Сею ветер в ожидании бури (джен)

Для кого-то другого ожидание казни в темнице было бы стократ хуже самой казни. Для Лоена это первые по-настоящему спокойные дни за долгие годы. Никаких тревог. Никакой неопределённости. Никаких попыток предугадать, что взбредет в голову королю в следующую минуту.

Старый король мёртв. Новому королю, конечно, не нужно от Лоена ничего, кроме его головы в ящике палача. Всего-то осталось — просто дождаться дня, когда это случится.

Лоен ждёт.

Тихая тёмная камера куда лучше его роскошной спальни в королевском крыле. Она крошечная — всего три шага в длину и два в ширину, с низким потолком — если бы Лоен встал, ему пришлось бы наклонить голову. Но он не встаёт. Искалеченная нога слишком ноет от здешнего холода, слишком больно без трости на неё наступать.

Один раз в день стражник приносит ему еду — чашу пресной каши и кувшин с водой. Одна чаша — один день правления нового государя. С момента своего заключения Лоен насчитал уже пять — это одновременно тревожит и утешает.

Значит, новый король умеет быть терпеливым и не давать волю гневу. Значит, он выжидает подходящий момент, чтобы уничтожить последние обломки правления прежнего короля. Значит, казнь может быть как быстрой и милосердной, так и невероятно жестокой. Скорее жестокой.

Король Киран был жесток, и его брат, конечно, жесток тоже, пусть и иначе, пусть его гнев будет обернут в бархат, а ненависть — в шелк. Лоен хорошо понимает суть вещей.

Когда ты отбираешь трон у своего брата, когда зовешь его тираном и узурпатором, безрассудно показывать себя ещё большим злом. Новый король должен быть милосерден. Его месть и злоба будут упрятаны в милосердие, как начинка в пирог.

Киран редко когда вспоминал своего брата, а если и вспоминал, то словами вроде "бесполезный слабак" или "ничтожный трус". Ни одного портрета, ни малейшего упоминания. Лоен не знал, что за тайна кроется за исчезновением старшего принца — и кто бы ему рассказал? За слухи о брате Киран мог без сомнений лишить головы. Страшно не знать ничего о новом короле. Страшно не знать, чего от него ожидать. Но можно догадываться. Об его обиде и ненависти за годы забвения Лоен может догадываться.

Все приближенные Кирана здесь, в подземельях. Когда часовых нет, они часто переговариваются через окошки своих камер; каменный коридор гулкий, голоса слышны хорошо. Лоен их помнит: молодой герцог, близкий друг Кирана, однажды велел забить пажа до смерти за разбитый кувшин; королевский распорядитель — даже дьявола из преисподней горничные боялись бы меньше; многие другие, кто выбрал быть верным старому, а не новому. И, конечно, Лоен — живой трофей Кирана-завоевателя, варварский пёс, продавший свою родину. Достойная компания, чтобы казнить и миловать. Но, в отличие от прочих, с Лоена нечего взять. Киран уже забрал всё без остатка.

Лоен лениво помешивает кашу, и, не съев ни ложки, выбрасывает в кадку для нечистот. Туда же после пары глотков выливает и воду. Ему нужны силы только на то, чтобы выслушать свой приговор — стоя, как подобает сыну каншийского государя, которым он когда-то родился, и которым умрет когда топор отделит его голову от туловища. Придётся лишить короля удовольствия от пыток — лучше терпеть голод, чем ощущать, как лошади разрывают тебя на части. Или что угодно ещё.

Расправившись с едой, Лоен вновь ложится на каменный выступ и закрывает глаза. Камера узкая — он упирается в стены подошвами и затылком — полка тоже узкая, лежать на ней можно, только вытянувшись по струнке.

Как в гробу. Эта мысль успокаивает и утешает — всё закончилось. Он мертвец, ожидающий, пока его гроб накроют крышкой и заколотят, а потом опустят под землю, туда, где больше никто не сможет добраться до него. Больше ничего не произойдёт.

Лоен ждёт неделю.

Сначала открываются камеры остальных. Лоен слышит их голоса, слышит звон оружия стражников, слышит громкое "именем короля!" — и садится с колотящимся сердцем. В глазах у него темнеет, голова кружится — он хватается за стену, чтобы не упасть. Сегодня. Значит, это сегодня. Хвала богам.

Он держит спину ровной, руки сложенными на коленях — волнение придаёт ему сил — и ждёт, когда в замочную скважину вложат ключ. Бывших придворных Кирана проводят мимо — Лоена почти оглушает гулкий звон десятка окованых сталью сапог о камень, в голове мутнеет. Какое-то время он борется только с подступающей тошнотой, а когда приходит в себя, слышит тишину. За ним не пришли.

Лоен ждёт с напряжением, но ничего не случается; несколько раз он проваливается в забытье, и просыпается, дрожа, как от удара, когда из коридора доносятся шаги или голоса. Когда в двери его камеры наконец поворачивается ключ, Лоен вскакивает и стоит ровно, держась за стену. Ему не хватает воздуха.

Он ждёт конвой, или что палач придёт убить его прямо в камере, или короля, что захочет лично наблюдать за его пытками — но это только стражник с кувшином и плошкой каши. При виде Лоена он останавливается у двери.

— Ваше высочество? — голос его звучит почти испуганно.

— Что... — хрипит Лоен, и несколько раз кашляет, чтобы заставить пересохшую глотку работать. — Где... герцог? И... прочие?

В полумраке камеры он плохо видит лицо солдата, но в голосе его что-то смягчается, когда он произносит:

— Их вчера казнили на площади.

И добавляет:

— Не беспокойтесь.

Его слова действуют на Лоена как удар. Колени подгибаются — он почти валится обратно на полку и не может сдержать беспомощного шёпота:

— А... я?

Стражник явно колеблется, его голос звучит осторожно:

— Пока ещё ничего не приказывали по вашему случаю.

Но потом он подходит ближе, и ставит еду на полку рядом с Лоеном; и еле слышно шепчет:

— Ваша милость...

Лоен вздрагивает.

— Ваша милость, — тихонько говорит стражник, и запинается, — я... я Поль. Помните меня? Часовой...

...у сада, — подсовывает память Лоену. У чёрного хода. Стражник, который тайком выпускал его побродить немного по саду, когда Киран уезжал на охоту.

— Я... вам принёс кое-что, — говорит Поль, и кладёт на колени принцу холщовый свёрток, пахнущий свежим хлебом, и зелёное зимнее яблоко.

— И если ещё что-то надо, — его торопливый шёпот кажется очень громким, — может, лекарства... для вашей ноги. Скажите, я всё достану. Я... вы же мне помогли.

Помог? Лоен не помнит, чтобы когда-то ему помогал, но, даже если и так — благородный наивный дурак роет себе могилу рядом с его. Жалеть опального иноземца — это одно, а приговоренного к смерти приспешника узурпатора — совсем другое.

«Убирайся вон» — хочет сказать Лоен, и собирает все силы, чтобы отшвырнуть подарки.

Но Поль наклоняется ближе.

— Не хочу сказать лишнего, — шепчет он, — может, это слухи... но, говорят, вчера на суде его величество не захотел вас казнить... сказал, что сначала надо расследовать. И он... он не такой, как... тот дьявол, — он протягивает руку, будто хочет взять принца за плечо — но останавливается на полпути. Прячет руку за спину. — Ветер в замке переменился, это все чувствуют. Теперь... теперь всё будет по-другому. Вот увидите.

Наивный, наивный глупец. Сам верит в то, что говорит. Добро и зло в его голове существуют раздельно, не смешиваясь. Лоен знает — все люди, облеченные властью, в конце концов одинаковы, и желают в конце концов лишь одного — больше власти.

— Поешьте, ваша милость, — говорит Поль, не дождавшись никакого ответа, и делает шаг назад. — Поешьте, вам станет легче.

Лоену станет легче только если его прямо сейчас заколотят в гроб, пусть даже живьём. Он был бы благодарен.

— Подожди, — хрипит он, когда понимает, что стражник сейчас уйдёт. — Подожди.

До него всего два шага — но для Лоена сейчас это самое длинное расстояние в целом мире.

Когда-то он мог верхом на полном ходу попасть из лука в глаз бегущему степному оленю; когда-то он был лучшим в сражении на мечах. Теперь он слаб, искалечен и едва стоит на ногах. Если напасть на стражника, сочтёт ли он Лоена достаточной угрозой, чтобы вытащить меч? Видят боги, всего одного удара ему хватило бы. Всего одного.

Нет, это глупо. Благородный болван рискнул жизнью, чтоб накормить его. Его жалость слишком сильна, чтобы надеяться на его гнев.

Лоен смотрит на яблоко у себя на коленях. От запаха свежего хлеба кружится голова.

Нужно вытащить меч самому. Вытащить, и перерезать себе горло; если не хватит сил — вонзить в живот. Протянуть руку к ножнам, сжать рукоять, выхватить; развернуть лезвие к себе — лучше к шее, так он не успеет перехватить руку — и окончить всё. Лоен проигрывает все в голове несколько раз, прежде чем начать действовать.

— Ваша милость? — спрашивает стражник вполголоса, и озирается на приоткрытую дверь. — Сюда скоро придут, мало времени...

— Спасибо вам, — шепчет Лоен, ненавидя себя за то, что сейчас творит, — за вашу доброту. Но вы сказали, что можете... достать лекарства?

На мгновение его посещает другая мысль — попросить принести яд. Глупый Поль навряд ли проверит, для чего используются те или иные травы. Но Лоен отбрасывает её. Слишком долго ждать. И слишком жестоко к стражнику. За передачу заключенному яда его казнят. Если же узник отберёт у него меч... Высекут, лишат всего, прогонят из замка — но он будет жив. На совести у Лоена и так слишком много смертей, чтобы добавить к ним ещё одну. Но он не может, не может снова оказаться в ловушке, просто не может пережить все это ещё раз.

— Подойдите ближе, — просит принц, — чтобы нас никто не услышал.

Поль тут же подходит.

— Мой караул через день, — шепчет он, — но, если выйдет, я завтра к вам проберусь. Что принести, скажите?

Рукоять меча прямо у левой ладони Лоена.

«Прости меня», — думает он, и устало прикрывает глаза, будто пытаясь собраться с мыслями, весь напряжённый, натянутый, как тетива. Наклоняется — и одним рывком вынимает меч. Лезвие свистит, вырываясь наружу, рукоять ледяная. Отвыкшая держать меч рука дрожит от напряжения; запястье ноет, но в это мгновение Лоен почти счастлив. Получилось, у него получилось. Это конец.

Стражник широко распахивает глаза, и хватает воздух у ножен — меч у Лоена, разворачивается в воздухе, а в следующее мгновение уже прижат к его шее. Острая кромка легко рассекает кожу — это как ожог; Лоен давит сильнее, и от боли у него кружится голова, как от крепкой выпивки. Он чувствует, как намекает от крови ворот его камзола. Рука дрожит. Теперь только рывок вниз, рассечь жилы как можно глубже, с таким острым лезвием это будет легко.

Он не успевает.

Поль справляется с оторопью слишком быстро, и без сомнения хватает Лоена за руку. Он сильнее; сжимает принцу запястье так сильно, что пальцы разжимаются. Через мгновение меч снова у него. Порез кровоточит, но крови мало, слишком мало, чтобы умереть от кровотечения.

Поль сжимает меч и пятится к двери; Лоен слышит его тяжёлое дыхание. Ему хочется умолять; хочется плакать; хочется броситься на стражника в бессильном ужасе; он ненавидит себя за глупость и слабость.

Он молчит.

— Я... Вы... — напряжённо и растерянно бормочет Поль. — Я... позову на помощь. Я должен позвать на помощь.

Лоен не видит, но слышит, как дверь захлопывается, слышит, как щёлкает замок, как удаляются быстрые шаги. Он поднимает руку и трогает свежий порез — длинный, но слишком неглубокий, чтобы что-то задеть, слишком неглубокий, чтобы разорвать его пальцами, но Лоен пытается, пока его не начинает тошнить от боли.

Ничтожество.

Ничтожество. Трус. Жалкая тварь.

В ярости он вскакивает на ноги — в глазах тут же темнеет. В следующий миг он оказывается на полу. Зелёное яблоко катится в дальний угол, из холщового свертка вываливаются две лепёшки. Они пахнут так, что рот у Лоена наполняется слюной. Он весь дрожит.

На четвереньках на полу, как животное, слишком слабый даже для того, чтобы умереть достойно, слишком ничтожный, настолько, что не смог даже покончить с собой. И теперь... что теперь будет? Что теперь с ним будет?

Голод и ужас сводят его с ума, внутренности сворачиваются в тугой узел. Его рвет, но наружу нечему выходить; Лоен просто содрогается в сухих спазмах. Когда все заканчивается, он подтягивает колени к груди, прижимает руки к ноющему животу. Сворачивается в комок, прислонившись боком к стене и так сидит, пока не проваливается в сон.

К сожалению, не навсегда.

К сожалению, Лоен просыпается — и первое, что он чувствует — необычайную лёгкость. Ничего не болит. Впервые за долгие годы у него ничего не болит.

Под ним мягкая перина и простыни, голова покоится на подушке и толстое одеяло приятно давит ему на грудь. Пахнет душистым маслом, с которым стирают белье в королевском замке. Пахнет лекарственными отварами.

Лоен прислушивается, не шевелясь и не открывая глаз, но ничего не слышит, кроме треска огня и приглушенной птичьей возни где-то снаружи.

Наконец, он решается посмотреть.

Это комната. Чистая светлая комната — не его спальня, но всё ещё Корвуд, замок короля. В камине горит огонь, перед камином — большое кресло. накрытое покрывалом. На стенах гобелены с гербом королей Катаана. У двери полка — на ней стопки сложенных простыней и несколько книг.

Лоен лежит на кровати у окна — шторы задернуты, но неплотно, и в щелку между ними светит солнце. Золотой луч ложится принцу на грудь, как раз над кромкой одеяла, удивительно тёплый, совершенно восхитительный после долгих дней в тёмной камере — Лоену хочется подставить ему лицо.

Он садится в постели — точнее, пытается, тело слишком слабое, слишком чужое и онемевшее.

Должно быть, из-за лекарств. Его, должно быть, поили чем-то, пока он был без сознания.

Это раздражает. Быть настолько беспомощным просто невыносимо. Лоен до крови закусывает губу, и пытается снова, но руки отказываются ему подчиняться. Руки... привязаны?

Догадка заставляет его замереть. Лоен смотрит вниз, но ничего не видит из-за проклятого одеяла. Под ним он медленно поднимает дрожащую кисть, сжимает её в кулак и дёргает изо всех сил. Рука не поднимается. Что-то — теперь он чувствует, что это: наручник из мягкой кожи, плотно охватывающий запястье — не позволяет ему свободно двигаться. Лоен на пробу тянет другую руку, но, конечно, привязана и она.

Он буквально прикован к постели. Распластан на ней, как лягушка на столе алхимика. Действительно, когда кажется, что достиг дна, под ним непременно оказывается подвал. Лоен судорожно вздыхает. Одеяло теперь давит на грудь, как камень, мешает вдохнуть, голова снова кружится, к горлу подкатывает тошнота — нужно взять себя в руки, — говорит он себе, — ничтожество, возьми себя в руки. Не разводи здесь грязь.

Лоен закрывает глаза, старается не шевелиться, дышит — глубоко вдыхает и медленно выдыхает, снова и снова, когда понимает, что на шее у него тоже что-то есть. Что-то плотно обернуто вокруг неё. Мешает дышать.

Они... они надели на него... ошейник?

Он весь цепенеет. Сглатывает. Что-то на шее движется вместе с его кадыком. Мешает глотать. Мешает дышать.

Ошейник.

Это ошейник.

«Вот это смотрится на тебе куда лучше короны, — звенит у него в ушах голос Кирана, — достойное украшение для варварской собаки вроде тебя. Может, велеть тебе носить его постоянно?»

— Нет, — шепчет Лоен онемевшими губами, — пожалуйста, пожалуйста, нет, мой король, пожалуйста...

«Ничего не понимаю, что ты говоришь. Собаки не должны разговаривать по-человечьи. Попробуй полаять, может, так я пойму, что ты там бормочешь. Давай. На колени. И лай.»

Лоен не может лаять. Не может дышать. Ему хочется коснуться шеи, ослабить ошейник, засунуть под него пальцы, но он не может, привязанный к кровати, ремни держат так прочно, что он скорее сломает себе запястья, чем сможет их разорвать. Ему хочется исчезнуть, умереть, провалиться сквозь землю, сжаться в комок и забиться куда-нибудь, где его никто не найдёт и никто не достанет. Он задыхается, и осознает, что стонет, только когда эти звуки привлекают внимание кого-то за дверью. Внезапно она распахивается.

— Ваше высочество! — вскрикивает женский голос, и повторяет тревожно: — Святая дева, ваше высочество, вы меня слышите?

«Да», — хочет сказать Лоен, но только шевелит губами. Перед глазами у него темень, и все, что он видит — пляшущие цветные круги.

Его усаживают. Чьи-то руки держат его за плечи, гладят по спине, подносят к губам склянку с прохладной жидкостью, но Лоен не может глотать, и силится выдавить из себя хоть одно слово.

— Всё хорошо, — говорит женский голос, и тёплая ладонь снова начинает его гладить. Лоен чувствует ее между лопатками, и весь покрывается мурашками с ног до головы. — Все хорошо, ваше высочество, тише-тише, все хорошо. Дышите, дышите. Все хорошо...

В груди у него горит, голова словно набита клочками шерсти, но всё же ему удаётся вдохнуть достаточно воздуха, чтобы прохрипеть:

— Ошейник...

Рука замирает.

— Что? — спрашивает женщина.

Лоен пытается снова.

— Ошейник... — повторяет он уже громче, — снимите... пожалуйста...

Женщина молчит. Ощущение ее рук резко пропадает — на мгновение Лоену кажется, что она сейчас уйдёт — или ударит его — но вместо это женщина расстегивает наручники.

Потом рука возвращается на его спину, гладит кругами между лопаток. Вторая берет его за запястье.

— Ваше высочество, — мягко говорит женщина, и кладёт его руку — свободную руку — ему на шею. Лоен ждёт ощутить металл, драгоценные камни, кожу, но чувствует ткань. Полоса ткани намотана слоями. Никакого ошейника.

Он выдыхает.

Пальцы слишком слабые, но он все равно пытается подцепить ими ткань, сорвать её — и женщина так же мягко заставляет его убрать руку.

— Не надо, — уговаривает она, — ваше высочество, это бинт. Вы ранены. Нельзя снимать повязку.

Пальцы у неё очень тёплые. Ладонь на спине Лоена рисует круги — как будто раскаленным железом, кожа горит. Это почти пытка, почти мучительно — он позволяет себе повести плечами и отстраниться — совсем немного.

Женщина убирает ладонь.

Лоен не решается посмотреть на неё и смотрит на одеяло, на квадраты и треугольники, которыми оно простегано. Дышать теперь намного легче, и он просто дышит, разглядывая стежки.

Женщина подносит к его губам стакан.

— Выпейте, ваше высочество.

Лоен покорно глотает — это просто вода — небо, это вода! — только теперь он понимает, как хочет пить, и выпивает все до последней капли.

— Спасибо, миледи, — шепчет он, когда вода заканчивается.

Она вздыхает и помогает ему лечь обратно.

— Просто Мери, ваше высочество, — в ее голосе звучит улыбка, — я не какая-нибудь там знатная госпожа.

«Я тоже больше не принц», — думает он, но решает не спорить.

Мери накрывает его одеялом и даже подтыкает края, как будто думает, что это его удержит. Лоен ждёт, наденет ли она снова ремни. Она не надевает.

— Его величество просил сообщить, когда вы проснётесь, — говорит Мери. — Постарайтесь не спать пока, хорошо?

Лоен не хочет спать, но открывать рот тоже больше не хочет, поэтому отворачивается и смотрит на солнечный луч. Пусть думает, что угодно. В животе у него холодеет при мысли о короле — трусливое желание притвориться спящим или попросить служанку не говорить королю заставляет его поморщиться. Какой смысл унижаться перед ней еще больше?

Даже если она согласилась бы, что помешает ей нарушить свое слово? Что помешает королю все равно прийти, если он захочет?

— Я скоро вернусь, — говорит служанка, прежде чем уйти. Лоену всё равно, вернётся она, или нет.

Оставшись в одиночестве он садится, сбрасывает одеяло и тянется к занавесям — руки дрожат, нет, не руки, все тело — как же омерзительно он ослаб — но наконец ему удаётся отдернуть ткань.

За ней солнце.

Кажется, что оно занимает собой все окно. Глазам больно, и Лоен жмурится. На коже тепло. Солнце согревает его лицо, волосы, шею, как будто гладит — эти касания гораздо нежнее человеческих рук, гораздо приятнее. Ещё бы ветер... Как он соскучился по свежему ветру!

Принц заслоняет глаза ладонью и смотрит вверх, все ещё щурясь — конечно, окно заперто, и запоры чересчур высоко, чтобы он мог дотянуться сидя. Вставать он пока не в силах — даже долго сидеть слишком тяжело.

Он снова вздыхает — укол разочарования несильный, но болезненный — а потом переводит взгляд на руку.

Она чистая.

Это заставляет его забыть о солнце — хмурясь, он разглядывает ладони. В тюрьме не позволяли мыться. Факелы нещадно коптили, жирная сажа оседала на всем подряд. С каменных сводов сыпалась пыль. Весь перепачканный, с растрепанными волосами и отросшей щетиной Лоен знал, что больше походит на ожившего мертвеца, чем на человека.

Теперь на его коже нет ни следа грязи. Ногти аккуратно подстрижены. Рукава ночной рубашки белые, без единого пятнышка.

Лоен трогает свою голову — волосы тоже вымыты и расчесаны, и собраны лентой, чтобы не мешать. Лицо выбрито.

Он сглатывает.

Кто-то мыл ему голову, пока он был без сознания. Мыл его всего. Видел его без одежды, видел всё...

Это была Мери? Кто-то другой? Может, лекари? Может, король?

Он кладёт руку на живот поверх ночной рубашки, сжимает и скручивает между пальцев чистую ткань, мягкую и приятную на ощупь; рывком разглаживает подол там, и тянет вниз рукава до самых ладоней. Ему хочется спрятать себя, особенно левую ногу, но чулок на нем нет, и её ничего не скрывает. Ни уродливого шрама на ней, ни того, как она неестественно искривлена. Это выглядит отвратительно. Он весь в шрамах, которые оставил на нем Киран, весь в его отметинах. Каждая часть Лоена, каждый дюйм его тела несёт на себе отпечаток Кирана, помнит руки Кирана, ноги Кирана, голос Кирана, и теперь брат Кирана будет иметь над ним такую же полную власть. Зачем было нужно сохранять ему жизнь? Чего хочет король?

Глаза жжёт. Лоен зажмуривается и трясет головой, но плакать не может — глаза остаются сухими.

Почему, почему, почему он такой идиот? Почему тратил время зря, почему сомневался? Он держал в руках меч. Великие предки, у него уже был меч!

Теперь, конечно, если король пожелает, Лоена не подпустят даже к столовым ножам. Ремни на кровати хорошо говорят о его способах настаивать на своём.

Лоен прячет ноги под одеяло, ложится, подтягивает его выше и кладёт руки поверх — они костлявые, как у давно высохшего мертвеца, с кривыми узловатыми пальцами и с кожей, сухой и тонкой, как пергамент. Пускай так.

Пусть это все убедит короля, что он весь такой. Что он слабый, никчемный, искалеченный и уродливый, что он не стоит и капли внимания королевской особы. Что единственное, что ещё можно с ним сделать — это положить его голову на плаху и устроить из этого торжественное событие.

Казнь последнего обломка старой власти. Смерть презренного приспешника узурпатора. Начало новой эпохи.

Лоен сжимается и вжимается в подушку, и старается лечь как можно дальше от края постели — чтобы быть как можно дальше от короля, когда тот придёт. Потом закрывает глаза и ждёт. Солнечный луч ползёт по его груди.

Дверь открывается не очень скоро — день клонится к вечеру.

Лоен тратит время на то, чтобы гадать — каким именно будет новый король. Ему представляется вельможа, изящный и утонченный, в тщательно уложенном парике и в камзоле последней моды; такой смотрел бы на него с брезгливой жалостью, и немедля велел бы убрать его с глаз долой. Или, может быть, это воин, огромный, как гора, закованный в доспехи, с мечом в руке; такой пришиб бы Лоена на месте одним ударом, чтобы тот не оскорблял его взора своей ущербностью. Или, может, это будет мудрец; он поймёт, как важно правильно распорядиться Лоеном для своей репутации, устроит публичный суд — это ничего, это все ещё не так страшно — за судом будет казнь, показательная и торжественная. Только бы он не увидел в Лоене... ничего другого. Ничего интересного. Только бы не решил, что будет неплохо оставить себе игрушку своего брата.

Шаги за дверью врываются в его мысли, заставляют притихнуть — иногда Лоену кажется, что он думает слишком громко. В комнату входит — король, — думает Лоен, — это король — но потом понимает, что ошибается.

Это... стражник? Офицер? Рыцарь?

Незнакомец одет очень просто, в тренировочную одежду, и весь в пыли, как будто только что сбежал с урока по фехтованию. Он молод — едва ли старше самого Лоена. На нем шлем, а на поясе висит меч — привязанный неудобно и кое-как. Он входит — точнее, врывается в комнату, как в свою, — но останавливается, наткнувшись на взгляд Лоена.

— О, — произносит он, как будто даже слегка смущенный, — значит, это правда, что вы проснулись.

Лоен молчит. Кто это? Его надзиратель? Тюремщик? Один из слуг? Король послал его?

— Одну минуту, я должен переодеться, — говорит незнакомец. — А потом я осмотрю вас, если позволите.

И добавляет с улыбкой, в которой сквозит затаённая гордость:

— Было нелегко вытащить вас из преисподней, принц, но похоже, все удалось, а?

Потом он проходит к стене, которую Лоен не может видеть — скрипит дверь — значит, там тоже дверь — потом звенит стекло. Плещется вода.

«Лекарь, — бьётся в голове у Лоена одновременно облегчением и разочарованием, — это лекарь. Ещё не король.»

Он ждёт.

Скоро незнакомец появляется снова — теперь полностью чистый, в темно-зеленой тунике и без меча — зато с лекарским ящиком, который раскладывает на столе рядом с постелью. Потом он притаскивает поближе кресло и усаживается напротив принца.

— Ну, — говорит он, — как вы себя чувствуете?

Взгляд его, кажется, проникает даже сквозь одеяло, видит Лоена насквозь, всего, как есть.

— Всё хорошо, спасибо, — осторожно говорит принц. Он не знает, как следует отвечать, какой ответ будет правильным — но решает, что для начала вежливость не повредит.

Лекарь цокает языком.

— Все хорошо, — произносит он наставительным тоном, — у нас с вами будет ещё не скоро. С вашим состоянием... — он качает головой, но тут же ободряюще улыбается. — Но самое страшное уже позади. С остальным будет проще.

И добавляет, глядя на Лоена с чем-то похожим на... жалость? сочувствие? интерес?

— Вы провели в лихорадке восемь дней. Помните что-нибудь?

— Нет, — говорит Лоен. — Только темницу.

Ему страшно. Внутри снова все сжимается. Восемь дней. Восемь дней кто-то трогал его бессознательное тело. Трогал. Переодевал, переворачивал, купал. Восемь дней.

— Вы едва не умерли, — говорит лекарь. — Пришлось потрудиться, чтобы вытащить вас с того света — ну и задали же вы мне работу, принц!

Он берет его за руку, бесцеремонно задирает ему рукав, чтобы посчитать пульс.

«Зачем?» — хочет спросить Лоен, но не спрашивает.

Ему страшно.

Это не "мудрец" — политические причины не стоят того, чтобы заставлять королевского лекаря любой ценой спасать жизнь будущему смертнику. Не "воин" — такой и вовсе не счёл бы нужным с ним возиться.

Кто же он тогда? Почему он хочет, чтобы Лоен был жив? Почему приказал спасать ему жизнь?

Восемь дней, — стучит у него в голове в такт ударам сердца.

— Пульс в порядке, — сообщает лекарь, выпуская его ладонь, и встаёт, чтобы поискать что-то в своём ящике. — Немного слабый, но этого стоило ожидать. Что-нибудь болит?

«Нет», — хочет сказать Лоен, но почему-то говорит:

— Да. Нога.

Лекарь хмурится — это слышно по его голосу.

— Левая?

Он обходит кровать и откидывает край одеяла.

— Просто ужасно сросшийся перелом, — бормочет лекарь, ощупывая ногу — его пальцы такие горячие, что, кажется, оставляют пылающие ожоги. — Как вас угораздило?

— Упал с лошади, — говорит Лоен.

— И что же за чудо-знахарь вас лечил? — с досадливой злостью отзывается незнакомец. — Руки бы ему так же переломать.

«Никто не лечил, — думает Лоен с горечью, но вслух, конечно же, ничего не говорит. — Срослось само».

Зажило, как на собаке.

— Сильно болит? — спрашивает лекарь.

Лоен пожимает плечами.

— Нет, — говорит он, почему-то смущенный. — Просто немного ноет. Как всегда. Я не...

Он почти жалеет, что сказал о ноге. Какая разница, не так уж и сильно она болела. Не сильней, чем раньше.

— Просто вы спросили, — говорит он наконец, злясь на свою глупость, — я ответил.

— Правильно, — лекарь бросает на него очень странный взгляд. — Я и жду, что вы будете говорить мне, если что-то у вас болит. Не надо терпеть.

Это смешно.

Лекарь возвращается к своему ящику.

— У вас там плохо циркулирует кровь, — говорит он. — Нога почти ледяная. Отсюда и боль.

Лоену это известно и без него.

— Давайте попробуем хорошенько её растереть, — говорит лекарь.

Потом он делает нечто совершенно невообразимое.

Он садится на край постели, закатывает до локтей рукава своей туники, поливает ногу Лоена из флакончика — чем-то зелёным, и маслянистым, с резким запахом, и начинает массировать.

Его пальцы проходятся по ужасному шраму, по выступающей кости, кривой и скрученной, как сучковатая ветка, жмут, растирают, надавливают и гладят, точными, умелыми движениями. Лоен видит свою ступню в его ладонях, видит его лицо — спокойное и сосредоточеное, лицо мастера, занятого своим делом. Кожа горит огнём — вся нога кажется охваченной адским пламенем, пальцы жмут — каждый нажим отдаётся болью, резкой и жгучей, где-то глубоко в костях.

Лоен прикусывает губу, старается дышать носом, сжимает пальцами простыни до боли и старается сосредоточиться на ней — но та, другая боль, слишком сильная, слишком частая, чтоб от неё отвлечься, передышки между нажатиями слишком короткие. В конце концов он вздрагивает и со свистом вдыхает, несмотря на все усилия.

Лекарь останавливается в тот же миг.

— Вам больно? — спрашивает он, и упрекает, видя перекошенное лоеново лицо: — Что же вы молчите? Я же сказал: нельзя терпеть.

— Простите, — шепчет Лоен.

Взгляд, который бросает на него лекарь, ему снова непонятен.

— Ничего.

Нога горит, но это странная боль. Почти приятная. Ничего общего с обычной, стылой и ноющей.

— Сейчас закончим, и я принесу вам грелку, — говорит лекарь, и моет руки от остатков лекарства. — Нужно держать её в тепле, тогда боль будет меньше.

Лоен молчит.

Его осматривают дальше. Лекарь велит открыть рот, заглядывает в глаза, прикладывает к его спине деревянную трубку и слушает, потом меняет ему повязку на шее. Лоен покорно пьёт из плошки лекарственные отвары один за одним.

Чем больше усилий тратит на него лекарь — тем яснее становится: король не собирается просто избавиться от него. Надежда на смерть, быструю и безболезненную, разбивается на осколки — лекарь растаптывает их в пыль, когда садится собственноручно греть на огне в камине соль для грелки.

— Для чего я... его величеству? — решается спросить Лоен.

«Что он хочет со мной сделать? Что он сделает?»

Лекарь оборачивается.

— А? — говорит он так, будто не вполне понимает, о чем его спрашивают. — Что?

Лоен сжимает зубы.

— Почему я здесь? — не отступает он. — Почему... меня лечат?

Лекарь смотрит на него, как на оживший шкаф.

— Потому что вы больны, очевидно? — хмуро говорит он, и отворачивается помешать соль. — Я спустился в темницы и нашёл вас, умирающего от лихорадки. Что я должен был сделать? Оставить вас там?

— Да, — вырывается у Лоена прежде, чем он успевает прикусить язык. Лекарь снова смотрит — с беспокойством и недоверием.

— Ну простите, — ворчит он, — я целитель. Я давал клятву спасать жизни тех, кто в этом нуждается.

Лоен в темнице нуждался как раз в обратном, но кто его спрашивал.

По комнате тянет запахом калёной соли — и каленой меди, и от этого запаха во рту у него появляется привкус крови.

— Когда меня казнят? — пытается он снова.

Лекарь вздыхает и перемешивает соль. У него светлые волосы древесного оттенка, короткие и вьющиеся. И загорелая кожа, как у южан.

— За что вас должны казнить? — интересуется он, таким тоном, будто спрашивает о погоде.

Лоен знает ответ.

— Я — человек Кирана, — говорит он. — Новому королю я без надобности.

Врач фыркает, и оборачивается снова взглянуть на Лоена.

— По вашей логике... новому королю придётся истребить по меньшей мере весь замок, от лордов до судомоек. По большей — весь Катаан.

Лоен сглатывает. Страх окатывает его ледяной волной — что он говорит, кому говорит.

— Простите, — с раскаянием шепчет он, — простите. Я не хотел оскорбить его величество. Я не имел ввиду...

Лекарь снова вздыхает и потирает лицо.

— Успокойтесь, — перебивает он поток лоеновых оправданий. — Никто не убьёт вас просто за то, что вы задаёте вопросы.

При Киране это вполне могло бы произойти.

— Кстати, я не представился, — говорит лекарь после недолгой паузы, — зовите меня Джонас.

Он бросает на принца быстрый внимательный взгляд, будто ждет чего-то. Лоен не может угадать, что именно.

— А вас как зовут? — подсказывает Джонас, и сразу же добавляет: — Мне, конечно, сказали ваше имя, но я не уверен, что произнесу его правильно. Скажете мне?

Простая ловушка.

— Не утруждайте себя, — парирует принц. — Здесь меня зовут Лоен. Так мне привычнее.

Он ждёт следующего хода, но лекарь только пожимает плечами:

— Как скажете.

Соль слегка потрескивает на медной посудине. Джонас снимает её с огня и пересыпает в холщовые мешочки. Потом обкладывает ими ногу Лоена.

Это приятно. Неожиданно настолько приятно, что принц не может сдержать облегчённого вздоха. За восемь лет в Корвуде он так и не смог привыкнуть к местному холоду. Каменные коридоры, залы и галереи не прогревались ни солнцем, ни огнём в каминах. Летом холод ещё можно было терпеть, но зимы... Зимы в Корвуде были для Лоена сущим адом.

В темнице же было все ещё хуже, чем самой суровой зимой — там было сыро. Ледяной камень высасывал из тела все тепло. Одежда постоянно казалась влажной. Нога там почти отнялась, и только ныла, ныла не переставая.

Теперь так хорошо. Так хочется закрыть глаза хоть на мгновение. Лоен чувствует, что уснёт, как только лекарь покинет комнату, и как можно сильнее прикусывает губу, чтобы отогнать сон. Теперь, после лекаря, придёт ли король взглянуть на то, что он спас?

Он садится в постели. Точнее, пытается — голова кружится намного сильнее, чем раньше; слабые руки слишком плохая опора. Джонас едва успевает придержать его за спину.

— Куда это вы собрались? — сердится он, и внимательно заглядывает принцу в лицо. — Нехорошо? Тошнит?

Лоен ждёт, пока дыхание восстановится, и только потом спрашивает:

— Его величество... должен... прийти?

— С чего вы взяли? — хмурится лекарь.

Лоен не может сдаться.

— Значит... — он упрямо заставляет себя говорить. — Тогда... меня отведут... к нему?

Джонас хмыкает.

— Отвести вас в ближайшие пару недель точно никуда не получится, — говорит он. — Только если отнести. На носилках.

Лоен вздрагивает. В голове его очень ясно рисуется образ: он лежит, распротертый, беспомощный у ног короля, на глазах у всей его свиты, на глазах у всех... Он видит все это, словно вживую, словно...

Джонас стонет, и на миг прижимает ладонь к глазам.

— Боже мой, — бормочет он устало, — о-ох... это шутка, принц. Клянусь богом, я пошутил.

Его руки осторожно тянут Лоена лечь.

— Пожалуйста, отдыхайте, — говорит лекарь очень мягко, — и не забивайте себе голову ерундой. В замке больше тысячи человек — вы считаете, у... короля хватит времени на каждого? Вы с ним встретитесь, если хотите, но только когда вылечитесь, не раньше.

Он накрывает Лоена одеялом.

— Спите. Вам нужно отдыхать.

Тепло и слабость тянут Лоена уснуть, но он упорно держит глаза открытыми.

— Что со мной будет? — шепчет он, не в силах просто так отступить.

Джонас серьёзно смотрит ему в лицо.

— Я не знаю, — эти слова звучат очень искренне. — Пока не могу сказать. Но даю вам слово, — он прижимает к груди ладонь, — что никто не будет вас убивать или мучить. Клянусь богом.

«Откуда вам знать» — думает Лоен с горечью, но молчит. Смысла спорить нет.

Либо он правда не знает, либо знает и лжёт. Неизвестно, что хуже.

Но пока ему не остаётся ничего, кроме как уснуть.