Последнее лето детства (джен)

Гарри Поттер был, по всем измеримым меркам, совершенно обычным мальчиком. У него было стандартное количество конечностей, достаточно обычное лицо, чтобы не быть запоминающимся, и он жил в доме на Тисовой улице, который был по всем меркам почти вызывающе нормальным. Дом номер четыре с самого 1981 года, казалось, объявил войну самой концепции необычного.

Большую часть последнего нормального лета в своей жизни он, как обычно, провел в своей комнате, потому что прочие обитатели дома номер четыре дружно предпочитали чтобы он находился именно там. Замок на его двери закрывался не только изнутри, но и снаружи, что намекало на серьезность их предпочтений, хотя Гарри и не помнил чтобы этим замком кто-то когда-то пользовался.

Внизу Дадли смотрел телевизор с, мягко говоря, оглушающей громкостью. Гарри это не беспокоило. Шум был своего рода маскировкой. Обычный дом, обычный шум. Ничего особенного.

Он усвоил эту фразу довольно рано. Ничего особенного. Это был практически девиз семьи Дурслей, только раньше он думал что это относится исключительно к садовым гномам и бежевой штукатурке. Как оказалось, в основном они имели в виду самого Гарри.

* * *

Осознание пришло когда Гарри было семь. Инцидент, как его уклончиво называли дядя Вернон и тетя Петуния на протяжении нескольких месяцев после, был связан с учительницей по имени мисс Фримли, проверкой правописания и внезапным, необратимым изменением цвета волос мисс Фримли из приличного пепельно-русого в оттенок яблока сорта Гренни Смит. Гарри не собирался этого делать. Он пытался вспомнить когда пишется буква c, а когда буква s, и мимолетно подумал, насколько же противный у мисс Фримли цвет волос. Этого хватило. Они позеленели, как будто в них внезапно завелся хлорофилл и начал ускоренный процесс фотосинтеза.

В классе воцарилась тишина. Тридцать детей уставились на нее. Затем в классе воцарился хаос, свойственный семилетним детям, только что увидевшим невозможное. Гарри на всякий случай толкнул своего соседа и спросил: — Ты тоже это видишь? — надеясь, что его голос звучит убедительно удивленным.

Никто, конечно, не имел никаких причин думать именно на него. Инцидент списали на бракованный шампунь. Но в тот вечер дядя Вернон вернулся домой с фабрики дрелей раньше обычного, и его лицо было такого цвета, как будто собиралось лопнуть. Он сказал что у них с Гарри сейчас будет Очень Серьёзный Взрослый Разговор и повел его на кухню. Он усадил Гарри за стол и поставил между ними две чашки чая и вот тут Гарри испугался по настоящему, потому что дядя Вернон никогда в жизни так не делал. Его чашка была большой, прочной и украшена логотипом его компании. Чашка Гарри была меньше, с бегущим мультяшным кроликом, который, казалось, глубоко сожалел о своем жизненном выборе.

— Ну что ж, — сказал Вернон. — Он выглядел так, будто собирался объяснять то, о чем ему ужасно не хотелось говорить, например, откуда берутся дети или почему правительство добавляет фтор в воду. — Вот это дело. С волосами.

Гарри ничего не сказал. Невинное моргание сменилось стоическим выражением лица военнопленного, которому предлагали сигареты.

— Не прикидывайся дурачком. Ты знаешь о чем я. Ты... — Вернон запнулся и глотнул чай, как будто от этого ему должно было стать легче. — Я скажу это только один раз. Ты не такой, как другие дети. У тебя есть сверхъестественные способности.

Вернон произнес эти слова так, как большинство людей произносят "уклонение от налогов" — со смесью страха, стыда и невольного уважения к их способности разрушать жизни.

— Спецслужбы, — продолжил Вернон, понизив голос до доверительного шепота, который, вероятно, был слышен в соседнем районе. — Они следят за нами. Они всегда следят. Ждут, когда кто-нибудь вроде тебя совершит ошибку и попадется им. И когда ты это сделаешь… — Он издал звук, похожий на звук пылесоса, заглатывающего носок. — Они приедут за тобой и увезут на эксперименты. В лабораторию к людям со скальпелями в белых халатах.

Гарри задумался над этим. В семь лет его представление о секретных службах было довольно расплывчатым и в основном основывалось на телевизионных программах, в которых привлекательные люди в водолазках обменивались многозначительными взглядами в столицах Восточной Европы. Но суть была ясна. Это объясняло все.

Это объясняло странные мелкие происшествия, которые всегда его преследовали, и то, как тетя Петуния вздрагивала, когда кто-то задавал слишком много вопросов о ее сестре, и почему она так боялась когда кто-то незнакомый подходил к ним с Гарри на улице и почему Дурсли относились к обычной жизни с пылом религиозного призвания. Они боялись за него. Они пытались его защитить. Где-то там, в каком-то правительственном ведомстве без названия и с неограниченным многомиллионным бюджетом, составлялся список. И в этом списке красными чернилами, были отмечены все, кто выделялся. Все, кто отличался от других. Все кто мог перекрасить волосы своих учителей в оттенок, не встречающийся в природе.

— Я понял, — сказал Гарри. — Это надо держать в секрете. Любой ценой.

Вернон выдохнул с облегчением. Он явно готовился к слезам, вопросам или, возможно, очередному инциденту, связанному со спонтанным изменением цвета.

— Молодец. Вот это то, что нужно. Сливайся с толпой. Будь обычным. Это ключ к безопасности.

— Я понял, — сказал Гарри. И он действительно понял. Он жил в доме, который, на самом деле был бункером в тайной войне против теневых структур. Он понял, что тетина одержимость уборкой это защита периметра. Он понял, что ненависть его дяди к воображению это оперативная безопасность.

* * *

В доме Дурслей к теме Лили и Джеймса Поттеров относились с той дипломатической осторожностью, которая обычно проявлялась государствами в отношении спорных территорий или тётей Петунией в отношении проблем тети Мардж с алкоголем.

Петуния никогда не говорила о Джеймсе. В этом не было ничего необычного. Петуния никогда не рассказывала о многом, включая свои чувства, детство и точные обстоятельства знакомства с Верноном. В основном история включала в себя о сломанную машину, ливень и героическое предложение Вернона отбуксировать её, но детали менялись в зависимости от того, сколько хереса было выпито.

Но с Лили все было по другому. Имя Лили порой витало в воздухе, когда Петуния думала, что рядом никого нет. Гарри узнал об этом случайно, когда оказался не в том месте в нужное время.

Ему было восемь лет и он не пошел в школу из-за простуды, которая либо действительно случилась с ним очень невовремя, либо стала стратегическим шагом, чтобы избежать контрольной по математике, к которой он не готовился. Он сидел в гостиной, завернутый в одеяло, пахнущее лавандой и легкой тревожностью, с чашкой чая в руках, зеленого пополам с черным, который Петуния считала лучшим лекарством от простуды и практически от всего остального.

Он наблюдал, как Петуния разбирала коробки со старыми вещами. На дне коробки оказалось несколько фотографий в рамках, и Гарри заинтересовался ими. За исключением Дадли, фотографий у них в доме было мало, как Гарри теперь понимал, из соображений безопасности, хотя дядя Вернон время от времени упоминал что в его детстве у них не было денег на такие глупости.

Фотографии из коробки были обычными: Вернон на корпоративном пикнике, похожий на моржа рубашке, Дадли на разных стадиях сферического развития, сама Петуния, всегда на краю кадра, словно не совсем доверяя камере, иногда даже Гарри вместе с кем-то из них.

А затем тетя застыла с фотографией в руке и у неё задрожали губы. Она посмотрела на Гарри, как будто оценивая что-то, и наконец протянула фотографию ему.

— Это твоя мать, — сказала она изменившимся голосом и отвернулась. — Ей здесь пятнадцать.

На фотографии была тетя Петуния, молодая и весёлая, такая, какой Гарри ее никогда не видел, а рядом с ней стояла девочка с волосами настолько рыжими, как будто они в любую минуту могли загореться. Взгляд зеленых глаз прямо в камеру недвусмысленно намекал что она могла постоять за себя, да и не только за себя.

Они стояли в саду, заметил Гарри. Или в том, что когда-то было садом, а теперь, судя по состоянию клумб, превратилось в место интенсивной сельскохозяйственной войны. Растения вокруг них процветали с почти агрессивным энтузиазмом, как будто им угрожало вымирание, и они решили дать отпор.

— Она любила наш сад, — выговорила тётя с видимым трудом. Гарри пожалел, что они так и не познакомились. У нее был надёжный вид и они, скорее всего, поладили бы. Вслух он ничего не сказал. По его опыту, именно молчание чаще всего подталкивало взрослых говорить больше, чем они собирались. Опыт его не подвёл.

— У меня их было больше, раньше, — сказала тётя. — Но потом мы поссорились и я их все сожгла. Я хотела помириться, но тут случилось...

— Случилась авария, — подсказал Гарри. Про аварию он знал хорошо. После неё у него остался шрам на лбу от осколков стекла и тетя всегда следила чтобы он прикрывал его волосами.

Тетя кивнула и её взгляд напомнил ему захлопнувшуюся дверь. Она больше ничего не скажет, понял Гарри. Но она оставила ему фотографию. Он хранил её на самом дне ящика стола. Рыжие волосы. Зеленые глаза. Поза, которая говорила "Меня не подвинешь".

Иногда, проснувшись рано утром, когда в доме царила тишина и тени словно замирали в ожидании, он задавался вопросом, не было ли у Лили особых способностей. Может быть, ей тоже приходилось прятаться и сливаться с толпой. Может быть, его родители не сумели спрятаться и до них добрались спецслужбы, а может, они даже не знали что им нужно прятаться. Он не спрашивал.

* * *

В доме Дурслей сказки и фэнтези считались контрабандой высшего порядка. Они были запрещены с большой буквы З. Волшебники, драконы и говорящие животные, по мнению дяди Вернона, находились всего лишь в шаге от неопознанного фургона, куда тебя могли запихнуть. Это была не метафора. Дядя Вернон, казалось, искренне верил, что где-то существовала правительственная схема, в которой "Читает книги о магии" вело прямо к "Расчленен в бункере" с промежуточной стадией "Допрошен людьми без чувства юмора".

Научная фантастика, как ни странно, была разрешена. Это объяснялось тем, что научная фантастика технически была о машинах, космосе и вещах, которые вполне могли бы произойти, если бы достаточное количество мужчин в лабораторных халатах приложили к этому усилия. Дядя Вернон не доверял мужчинам в лабораторных халатах ни в малейшей степени, но у них, по крайней мере, были протоколы безопасности. Это был контролируемый риск. Дядя Вернон почти мог убедить себя, что космический корабль — это просто очень большой самолет. А самолеты, как всем известно, были совершенно обычным делом.

Поэтому Гарри читал сказки только в школьной библиотеке, к которой Дадли никогда не подходил даже близко. Дома его книжная полка прогибалась под весом потрепанных бумажных томов с названиями типа Звездные рейдеры Внешнего Кольца, Плутониевый фактор и Галактический патруль: Месть Пустоты. Каждую новую книгу он читал запоем, выныривая на дневной свет с ошеломлением человека, ставшего свидетелем падения и возрождения галактических империй между математикой и географией.

Дадли такой расклад полностью устраивал, отчасти потому, что интерес Дадли к художественной литературе ограничивался экраном телевизора и редкими комиксами, в которых взрывов было больше, чем диалогов, а отчасти потому, что когда Гарри читал, это означало что он сидел в своей комнате, а Дадли предпочитал, чтобы он находился именно там. Телевизор в гостиной оставался суверенной территорией Дадли, царством мелькающих красок и драматических звуковых эффектов, где супергерои в плащах и трико сражались со злодеями, которые по причинам, так и не получившим должного объяснения, хотели уничтожить те самые города, в которых они, предположительно, делали покупки.

Именно благодаря телевизионной зависимости своего кузена Гарри нашел второе самое важное культурное влияние в своей жизни.

В начале Дядя Вернон пытался запретить программы о супергероях. Он очень старался их запретить после того, как однажды увидел там летающего человека в красных трусах. Но Дадли, когда ему отказывали в желаемом, превращался в настоящую стихию. Он становился непредсказуемым. В этот раз он совершенно не свойственным для себя образом привел логические доказательства что супергерои не имеют к магии никакого отношения. Супермен был инопланетянином, у Бэтмена были гаджеты а Человека-паука укусил радиоактивный паук, что было практически лабораторным инцидентом в результате научного эксперимента. Это была не магия, это были мутации, технологии и внеземная биология. Дядя Вернон был настолько растерян, услышав такие слова от собственного сына, что неохотно согласился на супергероев, бормоча о плачевном состоянии современного телевещания.

Гарри, который смотрел эти программы со своего привычного места на периферии гостиной, обнаружил в себе чувство, которому он не сразу смог подобрать название. Он видел, как Супермен поднимает машины, Бэтмен исчезает в тенях, а Человек-паук раскачивается между небоскребами, и что-то в его груди совершало сложный акробатический маневр, похожий на узнавание.

Там, на мерцающем экране, были люди, похожие на него.

Это было откровение такой величины, что Гарри понадобилось сесть и методично выпить целый стакан воды. Бэтмен был человеком, который притворялся нормальным, но таковым не являлся. Супермен был человеком, который притворялся нормальным, но таковым не являлся. Человек-паук был подростком, который притворялся нормальным, но таковым не являлся, и который, к тому же, жил с дядей и тётей, у которых были проблемы с банком, отчего он был для Гарри почти болезненно понятным.

Они жили двойной жизнью. Они носили маски. Они скрывали свои способности от окружающих не потому, что им было стыдно, а потому что раскрыть себя было бы опасно. Не только для них. Для всех.

А потом… потом они вышли и стали использовать свои способности, врождённые или приобретенные благодаря радиоактивному пауку. Они не прятались в темноте, ожидая прибытия фургона. Они надевали костюмы и шли спасать людей. А что, думал он, лежа в постели, пока потомки паука на потолке плели новые паутины в трещине над кроватью, что если ему тоже не нужно было просто прятаться? Что если эти способности были не проклятием, которое нужно скрывать, а… призванием? Ответственностью? Возможностью сделать что-то важное? Страх дяди Вернона был реальным и практичным, и касался хирургических инструментов, но дядя Вернон никогда не рассматривал возможность ношения маски.

У Гарри возникло то, что он позже описывал отстраненным, клиническим тоном, который он предпочитал использовать для неудобных тем, как обычное, нормальное увлечение. Он коллекционировал комиксы с рвением средневекового монаха, оберегающего тексты от апокалипсиса, пряча их за фальшивой панелью в своем шкафу, которую он смастерил из сломанной полки и интуитивного понимания плотницкого дела. Иногда по ночам он лежал и думал, что если ему удастся как следует научиться пользоваться своими способностями, однажды он сам найдёт секретную лабораторию с людьми в белых халатах, и позаботится о том, чтобы они больше никогда никого не нашли.

Это была хорошая мечта, хоть и тайная. Она занимала примерно столько же места в голове Гарри, что и другая мечта, та, о которой можно было говорить вслух если его спрашивали кем он хочет быть. Эти две мечты вполне гармонично соседствовали друг с другом в его голове, хоть и не всегда соглашались друг с другом.

По крайней мере, мечта о писательской карьере казалась реалистичной. Гарри, по словам его учителей, в академическом смысле был гуманитарием. Слова делали то, чего он от них хотел. Языки гнулись в его руках. На английском языке он писал эссе, которые заставляли миссис Грейсон останавливаться и зачитывать их вслух перед классом, что было закономерным результатом активного чтения. Его рассказ победил на конкурсе и попал в детскую газету, что вызвало у тети Петунии умеренную гордость. Французский давался ему так легко, что учитель даже косился на него с подозрением. Его оценки были превосходными. Он был одним из лучших в классе.

Единственными предметами, которые отказывались сотрудничать, были математика и естественные науки, казалось, работающие по принципам, вступающим в активное противоречие с работой мозга Гарри. Числа ускользали от него, как мокрое мыло. Формулы перестраивались сами собой, когда он не смотрел. Горелки, когда он к ним прикасался, имели свойство производить пламя в оттенках, не встречающихся ни в одном учебнике, что было совсем некстати, когда ты пытаешься выглядеть нормально.

К счастью, для точных наук у него были друзья.

Стэнли и Сэмюэл, по меркам начальной школы Святого Гроция, были чудаками. Это слово не использовалось персоналом, предпочитавшим говорить об образовательных особенностях, но все понимали о чем речь. Они были странными в том же смысле, что и Гарри, то есть они хорошо справлялись с вещами, которые выглядели подозрительно для других людей.

Стэнли мог вычислять кубические корни в уме. Он делал это так же рассеянно, как другие дети напевали или ковырялись в носу, и, казалось, искренне не понимал что тут такого. Если его спрашивали о кубическом корне из 4913, его взгляд на пару секунд терял фокус, и он говорил семнадцать с той же интонацией, что и слова "передайте соль". Однажды, во время особенно скучного собрания, он вычислил число пи с точностью до сорока семи знаков после запятой на обороте своего листа с гимнами, не потому что кто-то его просил, а потому что проповедь викария казалась ему бессмысленным набором звуков.

Сэмюэл был химиком. Не в профессиональном смысле — ему было одиннадцать, и его лаборатория состояла из садового сарая и полного пренебрежения личной безопасностью, — а в духовном смысле. Он смотрел на мир и видел реакции. Он мог объяснить, почему трава зелёная, почему небо голубое и почему, если смешать определённые бытовые чистящие средства в определённых пропорциях, можно получить газ, который вызовет у на три часа вызовет галлюцинации говорящих барсуков. Однажды он случайно сделал именно это и проникся новым уважением к вентиляции, а также подозрительностью по отношению к куньим.

Они не пользовались популярностью. В школе Святого Гроция популярность доставалась только мальчикам, умевшим метко бить по футбольному мячу, и девочкам, освоившим сложные тонкости парикмахерского искусства. Стэнли и Сэмюэл не умели ни того, ни другого. Волосы Стэнли выглядели так, будто их уложили в центрифуге. Сэмюэл однажды носил одну и ту же рубашку одиннадцать дней подряд в рамках эксперимента по социальному восприятию, который закончился письмом домой и очень неловким разговором со школьной медсестрой. Они были чудаками, но они были хороши в точных науках, а в системе образования было место для таких чудаков. Оно называлось будущим.

Их дружба началась в девять лет с меркантильных отношений, как это часто бывает в подобных случаях. Гарри списывал их домашние задания по математике. Они списывали его эссе. Это была бартерная система древнейшего рода, и она прекрасно работала. Через какое-то время эти сделки перестали быть чисто деловыми, и теперь они вместе обедали и обсуждали действительно важные вещи, например, сможет ли Бэтмен победить Супермена в бою. Стэнли сказал да, если у него будет время на подготовку, Сэмюэл сказал нет, потому что физика, Гарри сказал, что это полностью зависит от того, кто пишет сценарий, что было очень писательским замечанием и заставляло его чувствовать себя экспертом.

* * *

То, что они обо всем узнали, было случайностью.

Они были в парке после школы, и Стэн проводил эксперимент. В частности, он хотел определить, будет ли треугольный ластик, подброшенный с достаточной силой, двигаться по той же траектории, что и квадратный. Сэмюэл выступал в роли контрольной группы, а Гарри сидел рядом и списывал у него задание по математике.

Стэнли бросил треугольный ластик со своим обычным научным энтузиазмом, то есть, не особо заботясь о том, куда он может приземлиться. На лету он описал изящную дугу в воздухе, слегка вращаясь и отражая послеполуденный свет так, что это могло бы быть прекрасно, если бы он не направлялся прямо в левый глаз Гарри.

Гарри предвидел это. У него были превосходные рефлексы, отточенные годами уклонения от Дадли, падающих предметов и общей вредности вселенной, которая явно находила его забавным. Он вздрогнул. Он поднял руку.

Ластик остановился.

Он не отскочил от его руки. Он не упал в сторону. Он просто остановился, повиснув в воздухе примерно в трех дюймах от его носа, и медленно вращаясь так, словно обдумывал дальнейшие действия.

На детской площадке на мгновение воцарилась тишина. Где-то вдали осуждающе проворковал голубь.

— Гарри, — сказал Сэмюэл тоном человека, только что увидевшего как фундаментальный закон физики подал на увольнение, — ты только что…

— Опусти его, — прошептал Стэнли. Его глаза по размеру практически сравнялись с его очками.

— Ты можешь его опустить?

Гарри смог. Он не был уверен, как именно. Это было скорее расслабление, чем осознанное действие, словно он расслабил мышцу, о которой даже не подозревал. Ластик упал на асфальт с тихим, обреченным щелчком.

Они посмотрели друг на друга. Стэнли и Сэмюэл смотрели на Гарри с научным интересом, еще не омраченным страхом. Гарри смотрел на них с выражением человека, только что осознавшего, что его раскрыли.

— Вы никому не можете об этом рассказывать, — сказал он, оглядываясь по сторонам в поисках случайных свидетелей.

— Мы не расскажем, — судя по голосу Сэмюэла, он уже начал разрабатывать протокол эксперимента. — Это… Гарри, ты понимаешь, что это? Телекинез. Настоящий, измеримый телекинез.

История про секретную лабораторию и тёмный фургон вызвала у них полное понимание.

— Правительству нельзя доверять, — сказал Стэнли с умным видом. — В Америке они вообще инопланетян из летающих тарелок похищают.

— Мы понимаем, — сказал Сэмюэл. — Оперативная безопасность. Разделение информации.

— Мы можем помочь, — добавил Стэнли. — Научный метод. Контролируемые переменные. Мы можем помочь тебе взять ситуацию под контроль.

И вот, в углу детской площадки в Суррее, где на земле невинно лежал треугольный ластик, зародился заговор. Не зловещий заговор, не опасный, но всё же заговор — трое детей против всего мира, или, по крайней мере, против той части мира, где работали люди в белых халатах.

— К этому нужно относиться как к эксперименту, — сказал Стэнли. — Гипотеза, методология, результаты. Это и есть научный метод.

— Научный метод, — добавил Сэмюэл, — это то, как мы познаём происходящее. В отличие от просто догадок.

— Мои способности выглядят не очень научными, — сказал Гарри.

— Любые способности можно объяснить научно, — сказал Стэнли, поправляя очки. — Просто ты еще не нашел для этого правильную науку. Что еще ты умеешь делать кроме телекинеза?

— Иногда я меняю цвет предметов. И размер.

— Первое похоже на химическую реакцию. Второе должно быть как-то связано с атомами.

— Еще я иногда поднимаю сам себя в воздух.

— Определенно левитация. Или гравитационная аномалия. Мы это проверим.

— А иногда я… оказываюсь в другом месте. Не ходя пешком.

Последовала пауза.

— Когда ты говоришь не ходя пешком, — осторожно спросил Сэмюэл, — ты имеешь в виду бег? Есть и другие способы передвижения. Например, прыжки.

— То есть, иногда я нахожусь в одном месте, а потом вдруг оказываюсь в другом без промежуточных состояний.

Последовала длинная пауза.

— Это телепортация, — наконец сказал Стэнли. — Или очень большое ускорение, как у Флэша. Или ты создаёшь пространственную петлю.

— Нам понадобятся блокноты, — сказал Сэмюэл. — Мы можем быть независимыми наблюдателями. Это важно для науки.

Так было решено, что Гарри будет тренироваться использовать левитацию и телепортацию с помощью научных методов, которые придумают Стэнли и Сэмюэл, и документировать их с той же тщательностью, с которой они обычно писали школьные научные проекты. Гарри втайне думал, что научный метод может не подойти к тому, что он делает, но, с другой стороны, у супергероев в комиксах были истории происхождения, включавшие в себя инопланетные планеты и радиоактивных пауков. Возможно, наука просто еще не дошла до этого.

Вечером он вернулся домой с новым блокнотом, купленным в канцелярском магазине на деньги, которые дядя Вернон дал ему за то, что он, как выразился сам дядя Вернон, в последнее время был на удивление нормальным. Блокнот был простой, черный, ничем не примечательный. Не на что смотреть.

На внутренней стороне обложки своим самым аккуратным почерком Гарри написал:

Проект: Супергерой. Объект: Я. Цель: Научиться делать эти вещи как следует, прежде чем секретные службы научатся делать это со мной. Научиться использовать их при необходимости.

Это была не совсем супергеройская история. Но это было начало.

* * *

Список сверхспособностей, которые Гарри действительно считал ценными, был невелик. Это объяснялось тем, что за годы Гарри выработал практический, почти бюрократический подход к своим способностям. Сила была полезна только в том случае, если её можно было использовать, не привлекая внимания и не причиняя сопутствующего ущерба.

Изменение цвета предметов он отнёс в список бесполезных способностей, которые можно оставить до лучших времен. Изменение размера произошло всего один раз и тетя Петуния была уверена что свитер просто сел после стирки. О своей способности понимать ужей в саду Гарри решил не рассказывать вообще никому. Это было слишком странно даже по супергеройским меркам.

Невидимость была самым простым навыком из списка полезных. Это было логично, ведь невидимость — это сила, которую Гарри практиковал дольше всего, задолго до того, как осознал, что вообще что-то практикует. Желание оставаться незамеченным в семье Дурслей было инстинктом выживания. Друзья Дадли охотились стаями, где-то за углом мог ждать темный фургон, а хорошее настроение тети Петунии было хрупкой вещью и легко разбивалось. Гарри старался быть незаметным. Как оказалось, если очень сильно чего-то желать, реальность была готова пойти ему навстречу.

К десяти годам Гарри мог стоять в углу игровой площадки во время перемены и просто… оставаться незамеченным. Это не была настоящая невидимость — он проверял себя в зеркалах, и его отражение всё ещё было там, к его разочарованию. Сэмюэл, который настаивал на научной точности во всём, описывал это как отвлечение периферийного внимания. Стэнли называл это генерацией когнитивных слепых зон. На практике это означало, что если Гарри не хотел, чтобы его заметили, взгляды людей просто соскальзывали с него. Они смотрели на стену позади него, или на дерево слева, или на интересное облачное образование над его головой. Они чувствовали, что что-то там есть, как будто слово вертится на языке, но они не могли до конца осознать что это был Гарри.

Стэнли, которого нелегко было впечатлить чем-либо, что нельзя выразить уравнениями, был искренне впечатлен этим.

— Ты искривляешь свет, — сказал он после демонстрации у супермаркета, во время которой Гарри стоял у входа неподвижно пять минут, пока покупатели проходили мимо с тележками для покупок, совершенно не замечая его. — Нет. Подожди. Ты не искривляешь свет, потому что я все еще вижу тебя, а если бы ты искривлял свет, я бы не видел. Ты искривляешь... внимание. А это даже не физическое явление. Это не физика. Это психология.

— Может быть, это и то, и другое, — сказал Гарри, очень довольный результатом. Ему нечасто удавалось удивить Стэнли.

Вторая способность в списке Гарри — в списке, который он хранил исключительно в голове, потому что в письменном виде он мог считаться вещественным доказательством, а доказательство было прямой дорогой к судьбе препарированной лягушки, — была телепортация. С ней все было непросто. Она его пугала.

Это случалось дважды, и оба раза в этом участвовал Пирс Полкисс. Это не было совпадением. Пирс Полкисс был лучшим другом Дадли и, по мнению Гарри, самым опасным членом его банды. Дадли был крупным и изобретательным, но у Дадли были пределы. У Дадли был отец, который однажды провел с ним серьезный разговор о том, что вещи Гарри куплены на его, Вернона, деньги, и он категорически против того, чтобы его деньги использовались не по назначению. У Дадли была мама, которую пятна крови на одежде приводили в очень плохое настроение, чего Дадли, как и все в доме, старался избегать. У Пирса Полкисса таких ограничений не было. У Пирса Полкисса были спокойные, ровные глаза человека, который когда-нибудь станет либо успешным бизнесменом, либо серийным убийцей, и еще не решил, кем именно.

Впервые это случилось, когда Гарри шел в школу. Это было утро перед экзаменом по французскому, который был его лучшим предметом, но все же это был экзамен, и он готовился к нему морально. И тут он услышал их. Смех Дадли, ответный смешок Пирса, звук кроссовок, целеустремленно шагающих в его сторону по тротуару. Гарри побежал.

Он свернул в переулок, а переулок оказался тупиком, там была стена, мусорный бак и никакого выхода, а до экзамена оставалось двадцать минут, и он на него не успевал, и его уже догоняли, и…

А потом он оказался в другом месте.

Если конкретнее, сначала был громкий хлопок, а потом он обнаружил себя в кабинке мужского туалета на первом этаже школы. Он понял, что это школа, потому что надпись на дверце показалась ему знакомой — Саймон Трасселл идиот, — знаменитая на всю школу надпись, которую пока не удавалось смыть и которую собирались закрасить. Он понял, что это первый этаж, потому что сквозь маленькое окно видел ту же самую асфальтированную площадку, к которой он шел за три квартала отсюда.

Его сердце бешено колотилось. Ноги словно пробежали гораздо большее расстояние, чем было между аллеей и туалетом, живот сводило. Он сел на закрытую крышку унитаза и долго дышал, а потом пошел писать экзамен по французскому, и никто ничего не заметил, а он получил девяносто четыре.

Второй раз случился спустя какое-то время по пути домой. Пирс с бандой целеустремленно ждали его рядом с парком. Гарри побежал еще до того, как они его заметили. Он знал что фора не продлится долго. Гарри не был особо хорошим бегуном, но страх придавал ему скорость. Он мчался по улицам, сливающимся в одно целое, мимо домов, похожих друг на друга, и думал с отчаянной ясностью тонущего человека: Я просто хочу быть дома. Я просто хочу быть в своей комнате. Я просто хочу быть…

Раздался хлопок и он был в своей комнате. Он стоял в ней, тяжело дыша, все еще с рюкзаком на плече, а послеполуденный свет проникал сквозь окно. Если верить часам, переход не занял и минуты. Дом был пустым и тихим. После этого он просидел на кровати около часа, глядя на затянутую паутиной трещину на потолке, пытаясь перестать дрожать и воспроизводя события.

Не было никакого ощущения движения. Ни порыва ветра, ни размытых пейзажей, ни каких-либо спецэффектов. Только бег, а потом хлопок и мгновенное ощущение дезориентации. В следующее мгновение он был здесь, в своей комнате, в доме было тихо, и даже ноги в этот раз не болели. Чтобы перестать дрожать, ему понадобилось две чашки чая. Он сказал тёте, которая уже начала что-то подозревать, что у него болит живот и не пошел в школу назавтра.

Телепортация была агрессивной. Она была плохо контролируемой. Телепортация была для него чем-то вроде разрушения и восстановления вселенной вокруг него и такая власть над реальностью казалась страшной..

Когда он наконец рассказал об этом, Стэнли задумчиво кивнул, а Сэмюэл спросил об относительной скорости и угловом моменте, и ни один из них не посмотрел на него так, будто он был объектом для препарирования.

— Дважды, — сказал Стэнли. — Оба раза ты убегал от Пирса. Оба раза ты очень хотел оказаться где-нибудь в другом месте. Это явно было спровоцированно адреналином и паникой. Ты подумал о своей комнате и оказался там.

— Я не уверен, что хочу постоянно провоцировать это, — признался Гарри.

— Я тоже не уверен, — согласился Сэмюэл. — Давай пока отложим это на потом, когда мы уже будем лучше понимать как ты работаешь. А то вдруг ты случайно подумаешь о Луне, или секретной лаборатории, или о ядерном реакторе, а мы даже не узнаем, что с тобой случилось.

Оставалась левитация. Третья сила в списке Гарри, и именно её они решили изучать всё лето.

Левитация была компромиссом. Она была эффектнее невидимости, но менее страшной, чем телепортация. Если задуматься, это была самая подходящая для супергероя способность Гарри. Супергерои летали. Супермен летал. Человек-паук качался на паутине, что было близко к полёту. Даже у Бэтмена был крюк-кошка. Полёт был чем-то вдохновляющим. Полёт был чем-то, чем можно было гордиться, надев костюм.

Гарри пока не умел летать. Но он умел левитировать. В основном, предметы. Мелкие вещи. Карандаш, скатившийся со стола, иногда замирал в воздухе, прежде чем упасть на землю. Книга, которую он хотел взять с высокой полки, могла опуститься ему в руку, если он был один и сосредоточенно смотрел на неё. Однажды, и это запомнилось ему надолго, он поднял пульт с журнального столика и перенёс к себе на диван, пока Дадли был на кухне. Дадли вернулся и посмотрел на пульт в руке Гарри с выражением глубокого подозрения, но без каких-либо реальных доказательств.

Проблема заключалась в контроле. Левитация работала лучше всего, когда Гарри не думал об этом напрямую — когда это было инстинктивное, рефлексивное, полусформированное желание, а не приказ. В тот момент, когда он пытался это осуществить, в тот момент, когда он стискивал зубы, сосредотачивался и толкал какую-то внутреннюю мышцу, управляющую невозможным, предмет начинал шататься и падать. Это было похоже на попытку схватить мыло в ванне. Чем сильнее сжимаешь, тем быстрее оно улетает.

— Нам нужно место для тренировок, — сказал Сэмюэл в конце летнего семестра, когда они сидели у невысокой стены за зданием школы, ели чипсы и делали вид, что готовятся к уже написанным экзаменам. — Место, куда никто не ходит. Место с вертикальным пространством. Если мы собираемся поднимать тяжести, нам нужно пространство для ошибок.

— Достаточно большое пространство для падения предметов, чтобы никого не задеть, — уточнил Стэнли.

— И чтобы нас никто не заметил, — добавил Гарри.

Неделя поисков привела их к оврагу.

Строго говоря, это был не овраг. Это была дренажная канава в двенадцати минутах езды на велосипеде, но слово овраг звучало более драматично и таинственно, а они были дети, читающие слишком много фантастики. Эта канава, благодаря десятилетиям пренебрежения со стороны муниципалитета и постепенному изменению климата в Англии, достигла своего рода геологических амбиций. Она тянулась за промышленной зоной на окраине города, представляя собой полосу заброшенной земли, где планы городского совета по застройке столкнулись с бюджетными ограничениями и потерпели неудачу. Как нис странно, там росли деревья, прямо в щелях между бетоном и ржавчиной. Дно заросло сорняками и мусором: тележками из супермаркета, сломанными ограждениями и старым холодильником, который благодаря мху и ржавчине обрел жутковатый вид.

Это было идеально.

— Сюда никто не ходит, — сказал Стэнли во время их первого визита, глядя на полное отсутствие пакетов из-под чипсов, пивных банок или каких-либо других признаков присутствия людей. — Его даже нет на карте топографической службы. Я проверил.

— Ну конечно, ты проверил, — сказал Гарри.

— Карты очень важны.

— Здесь нет пешеходных дорожек, — добавил Сэмюэл. — И никаких домов. Ближайшее здание — это склад, и он заброшен.

— Откуда ты знаешь, что он заброшен? — спросил Гарри.

— Я как-то забрался туда. В целях изучения.

Они разбили своего рода базовый лагерь — плоский камень служил столом, поваленное бревно — скамейкой, а потрепанный рюкзак содержал блокноты, фонарик, аптечку (вклад Сэмюэла, потому что Сэмюэл думал о таких вещах, как травмы) и пачку шоколадного печенья (вклад Стэнли, потому что Стэнли думал о таких вещах, как моральный дух).

Самуэль взял с собой снаряжение. Немногое — он был ограничен тем, что мог перевезти на велосипеде и объяснить родителям как вещи для пикника, — но достаточно, чтобы удовлетворить свою потребность в измерениях. Секундомер. Измерительная лента. Блокнот с клетчатой ​​бумагой. Измеритель скорости ветра, который он сконструировал из модифицированного анемометра и, по-видимому, модифицированного дымового детектора.

План был прост. В течение лета, три раза в неделю по вечерам, они будут приходить в овраг, и Гарри будет тренироваться в левитации. Стэнли будет делать записи. Сэмюэл будет производить замеры. Гарри будет пытаться поднимать всё более тяжёлые предметы — камешек, ветку, большой камень — и учиться делать это целенаправленно, уверенно, без паники и адреналина.

— Это как мышца, — сказал Стэнли в первый же день, когда Гарри смотрел на маленький камень на земле перед собой. Камень был примерно размером с крикетный мяч, его добыли со дна оврага с той тщательностью, которая обычно проявляется при археологических раскопках. Он сосредоточился на нем, как научился это делать: не прилагая усилий, не напрягаясь, а просто желая, чтобы камень оказался в другом месте, и позволяя той части себя, которая диктует условия, делать свое дело.. — Ты использовал её непроизвольно всю свою жизнь. Теперь тебе нужно найти её и тренировать как бицепс. Повторение. Постепенный прогресс. Научная строгость.

— Это очень вдохновляет, — процедил Гарри сквозь стиснутые зубы. Камень не двигался.

— Это не должно вдохновлять. Это методология

Камень зашатался.

— Ага, — сказал Гарри.

— Цель первая, — объявил Сэмюэл, зачитывая текст из своего блокнота с формальностью судьи, выносящего вердикт. — Устойчивая левитация. Пока не достигнута.

Камень взлетел.

В этом не было ничего драматичного. Не было ни свечения, ни звука, ни каких-либо признаков того, что происходит что-то необычное, кроме того, что камень парил в шести дюймах от вытянутой ладони Гарри. Но он парил. Стабильно. Неподвижно.

— Тридцать секунд, — пробормотал Стэнли, держа в руке секундомер. — Сорок. Пятьдесят.

Лоб Гарри был влажным. Камень был нетяжелым, но поддержание левитации требовало постоянного внимания, которое было умственно изнурительным, как удержание сложной позы или запоминание длинного числа.

— Шестьдесят секунд. Отмечено.

Камень упал. Гарри выдохнул, даже не заметив, что задерживал дыхание все это время.

— Хорошо, — сказал Сэмюэл, делая пометку. — Попробуем еще раз. С камнем побольше.

Они тренировались два часа. Гарри поднимал в воздух камни всё большего размера и с все меньшей стабильностью. Они измеряли, записывали и сравнивали. Стэнли составлял графики. Сэмюэл выдвигал теории, связанные с электромагнитными полями и биоэлектрическими потенциалами, которые Гарри не понимал и подозревал, что Сэмюэл тоже.

— Завтра, — сказал Сэмюэл, когда они собирали вещи, — мы будем работать над управлением направлением. Перемещение объектов в горизонтальной плоскости. Затем нескольких объектов. Затем…

— Затем мы проверим, смогу ли я поднять себя, — закончил Гарри. Это было очевидно.

— Главное не торопиться, — сказал Стэнли, но при этом улыбнулся той самой улыбкой, которую Гарри привык ассоциировать с научными открытиями и мелкими правонарушениями.

Они ехали домой на велосипедах в сумерках, трое мальчиков с секретом и оврагом. Лето простиралось перед ними, долгое, золотистое и полное возможностей, и где-то в глубине души Гарри тихий голосок, очень похожий на голос дяди Вернона, шептал о фургонах, лабораториях и людях в белых халатах.

Гарри проигнорировал его.

* * *

Лето пришло в Литтл-Уингинг так же, как и всегда — медленно и неохотно, будто стесняясь. Расцвели розы. Заработали газонокосилки. А в доме Дурслей произошли едва заметные перемены, которые Гарри сначала принял за странную административную ошибку.

Это был последний семестр шестого класса начальной школы Святого Гроция, название которой предполагало классическое образование, а реальность свидетельствовала скорее об обратном. Школьная медсестра — женщина по имени миссис Харгривз, телосложение которой напоминало игрока первой линии регби, а манера общения — таможенника, — вызвала Петунию Дурсль на разговор, состоящий из профессиональной заботы, завернутой в общественное осуждение.

Петуния вернулась с этой встречи бледной и решительной, чего Гарри, наблюдавший с лестницы в состоянии невидимости, за ней не помнил. Обычно она выражала эмоции так же, как скороварка выпускает пар — молча, эффективно и с возможностью внезапного взрыва.

Но на этот раз все было иначе. Она вошла в парадную дверь, сжимая в обеих руках сумочку, словно в ней хранились государственные секреты или, возможно, небольшое взрывное устройство. Ее лицо приобрело неестественный оттенок, что-то среднее между пурпурным и цветом угрозы.

— Вернон, — сказала она, и это слово прозвучало как выстрел.

Они разговаривали на кухне. Гарри, который давно уже отточил невидимость до уровня виртуоза, подслушивал под дверью. Дверь была не совсем закрыта. Слова были не совсем приглушены. Речь шла о графиках роста. Об индексе массы тела. О недовесе и долгосрочных последствиях для здоровья от диеты, состоящей преимущественно из жареных углеводов и сладких напитков.

Разговор закончился молчанием, которое Гарри определил как звук Вернона Дурсли, обдумывающего информацию, которую он очень не хотел обдумывать. Затем, с мрачной решимостью человека, которому сообщили о повышении страховых взносов, Вернон на что-то согласился.

Когда они оттуда вышли, в доме был установлен новый режим.

Гарри должен был брать добавку к каждому приёму пищи. Гарри следовало как можно чаще заглядывать в холодильник. Другими словами, Гарри теперь должен был стараться есть больше обычного.

Дадли же следовало есть меньше. Дадли вообще не следовало подходить к холодильнику. Порции Дадли должны были отмеряться с той точностью, которая обычно используется в аптеках.

Гарри пришёл к выводу, что это было очень разумным действием. По любым объективным меркам Дадли был уже не растущим мальчиком, а расширяющимся. Он уже давно предпочитал диван стулу, потому что стул был для него слишком мал. Вмешательство медсестры было логичным, медицински обоснованным и совершенно предсказуемым. И вот теперь она наконец заметила проблему, в дело вмешались власти, а Дурсли отреагировали единственным известным им способом: паникой, контролем за размером порций и негласным соглашением, что в этом нет ничьей вины.

Для Дадли это был апокалипсис.

Он сидел за обеденным столом, уставившись на свою скромную тарелку с выражением лица человека, которому сообщили об отмене фуршета и отъезде повара из страны. Он открывал дверцу холодильника и стоял там, всматриваясь в его прохладные, освещенные глубины, и тут же позади него появлялась тетя Петуния с неизбежностью смерти и налогов.

— Нет, Дидди, — говорила она голосом, который изо всех сил старался быть твердым, но все равно оставался несчастным. — Ты же знаешь, что сказала медсестра.

— Медсестра, — отвечал Дадли с горечью несправедливо обиженного, — ничего в этом не понимает.

Раньше ему никогда не отказывали в еде. Для Дадли еда была не просто средством поддержания жизни; это было подтверждение его значимости, утешение, развлечение и эмоциональная поддержка — всё в одном. Лишение неограниченного доступа к холодильнику вызвало у него своего рода экзистенциальный кризис, который Гарри наблюдал с любопытством натуралиста, следящего за адаптацией вида к внезапным изменениям окружающей среды.

За это лето Дадли выработал в себе склонность к интригам. Он торговался. Он вел переговоры. Он пытался организовать черные рынки на кухне, обменивая услуги на еду с отчаянием человека из лагеря для военнопленных. Большинство этих планов провалились, потому что социальный капитал Дадли был ограничен, а его стратегическое мышление, по мнению Гарри, было, мягко говоря, недостаточно развитым.

Но одна из этих схем увенчалась успехом.

Был вторник, жаркий и душный день, когда казалось, что сами пригороды потеют вместе со своими обитателями. Дадли появился у двери комнаты Гарри — беспрецедентное событие, словно солнечное затмение, — и предложил обмен.

— У меня есть кое-что, — сказал он тоном человека, предлагающего контрабанду. — Из моего нового комикса. Ежегодник о Супермене. Там есть схема бумажного самолёта. Лучшего бумажного самолёта. Мирового рекордсмена.

Гарри, читаюший научно-фантастический роман о космических пиратах и ​​этической философии, поднял глаза с выражением лица человека, которому только что сделала деловое предложение говорящая собака.

— Схема с бумажного самолета, — повторил он.

— За котлеты. Две. С сегодняшнего ужина.

Гарри принёс ему три. Обмен состоялся после ужина и по количеству мер безопасности напоминал обмен между шпионами во времена холодной войны. Самолет действительно был хорош. Это был истребитель-перехватчик X-15, по крайней мере, если верить комиксу, с диаграммами, пунктирными линиями и инструкциями, обещавшими траекторию полета беспрецедентной элегантности.

На склеивание самого самолета ушло три дня. Для этого требовалось усердие, которое Гарри обычно приберегал для спряжения французских глаголов, а когда самолёт наконец был готов, он повесил его прямо на трещину на потолке над кроватью и теперь самолёт на нитке медленно вращаясь от ветра из окна, словно маленькая и хищная бумажная птица. После этого Гарри время от времени приносил Дадли что-нибудь вкусное, но теперь уже бесплатно. Брать плату за еду почему-то казалось ему неправильным.

Но на этом летние сюрпризы не закончились.

Помимо диеты Дадли также записали в студию бокса. Это была идея дяди Вернона, и он ею гордился с отчаянным оптимизмом человека, наконец решившего проблему, в которой он ничего не понимал. Дадли будет заниматься спортом. Дадли придет в хорошую форму. Дадли направит свое разочарование в здоровое физическое русло, как нормальный мальчик, как тот, кто пойдёт учиться в Академию Смелтингс и станет достойным гражданином и ему не придётся заказывать специальную форму с эластичным поясом.

— Помогает с лишним весом, — повторил он несколько раз так, будто прочитал где-то эту фразу и она ему понравилась. — Закаляет характер. Учит дисциплине. Пойдет парню на пользу.

В реальности же ситуация оказалась менее радужной.

Дадли пошел туда с энтузиазмом заключенного, отправленного к стоматологу и вернулся с первого занятия бледным и дрожащим, а Гарри наблюдал за этим как ученый, отмечающий неожиданные результаты эксперимента. Другие мальчики в студии, как сообщил Дадли голосом, в котором чувствовалась травма, были такими же большими, как он.

Само по себе, подумал Гарри, это было нормально. Проблема была в том, что вдобавок к размерам они еще и тренировались. Они били по грушам с полной отдачей. Они бегали круги без остановки. Они относились к Дадли с той жалостью, которую люди обычно проявляют к животным, пытающимся открыть дверь ключом.

— Они смеялись, — сказал Дадли на третий день, ковыряясь в салате. — Когда я не мог отжаться. Они смеялись.

Для Дадли было необычно разговаривать с Гарри так много, но теперь ему некому больше было пожаловаться. Дядя Вернон не понимал жалобы.

— А ещё они уже несколько лет этим занимаются, — добавил Дадли мрачно. — Есть мальчик по имени Марк, ему двенадцать, и он бьёт по груше так сильно, что она взлетает до самого потолка.

Гарри подумал, что ему это даже нравится. Было что-то интересное в том, как Дадли — всегда самый крупный и внушительный человек в любой комнате — вдруг оказался в мире, где он был всего лишь обычным. Это было похоже на то, как акула обнаруживает, что в океане есть акулы покрупнее. Выражение лица Дадли теперь было смесью возмущения и экзистенциального ужаса.

Бокс, похоже, не способствовал формированию характера. Пока он формировал только глубокое чувство обиды.

Но последней каплей оказался Смелтингс. Ближе к середине лета дядя Вернон повез Дадли купить новую школьную форму.

Само по себе это не было чем-то необычным. Дадли должен был начать учиться в Смелтингсе, старой школе дяди Вернона, и форма, по-видимому, имела там большое значение. Форма, насколько мог судить Гарри, состояла из бордового фрака, горчично-желтых бриджей и шляпы, которая была разработана кем-то, питающим отвращение к человеческому достоинству.

Дядя Вернон был в восторге. Он рассказывал эту историю всё лето — Гарри слышал её, наверное, раз двадцать и подозревал, что к концу августа он будет знать её наизусть. Это была история о том, как дядя Вернон потерял родителей из-за бомбёжки во время войны, когда он ещё был совсем маленьким, и как тетя Мардж его вырастила.

— Послевоенное время, — повторял дядя. — Продукты по карточкам. Мардж крутилась как белка в колесе. У нас почти ничего не было. Мы еле сводили концы с концами. Конечно, мы ни в чём не нуждались, но и ничего лишнего не покупали. Никаких праздников. Никаких угощений. Только работа, учёба и ещё раз работа. И мы ждали, когда я закончу начальную школу и поеду учиться в Смелтингс. Мой дедушка когда-то оставил закрытый счет на мое имя специально для Смелтингса.

Потом он в подробностях описывал, как он был рад туда поехать. Как это изменило его жизнь. Как это сделало его тем человеком, которым он был сегодня.

Дядя Вернон каким он был сегодня, по мнению Гарри, выглядел не лучшей рекламой для Смелтингса. Гарри был рад что он никогда не будет иметь никакого отношения к Смелтингсу.

Дадли этим похвастаться не мог.

Он вернулся из похода по магазинам с коробками и сумками и с таким выражением лица, как будто ему только что купили саван для виселицы. Фрак, заметил Гарри, был заказан специально такого размера, который можно было описать только как оптимистичный. Брюки-бриджи были такого желтого цвета, что хотелось закрыть глаза. А шляпа… шляпа была неописуемой, и у Гарри было отчетливое ощущение, что эта шляпа ещё будет преследовать его в кошмарах.

Дадли промолчал. Он ушел в свою комнату, что было необычно — Дадли не отступал, а наступал, с одинаковой агрессией поглощая пространство, внимание и печенье. В доме воцарилась неловкая тишина.

Вечером, после ужина, в дверь Гарри постучали. Дадли Дурсль стоял на пороге в своей огромной пижаме, словно очень большой и не очень уверенный призрак.

— Можно войти? — спросил он.

Это было что-то совсем уж удивительное. Дадли никогда не заходил в комнату Гарри. Она была для него чужой территорией, местом, куда ему когда-то категорически запретили входить и вплоть до сегодняшнего дня у него не было ни единой причины нарушать этот запрет.

Гарри, который никак не ожидал, что ему предстоит сегодня вечером принимать гостей, молча кивнул.

Дадли вошел. Он огляделся, рассматривая комнату с озадаченным выражением лица туриста в чужой стране. Бумажный самолетик на потолке. Книжная полка, прогибающаяся под весом слишком большого количества книг. Стопки книг на столе и на полу. Общая атмосфера организованного хаоса, которая сопровождала Гарри всю его жизнь. Дадли никогда раньше не видел всего этого. Он сел на край кровати, которая тревожно заскрипела под его весом.

— Я не хочу уезжать, — сказал он. Слова вырвались внезапно, словно вода, прорвавшаяся сквозь плотину, и Гарри с удивлением понял, что Дадли боится. Не бокса, не салата, а чего-то более глобального.

— В Смелтингс. Я не хочу уезжать в Смелтингс.

Гарри ждал. Он уже давно знал, что молчание зачастую продуктивнее вопросов.

— У тебя то все хорошо, — продолжал Дадли, и в его голосе звучало что-то, чего Гарри никогда раньше не слышал. Что-то непохожее на злость. Что-то, что могло бы быть завистью, если бы у Дадли были для этого подходящие слова. — Ты остаёшься здесь. Тебе не нужно никуда ехать.

Гарри подумывал упомянуть, что в сентябре он пойдет в местную общеобразовательную школу, которая тоже не слишком походила на летний лагерь. Но он понял, что имел в виду Дадли. Его будущая школа находилась в пяти минутах ходьбы. Там не требовалась форма, в которой ты выглядел как викторианский клоун. И он продолжал жить дома.

— А что, если я не смогу делать домашние задания? — продолжал Дадли. — Раньше я всегда списывал их у тебя. Ты делал, а я списывал, и теперь… — Он замолчал. Сглотнул. — Я ведь не умею делать их сам. Я буду там, и все вокруг будут умными, а я... я буду глупым. И толстым. Тем, кто ничего не знает.

Гарри задумался. Это была правда. В школе Святого Гроция Дадли выживал на диете из сочинений Гарри, его научных проектов и его математики, списанной у Стэнли и Сэмюэла. Это была система. Система, которая работала, более или менее, так же, как автомобиль без двигателя, если его толкать вниз по склону.

Дадли замолчал, тяжело дыша. Теперь в его голосе прозвучало что-то ещё, что-то резкое и горькое.

— Тебе везет. Тебе ничего не нужно делать. Ты просто… делаешь что хочешь. В своей комнате. Со своими книгами. Уходишь гулять когда захочешь. И никто тебе не мешает.

Это, как заметил Гарри, было удивительно неточным описанием его жизни и особенно последнего лета, но он не стал его поправлять.

— Я хочу стать полицейским, — сказал Дадли с внезапной яростью человека, который только что придумал себе цель в жизни. — Когда я вырасту. Полицейским. В форме. И с машиной. И я буду ловить преступников и говорить людям, что делать. Для этого Смелтингс вообще не нужен.

Гарри моргнул. Это была новая информация. Он никогда раньше не слышал, чтобы Дадли говорил о каких-либо карьерных амбициях, если не считать профессионального едока, о чем он заявил в шесть лет и чему затем посвятил себя с немалой самоотдачей.

Гарри задумался о полицейских, о тех, кого видел по телевизору, и о тех, с кем сталкивался в реальной жизни, — последняя категория включала лишь участкового инспектора, который однажды читал в их школе лекцию о правилах безопасности езды на велосипеде. Он подумал о том, каким полицейским был бы Дадли.

В его воображении сам собой возник нелестный образ. Он ключал в себя крики, порчу чужого имущества и следственные методы, заключавшиеся в том, чтобы схватить ближайшего подозреваемого и трясти его, пока тот не признается. Дадли будет плохим полицейским, решил Гарри. Тем самым плохим полицейским из каждого детективного сериала, который постоянно пытается выбить признание из подозреваемого, пока настоящие детективы — умные и внимательные — ищут настоящего преступника.

Но сказал он совсем другое.

— Полицейские академии не спрашивают оценки по математике. Я когда-то смотрел про них фильм. Полицейским не нужно считать квадратные корни. Зато бокс у них один из основных предметов, а ты уже занимаешься все лето и пойдёшь в секцию в Смелтингсе. Я думаю, после такого в академии ты будешь одним из лучших учеников.

Дадли поднял голову. — Правда?

— Ага. И туда точно возьмут выпускника Смелтингса. Дядя Вернон сказал, их потом берут куда угодно. Особенно с боксом.

Какое-то время Дадли сидел тихо. На его лице появилось сложное выражение, словно он обдумывал эту идею и не мог никуда её вписать

— Может быть, — наконец сказал он.

— Скорее всего, — ответил Гарри.

Они сидели в сгущающейся темноте. Бумажный самолётик медленно вращался над их головами, попав в сквозняк, который возник ниоткуда и ушёл в никуда, как это часто бывает со сквозняками в маленьких комнатах.

Последний день обычной жизни Гарри Поттера выпал на четверг, и по меркам английского лета он был просто великолепен. Небо густо синело над головой, жара была такой, что асфальт размягчался по краям, а в овраге раздавалось жужжание пчел.

Гарри проснулся рано. В этом не было ничего необычного — он никогда не спал долго, а привычка просыпаться раньше всех зародилась много лет назад как стратегия безопасности и с тех пор превратилась в рутину. Но это утро было другим. Сегодня утром он точно знал, что будет делать.

Отражение в зеркале показывало примерно девяносто один балл из ста по шкале нормальности. Это был один из лучших результатов Гарри за все время существования шкалы, то есть за последние два года.

Они должны были встретиться в овраге в девять часов. Накануне вечером они распределили кто что принесёт. Сэмюэл отвечал за аптечку, потому что во время экспериментов могло случиться всякое, а Сэмюэл верил в готовность ко всему. Стэнли отвечал за рабочую тетрадь и карандаш, потому что Стэнли верил в документацию и протокол.

Гарри взял с собой мяч и зонт. Мяч все лето был их привычным алиби. Зонт был новой инициативой Гарри. Он был чёрным, складным и совершенно обычным, купленным в магазине на главной улице во время ливня два года назад. В нём не было никаких особых свойств, никаких скрытых механизмов, никакой связи с какой-либо супергеройской франшизой. Это был просто зонт, и именно поэтому Гарри его и взял с собой.

— Психологический комфорт, — объяснил он Стэнли, когда тот попросил объяснения. — Раз уж мне придётся падать с большой высоты, я предпочитаю держать что-нибудь в руках.

Стэнли воспринял это с серьезностью человека, который когда-то проводил эксперимент с модифицированным дымовым извещателем и работающей электрической розеткой. Сэмюэл предположил, что зонт может в случае чего послужить парашютом. Гарри не стал его разочаровывать, потому что ему нравилась любовь Сэмюэла к абсурдным решениям.

— Сегодня идеальные условия чтобы поставить опыт на тебе, — заявил Стэнли без дальнейших предисловий, усаживаясь на упавшее бревно и сдвигая очки на нос, — обычный признак того, что Стэнли занят Серьезной Научной Работой. — Слабый ветер, хорошая видимость, и ты потратил на психологическую подготовку шесть недель.

— Цель, — объявил Сэмюэл, зачитывая текст из блокнота с формальностью инструктажа по рабочей миссии. — Управляемая самолевитация. Длительный полет. Продолжительность: минимум тридцать секунд. Расстояние: минимум пятьдесят метров. Протоколы безопасности: мы со Стэнли караулим с аптечкой. Гарри будет постепенно увеличивать высоту, начиная с одного метра и продвигаясь в зависимости от результатов.

Гарри кивнул. Он ценил протоколы Сэмюэля. Они придавали структуру и превращали невозможное в метод. Он открыл свой зонт, чувствуя себя идиотом или Мэри Поппинс с суицидальными наклонностями, и шагнул вниз.

Первая попытка была короткой и поучительной.

Гарри сосредоточился, стремясь к ощущению, которое он уже начал смутно распознавать за несколько недель тренировок: своего рода внутренний подъем, давление в груди, которое говорило о том, что гравитация скорее изменчива, чем абсолютна. Он нашел его, или ему показалось, что он его нашел, и он прыгнул.

Он поднялся в воздух примерно на восемнадцать дюймов. На мгновение он завис, сжимая зонт словно крайне неэффективный якорь, и почувствовал прилив чего-то, что могло быть триумфом. Затем это чувство исчезло, гравитация вновь победила, и Гарри упал.

— Скорость падения: приблизительно три метра в секунду, — сообщил Стэнли, стоя на коленях рядом с ним и продолжая записывать показания секундомера. — Приземление: неоптимальное. Оценка ущерба?

— Разбитое колено. Ничего серьезного, — доложил Гарри, осматривая травму с равнодушием человека, видевшего худшее.

— Рекомендации?

— Продолжаем.

Вторая попытка была дольше, но не слишком.

На этот раз Гарри поднялся выше, возможно, на два метра, и сумел удержаться в этом положении несколько секунд. Теперь он чувствовал механизм, то, как левитация реагирует на его сосредоточенность, подобно мышце, реагирующей на сознательную команду. Но удерживать его было все равно что балансировать на мяче: возможно в теории, изнурительно на практике и чревато внезапными катастрофическими сбоями.

В этот раз приземление прошло мягче, потому что он попал в куст, но принцип остался тем же. Гравитация, как понял Гарри, — это не просто сила, а переговорщик, и она не любит сдавать позиции.

— Длительность: двенадцать секунд, — отметил Стэнли. — Высота: 2,3 метра. Траектория: неконтролируемый дрейф в сторону. Вывод?

— Мне нужно перестать думать о падении, — сказал Гарри, выбираясь из кустов с достоинством человека, смирившегося с унижением. — Каждый раз, когда я думаю о падении, я падаю.

— Нелогичный подход, — заметил Сэмюэл, делая пометку. — Это как не думать о розовых слонах.

— Только сейчас розовый слон — это земля, и она пытается меня убить.

Они сделали перерыв. Гарри попил воды. Сэмюэл поправил свое оборудование. Стэнли показал график предыдущих попыток Гарри с кривой роста, которую с натяжкой можно было назвать неубедительной. Утро продолжалось. Облака сохраняли свою неопределенность.

Третья попытка пошла иначе.

Он стоял на краю оврага. Он смотрел на небо, на сине-зеленый полог листьев, на единственное дерево, которое стояло немного в стороне от остальных — старый дуб, ветви которого тянулись над поляной, словно руки, предлагающие объятие. Он думал о том, каково это — быть там, наверху. Не бороться с гравитацией. Не сопротивляться ей. Просто... двигаться по воздуху, как другие люди движутся по воде. Легко. Естественно. Как падение, но наоборот.

Чувство вернулось. Он не стал хвататься за него. Он позволил ему остаться там, в груди, а затем позволил ему распространиться — вниз по рукам, через грудь, до подошв ног. И затем, очень осторожно, он подумал: вверх.

Его ноги оторвались от земли.

Он не упал.

Он медленно, размеренно поднимался, пока не оказался примерно в трех метрах над землей. Внизу простирался овраг, полоса зеленого, коричневого и ржавого металла, и на мгновение Гарри почувствовал что-то, напоминающее безумную радость.

Он полетел.

Не прыгнул и не кувыркнулся, а полетел, выбирая направление и обнаружив, что воздух откликается, плавно пронося его по поляне. Он пролетел над Стэнли, стоящим с поднятой головой, с открытым ртом, забыв про секундомер, и над деревом, которое вызывающе росло у стены оврага. Он начал поворачиваться, кружить, чувствовать движение воздуха вокруг себя, зонтик в руке и невероятный факт собственной невесомости.

Он почти полностью обогнул дерево, прежде чем это ощущение исчезло.

На этот раз падение было скорее приземлением, хоть и не очень удачным. Гарри не удержался на ногах, упал и прокатился ещё около метра прежде чем застыл на земле, глядя в небо.

— Продолжительность, — прошептал Стэнли, глядя на секундомер с выражением лица человека, только что ставшего свидетелем чуда и пытающегося рассчитать его статистическую значимость. — Сорок семь секунд. Высота: три целых одна десятая метра. Траектория: управляемый круговой полет. Гарри. Гарри, ты летел.

— Я летел, — согласился Гарри, и эти слова показались ему странными, не потому что они были неправдой, а потому что они были правдой в каком-то глубоком смысле. Он полетел. Он победил гравитацию, пусть и ненадолго, пусть и коряво. Он сделал то, на что не способен ни один обычный мальчик, и сделал это намеренно.

— Я думаю, я сломал ребра, — сказал Гарри отстраненно.

— С твоими рёбрами всё в порядке, — сказал Сэмюэл, появившись рядом со Стэнли с уже открытой аптечкой. — Ты упал на бок. Так и надо падать. Я читал в книге.

— Можешь описать что это было? — спросил Стэнли.

Гарри честно попытался подобрать слова. — Это не то же самое, что поднимать вещи. Когда я поднимаю вещи, я нахожусь вне их. Но когда я поднимаю себя, я нахожусь внутри. Это как... как будто внутри меня есть место, куда не проникает гравитация. И мне просто нужно... расширить его. Вовне. Пока оно не станет больше всего остального.

Стэнли продолжал записывать. — Внутренняя зона нейтрализации гравитации. Расширение посредством сознательной воли. Это хорошие данные. Мы можем с этим работать.

— Потом, — сказал Гарри. — Мне нужно домой. Отдохнуть и привыкнуть к этому.

* * *

Петуния была дома, когда он пришел, и она увидела колено прежде, чем он успел его спрятать.

— Что случилось с твоей ногой? — спросила она с оттенком беспокойства.

Гарри репетировал это. Он репетировал этот разговор дороге домой, оттачивая детали и обеспечивая последовательность.

— Футбол, — сказал он с непринужденностью мальчика, чей день состоял из полезной физической активностью, а не нарушения нескольких законов физики одновременно. — С друзьями. Я упал. Ничего страшного.

Он поднял мяч в качестве доказательства. Вещдок А, ваша честь. Обычное спортивное снаряжение обычного мальчика, потертое от обычного использования.

Дядя Вернон сидел в гостиной, удобно устроившись в кресле с вечерней газетой и бокалом чего-то янтарного, не такого же янтарного цвета, что и свет в овраге, но, вероятно, более дорогого.

— Футбол, говоришь? — сказал он. Дядя Вернон умел подслушивать весь дом одновременно, словно кит, настроенный на далекие звуки. — Целый день играл в футбол?

Гарри кивнул.

— Со Стэнли и Сэмюэлом, — добавил он, надеясь что с деталями рассказ будет звучать более солидно.

Дядя Вернон медленно кивнул. По его лицу расплылась улыбка — искренняя, широкая и довольная, улыбка человека, чьи инвестиции окупились, чьи планы воплотились в жизнь, а племянник наконец-то начал вести себя разумно.

— И правда, — сказал он. — Чем ещё заниматься мальчику на летних каникулах? Я в твои годы тоже, бывало, на целый день убегал.

Он отпил глоток своего напитка и откинулся в кресле с видом генерала, только что получившего известие о решающей победе. — Молодец.

Гарри почувствовал уже знакомое тепло в груди, маленькое свечение, как огонек горелки. Он летал. Насколько всем было известно, он ободрал колено, играя в футбол. Он был обычным мальчиком, который весь день занимался обычными делами.

Он был на полпути к вершине лестницы, когда услышал голос дяди Вернона, пониженный, но все еще слышный, такой, каким он всегда звучал, потому что дядя Вернон так и не смог до конца понять, что такое шепот.

— Он весь день играл в футбол, Пэт. В футбол. С друзьями. Весь день. Вернулся домой с царапиной на колене и всем прочим.

Ответ тёти Петунии был слишком тихим, чтобы его разобрать.

— Я тебе говорю, — продолжил дядя Вернон, и удовлетворение в его голосе походило на сироп, густой и золотистый, — у нас получилось. Через столько лет у нас наконец получилось. Мы сделали его нормальным.

Гарри стоял на лестнице, одной рукой держась за перила, и смотрел на стену. Обои были бежевые. Они всегда были бежевыми. Возле выключателя был небольшой след от того, как Дадли в шесть лет бросил в него игрушечную машинку. Обычный дом. Обычная семья. Обычный мальчик.

Мы сделали его нормальным.

Он подумал об овраге. О тепле в груди. О дубе, об обиженных птицах и об ощущении полета, о воздухе, который вдруг стал как вода, о вселенной, которая согласилась с его желанием и о месте внутри него, куда не распространялась гравитация.

Он вспомнил змею из сада три года назад, ту, которая посмотрела на него своими яркими черными глазами и совершенно ясно сказала: "Теплый камень, хорошее солнце, оставайся, если хочешь", — и как он никому об этом не рассказал, даже Стэнли и Сэмюэлу, потому что некоторые вещи были слишком странными даже для дружбы.

Он подумал о зелёных волосах мисс Фримли. О школьных туалетах и ​​крыше научного корпуса. Обо всех несчастных случаях, которые не были несчастными случаями, обо всей странностях, которые преследовали его, как тень, и о том, как он отчаянно старался сделать вид, что этого нет.

Мы сделали его нормальным.

— Хорошо, — тихо сказал Гарри, обращаясь ни к кому конкретно, и продолжил подниматься по лестнице. — Очень хорошо.

Он закрыл за собой дверь своей комнаты и сел на кровать. Он подумал, что по возвращении совсем забыл использовать невидимость сегодня. Возможно, ему впервые этого не хотелось. Его маскировка работала настолько хорошо, что даже дядя Вернон ничего не заметил. Он забыл зонтик в овраге и этого тоже никто не заметил.

Завтра, подумал он, он вернется в овраг. Завтра он снова будет тренироваться. Завтра лето продолжится, долгое, золотистое и нормальное, и он научится летать как следует, и ничего не изменится и все под контролем.

Так он думал. Он ошибался.

* * *

Утро следующего дня в жизни Гарри Поттера началось так же нормально, как и практически все утра в доме Дурслей до этого. Завтрак проходил как обычно, то есть в атмосфере весьма напряженной семейной гармонии, которую Дурсли культивировали как капризный кактус. Вернон читал газету с напряженной сосредоточенностью. Нового премьер-министра он считал личным оскорблением для себя и не мог отказать себе в удовольствии обругать каждое его действие. Петуния намазывала масло на тосты с геометрической точностью. Проглотив свою тщательно отмерянную порцию, Дадли пошел смотреть телевизор в гостиной с громкостью, предполагающей личную месть тишине.

Гарри был занят мыслями о своём приближающемся дне рождения. У Дурслей был чёткий распорядок для его дней рождения. Когда он был маленьким, тётя Петуния водила его в единственный в городе торговый центр, где он выбирал себе подарок на небольшую сумму. В последние пару лет дядя Вернон просто выдавал ему эти деньги и Гарри сам шёл в торговый центр, где тратил их по своему усмотрению. Свой десятый день рождения Гарри провел с Сэмюэлом и Стэнли. Они играли в аркадные игры с отчаянной интенсивностью мальчиков, которые понимали, что время ограничено, а четвертаки быстро заканчиваются. Гарри купил три мороженых — одно ванильное, одно шоколадное, одно необъяснимо ярко-голубого цвета, которое было почти безвкусным, но оставляло синиц след на языке на несколько часов, и они пошли смотреть фильм про инопланетян, который потом с большим удовольствием разбирали на предмет научных ошибок и логических просчетов.

Гарри не имел ничего против такого порядка. Гарри считал этот день лучшим днем в своей жизни. Не потому, что произошло что-то экстраординарное, а потому, что ничего экстраординарного не произошло. Он был обычным мальчиком с друзьями, ел мороженое, смотрел фильмы и играл в игры. В этом году день рождения обещал быть не хуже чем в предыдущем, и в любом случае, это было более нормально чем день рождения Дадли, где ему дарили по тридцать подарков. Хотя в этом году Гарри начал понимать почему дядя Вернон так делал. Он дарил Дадли тридцать подарков потому что у него самого не было ни одного.

Гарри думал о деньгах, которые ему должны были выдать на день рождения. Он уже все расчитал. По предварительным оценкам, на игровые автоматы уходило примерно сорок процентов от общей суммы. На мороженое — пятнадцать процентов. На билет в кино — двадцать пять процентов. Остаток он собирался отложить на случай непредвиденных расходов.

Стэнли и Сэмюэл были свободны — родители Стэнли уехали на конференцию и оставили его с бабушкой, которая верила в игры на свежем воздухе и свободный распорядок дня. Родители Сэмюэла разрешали ему делать все что он хочет при условии что он не будет опаздывать к обеду. Они встретятся в торговом центре в десять. Поиграют в гонки. Купят мороженое. Гарри решил снова попробовать ярко-голубое, просто чтобы походить пару часов с синим языком.

Где-то на краю сознания он помнил о существовании почты. Каждое утро почта приходила с математической точностью, проталкиваемая через щель почтальоном, лица которого Гарри никогда толком не видел, а потому знал его лишь в виде руки и слабого запаха бензина. Гарри поручили собирать почту, когда ему было восемь лет. Он не возражал. Сортировать почту по стопкам было даже интересно — счета для дяди Вернона, каталоги для тети Петунии и рекламные письма для некоего мистера П. Смита, который когда-то очень давно жил в доме номер четыре и, по-видимому, никому не сообщил о своем переезде.

И тут он его увидел.

Оно лежало внизу стопки, чуть меньше остальных, сделаное из бумаги, которая на ощупь отличалась — была тяжелее, чем обычно, и слегка шероховатая, как пергамент. "Мистеру Гарри Поттеру" было написано на конверте и это было странно, потому что Гарри никогда не получал писем да и сам никогда никому не писал. Он посмотрел на него повнимательнее.

"Мистеру Гарри Поттеру. Чулан под лестницей. Прайвет Драйв 4. Литтл-Уингинг. Суррей."

Гарри перечитал адрес ещё раз. Надпись не изменилась, что указывало либо на ошибку в адресе, либо на ошибку в реальности. В чулане под лестницей жили швабра и пылесос, а также пакеты со стиральным порошком и бутыли с хлоркой. Там хранились запасные лампочки. Тётя Петуния держала там запас пластиковых пакетов на случай если они когда-нибудь пригодятся. Сколько Гарри себя помнил, он всегда жил в своей комнате на втором этаже.

Так почему же кто-то отправил ему письмо, адресованное в чулан?

Гарри решил, что это дурацкий розыгрыш друзей Дадли. Для них, правда, почерк был слишком аккуратным и друзья Дадли не удержались бы от пары ругательств, но никому другому такое и в голову не пришло бы. Возможно, ругательства были внутри конверта. Гарри решил даже не открывать его.

Он не успел даже двинуться в сторону мусорного ведра, когда из кухни высунулась Петуния.

— Что ты там застыл? — спросила она. И тут она заметила письмо.

Перемена в её лице была самым страшным зрелищем из всего, что Гарри когда-либо видел. Она побледнела, не так, как от болезни, и не так, как от шока, а так, что белизна, казалось, дошла до костей, глаза превратились в пустые дыры в лице, а рука, когда она протянула ее, дрожала.

— Дай мне его, — прошептала она и это была не просьба.

Он отдал ей письмо.

Она не посмотрела на адрес — Гарри понял, что она узнала это письмо издалека, по цвету, форме и какому-то качеству, которое Гарри не мог уловить. Она держала его, словно оно было горячим, радиоактивным или живым.

— Вернон, — позвала она, и её голос был странным, высоким и напряжённым, как провод, который вот-вот порвётся. — Вернон, иди сюда. Сейчас же.

Вернон поднял взгляд от газеты с раздражённым выражением лица человека, которого прервали во время особенно удачного осуждения правительственной политики. Затем он увидел лицо Петунии. Затем он увидел конверт.

Газета упала.

Вернон Дурсли, который противостоял налоговым инспекторам, любопытным соседям и всеобщим унижениям со стороны среднего звена управления с непоколебимой прочностью геологического образования, в этот момент постарел лет на десять. У него был вид генерала, только что получившего известие о падении последней линии обороны.

— Значит, они всё-таки прислали? — сказал он хрипло.

— Они прислали, — голос Петунии предательски дрогнул.

Гарри стоял в коридоре. Остальная почта так и продолжала лежать на своем месте: счета, каталоги и рекламные письма для мистера П. Смита — всё обычное, ничем не примечательное. Он посмотрел на тётю и дядю, на их бледные лица, дрожащие руки и конверт, который они держали между собой, словно боевую гранату.

И он понял.

Не всё — он не понимал ни конверта, ни адреса. Но он понимал главный факт, основную истину, объясняющую каждое выражение лица и каждую дрожь.

Его обнаружили.

Секретные службы нашли его.

Это было единственное подходящее объяснение. Гарри четыре года жил в страхе перед этим моментом, перед стуком в дверь, перед людьми в белых халатах с планшетами, иглами и их ненасытной жаждой завладеть всем необычным. Он тайно практиковал невидимость, левитацию и телепортацию, в оврагах, запертых комнатах и ​​в уединении собственного разума. Он создавал сложные обманные схемы, поддерживал оперативную безопасность, строил жизнь, которая со всех сторон казалась нормальной.

И всё равно его нашли.

Адрес был их посланием: мы знаем, где ты живешь. Мы знаем, где ты спишь. Мы знаем о тебе то, чего ты сам не знаешь. Шкафчик под лестницей был деталью, указывавшей на настолько тщательное наблюдение, что оно было почти интимным, нарушением частной жизни, выходящим за рамки физического и переходящим в область экзистенциального.

Гарри почувствовал, как что-то холодное поселилось у него в животе. Не только страх — он так долго жил со страхом, что он стал своего рода фоновым излучением, всегда присутствующим, но редко замечаемым. Это было и нечто другое. Это было ощущение окончания игры, провала стратегии, завершения долгой кампании не победой, а внезапным, шокирующим осознанием того, что враг все это время играл в другую игру.

Звук телевизора в гостиной стих.

— Что происходит? — спросил Дадли, появляюсь в прихожей.

— Гарри, — сказал Вернон, и его голос был странным, почти мягким и почти добрым. — Иди в свою комнату. Оставайся там. И ты, Дадли, тоже.

Гарри посмотрел на него. Он посмотрел на Петунию, которая прижимала конверт к груди, словно могла впитать его сквозь кожу, словно могла заставить его исчезнуть силой отрицания. Он посмотрел на Дадли, который наблюдал за происходящим с недоуменным выражением лица человека, забредшего не в тот театр в середине третьего акта.

— Идите, — сказала Петуния, и ее голос раскололся на этом слове, как яичная скорлупа, обнажив нечто, чего Гарри никогда не слышал. Нечто, звучавшее почти как любовь, только в эквиваленте Дурслей.

— Что это было? — спросил Дадли, когда они поднялись наверх.

— Сам не знаю, — ответил Гарри почти чужим голосом. — Какое-то письмо о том, что я живу в чулане. Хотя я там не живу.

У себя в комнате Гарри свернулся на кровати, пытаясь подавить сильную дрожь. Какая-то часть разума Гарри, та, на которую не действовал страх, та, которая в любых обстоятельствах оставалась отстраненной и продолжала анализировать, указала ему на то, что в этой истории что-то не сходится. Если спецслужбы его вычислили — почему они не приехали за ним, а прислали письмо? Если они хотели показать что они следят за каждым его шагом, зачем писать глупость про чулан под лестницей? Это было странно. Это не соответствовало действительности. Это были, на языке научного исследования, аномальные показатели.

Но остальная часть мозга Гарри, большая его часть, та, которая одиннадцать лет училась бояться определенных вещей, не интересовалась аномалиями. Она интересовалась выживанием.

Через какое-то время голос исследователя в его голове ехидно заметил, что истерика — всего лишь пустая трата времени, которая не поможет ему выжить, зато мыслительный процесс немного повышает шансы. В конце концов, из-за него в опасности была вся их семья, поэтому ситуацию нужно взять под контроль как можно быстрее.

Когда-то давно Гарри услышал от дяди Вернона что слишком быстрое сердцебиение приводит к смерти от инфаркта. Сейчас он ощущал, что приблизился к инфаркту как никогда. Он был уже практически на пороге и это нужно было срочно прекращать. Паника была роскошью. Паника была для тех, у кого было на нее время, для тех, чьи проблемы можно было решить криком, обмороком или любым другим способом привлечь к себе внимание. У Гарри не было ничего из этого. У него были только годы интенсивного чтения и научный подход.

Гарри заставил себя дышать.

В брошюре об оказании первой помощи самому себе, которую им в школе настоятельно рекомендовали прочитать, а прочитал из всего класса один Гарри, с жизнерадостным оптимизмом медицинской литературы объяснялось, что человеческий организм склонен к нежелательным реакциям в стрессовых ситуациях. Решение заключалось в том, чтобы подавить эти реакции с помощью правильного дыхания, которое помогает рептильему мозгу понять, что его пока ещё не съедает тигр.

Он пошёл в ванную. Снизу доносился голос дяди Вернона, употребляющий слова, которые он обычно приберегал для соседских котов. Он открыл холодную воду, умылся и, уперев руки в раковину, стал смотреть на своё отражение в зеркале — бледное, растрепанное, в очках, со шрамом на лбу, выглядывающим из под пряди волос. Отражение посмотрело в ответ. Оно показалось ему удивительно спокойным для мальчика, у которого вся жизнь только что была разрушена одним-единственным конвертом.

— Правильно, — сказал он отражению. — Думай.

Он вернулся в комнату и достал из тайника в шкафу свою секретную тетрадку — черную, с названием Проект: Супергерой на первой странице — сел на кровать с карандашом и записал своим лучшим почерком все известные ему факты по порядку.

1. Пришло письмо, адресованное мне. В нем были указаны мое имя и адрес.

2. Адрес был указан неверно. Там было написано Чулан под лестницей. Это абсурд.

3. Тётя Петуния узнала письмо. Она была напугана, но не удивлена.

4. Дядя Вернон очень зол, это слышно даже в комнате.

5. Если меня нашли спецслужбы, зачем они прислали письмо? По логике они должны были прислать фургон и сразу забрать меня, чем быстрее, тем лучше. Это факт.

Он долго смотрел на пятый пункт.

Это была аномалия. Это было то, что не вписывалось в общую картину. Если бы секретные службы нашли его — если бы они выследили его после всех этих лет продуманной нормальности — они бы не стали объявлять о себе письмом, адресованным чулану со швабрами. Они бы прибыли ночью и наутро Гарри просто исчез бы навсегда.

Это могло означать две вещи. Либо письмо было вовсе не от секретных служб, — и тогда вставал вопрос о том, кто его отправил, и почему они решили что он живёт в чулане, — либо оно было от секретных служб, и они играли в какую-то сложную игру, и эта игра заключалась в том, чтобы сообщить ему, что они его нашли, прежде чем что-либо предпринять.

Ни один из вариантов не выглядел оптимистично. Но второй вариант, подумал Гарри, означал, что у него есть время. Не слишком много времени. Но все таки хоть какое-то, а это лучше чем ничего.

Пункт шесть, написал он. Меня ждут друзья в овраге. Им нужно знать.

Это было самое важное. Это было то, что прорезало растерянность и холодный, ползучий ужас, поселившийся у него в животе. Стэнли и Сэмюэл ждали его в овраге со своими блокнотами, аптечкой и пачкой шоколадного печенья, и если Гарри не появится, они будут волноваться. Они будут выяснять. Они могут — и это была самая ужасная мысль — они могут пойти к Дурслям, чтобы проведать его. И тогда они тоже окажутся в опасности, потому что что бы ни происходило, что бы ни означало это письмо, Дурсли и Гарри были в центре событий, и любой, находившийся рядом с ними, тоже был в центре.

Он не мог этого допустить. Он должен был их предупредить.

Он встал. Блокнот был у него в руке, карандаш — в кармане. Он посмотрел в окно — в окно, выходящее на Прайвет-драйв, на обычную улицу с обычными домами и обычными людьми, которые понятия не имели, что в доме номер четыре происходит что-то необычное, — и подумал о том, как добраться до оврага. Он мог вылезти из окна. Он мог спуститься по водосточной трубе, пробраться через сад и перелезть через забор. Если бы он побежал, путь к оврагу занял бы у него двадцать минут.

Но у Гарри был способ получше.

Раньше он никогда не делал этого намеренно. Два раза это случалось случайно — из-за паники и отчаянного желания оказаться где-то в другом месте. Он не знал, сможет ли он сделать это осознанно. Он не знал, придёт ли это чувство, когда он его позовёт, или оно придёт только тогда, когда само захочет. Но он должен был попробовать. Больше не было времени бояться своих способностей. Не было времени бояться чего-либо вообще.

Гарри закрыл глаза и подумал об овраге. Он представил его себе во всех подробностях — плоский камень, упавшее бревно, ржавый холодильник, дуб чуть в стороне. Он подумал о его запахе, о запахе зелени и сырости карьера, о жужжании пчел и о золотистом света в послеполуденное время. Он подумал о блокноте Стэнли, об аптечке Сэмюэля и о шоколадном печенье в рюкзаке.

Он начал ходить из одного конца комнаты в другой, удерживая картинку в голове, туда-сюда, туда-сюда, как маятник, как сердцебиение, как человек, пытающийся оказаться в другом месте, но только не на Луне и не в ядерном реакторе. У него появилось чувство, что мир уходит у него из под ног. Гарри позволил ему расти и наполнять его. Потом он побежал с закрытыми глазами, выставив перед собой руки, чтобы не разбиться о стену. Овраг, думал он. Овраг. Я хочу быть там. Мир сжался вокруг него. Раздался хлопок.

Он открыл глаза.

Он стоял в овраге.

Стэнли и Сэмюэл сидели на поваленном бревне. У Стэнли был открыт блокнот. Сэмюэл ел шоколадное печенье. Оба смотрели на него с выражениями лиц, которые Гарри мог описать только как научный шок.

— Это, — сказал Стэнли через пару секунд, — был не велосипед.

— Ты телепортировался, — сказал Сэмюэл. — Ты действительно телепортировался. Прямо перед нами. Намеренно. Это… — Он сделал паузу, подбирая подходящее слово. — Это совершенно новые данные.

Гарри сел на плоский камень. Ноги слегка дрожали, как после долгой пробежки, и сердце все еще билось быстрее, чем надо, но он был здесь. Он был в овраге. Он сделал это намеренно.

— У нас проблема, — сказал он.

А потом он рассказал им всё. Письмо, зелёные чернила, белое лицо тёти Петунии, голос дяди Вернона из-за кухонной двери.

Он рассказал им о пункте пять в своём блокноте, об аномалии, не вписывающейся никуда.

Стэнли слушал, скрипя карандашом по странице, потому что для Стэнли записывать все важное было практически на уровне рефлекса. Сэмюэл слушал и лицо начало напоминать физическое уравнение, пытающееся решить само себя.

Когда Гарри закончил, воцарилась тишина. Пчёлы жужжали. Дуб стоял немного в стороне от них, протягивая ветви к небу.

— Странно, — наконец сказал Стэнли. — Ты прав. Это действительно очень странно.

— Секретные службы не стали бы отправлять письма, — согласился Сэмюэл. — Секретные службы так не работают. Они не объявляют о себе. Весь смысл секретности в том, чтобы не выдавать себя.

— Если только это не ловушка, — сказал Гарри. — Если только они не хотят, чтобы я знал, что меня нашли, чтобы я сделал какую-нибудь глупость и раскрыл себя.

— Возможно, — признал Стэнли. — Но это предполагает, что они вообще знают о твоих способностях. А если бы они знали об этом, зачем отправлять письмо в чулан? Это больше похоже не на ловушку, а на ошибку. Кто-то работает с ложными данными.

— Или письмо вообще не от секретных служб, — сказал Сэмюэл. — Оно может быть вообще не связано с твоими способностями. Может, у тебя со стороны отца есть какой-то престарелый полоумный родственник, который сбежал из дурдома и где-то раздобыл ваш адрес, а тебе о нем не хотят говорить, потому что им стыдно.

— Действительно, — вздохнул Гарри, чувствуя огромною, безумную надежду. Может быть, это действительно была ложная тревога. Он подумал о зелёных чернилах, о каллиграфическом почерке и о бумаге, похожей на пергамент. Он подумал о том, что никто никогда раньше не присылал ему писем, ни разу за всю его жизнь, и что первое письмо, которое он когда-либо получил, было адресовано в место, где он никогда не жил. Может быть, Дурсли никогда не говорили о его отце именно потому, что у него в семье были сумасшедшие.

— Я не знаю, кто его прислал, — сказал он. — Но я знаю что тетя Петуния была напугана. Дядя Вернон был напуган. И что бы ни происходило, они тоже в этом замешаны.

— И что ты планируешь делать дальше? — поинтересовался Стэнли, не отрываясь от блокнота.

— Я должен вернуться, — ответил Гарри. — Если они прийдут ко мне в комнату и увидят что меня нет, они перепугаются до смерти. А еще сегодня ночью я не буду спать в своей комнате. Я лягу в комнате для гостей.

— Почему? — спросил Сэмюэл.

— Она находится на первом этаже. Там есть окно прямо в сад. Если за мной придут ночью, они сначала будут искать меня в моей комнате или в чулане. Так у меня будет чуть больше времени чтобы телепортироваться сюда.

— Это либо очень умная вещь, либо начало паранойи, — заметил Стэнли.

— Паранойя — это всего лишь подготовка к тому, что ещё не произошло, но может произойти, — сказал Гарри. — И это слова Сэмюэла.

— Я говорил о подготовке к экзаменам, — возмутился Сэмюэл. — Ты выдергиваешь из контекста.

— Принцип тот же.

Гарри встал. Его ноги уже перестали дрожать.

— Сегодня ночью, — сказал он. — Если что-нибудь случится. Если я завтра не приду в овраг. Если кто бы то ни был придёт за мной...

— Мы поймем, — сказал Стэнли. — Мы начнем расследование и мы будем осторожны. Не волнуйся.

Гарри кивнул. Он закрыл глаза. Он подумал о своей комнате, о бежевых обоях, самолетике и коврике у кровати. Он подумал о том месте, где ему нужно быть, и тепло поднялось навстречу этой мысли, и вселенная подстроилась вокруг него.

Раздался хлопок. Звук тяжелой книги, упавшей на ковер.

Гарри открыл глаза.

Он стоял на ковре рядом с кроватью, а Дадли стоял в дверном проеме, и глаза Дадли были широко раскрыты, рот открыт, а с его лицом происходило что-то такое, чего Гарри никогда раньше не видел. Это было не лицо хулигана. Это было не лицо мальчика, который собирается кого-то ударить. Это было лицо человека, увидевшего невозможное и понятия не имеющего, что с этим делать.

— Гарри, — сказал Дадли странно тихим голосом. — Ты сейчас… ты просто появился. Из ниоткуда. Ты просто появился.

Гарри посмотрел на своего кузена. Он подумал о письме, о зелёных чернилах, и о чулане под лестницей. В конце концов, сейчас они все находились в одной лодке.

— Дадли, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

* * *

Гарри сел на край кровати. Дадли остался стоять у двери, что, как заметил Гарри, было стратегически выгодным положением — достаточно далеко, чтобы убежать в случае чего. С лица Дадли все еще не ушел шок, и Гарри с легким потрясением понял, что никогда раньше не видел своего кузена испуганным. Дадли боялся ос, и бокса, и Смелтингса, но это были мелкие, обычные страхи. Сейчас это выглядело как страх того, кто своими глазами видел, как законы Вселенной меняются прямо перед ним, и понятия не имел, вернётся ли все когда-нибудь в нормальное состояние.

— Дадли, — повторил Гарри. — Сядь. Пожалуйста.

Дадли сел на пол, прислонившись спиной к стене и посмотрел на Гарри широко раскрытыми глазами.

— Ты появился, — сказал он. — Из ниоткуда. Был какой-то шум, а потом ты просто… оказался здесь. Тебя не было, а потом ты появился.

— Да, — сказал Гарри. — Я знаю. Я был там. То есть, я был здесь. То есть… — Он замолчал. — Я могу объяснить. Вроде бы. Не всё. Но большую часть. Помнишь мисс Фримли?

И он рассказал Дадли о своих способностях — не все, конечно, и ни слова о Стэнли и Сэмюэле, но самое важное. О левитации, которая началась случайно и стала чем-то, что он почти мог контролировать. О невидимости, которой он научился. О зелёных волосах мисс Фримли. Он рассказал Дадли о секретных службах, о фургонах и лабораториях, куда увозили таких, как он, и больше их никто не видел.

Дадли впитывал всё это с видом человека, которому только что сообщили, что в истории его семьи гораздо больше неожиданных поворотов, чем ему казалось раньше. Он был явно напуган, и это проявлялось не в дрожи или бледности, а в неподвижности кролика, который заметил ястреба и теперь надеется, что неподвижность его спасет.

Когда Гарри закончил говорить, воцарилась долгая тишина. Где-то внизу заскрипела ступенька.

— Значит, это правда, — наконец сказал Дадли. Его голос был тихим, что тоже было примечательно, потому что обычно Дадли не говорил тихо.

— Я всегда замечал, что ты странный, но все делали вид, что этого нет, поэтому мне приходилось молчать. А теперь получается, что мне не показалось.

— Ты заметил? — спросил Гарри.

— Я не тупой, — ответил Дадли с оттенком раздражения. — Может я и плохо учусь, но я не тупой. Я замечаю вещи. Просто не всегда говорю о них. Потому что, когда я о них говорил, папа начинал злиться, мама начинала убирать, ты куда-то исчезал, и проще было … даже не начинать. Получается, за тобой охотятся секретные службы?

— Возможно. Не знаю. Дядя Вернон так говорит. Он говорит это с тех пор, как мне было семь.

Выражение лица Дадли стало сложным для понимания.

— Папа много чего говорит. Помнишь, когда-то он говорил, что правительство добавляет химикаты в воду, чтобы заставить людей голосовать за лейбористов.

— Об этом еще писали в газете, — кивнул Гарри. — И постоянно повторяли по телевизору.

Дадли посмотрел на него с любопытством.

— Ты думаешь, он не прав? Насчет спецслужб?

Гарри задумался. Он подумал о дяде Верноне, о том, как тот говорил о правительстве, как он говорил о всех, кто отличался от него, о том, как краснело его лицо, дергались усы и как голос становился громче, словно громкость могла заменить доказательства. Дядя Вернон, как давно пришел к выводу Гарри, не был надежным источником информации. Но дядя Вернон много лет занимался бизнесом, несмотря на все попытки окружающего мира выгнать его отткда, а это означало, что он в общем и целом понимал, как устроен мир, пусть даже это понимание и было отфильтровано через призму газеты Дейли Мейл.

— Не знаю, — ответил он честно. — Он был напуган, когда увидел письмо, но я не знаю, кто его написал. Для спецслужб странно направлять письмо в чулан. Может, у меня есть сумасшедший двоюродный дедушка со стороны отца, который нашёл наш адрес и начал писать. Я ведь совсем не знаю о своей семье с той стороны.

— Это, — сказал Дадли, — ещё хуже. У какого-то психа теперь есть наш адрес. А вдруг он придёт сюда сам?

Теперь в его голосе промелькнуло что-то вроде гнева пополам со страхом.

— Мне это не нравится. Где-то есть кто-то, кто знает о тебе и о нас, а мы не знаем, кто это, и он может быть сумасшедшим, а сумасшедшие родственники ужасные, даже когда они просто есть, а не посылают таинственные письма, от которых мама становится белой.

— Мы подождём, — сказал Гарри. — Мы подождём до завтра и посмотрим, что будет. Может быть, вообще ничего не будет. Если бы спецслужбы собирались приехать, они бы уже приехали или вот вот приедут. Остаётся только ждать.

— А если завтра спецслужбы все-таки приедут?

— Я сегодня лягу спать в гостевой комнате. Если они прийдут ночью, я успею сбежать, и тогда они вас не тронут.

— Или возьмут нас в заложники, — возразил Дадли. — Так всегда делают террористы в фильмах. Спецслужбы, наверное, тоже. Я не очень хорош в боксе, — продолжил он неуверенно, — но я вроде бы понял основы. А еще у меня есть бейсбольная бита.

— У тебя есть бита? — удивился Гарри, потому что Дадли никогда не играл в бейсбол.

— Целых три. Папа дарит мне их на день рождения.

— Сегодня, — сказал Гарри решительно, — ты должен стать разведчиком. Ты должен наблюдать, что говорят твои родители, что они делают, чего не делают. Информация — это ключ к выживания, Дадли. Чем больше мы знаем, тем лучше сможем подготовиться ко всему.

Гарри встал. Неожиданно ему захотелось похвастаться. Это было странное чувство — раньше он никогда не мог себе этого позволить, — но Дадли видел, как он телепортировался, и воспринял это всерьез. Он позволил знакомому чувству прийти к нему, тому, которое он тренировал с тех пор, как понял, что быть замеченным опасно. И тогда он шагнул в сторону, в угол комнаты, туда, где обои были чуть темнее, потому что свет падал на них неправильно, и перестал быть.

Глаза Дадли расширились. Он завертел головой, пытаясь его найти. — Гарри? Ты где?..

— Я здесь, — позвал Гарри. — В углу. У шкафа.

Дадли уставился в угол. Его взгляд скользнул по Гарри, затем вернулся, а потом снова скользнул в сторону.

— Я тебя не вижу, — сказал он. — Я не могу… Я знаю, что ты там, я тебя слышу, но не вижу.

— Это не настоящая невидимость, — сказал Гарри. — Скорее, незаметность. Твой мозг знает, что я там, но не хочет в этом признаваться. Проще смотреть на что-то другое.

— Это самое крутое, что я видел за всю жизнь, — сказал Дадли. В его голосе слышался неподдельный трепет, тот самый трепет, который маленькие мальчики испытывают к супергероям и быстрым машинам. — А ты и в школе можешь так делать? Списать из учебника на экзамене или взять чей-то бутерброд, например?

— Я все время использовал это в школе, — ответил Гарри, втайне очень довольный. — Просто этого никто не замечал.

* * *

Остаток дня прошел в нервном напряжении, свойственном семье, получившей плохие новости и ожидающей худшего.

Петуния механически передвигалась по дому, выполняя рутинные действия, которые больше не имели смысла. Она убирала то, что и так было чистым. Она проверяла замки, которые уже были заперты. Ее лицо становилось все более напряженным, словно она физически держалась на ногах лишь силой воли.

Вернону было хуже. Он колебался между бравадой и молчанием, между заявлениями о том, что все совершенно нормально, и периодами сидения в кресле, уставившись в телевизор но не замечая его. Он пил чай больше обычного, что было его основным способом справляться с проблемами, и бормотал что-то нечленораздельное себе под нос.

Дадли наблюдал за всем этим острым взглядом новобранца разведки и докладывал Гарри что никто не произносил его имя весь день.

Вечер пришёл с неохотой должника, избегающего кредитора. Ужин прошел в тишине, которую нарушал лишьгромкий звон столовых приборов. Дадли ковырял свою отмерянную порцию с покорностью человека, уже осознавшего, что его страдания не временное явление. Вернон ел механически, его взгляд был прикован к тарелке, словно в ней хранились ответы. Петуния вообще ничего не ела, перекладывая еду по тарелке с рассеянным видом женщины, составляющей в уме список.

Гарри извинился и ушел пораньше. Он сослался на усталость, что было не совсем ложью, и пошел в свою комнату, чтобы подготовиться к ночи.

Гостевая комната находилась в задней части дома, с видом на сад, почти никогда не использовалась, но Петуния все равно содержала ее в маниакальной чистоте. В ней стояла кровать, шкаф, стул и окно, выходящее на соседский забор, а не на улицу. Во всех отношениях это была ничем не примечательная комната, и именно поэтому Гарри выбрал ее.

Он собрал все необходимое. Блокнот. Ручка. Фонарик. Аптечка, которую дал ему Сэмюэл, всё ещё нераскрытая. И фотография матери.

Он не знал точно, зачем он взял её. Фотография годами лежала у него в ящике стола, и он вспоминал о ней не так уж часто. Но сегодня вечером дом казался ему кораблём в шторм, и ему нужен был якорь.

Пятнадцатилетняя Лили Эванс, рыжеволосая и зеленоглазая, смотрела на него как человек, которого не испугали бы ни зелёные конверты, ни общая абсурдность ситуации. Он положил фотографию на тумбочку рядом с кроватью в гостевой комнате и уже собирался лечь на пропахшие лавандой простыни, когда в дверь постучали.

Это был Дадли.

Он выглядел так, словно начал размышлять о вещах, о которых обычно не задумывался, и пришел к выводу, который ему не понравился.

— Я тут кое-что вспомнил, — сказал Дадли неуверенно. — Насчёт чулана. Когда ты была маленький. Ещё до школы. Когда ты был совсем маленький. Ты плакал. Много. То есть, это нормально, но ты не просто плакал.

Гарри ждал.

— А когда ты плакал, — продолжил Дадли, — вокруг происходило... всякое. Не всегда. Не каждый раз. Но иногда. Что-то взрывалось. Стаканы, тарелки, однажды даже телевизор. Мама паниковала. Она хватала тебя, закрывала в чулане и держала дверь, пока ты не прекращал плакать и все не переставало взрываться.

— Я этого не помню, — сказал Гарри равнодушным голосом. Он вообще плохо помнил себя до школы.

— Никто об этом не говорил, — сказал Дадли. — А потом ты перестал так плакать. Ты перестал… взрывать все. А мама делала вид, что ничего не было. Но я помню.

— Может быть, — задумался Гарри, — я получил свои способности как раз в той аварии. Но когда я был маленьким, организм ещё не успел к ним привыкнуть, поэтому я плакал. Но тогда, получается, тот кто мне написал, все это знает.

Дадли фыркнул.

— Ты получил способности в аварии и теперь за тобой кто-то охотится. Я как-будто в телевизор попал.

Когда Дадли ушёл, Гарри на всякий случай подпер дверь двумя стульями. Не все, как Дадли, будут стучать в дверь и ждать пока он откроет. Теперь Гарри все больше склонялся к тому, что дом прямо сейчас находится под наблюдением. Это, как заметил Стэнли утром, уже походило на начало паранойи. Гарри решил как-нибудь при случае найти в библиотеке что-нибудь о профилактике паранойи. Пусть завтра больше ничего не случится, подумал он перед тем как заснуть. Пусть завтра будет обычным днем. Его желание, естественно, не сбылось.