Последнее лето детства (джен)

Гарри Поттер был, по всем измеримым меркам, совершенно обычным мальчиком. У него было стандартное количество конечностей, достаточно обычное лицо, чтобы не быть запоминающимся, и он жил в доме на Тисовой улице, который был по всем меркам почти вызывающе нормальным. Дом номер четыре с самого 1981 года, казалось, объявил войну самой концепции необычного.

Большую часть последнего нормального лета в своей жизни он, как обычно, провел в своей комнате, потому что прочие обитатели дома номер четыре дружно предпочитали чтобы он находился именно там. Замок на его двери закрывался не только изнутри, но и снаружи, что намекало на серьезность их предпочтений, хотя Гарри и не помнил чтобы этим замком кто-то когда-то пользовался.

Внизу Дадли смотрел телевизор с, мягко говоря, оглушающей громкостью. Гарри это не беспокоило. Шум был своего рода маскировкой. Обычный дом, обычный шум. Ничего особенного.

Он усвоил эту фразу довольно рано. Ничего особенного. Это был практически девиз семьи Дурслей, только раньше он думал что это относится только к садовым гномам и бежевой штукатурке. Как оказалось, в основном они имели в виду самого Гарри.

* * *

Осознание пришло когда Гарри было семь. Инцидент, как его уклончиво называли дядя Вернон и тетя Петуния на протяжении нескольких месяцев после, был связан с учительницей по имени мисс Фримли, проверкой правописания и внезапным, необратимым изменением цвеиа волос мисс Фримли из приличного пепельно-русого в оттенок яблока сорта Гренни Смит. Гарри не собирался этого делать. Он пытался вспомнить когда пишется буква c, а когда буква s, и мимолетно подумал, насколько же противный у мисс Фримли цвет волос. Этого хватило. Они позеленели, как будто в них внезапно завелся хлорофилл и начал ускоренный процесс фотосинтеза.

В классе воцарилась тишина. Тридцать детей уставились на нее. Затем в классе воцарился хаос, свойственный семилетним детям, только что увидевшим невозможное. Гарри на всякий случай толкнул своего соседа и спросил: — Ты тоже это видишь? — надеясь, что его голос звучит убедительно удивленным.

Никто, конечно, не имел никаких причин думать именно на него. Инцидент списали на бракованный шампунь. Но в тот вечер дядя Вернон вернулся домой с фабрики дрелей раньше обычного, и его лицо было такого цвета, как будто собиралось лопнуть. Он сказал что у них с Гарри сейчас будет Очень Серьёзный Взрослый Разговор и повел его на кухню. Он усадил Гарри за стол и поставил между ними две чашки чая и вот тут Гарри испугался по настоящему, потому что дядя Вернон никогда в жизни так не делал. Его чашка была большой, прочной и украшена логотипом буровой компании. Чашка Гарри была меньше, с бегущим мультяшным кроликом, который, казалось, глубоко сожалел о своем жизненном выборе.

— Ну что ж, — сказал Вернон. — Он выглядел так, будто собирался объяснять то, о чем ему ужасно не хотелось говорить, например, откуда берутся дети или почему правительство добавляет фтор в воду. — Вот это дело. С волосами.

Гарри ничего не сказал. Невинное моргание сменилось стоическим выражением лица военнопленного, которому предлагали сигареты.

— Не прикидывайся дурачком. Ты знаешь о чем я. Ты... — Вернон запнулся и глотнул чай, как будто от этого ему должно было стать легче. — Я скажу это только один раз. Ты не такой, как другие дети. У тебя есть сверхъестественные способности.

Вернон произнес эти слова так, как большинство людей произносят "уклонение от налогов" — со смесью страха, стыда и невольного уважения к их способности разрушать жизни.

— Спецслужбы, — продолжил Вернон, понизив голос до доверительного шепота, который, вероятно, был слышен в соседнем районе. — Они следят за нами. Они всегда следят. Ждут, когда кто-нибудь вроде тебя совершит ошибку и попадется им. И когда ты это сделаешь… — Он издал звук, похожий на звук пылесоса, заглатывающего носок. — Они приедут за тобой и увезут на эксперименты. В лабораторию к людям со скальпелями в белых халатах.

Гарри задумался над этим. В семь лет его представление о секретных службах было довольно расплывчатым и в основном основывалось на телевизионных программах, в которых привлекательные люди в водолазках обменивались многозначительными взглядами в столицах Восточной Европы. Но суть была ясна. Это объясняло все.

Это объясняло странные мелкие происшествия, которые всегда его преследовали, и то, как тетя Петуния вздрагивала, когда кто-то задавал слишком много вопросов о ее сестре, и почему она так боялась когда кто-то незнакомый подходил к ним с Гарри на улице и почему Дурсли относились к обычной жизни с пылом религиозного призвания. Они боялись за него. Они пытались его защитить. Где-то там, в каком-то правительственном ведомстве без названия и с неограниченным многомиллионным бюджетом, составлялся список. И в этом списке красными чернилами, были отмечены все, кто выделялся. Все, кто отличался от других. Все кто мог перекрасить волосы своих учителей в оттенок, не встречающийся в природе.

— Я понял, — сказал Гарри. — Это надо держать в секрете. Любой ценой.

Вернон выдохнул с облегчением. Он явно готовился к слезам, вопросам или, возможно, очередному инциденту, связанному со спонтанным изменением цвета.

— Молодец. Вот это то, что нужно. Сливайся с толпой. Будь обычным. Это ключ к безопасности.

— Я понял, — сказал Гарри. И он действительно понял. Он жил в доме, который, на самом деле был бункером в тайной войне против теневых структур. Он понял, что тетина одержимость уборкой это защита периметра. Он понял, что ненависть его дяди к воображению это оперативная безопасность.

* * *

В доме Дурслей к теме Лили и Джеймса Поттеров относились с той дипломатической осторожностью, которая обычно проявлялась государствами в отношении спорных территорий или тётей Петунией в отношении проблем тети Мардж с алкоголем.

Петуния никогда не говорила о Джеймсе. В этом не было ничего необычного. Петуния никогда не рассказывала о многом, включая свои чувства, детство и точные обстоятельства знакомства с Верноном. В основном история включала в себя о сломанную машину, ливень и героическое предложение Вернона отбуксировать её, но детали менялись в зависимости от того, сколько хереса было выпито.

Но с Лили все было по другому. Имя Лили порой витало в воздухе, когда Петуния думала, что рядом никого нет. Гарри узнал об этом случайно, когда оказался не в том месте в нужное время.

Ему было восемь лет когда он не пошел в школу из-за простуды, которая либо действительно случилась с ним очень невовремя, либо стала стратегическим шагом, чтобы избежать контрольной по математике, к которой он не готовился. Он сидел в гостиной, завернутый в одеяло, пахнущее лавандой и легкой тревожностью, с чашкой чая в руках, зеленого пополам с черным, который Петуния считала лучшим лекарством от простуды и практически от всего остального.

Он наблюдал, как Петуния разбирала коробки со старыми вещами. На дне коробки оказалось несколько фотографий в рамках, и Гарри заинтересовался ими. За исключением Дадли, фотографий у них в доме было мало, как Гарри теперь понимал, из соображений безопасности, хотя дядя Вернон время от времени упоминал что в его детстве у них не было денег на такие глупости.

Фотографии из коробки были обычными: Вернон на корпоративном пикнике, похожий на моржа рубашке, Дадли на разных стадиях сферического развития, сама Петуния, всегда на краю кадра, словно не совсем доверяя камере, иногда даже Гарри вместе с кем-то из них.

А затем тетя застыла с фотографией в руке и у неё задрожали губы. Она посмотрела на Гарри, как будто оценивая что-то, и наконец протянула фотографию ему.

— Это твоя мать, — сказала она изменившимся голосом и отвернулась. — Ей здесь пятнадцать.

На фотографии была тетя Петуния, молодая и весёлая, такая, какой Гарри ее никогда не видел, а рядом с ней стояла девочка с волосами настолько рыжими, как будто они в любую минуту могли загореться. Взгляд зеленых глаз прямо в камеру недвусмысленно намекал что она могла постоять за себя, да и не только за себя.

Они стояли в саду, заметил Гарри. Или в том, что когда-то было садом, а теперь, судя по состоянию клумб, превратилось в место интенсивной сельскохозяйственной войны. Растения вокруг них процветали с почти агрессивным энтузиазмом, как будто им угрожало вымирание, и они решили дать отпор.

— Она любила наш сад, — выговорить тётя с видимым трудом. Гарри пожалел, что они так и не познакомились. У нее был надёжный вид и они, скорее всего, поладили бы. Вслух он ничего не сказал. По его опыту, именно молчание чаще всего подталкивало взрослых говорить больше, чем они собирались. Опыт его не подвёл.

— У меня их было больше, раньше, — сказала тётя. — Но потом мы поссорились и я их все сожгла. Я хотела помириться, но тут случилось...

— Случилась авария, — подсказал Гарри. Про аварию он знал хорошо. У остался шрам на лбу от осколков стекла и тетя всегда следила чтобы он прикрывал его волосами.

Тетя кивнула и её взгляд напомнил ему захлопнувшуюся дверь. Она больше ничего не скажет, понял Гарри. Но она оставила ему фотографию. Он хранил её на самом дне ящика стола. Рыжие волосы. Зеленые глаза. Поза, которая говорила "Меня не подвинешь".

Иногда, проснувшись рано утром, когда в доме царила тишина и тени словно замирали в ожидании, он задавался вопросом, не было ли у Лили особых способностей. Может быть, ей тоже прятаться и сливаться с толпой. Может быть, его родители не сумели спрятаться и до них добрались спецслужбы, а может, они даже не знали что им нужно прятаться. Он не спрашивал.

* * *

В доме Дурслей сказки и фэнтези считались контрабандой высшего порядка. Они были запрещены с большой буквы З. Волшебники, драконы и говорящие животные, по мнению дяди Вернона, находились всего лишь в шаге от неопознанного фургона, куда тебя могли запихнуть. Это была не метафора. Дядя Вернон, казалось, искренне верил, что где-то существовала правительственная схема, в которой "Читает книги о магии" вело прямо к "Расчленен в бункере" с промежуточной стадией "Допрошен людьми без чувства юмора".

Научная фантастика, как ни странно, была разрешена. Это объяснялось тем, что научная фантастика технически была о машинах, космосе и вещах, которые вполне могли бы произойти, если бы достаточное количество мужчин в лабораторных халатах приложили к этому усилия. Дядя Вернон не доверял мужчинам в лабораторных халатах ни в малейшей степени, но у них, по крайней мере, были протоколы безопасности. Это был контролируемый риск. Дядя Вернон почти мог убедить себя, что космический корабль — это просто очень большой самолет. А самолеты, как всем известно, были совершенно обычным делом.

Поэтому Гарри читал сказки только в школьной библиотеке, к которой Дадли никогда не подходил даже близко. Его книжная полка дома прогибалась под весом потрепанных бумажных томов с названиями типа Звездные рейдеры Внешнего Кольца, Плутониевый фактор и Галактический патруль: Месть Пустоты. Каждую новую книгу он читал запоем, выныривая на дневной свет с ошеломлением человека, ставшего свидетелем падения и возрождения галактических империй между математикой и географией.

Дадли такой расклад полностью устраивал, отчасти потому, что интерес Дадли к художественной литературе ограничивался экраном телевизора и редкими комиксами, в которых взрывов было больше, чем диалогов, а отчасти потому, что когда Гарри читал, это означало что он сидел в своей комнате, а Дадли предпочитал, чтобы он находился именно там. Телевизор в гостиной оставался суверенной территорией Дадли, царством мелькающих красок и драматических звуковых эффектов, где супергерои в плащах и трико сражались со злодеями, которые по причинам, так и не получившим должного объяснения, хотели уничтожить те самые города, в которых они, предположительно, делали покупки.

Именно благодаря телевизионной зависимости своего кузена Гарри нашел второе самое важное культурное влияние в своей жизни.

В начале Дядя Вернон пытался запретить программы о супергероях. Он очень старался их запретить после того, как однажды увидел там летающего человека в красных трусах. Но Дадли, когда ему отказывали в желаемом, превращался в настоящую стихию. Он становился непредсказуемым. В этот раз он совершенно не свойственным для себя образом привел логические доказательства что супергерои не имеют к магии никакого отношения. Супермен был инопланетянином, у Бэтмена были гаджеты а Человека-паука укусил радиоактивный паук, что было практически лабораторным инцидентом в результате научного эксперимента. Это была не магия, это были мутации, технологии и внеземная биология. Дядя Вернон был настолько растерян, услышав такие слова от собственного сына, что неохотно согласился на супергероев, бормоча о плачевном состоянии современного телевещания.

Гарри, который смотрел эти программы со своего привычного места на периферии гостиной, обнаружил в себе чувство, которому он не сразу смог подобрать название. Он видел, как Супермен поднимает машины, Бэтмен исчезает в тенях, а Человек-паук раскачивается между небоскребами, и что-то в его груди совершало сложный акробатический маневр, похожий на узнавание.

Там, на мерцающем экране, были люди, похожие на него.

Это было откровение такой величины, что Гарри, понадобилось сесть и методично выпить целый стакан воды. Бэтмен был человеком, который притворялся нормальным, но таковым не являлся. Супермен был человеком, который притворялся нормальным, но таковым не являлся. Человек-паук был подростком, который притворялся нормальным, но таковым не являлся, и который, к тому же, жил с дядей и тётей, у которых были проблемы с банком, отчего он был для Гарри почти болезненно понятным.

Они жили двойной жизнью. Они носили маски. Они скрывали свои способности от окружающих не потому, что им было стыдно, а потому что раскрыть себя было бы опасно. Не только для них. Для всех.

А потом… потом они вышли и стали использовать свои способности, врождённые или приобретенные благодаря радиоактивному пауку. Они не прятались в темноте, ожидая прибытия фургона. Они надевали костюмы и шли людей. А что, думал он, лежа в постели, пока потомки паука на потолке плели новые паутины, что если ему не нужно было просто прятаться? Что если эти способности были не проклятием, которое нужно скрывать, а… призванием? Ответственностью? Возможностью сделать что-то важное? Страх дяди Вернона был реальным и практичным, и касался хирургических инструментов, но дядя Вернон никогда не рассматривал возможность ношения маски.

У Гарри возникло то, что он позже описывал отстраненным, клиническим тоном, который он предпочитал использовать для неудобных тем, как нормальное увлечение. Он коллекционировал комиксы с рвением средневекового монаха, оберегающего тексты от апокалипсиса, пряча их за фальшивой панелью в своем шкафу, которую он смастерил из сломанной полки и интуитивного понимания плотницкого дела. Иногда по ночам он лежал и думал, что если ему удастся как следует научиться пользоваться своими способностями, однажды он сам найдёт секретную лабораторию с людьми в белых халатах, и позаботится о том, чтобы они больше никогда никого не нашли.

Это была хорошая мечта, хоть и тайная. Она занимала примерно столько же места в голове Гарри, что и другая мечта, та, о которой можно было говорить вслух если его спрашивали кем он хочет быть. Эти две мечты вполне гармонично соседствовали друг с другом в его голове, хоть и не всегда соглашались друг с другом.

По крайней мере, мечта о писательской карьере казалась реалистичной. Гарри, по словам его учителей, в академическом смысле был гуманитарием. Слова делали то, чего он от них хотел. Языки гнулись в его руках. На английском языке он писал эссе, которые заставляли миссис Грейсон останавливаться и зачитывать их вслух перед классом, что было закономерным результатом активного чтения. Его рассказ победил на конкурсе и попал в детскую газету, что вызвало у тети Петунии умеренную гордость. Французский давался ему так легко, что учитель даже косился на него с подозрением. Его оценки были превосходными. Он был одним из лучших в классе.

Единственными предметами, которые отказывались сотрудничать, были математика и естественные науки, которые, казалось, работали по принципам, вступающие в активное противоречие с работой мозга Гарри. Числа ускользали от него, как мокрое мыло. Формулы перестраивались сами собой, когда он не смотрел. Горелки, когда он к ним прикасался, имели свойство производить пламя в оттенках, не встречающихся ни в одном учебнике, что было совсем некстати, когда ты пытаешься выглядеть нормально.

К счастью, для точных наук у него были друзья.