олдридж!.. — выдавила она, вытирая выступившие слёзы. — Ты бы... ты бы видел своё лицо! У тебя были такие круглые глаза! Как два галлеона! Ха-ха-ха!

* * *

ть! Эта... мелкая...

— Ты…! — я буквально затащил её в купе вместе с багажом и захлопнул дверь. — Ты вообще соображаешь, что творишь? Я чуть инфаркт не схватил!

Спокойный год? Учёба? Да я с этими хогвартскими детишками поседею раньше, чем Волдеморт вообще решит напасть на Министерство! Или просто убью кого-нибудь.

Сивилла, продолжая хихикать, плюхнулась на сиденье напротив и водрузила очки обратно на переносицу.

— Ну прости, Джон, ха-х, я просто не удержалась. Я заметила тебя ещё на платформе, когда ты шёл к вагонам, и решила проследить. А поскольку в этом году у нас начинаются Прорицания, мне нужно... ну, тренироваться, понимаешь? Создавать правильный образ!

— А очки тебе зачем? — раздражённо буркнул я. — Тоже для образа?

— Да нет, — она махнула рукой. — Зрение за лето начало немного портиться, расплывается всё вдали. Это семейное, бабушка тоже всю жизнь в них ходила. А ведь ты мне поверил! Правда ведь?

Я только покачал головой и сел обратно, убрав книгу. Спокойно, Джон, всё хорошо. Просто маленькая пр-р-ророчица, чтоб её, начинает входить в понравившуюся роль. И как только эта оторва попала к воронам?

Поезд тем временем мягко дернулся и, издав прощальный гудок, медленно покатился прочь от платформы. Дверь купе снова открылась, на этот раз воровато. В щель заглянул Эдгар Боунс. Окинув взглядом нашу компанию, хаффлпаффец откровенно просиял и быстро, как шпион на задании, прошмыгнул внутрь, закрыв за собой дверь заклинанием.

— Фух, привет! — Эдгар плюхнулся на сиденье рядом со мной и с любопытной ухмылкой осмотрелся. — А что это вы тут делаете? Олдридж, это же кажется вагон Рейвенкло, не? Чего нас опять сюда занесло?

Я задумчиво почесал подбородок, выдержал театральную паузу, после чего многозначительно поднял указательный палец вверх и пародируя старосту Фосетта веско произнёс:

— Это Традиция, Боунс.

Эдгар слегка подвис, переваривая эту глубокую мысль. Он медленно, словно пробуя слово на вкус, повторил:

— Традиция... Да. Точно. Мы едем здесь второй год подряд, значит... Это традиция!

— Тебе это всё равно не поможет, — хмыкнула Трелони, которая по своей личной «традиции» уже вовсю раскладывала на столике кучу каких-то свёртков, пакет с печеньем и парочку термосов.

Я посмотрел на них обоих и понял, что пропустил какую-то местную историю, но уточнять не стал. Вместо этого просто откинулся на спинку и улыбнулся.

— А вообще, вагон Рейвенкло — самый свободный. Здесь хотя бы никто не носится по коридору с дикими криками и не требует отчёта о том, как прошло моё лето. Можно спокойно почитать. Относительно спокойно конечно, — я покосился на ухмыляющуюся Трелони.

Больше нас за всю дорогу никто не побеспокоил, хотя пару раз в дверь купе кто-то упорно ломился. Уже на станции Хогсмид, когда мы шумно рассаживались по каретам, запряженным невидимыми фестралами, к нам присоединились Браун с Твид. Остальная же часть нашей компании нашла нас уже в Большом зале, за столом Хаффлпаффа.

Кстати о фестралах! Я как-то совсем подзабыл об этих животинках и вспомнил о них только когда мы вышли к каретам. И лишь тогда осознал, что не вижу ни единого силуэта — одни лишь кареты, без лошадей. Забавно, но я до этого момента свято верил, что моя «сила» и близость к смерти автоматически дают мне эту плюшку, ан нет.

— Вы просто не представляете, что я пережил этим летом! — вполголоса, но с неподдельным трагизмом жаловался Браун, пока мы ждали начала распределения первокурсников. — Отец заставлял меня учиться! Меня — учиться! — столько боли и искреннего возмущения было в его голосе. — Сказал, что «надо получить нормальное, обычное образование», «одной магией ты ничего не добьешься в жизни», — передразнил он родителя.

Твид слушала его стенания и сочувственно кивала, Эбигейл сидела как на иголках, нервно перебирая край мантии, и, кажется, вообще плохо воспринимала окружающую действительность. Эбботт же, который пришел самым последним, отделившись от компании слизеринцев, сидел сычом и угрюмо ковырял стол вилкой, будто мы внезапно вернулись в самое начало первого курса.

Распределение пролетело быстро, оставив после себя в памяти лишь несколько знакомых по канону фамилий. На Слизерин отправились Уолден Макнейр и Бернард Трэверс. На Гриффиндор же ушел Кингсли Бруствер. Живой, крепкий паренек, ставший настоящим темным пятном среди первогодок, он мгновенно притягивал к себе взгляды и шепотки.

— Вейн, Дориан! — вызвала Макгонагалл.

К табурету вышел важный, насупленный брюнет с упрямым подбородком.

— РЕЙВЕНКЛО!

— Твой родственник? — тихо спросил я у Эбигейл.

— Брат, — тяжело вздохнула она. — А я ведь говорила ему поступать к нам, на Хаффлпафф. Но чего я, в принципе, ещё ожидала? Он самый настоящий ворон, до мозга костей.

— Ну, хорошо хоть не гриф, — тихо пошутил я, заставив её слабо улыбнуться.

После распределения слово взял Дамблдор.

— Приветствую вас, старых и новых обитателей нашего замка! Прошлое лето осталось позади, и Хогвартс вновь открывает свои двери для тех, кто жаждет знаний. Для первокурсников хочу сказать: вы сделали первый шаг на долгом и удивительном пути. Для остальных — добро пожаловать домой!

Зал взорвался аплодисментами, шумно приветствуя директора. Преподаватели присоединились к ученикам, с улыбками переговариваясь о чем-то своём.

— А теперь, — продолжил Дамблдор, когда аплодисменты утихли, — позвольте представить вам нашего нового заведующего хозяйством — мистера Аргуса Филча.

К преподавательскому столу из тени вышел угрюмый, лысеющий мужчина лет тридцати-тридцати пяти. У него были острые, черты лица и жидкие, неопрятные тёмные волосы, едва прикрывавшие уши и зачёсанные назад.

— Помимо прочего, мистер Филч также будет следить за внутренним распорядком, — мягко добавил директор. — Поэтому... напоминаю вам, дорогие мои, что нахождение за пределами гостиных после отбоя строго запрещено. Как и прогулки по Запретному лесу возле школы.

Дамблдор многозначительно наклонил голову в сторону нашего стола и посмотрел прямо на нас поверх своих очков. Вокруг тут же раздались редкие, понимающие смешки от старшекурсников-хаффов.

— Разумеется, это касается и свиданий ночью на Астрономической башне, — в ответ на это по залу прошел легкий, разочарованный гул, особенно громкий со стороны Гриффиндора, на что директор довольно усмехнулся.

— Мистер Филч, прошу.

Новый смотритель с сухим кивком примостился на самый край преподавательского стола.

— И наконец, — Дамблдор снова привлек к себе внимание, — пожалуйста, поприветствуйте нашего нового преподавателя по Защите от Тёмных Искусств — профессора Игоря Каркарова!

Зал встретил нового профессора вежливыми аплодисментами. Я захлопал чисто на автомате, но внутри меня в этот момент завязался тугой узел из шока и недоумения.

Каркаров? Серьезно?!

Ему было от силы лет тридцать. Щеголеватый, подтянутый, одетый в дорогую темно-бордовую мантию с меховой оторочкой. Его аккуратная, коротко подстриженная острая бородка и легкая, едва заметная улыбка создавали образ изысканного иностранца. Он вежливо поклонился залу, заставив сверкнуть массивный перстень на пальце.

— Мистер Каркаров приехал к нам из Восточной Европы, — пояснил Дамблдор. — В свое время он с отличием окончил Дурмстранг и любезно согласился поделиться с нами своим уникальным опытом и взглядом на магические дисциплины. Надеюсь, его уроки будут для вас крайне познавательными.

Даже не сомневаюсь в этом.

Чему может научить одиннадцатилетних детишек будущий Пожиратель смерти? По канону Каркаров всегда казался мне трусливым, скользким типом, умеющим только вымаливать пощаду. Но сейчас, глядя на этого уверенного в себе, холёного мужчину, я понимал: трусы не входят в ближний круг Тёмного Лорда и не становятся директорами Дурмстранга. В магии он точно соображал, и соображал неплохо. Но зачем Дамблдор пригласил его в школу? Скорее всего, он просто не знает и пока не представляет себе масштабов сети Реддла.

Народу в этом году поступило ощутимо меньше, чем в прошлом. К Хаффлпаффу присоединились всего десять человек. Какой-то смутный ментальный отклик у меня вызвали только двойняшки Макмиллан, Дункан и Фиона, а также совсем зашуганный мальчишка по имени Томас Белби. А вообще, мне уже слегка надоело оценивать всех встречающихся людей по критерию «этот канонный, а этого не знаю». В конце концов, магический мир не ограничивается списком имён из книг и фильмов.

К воронам в этот раз ушло и того меньше — всего пятеро. Видимо, магическую науку Альбиона в скором времени ждет серьезный кризис. Остальных тридцать с лишним человек примерно поровну поделили между собой змеи и львы. И что им всем спокойно не живется?

На следующий день, сразу после окончания уроков, всю нашу компанию в дальнем углу гостиной собрал Эбботт. Было видно, что происходящее ему не нравится. Очень сильно не нравится. Парень нервно огляделся по сторонам, шумно вздохнул, но все-таки взял слово:

— Отец… он очень долго со мной говорил перед отъездом, — начал Эдмунд тихо. — На него это не похоже. Обычно он краток. Но… какая-то ерунда творится.

— Какая именно? — осторожно спросила Эбигейл.

Эбботт на мгновение запнулся, подбирая слова.

— Я не знаю, можно ли мне говорить об этом, но вроде и не запрещали, так что... В общем, сейчас идет очень сильное давление некоторых чистокровных семей на Министерство и Визенгамот. Выдавливают из власти всех, кто недостаточно... кто не разделяет их взглядов.

— Дай угадаю: «чистота крови», ограничение прав маглорождённых? — вздохнул я.

— В целом — да, — Эдмунд мрачно на меня посмотрел. — О таком всегда говорят, но сейчас это делают очень громко и такие волшебники, которых нельзя игнорировать. Наша семья вроде как старается держаться в стороне от всего этого, но отец сказал в случае чего держаться союзников.

— А кто союзники? — я заинтересовался.

— Гринграссы, Флинты, Боунсы, — перечислил Эдмунд. — Роджер Гринграсс учится с нами на одном курсе. Флинты — один на седьмом, его зовут Кассиус, и Валерия на пятом. Все на Слизерине. Ну а Боунсов вы и так знаете. Наши родители этим летом специально собирались вместе, перезнакомили нас всех на всякий случай.

Наши оптимисты, я имею в виду Розмари и Оливера, слегка приувяли, а Эбботт тем временем повернулся ко мне.

— Я к чему это всё… Джон, — после посмотрел на Брауна. — И Оливер. Вы будьте осторожнее, ладно? Браун, ты полукровка, а Олдридж вообще под ударом. В замке вряд ли что-то случится, всё-таки тут Дамблдор, а вот в мире маглов могут быть проблемы. Я слышал, как родители обсуждали с мистером Боунсом какие-то нехорошие слухи о пропавших людях.

В нашем уголке гостиной на несколько секунд воцарилась гнетущая тишина.

— А про нашего нового профессора ЗОТИ твой отец ничего не говорил? — решил уточнить на всякий пожарный.

Эдмунд удивлённо поднял брови.

— Нет. А с этим-то что не так?

Я немного помолчал, подбирая слова, а потом медленно выдал:

— Я слышал, что он как раз из тех, кто эти взгляды разделяет. Или, по крайней мере, выбрал эту сторону. Только не ссылайтесь на меня, если кто спросит, — серьёзно попросил я, обведя ребят пристальным взглядом. — И спасибо за предупреждение, Эдмунд. Я буду иметь это в виду.

Эбигейл посмотрела на меня с лёгким беспокойством, а Эдмунд нахмурился ещё сильнее, пытаясь переварить новую информацию.

— Ты точно уверен?

— Не на сто процентов, — честно ответил я. Не знаю, присоединился ли он уже к Волдеморту, или сделает это в скором времени. — Но достаточно, чтобы быть осторожным.

Мы опять немного помолчали, а потом тихо разошлись по своим делам. Девочки утащили Оливера заедать стресс на кухню — про свои диеты они, похоже, благополучно забыли. Эд ушёл в спальню, а я, старательно отгоняя мрачные мысли, направился в библиотеку.

Можно хоть сто раз прокручивать в голове все эти угрозы и варианты будущего, которое от меня почти не зависит, но сейчас важнее всего настоящее. Не думаю, что взрослые маги так прямо начнут охоту на детей из обычного мира.

Экзамены, экзамены...

С точными науками у меня проблем никаких нет. Потихоньку освежаю информацию в голове и нарабатываю теоретическую и практическую базу. А вот иностранные языки и литература высасывали из меня все соки.

Французский и латынь требовали зубрёжки и постоянной практики. Я мог более-менее сносно читать и понимать текст, но вот с разговорной речью и правильным произношением всё было печально. А в английской литературе меня просто убивали колоссальные объёмы. К тому же нужно было не просто прочитать книгу, а разобрать её по косточкам: темы, символизм, характеры героев, социальный контекст, стилистические приёмы… И всё это описать в эссе, которые потом проверяют с пристрастием.

Такое количество книг мы с Грейнджером при всём желании не могли закупить в обычных магазинах. Так что вся надежда у меня была на Хогвартскую библиотеку.

Посмотрев на стопку из доброго десятка увесистых томов английской классики и мою откровенно кислую физиономию, мадам Пинс чуть ли не пальцем у виска покрутила. Наверное, с её точки зрения я выглядел очень странно: на первом курсе как бульдозер пёр по усложнённой магической программе, а сейчас стопками набираю обычную магловскую литературу, которую волшебники считают разве что «лёгким чтением для развлечения».

Ну и ладно. В этом году уважаемые учителя и персонал Хогвартса смогут от меня отдохнуть. А пока, загрузившись книгами, я поспешил обратно в гостиную Хаффлпаффа — подальше от внимания других факультетов, чтобы лишний раз не мозолить магам глаза своими «неправильными» книжками.

Интерлюдия. Эдвард Грейнджер

Первого сентября, окончательно разобравшись со всеми своими воспитанниками, распределив их по школам и подписав последние ведомости, директор Сент-Освальда наконец-то выдохнул. Сидя в своем тихом кабинете, Эдвард налил себе чашку остывающего кофе и невольно вспомнил одного своего подопечного, который в это самое время мчался на каком-то странном поезде обратно в Шотландию.

Грейнджер задумчиво побарабанил пальцами по столу. Этот упёртый, не по-детски серьезный мальчишка заставил-таки его выдать комплект учебников для выпускных классов. И почему-то Эдварду казалось, что Джон действительно может осилить эту сумасшедшую программу. Неизвестно, чему их там вообще учат в этой его закрытой школе, но Олдридж впитывал любые знания как губка.

На следующий день, второго сентября, Грейнджер оставил приют на своего заместителя и отправился в Сити. Офис Уильяма Барроу располагался на верхнем этаже старомодного, но ухоженного здания неподалёку от Банка Англии. Мэри, его миловидная секретарша, при виде Эдварда лишь кивнула и жестом показала, что можно заходить не докладывая.

— Эдвард! Какими судьбами? — солидный пятидесятилетний мужчина в безупречном костюме-тройке, оторвался от бумаг и искренне улыбнулся, поднимаясь навстречу старому другу. Они были знакомы еще со времен Оксфорда.

— Здравствуй, Уильям. Нашелся свободный час между бесконечными отчетами Министерства образования, — Грейнджер крепко пожал ему руку и присел в глубокое кожаное кресло.

Барроу тут же нажал кнопку на селекторе:

— Мисс Кёртис, будьте добры, заварите нам крепкого чаю. Из тех запасов, что привезли со складов в Ост-Индии, — а после повернулся к Грейнджеру. — Рад тебя видеть. Ну, рассказывай, как твои оболтусы? Год начался спокойно?

— Вполне, — Эдвард мягко улыбнулся. — Но я смотрю ты весь в делах, поэтому сразу перейду к делу. Как поживает траст Олдриджа? Что там с делами его покойного отца?

При упоминании этой фамилии Барроу моментально скривился.

— Ради всего святого, Грейнджер, не напоминай мне об этом ночном кошмаре! Для меня этот траст — как пудовая гиря на шее. Моя контора ведет дела небольших частных фирм: я занимаюсь контрактами, судами и налогами, а не ковыряюсь с семейными наследствами! Если бы этот лис Кристофер перед смертью не зафиксировал завещание и не заставил меня под присягой согласиться стать единственным управляющим... Я ведь согласился чисто из уважения к нему и Элизабет! — Барроу на секунду замолчал, его лицо опечалилось, а в голосе прорезались горестные нотки. — Никто из нас всерьез не думал, что всё обернется вот так. Если бы мы только знали…

В кабинет тихо вошла секретарша, поставила на стол поднос с чайником, двумя чашками и блюдцем печенья, и так же бесшумно удалилась.

— Хорошо хоть ты согласился взять мальчишку под крыло, — сказал он уже спокойнее. — Я перед Кристофером был бы в долгу, если бы он болтался по каким-нибудь дрянным приютам.

— Ты мог бы хоть раз навестить его, Уильям. Чисто из формальности. Джон уже не один раз спрашивал про своего законного поверенного.

— О нет, уволь, — Барроу сделал глоток обжигающего чая и снова поморщился. — Я корпоративный юрист, а не нянька, чтобы подтирать сопли осиротевшим детишкам. Деньги капают на счет приюта вовремя? Вовремя. Одежда, учебники, медицинская страховка — всё оплачивается. Мальчик ни в чем не нуждается, и на этом мои обязанности заканчиваются.

— Видишь ли, какая штука, — Эдвард спокойно пригубил свой чай, внимательно наблюдая за другом. — Эти «детишки», как ты выразился, уже сейчас очень плотно интересуются своим наследством. Джон ясно дал мне понять, что хочет лично участвовать в управлении деньгами траста.

Барроу от неожиданности поперхнулся чаем и глухо, искренне расхохотался.

— Участвовать? Двенадцатилетний мальчишка?! Грейнджер, ты шутишь? Он хоть знает, как пишется слово «акция»? Пусть сидит за учебниками, играет в крикет и думает о девочках. Еще не хватало, чтобы ребенок путал мне отчетность.

— Я не договорил, — невозмутимо продолжил Грейнджер. — Я пообещал Джону, что лично обсужу это с тобой и уговорю прислушаться к его мнению. Но при одном условии: когда он сдаст экзамены O-Level.

Барроу недовольно заворчал, ставя чашку на блюдце:

— Было мне мало хлопот... Ладно, Эдвард, только ради нашей дружбы. Когда парню исполнится шестнадцать, и он предоставит мне свои экзаменационные листы с приличными баллами, мы вернемся к этому разговору. Но учти: в строго определенных рамках! Никаких серьезных решений до двадцати одного года он принимать не будет.

На что Грейнджер только ухмыльнулся и откинулся в кресле.

— Боюсь, Уильям, тебе придется пересмотреть свои сроки. Олдридж планирует сдать эти экзамены экстерном уже в следующем году. То есть грядущим летом.

Барроу замер с сигарой в руке.

— Ты шутишь.

— Нисколько.

— Эдвард, ему двенадцать лет! Да эти старые пердуны из экзаменационного совета его даже на порог не пустят!

— Не посмеют не пустить, — парировал Грейнджер. — Если вместе с Джоном на экзамен приеду я, как его законный представитель и директор аккредитованного заведения, а вдобавок — ты, как его личный юрист. Мы подадим документы экстерном, и у них не будет ни единого законного основания для отказа.

— Но сам экзамен... — Барроу всё еще ошарашенно качал головой. — Это же колоссальная нагрузка. И ты так и не сказал мне, в какую именно школу поступил Олдридж!

— Это специализированное закрытое заведение для особо одарённых детей. С очень жёсткими требованиями к конфиденциальности. Я не имею права называть его даже тебе. А насчет самих экзаменов можешь не переживать, — Грейнджер улыбнулся и поднялся с кресла, поправляя пиджак. — Олдридж феноменально умен и настолько же упрям. Впрочем, я тоже не собираюсь потакать детским капризам. Если на зимних каникулах он лично не покажет мне промежуточные результаты, сравнимые с выпускными, я сам не позволю ему позориться и принимать участие в этой авантюре.