Сею ветер в ожидании бури (джен)

Для кого-то другого ожидание казни в темнице было бы стократ хуже самой казни. Для Лоена это первые по-настоящему спокойные дни за долгие годы. Никаких тревог. Никакой неопределённости. Никаких попыток предугадать, что взбредет в голову королю в следующую минуту.

Старый король мёртв. Новому королю, конечно, не нужно от Лоена ничего, кроме его головы в ящике палача. Всего-то осталось — просто дождаться дня, когда это случится.

Лоен ждёт.

Тихая тёмная камера куда лучше его роскошной спальни в королевском крыле. Она крошечная — всего три шага в длину и два в ширину, с низким потолком — если бы Лоен встал, ему пришлось бы наклонить голову. Но он не встаёт. Искалеченная нога слишком ноет от здешнего холода, слишком больно без трости на неё наступать.

Один раз в день стражник приносит ему еду — чашу пресной каши и кувшин с водой. Одна чаша — один день правления нового государя. С момента своего заключения Лоен насчитал уже пять — это одновременно тревожит и утешает.

Значит, новый король умеет быть терпеливым и не давать волю гневу. Значит, он выжидает подходящий момент, чтобы уничтожить последние обломки правления прежнего короля. Значит, казнь может быть как быстрой и милосердной, так и невероятно жестокой. Скорее жестокой.

Король Киран был жесток, и его брат, конечно, жесток тоже, пусть и иначе, пусть его гнев будет обернут в бархат, а ненависть — в шелк. Лоен хорошо понимает суть вещей.

Когда ты отбираешь трон у своего брата, когда зовешь его тираном и узурпатором, безрассудно показывать себя ещё большим злом. Новый король должен быть милосерден. Его месть и злоба будут упрятаны в милосердие, как начинка в пирог.

Киран редко когда вспоминал своего брата, а если и вспоминал, то словами вроде "бесполезный слабак" или "ничтожный трус". Ни одного портрета, ни малейшего упоминания. Лоен не знал, что за тайна кроется за исчезновением старшего принца — и кто бы ему рассказал? За слухи о брате Киран мог без сомнений лишить головы. Страшно не знать ничего о новом короле. Страшно не знать, чего от него ожидать. Но можно догадываться. Об его обиде и ненависти за годы забвения Лоен может догадываться.

Все приближенные Кирана здесь, в подземельях. Когда часовых нет, они часто переговариваются через окошки своих камер; каменный коридор гулкий, голоса слышны хорошо. Лоен их помнит: молодой герцог, близкий друг Кирана, однажды велел забить пажа до смерти за разбитый кувшин; королевский распорядитель — даже дьявола из преисподней горничные боялись бы меньше; многие другие, кто выбрал быть верным старому, а не новому. И, конечно, Лоен — живой трофей Кирана-завоевателя, варварский пёс, продавший свою родину. Достойная компания, чтобы казнить и миловать. Но, в отличие от прочих, с Лоена нечего взять. Киран уже забрал всё без остатка.

Лоен лениво помешивает кашу, и, не съев ни ложки, выбрасывает в кадку для нечистот. Туда же после пары глотков выливает и воду. Ему нужны силы только на то, чтобы выслушать свой приговор — стоя, как подобает сыну каншийского государя, которым он когда-то родился, и которым умрет когда топор отделит его голову от туловища. Придётся лишить короля удовольствия от пыток — лучше терпеть голод, чем ощущать, как лошади разрывают тебя на части. Или что угодно ещё.

Расправившись с едой, Лоен вновь ложится на каменный выступ и закрывает глаза. Камера узкая — он упирается в стены подошвами и затылком — полка тоже узкая, лежать на ней можно, только вытянувшись по струнке.

Как в гробу. Эта мысль успокаивает и утешает — всё закончилось. Он мертвец, ожидающий, пока его гроб накроют крышкой и заколотят, а потом опустят под землю, туда, где больше никто не сможет добраться до него. Больше ничего не произойдёт.

Лоен ждёт неделю.

Сначала открываются камеры остальных. Лоен слышит их голоса, слышит звон оружия стражников, слышит громкое "именем короля!" — и садится с колотящимся сердцем. В глазах у него темнеет, голова кружится — он хватается за стену, чтобы не упасть. Сегодня. Значит, это сегодня. Хвала богам.

Он держит спину ровной, руки сложенными на коленях — волнение придаёт ему сил — и ждёт, когда в замочную скважину вложат ключ. Бывших придворных Кирана проводят мимо — Лоена почти оглушает гулкий звон десятка окованых сталью сапог о камень, в голове мутнеет. Какое-то время он борется только с подступающей тошнотой, а когда приходит в себя, слышит тишину. За ним не пришли.

Лоен ждёт с напряжением, но ничего не случается; несколько раз он проваливается в забытье, и просыпается, дрожа, как от удара, когда из коридора доносятся шаги или голоса. Когда в двери его камеры наконец поворачивается ключ, Лоен вскакивает и стоит ровно, держась за стену. Ему не хватает воздуха.

Он ждёт конвой, или что палач придёт убить его прямо в камере, или короля, что захочет лично наблюдать за его пытками — но это только стражник с кувшином и плошкой каши. При виде Лоена он останавливается у двери.

— Ваше высочество? — голос его звучит почти испуганно.

— Что... — хрипит Лоен, и несколько раз кашляет, чтобы заставить пересохшую глотку работать. — Где... герцог? И... прочие?

В полумраке камеры он плохо видит лицо солдата, но в голосе его что-то смягчается, когда он произносит:

— Их вчера казнили на площади.

И добавляет:

— Не беспокойтесь.

Его слова действуют на Лоена как удар. Колени подгибаются — он почти валится обратно на полку и не может сдержать беспомощного шёпота:

— А... я?

Стражник явно колеблется, его голос звучит осторожно:

— Пока ещё ничего не приказывали по вашему случаю.

Но потом он подходит ближе, и ставит еду на полку рядом с Лоеном; и еле слышно шепчет:

— Ваша милость...

Лоен вздрагивает.

— Ваша милость, — тихонько говорит стражник, и запинается, — я... я Поль. Помните меня? Часовой...

...у сада, — подсовывает память Лоену. У чёрного хода. Стражник, который тайком выпускал его побродить немного по саду, когда Киран уезжал на охоту.

— Я... вам принёс кое-что, — говорит Поль, и кладёт на колени принцу холщовый свёрток, пахнущий свежим хлебом, и зелёное зимнее яблоко.

— И если ещё что-то надо, — его торопливый шёпот кажется очень громким, — может, лекарства... для вашей ноги. Скажите, я всё достану. Я... вы же мне помогли.

Помог? Лоен не помнит, чтобы когда-то ему помогал, но, даже если и так — благородный наивный дурак роет себе могилу рядом с его. Жалеть опального иноземца — это одно, а приговоренного к смерти приспешника узурпатора — совсем другое.

«Убирайся вон» — хочет сказать Лоен, и собирает все силы, чтобы отшвырнуть подарки.

Но Поль наклоняется ближе.

— Не хочу сказать лишнего, — шепчет он, — может, это слухи... но, говорят, вчера на суде его величество не захотел вас казнить... сказал, что сначала надо расследовать. И он... он не такой, как... тот дьявол, — он протягивает руку, будто хочет взять принца за плечо — но останавливается на полпути. Прячет руку за спину. — Ветер в замке переменился, это все чувствуют. Теперь... теперь всё будет по-другому. Вот увидите.

Наивный, наивный глупец. Сам верит в то, что говорит. Добро и зло в его голове существуют раздельно, не смешиваясь. Лоен знает — все люди, облеченные властью, в конце концов одинаковы, и желают в конце концов лишь одного — больше власти.

— Поешьте, ваша милость, — говорит Поль, не дождавшись никакого ответа, и делает шаг назад. — Поешьте, вам станет легче.

Лоену станет легче только если его прямо сейчас заколотят в гроб, пусть даже живьём. Он был бы благодарен.

— Подожди, — хрипит он, когда понимает, что стражник сейчас уйдёт. — Подожди.

До него всего два шага — но для Лоена сейчас это самое длинное расстояние в целом мире.

Когда-то он мог верхом на полном ходу попасть из лука в глаз бегущему степному оленю; когда-то он был лучшим в сражении на мечах. Теперь он слаб, искалечен и едва стоит на ногах. Если напасть на стражника, сочтёт ли он Лоена достаточной угрозой, чтобы вытащить меч? Видят боги, всего одного удара ему хватило бы. Всего одного.

Нет, это глупо. Благородный болван рискнул жизнью, чтоб накормить его. Его жалость слишком сильна, чтобы надеяться на его гнев.

Лоен смотрит на яблоко у себя на коленях. От запаха свежего хлеба кружится голова.

Нужно вытащить меч самому. Вытащить, и перерезать себе горло; если не хватит сил — вонзить в живот. Протянуть руку к ножнам, сжать рукоять, выхватить; развернуть лезвие к себе — лучше к шее, так он не успеет перехватить руку — и окончить всё. Лоен проигрывает все в голове несколько раз, прежде чем начать действовать.

— Ваша милость? — спрашивает стражник вполголоса, и озирается на приоткрытую дверь. — Сюда скоро придут, мало времени...

— Спасибо вам, — шепчет Лоен, ненавидя себя за то, что сейчас творит, — за вашу доброту. Но вы сказали, что можете... достать лекарства?

На мгновение его посещает другая мысль — попросить принести яд. Глупый Поль навряд ли проверит, для чего используются те или иные травы. Но Лоен отбрасывает её. Слишком долго ждать. И слишком жестоко к стражнику. За передачу заключенному яда его казнят. Если же узник отберёт у него меч... Высекут, лишат всего, прогонят из замка — но он будет жив. На совести у Лоена и так слишком много смертей, чтобы добавить к ним ещё одну. Но он не может, не может снова оказаться в ловушке, просто не может пережить все это ещё раз.

— Подойдите ближе, — просит принц, — чтобы нас никто не услышал.

Поль тут же подходит.

— Мой караул через день, — шепчет он, — но, если выйдет, я завтра к вам проберусь. Что принести, скажите?

Рукоять меча прямо у левой ладони Лоена.

«Прости меня», — думает он, и устало прикрывает глаза, будто пытаясь собраться с мыслями, весь напряжённый, натянутый, как тетива. Наклоняется — и одним рывком вынимает меч. Лезвие свистит, вырываясь наружу, рукоять ледяная. Отвыкшая держать меч рука дрожит от напряжения; запястье ноет, но в это мгновение Лоен почти счастлив. Получилось, у него получилось. Это конец.

Стражник широко распахивает глаза, и хватает воздух у ножен — меч у Лоена, разворачивается в воздухе, а в следующее мгновение уже прижат к его шее. Острая кромка легко рассекает кожу — это как ожог; Лоен давит сильнее, и от боли у него кружится голова, как от крепкой выпивки. Он чувствует, как намекает от крови ворот его камзола. Рука дрожит. Теперь только рывок вниз, рассечь жилы как можно глубже, с таким острым лезвием это будет легко.

Он не успевает.

Поль справляется с оторопью слишком быстро, и без сомнения хватает Лоена за руку. Он сильнее; сжимает принцу запястье так сильно, что пальцы разжимаются. Через мгновение меч снова у него. Порез кровоточит, но крови мало, слишком мало, чтобы умереть от кровотечения.

Поль сжимает меч и пятится к двери; Лоен слышит его тяжёлое дыхание. Ему хочется умолять; хочется плакать; хочется броситься на стражника в бессильном ужасе; он ненавидит себя за глупость и слабость.

Он молчит.

— Я... Вы... — напряжённо и растерянно бормочет Поль. — Я... позову на помощь. Я должен позвать на помощь.

Лоен не видит, но слышит, как дверь захлопывается, слышит, как щёлкает замок, как удаляются быстрые шаги. Он поднимает руку и трогает свежий порез — длинный, но слишком неглубокий, чтобы что-то задеть, слишком неглубокий, чтобы разорвать его пальцами, но Лоен пытается, пока его не начинает тошнить от боли.

Ничтожество.

Ничтожество. Трус. Жалкая тварь.

В ярости он вскакивает на ноги — в глазах тут же темнеет. В следующий миг он оказывается на полу. Зелёное яблоко катится в дальний угол, из холщового свертка вываливаются две лепёшки. Они пахнут так, что рот у Лоена наполняется слюной. Он весь дрожит.

На четвереньках на полу, как животное, слишком слабый даже для того, чтобы умереть достойно, слишком ничтожный, настолько, что не смог даже покончить с собой. И теперь... что теперь будет? Что теперь с ним будет?

Голод и ужас сводят его с ума, внутренности сворачиваются в тугой узел. Его рвет, но наружу нечему выходить; Лоен просто содрогается в сухих спазмах. Когда все заканчивается, он подтягивает колени к груди, прижимает руки к ноющему животу. Сворачивается в комок, прислонившись боком к стене и так сидит, пока не проваливается в сон.

К сожалению, не навсегда.

К сожалению, Лоен просыпается — и первое, что он чувствует — необычайную лёгкость. Ничего не болит. Впервые за долгие годы у него ничего не болит.

Под ним мягкая перина и простыни, голова покоится на подушке и толстое одеяло приятно давит ему на грудь. Пахнет душистым маслом, с которым стирают белье в королевском замке. Пахнет лекарственными отварами.

Лоен прислушивается, не шевелясь и не открывая глаз, но ничего не слышит, кроме треска огня и приглушенной птичьей возни где-то снаружи.

Наконец, он решается посмотреть.

Это комната. Чистая светлая комната — не его спальня, но всё ещё Корвуд, замок короля. В камине горит огонь, перед камином — большое кресло. накрытое покрывалом. На стенах гобелены с гербом королей Катаана. У двери полка — на ней стопки сложенных простыней и несколько книг.

Лоен лежит на кровати у окна — шторы задернуты, но неплотно, и в щелку между ними светит солнце. Золотой луч ложится принцу на грудь, как раз над кромкой одеяла, удивительно тёплый, совершенно восхитительный после долгих дней в тёмной камере — Лоену хочется подставить ему лицо.

Он садится в постели — точнее, пытается, тело слишком слабое, слишком чужое и онемевшее.

Должно быть, из-за лекарств. Его, должно быть, поили чем-то, пока он был без сознания.

Это раздражает. Быть настолько беспомощным просто невыносимо. Лоен до крови закусывает губу, и пытается снова, но руки отказываются ему подчиняться. Руки... привязаны?

Догадка заставляет его замереть. Лоен смотрит вниз, но ничего не видит из-за проклятого одеяла. Под ним он медленно поднимает дрожащую кисть, сжимает её в кулак и дёргает изо всех сил. Рука не поднимается. Что-то — теперь он чувствует, что это: наручник из мягкой кожи, плотно охватывающий запястье — не позволяет ему свободно двигаться. Лоен на пробу тянет другую руку, но, конечно, привязана и она.

Он буквально прикован к постели. Распластан на ней, как лягушка на столе алхимика. Действительно, когда кажется, что достиг дна, под ним непременно оказывается подвал. Лоен судорожно вздыхает. Одеяло теперь давит на грудь, как камень, мешает вдохнуть, голова снова кружится, к горлу подкатывает тошнота — нужно взять себя в руки, — говорит он себе, — ничтожество, возьми себя в руки. Не разводи здесь грязь.

Лоен закрывает глаза, старается не шевелиться, дышит — глубоко вдыхает и медленно выдыхает, снова и снова, когда понимает, что на шее у него тоже что-то есть. Что-то плотно обернуто вокруг неё. Мешает дышать.

Они... они надели на него... ошейник?

Он весь цепенеет. Сглатывает. Что-то на шее движется вместе с его кадыком. Мешает глотать. Мешает дышать.

Ошейник.

Это ошейник.

«Вот это смотрится на тебе куда лучше короны, — звенит у него в ушах голос Кирана, — достойное украшение для варварской собаки вроде тебя. Может, велеть тебе носить его постоянно?»

— Нет, — шепчет Лоен онемевшими губами, — пожалуйста, пожалуйста, нет, мой король, пожалуйста...

«Ничего не понимаю, что ты говоришь. Собаки не должны разговаривать по-человечьи. Попробуй полаять, может, так я пойму, что ты там бормочешь. Давай. На колени. И лай.»

Лоен не может лаять. Не может дышать. Ему хочется коснуться шеи, ослабить ошейник, засунуть под него пальцы, но он не может, привязанный к кровати, ремни держат так прочно, что он скорее сломает себе запястья, чем сможет их разорвать. Ему хочется исчезнуть, умереть, провалиться сквозь землю, сжаться в комок и забиться куда-нибудь, где его никто не найдёт и никто не достанет. Он задыхается, и осознает, что стонет, только когда эти звуки привлекают внимание кого-то за дверью. Внезапно она распахивается.

— Ваше высочество! — вскрикивает женский голос, и повторяет тревожно: — Святая дева, ваше высочество, вы меня слышите?

«Да», — хочет сказать Лоен, но только шевелит губами. Перед глазами у него темень, и все, что он видит — пляшущие цветные круги.

Его усаживают. Чьи-то руки держат его за плечи, гладят по спине, подносят к губам склянку с прохладной жидкостью, но Лоен не может глотать, и силится выдавить из себя хоть одно слово.

— Всё хорошо, — говорит женский голос, и тёплая ладонь снова начинает его гладить. Лоен чувствует ее между лопатками, и весь покрывается мурашками с ног до головы. — Все хорошо, ваше высочество, тише-тише, все хорошо. Дышите, дышите. Все хорошо...

В груди у него горит, голова словно набита клочками шерсти, но всё же ему удаётся вдохнуть достаточно воздуха, чтобы прохрипеть:

— Ошейник...

Рука замирает.

— Что? — спрашивает женщина.

Лоен пытается снова.

— Ошейник... — повторяет он уже громче, — снимите... пожалуйста...

Женщина молчит. Ощущение ее рук резко пропадает — на мгновение Лоену кажется, что она сейчас уйдёт — или ударит его — но вместо это женщина расстегивает наручники.

Потом рука возвращается на его спину, гладит кругами между лопаток. Вторая берет его за запястье.

— Ваше высочество, — мягко говорит женщина, и кладёт его руку — свободную руку — ему на шею. Лоен ждёт ощутить металл, драгоценные камни, кожу, но чувствует ткань. Полоса ткани намотана слоями. Никакого ошейника.

Он выдыхает.

Пальцы слишком слабые, но он все равно пытается подцепить ими ткань, сорвать её — и женщина так же мягко заставляет его убрать руку.

— Не надо, — уговаривает она, — ваше высочество, это бинт. Вы ранены. Нельзя снимать повязку.

Пальцы у неё очень тёплые. Ладонь на спине Лоена рисует круги — как будто раскаленным железом, кожа горит. Это почти пытка, почти мучительно — он позволяет себе повести плечами и отстраниться — совсем немного.

Женщина убирает ладонь.

Лоен не решается посмотреть на неё и смотрит на одеяло, на квадраты и треугольники, которыми оно простегано. Дышать теперь намного легче, и он просто дышит, разглядывая стежки.

Женщина подносит к его губам стакан.

— Выпейте, ваше высочество.

Лоен покорно глотает — это просто вода — небо, это вода! — только теперь он понимает, как хочет пить, и выпивает все до последней капли.

— Спасибо, миледи, — шепчет он, когда вода заканчивается.

Она вздыхает и помогает ему лечь обратно.

— Просто Мери, ваше высочество, — в ее голосе звучит улыбка, — я не какая-нибудь там знатная госпожа.

«Я тоже больше не принц», — думает он, но решает не спорить.

Мери накрывает его одеялом и даже подтыкает края, как будто думает, что это его удержит. Лоен ждёт, наденет ли она снова ремни. Она не надевает.

— Его величество просил сообщить, когда вы проснётесь, — говорит Мери. — Постарайтесь не спать пока, хорошо?

Лоен не хочет спать, но открывать рот тоже больше не хочет, поэтому отворачивается и смотрит на солнечный луч. Пусть думает, что угодно. В животе у него холодеет при мысли о короле — трусливое желание притвориться спящим или попросить служанку не говорить королю заставляет его поморщиться. Какой смысл унижаться перед ней еще больше?

Даже если она согласилась бы, что помешает ей нарушить свое слово? Что помешает королю все равно прийти, если он захочет?

— Я скоро вернусь, — говорит служанка, прежде чем уйти. Лоену всё равно, вернётся она, или нет.

Оставшись в одиночестве он садится, сбрасывает одеяло и тянется к занавесям — руки дрожат, нет, не руки, все тело — как же омерзительно он ослаб — но наконец ему удаётся отдернуть ткань.

За ней солнце.

Кажется, что оно занимает собой все окно. Глазам больно, и Лоен жмурится. На коже тепло. Солнце согревает его лицо, волосы, шею, как будто гладит — эти касания гораздо нежнее человеческих рук, гораздо приятнее. Ещё бы ветер... Как он соскучился по свежему ветру!

Принц заслоняет глаза ладонью и смотрит вверх, все ещё щурясь — конечно, окно заперто, и запоры чересчур высоко, чтобы он мог дотянуться сидя. Вставать он пока не в силах — даже долго сидеть слишком тяжело.

Он снова вздыхает — укол разочарования несильный, но болезненный — а потом переводит взгляд на руку.

Она чистая.

Это заставляет его забыть о солнце — хмурясь, он разглядывает ладони. В тюрьме не позволяли мыться. Факелы нещадно коптили, жирная сажа оседала на всем подряд. С каменных сводов сыпалась пыль. Весь перепачканный, с растрепанными волосами и отросшей щетиной Лоен знал, что больше походит на ожившего мертвеца, чем на человека.

Теперь на его коже нет ни следа грязи. Ногти аккуратно подстрижены. Рукава ночной рубашки белые, без единого пятнышка.

Лоен трогает свою голову — волосы тоже вымыты и расчесаны, и собраны лентой, чтобы не мешать. Лицо выбрито.

Он сглатывает.

Кто-то мыл ему голову, пока он был без сознания. Мыл его всего. Видел его без одежды, видел всё...

Это была Мери? Кто-то другой? Может, лекари? Может, король?

Он кладёт руку на живот поверх ночной рубашки, сжимает и скручивает между пальцев чистую ткань, мягкую и приятную на ощупь; рывком разглаживает подол там, и тянет вниз рукава до самых ладоней. Ему хочется спрятать себя, особенно левую ногу, но чулок на нем нет, и её ничего не скрывает. Ни уродливого шрама на ней, ни того, как она неестественно искривлена. Это выглядит отвратительно. Он весь в шрамах, которые оставил на нем Киран, весь в его отметинах. Каждая часть Лоена, каждый дюйм его тела несёт на себе отпечаток Кирана, помнит руки Кирана, ноги Кирана, голос Кирана, и теперь брат Кирана будет иметь над ним такую же полную власть. Зачем было нужно сохранять ему жизнь? Чего хочет король?

Глаза жжёт. Лоен зажмуривается и трясет головой, но плакать не может — глаза остаются сухими.

Почему, почему, почему он такой идиот? Почему тратил время зря, почему сомневался? Он держал в руках меч. Великие предки, у него уже был меч!

Теперь, конечно, если король пожелает, Лоена не подпустят даже к столовым ножам. Ремни на кровати хорошо говорят о его способах настаивать на своём.

Лоен прячет ноги под одеяло, ложится, подтягивает его выше и кладёт руки поверх — они костлявые, как у давно высохшего мертвеца, с кривыми узловатыми пальцами и с кожей, сухой и тонкой, как пергамент. Пускай так.

Пусть это все убедит короля, что он весь такой. Что он слабый, никчемный, искалеченный и уродливый, что он не стоит и капли внимания королевской особы. Что единственное, что ещё можно с ним сделать — это положить его голову на плаху и устроить из этого торжественное событие.

Казнь последнего обломка старой власти. Смерть презренного приспешника узурпатора. Начало новой эпохи.

Лоен сжимается и вжимается в подушку, и старается лечь как можно дальше от края постели — чтобы быть как можно дальше от короля, когда тот придёт. Потом закрывает глаза и ждёт. Солнечный луч ползёт по его груди.

Дверь открывается не очень скоро — день клонится к вечеру.

Лоен тратит время на то, чтобы гадать — каким именно будет новый король. Ему представляется вельможа, изящный и утонченный, в тщательно уложенном парике и в камзоле последней моды; такой смотрел бы на него с брезгливой жалостью, и немедля велел бы убрать его с глаз долой. Или, может быть, это воин, огромный, как гора, закованный в доспехи, с мечом в руке; такой пришиб бы Лоена на месте одним ударом, чтобы тот не оскорблял его взора своей ущербностью. Или, может, это будет мудрец; он поймёт, как важно правильно распорядиться Лоеном для своей репутации, устроит публичный суд — это ничего, это все ещё не так страшно — за судом будет казнь, показательная и торжественная. Только бы он не увидел в Лоене... ничего другого. Ничего интересного. Только бы не решил, что будет неплохо оставить себе игрушку своего брата.

Шаги за дверью врываются в его мысли, заставляют притихнуть — иногда Лоену кажется, что он думает слишком громко. В комнату входит — король, — думает Лоен, — это король — но потом понимает, что ошибается.

Это... стражник? Офицер? Рыцарь?

Незнакомец одет очень просто, в тренировочную одежду, и весь в пыли, как будто только что сбежал с урока по фехтованию. Он молод — едва ли старше самого Лоена. На нем шлем, а на поясе висит меч — привязанный неудобно и кое-как. Он входит — точнее, врывается в комнату, как в свою, — но останавливается, наткнувшись на взгляд Лоена.

— О, — произносит он, как будто даже слегка смущенный, — значит, это правда, что вы проснулись.

Лоен молчит. Кто это? Его надзиратель? Тюремщик? Один из слуг? Король послал его?

— Одну минуту, я должен переодеться, — говорит незнакомец. — А потом я осмотрю вас, если позволите.

И добавляет с улыбкой, в которой сквозит затаённая гордость:

— Было нелегко вытащить вас из преисподней, принц, но похоже, все удалось, а?

Потом он проходит к стене, которую Лоен не может видеть — скрипит дверь — значит, там тоже дверь — потом звенит стекло. Плещется вода.

«Лекарь, — бьётся в голове у Лоена одновременно облегчением и разочарованием, — это лекарь. Ещё не король.»

Он ждёт.

Скоро незнакомец появляется снова — теперь полностью чистый, в темно-зеленой тунике и без меча — зато с лекарским ящиком, который раскладывает на столе рядом с постелью. Потом он притаскивает поближе кресло и усаживается напротив принца.

— Ну, — говорит он, — как вы себя чувствуете?

Взгляд его, кажется, проникает даже сквозь одеяло, видит Лоена насквозь, всего, как есть.

— Всё хорошо, спасибо, — осторожно говорит принц. Он не знает, как следует отвечать, какой ответ будет правильным — но решает, что для начала вежливость не повредит.

Лекарь цокает языком.

— Все хорошо, — произносит он наставительным тоном, — у нас с вами будет ещё не скоро. С вашим состоянием... — он качает головой, но тут же ободряюще улыбается. — Но самое страшное уже позади. С остальным будет проще.

И добавляет, глядя на Лоена с чем-то похожим на... жалость? сочувствие? интерес?

— Вы провели в лихорадке восемь дней. Помните что-нибудь?

— Нет, — говорит Лоен. — Только темницу.

Ему страшно. Внутри снова все сжимается. Восемь дней. Восемь дней кто-то трогал его бессознательное тело. Трогал. Переодевал, переворачивал, купал. Восемь дней.

— Вы едва не умерли, — говорит лекарь. — Пришлось потрудиться, чтобы вытащить вас с того света — ну и задали же вы мне работу, принц!

Он берет его за руку, бесцеремонно задирает ему рукав, чтобы посчитать пульс.

«Зачем?» — хочет спросить Лоен, но не спрашивает.

Ему страшно.

Это не "мудрец" — политические причины не стоят того, чтобы заставлять королевского лекаря любой ценой спасать жизнь будущему смертнику. Не "воин" — такой и вовсе не счёл бы нужным с ним возиться.

Кто же он тогда? Почему он хочет, чтобы Лоен был жив? Почему приказал спасать ему жизнь?

Восемь дней, — стучит у него в голове в такт ударам сердца.

— Пульс в порядке, — сообщает лекарь, выпуская его ладонь, и встаёт, чтобы поискать что-то в своём ящике. — Немного слабый, но этого стоило ожидать. Что-нибудь болит?

«Нет», — хочет сказать Лоен, но почему-то говорит:

— Да. Нога.

Лекарь хмурится — это слышно по его голосу.

— Левая?

Он обходит кровать и откидывает край одеяла.

— Просто ужасно сросшийся перелом, — бормочет лекарь, ощупывая ногу — его пальцы такие горячие, что, кажется, оставляют пылающие ожоги. — Как вас угораздило?

— Упал с лошади, — говорит Лоен.

— И что же за чудо-знахарь вас лечил? — с досадливой злостью отзывается незнакомец. — Руки бы ему так же переломать.

«Никто не лечил, — думает Лоен с горечью, но вслух, конечно же, ничего не говорит. — Срослось само».

Зажило, как на собаке.

— Сильно болит? — спрашивает лекарь.

Лоен пожимает плечами.

— Нет, — говорит он, почему-то смущенный. — Просто немного ноет. Как всегда. Я не...

Он почти жалеет, что сказал о ноге. Какая разница, не так уж и сильно она болела. Не сильней, чем раньше.

— Просто вы спросили, — говорит он наконец, злясь на свою глупость, — я ответил.

— Правильно, — лекарь бросает на него очень странный взгляд. — Я и жду, что вы будете говорить мне, если что-то у вас болит. Не надо терпеть.

Это смешно.

Лекарь возвращается к своему ящику.

— У вас там плохо циркулирует кровь, — говорит он. — Нога почти ледяная. Отсюда и боль.

Лоену это известно и без него.

— Давайте попробуем хорошенько её растереть, — говорит лекарь.

Потом он делает нечто совершенно невообразимое.

Он садится на край постели, закатывает до локтей рукава своей туники, поливает ногу Лоена из флакончика — чем-то зелёным, и маслянистым, с резким запахом, и начинает массировать.

Его пальцы проходятся по ужасному шраму, по выступающей кости, кривой и скрученной, как сучковатая ветка, жмут, растирают, надавливают и гладят, точными, умелыми движениями. Лоен видит свою ступню в его ладонях, видит его лицо — спокойное и сосредоточеное, лицо мастера, занятого своим делом. Кожа горит огнём — вся нога кажется охваченной адским пламенем, пальцы жмут — каждый нажим отдаётся болью, резкой и жгучей, где-то глубоко в костях.

Лоен прикусывает губу, старается дышать носом, сжимает пальцами простыни до боли и старается сосредоточиться на ней — но та, другая боль, слишком сильная, слишком частая, чтоб от неё отвлечься, передышки между нажатиями слишком короткие. В конце концов он вздрагивает и со свистом вдыхает, несмотря на все усилия.

Лекарь останавливается в тот же миг.

— Вам больно? — спрашивает он, и упрекает, видя перекошенное лоеново лицо: — Что же вы молчите? Я же сказал: нельзя терпеть.

— Простите, — шепчет Лоен.

Взгляд, который бросает на него лекарь, ему снова непонятен.

— Ничего.

Нога горит, но это странная боль. Почти приятная. Ничего общего с обычной, стылой и ноющей.

— Сейчас закончим, и я принесу вам грелку, — говорит лекарь, и моет руки от остатков лекарства. — Нужно держать её в тепле, тогда боль будет меньше.

Лоен молчит.

Его осматривают дальше. Лекарь велит открыть рот, заглядывает в глаза, прикладывает к его спине деревянную трубку и слушает, потом меняет ему повязку на шее. Лоен покорно пьёт из плошки лекарственные отвары один за одним.

Чем больше усилий тратит на него лекарь — тем яснее становится: король не собирается просто избавиться от него. Надежда на смерть, быструю и безболезненную, разбивается на осколки — лекарь растаптывает их в пыль, когда садится собственноручно греть на огне в камине соль для грелки.

— Для чего я... его величеству? — решается спросить Лоен.

«Что он хочет со мной сделать? Что он сделает?»

Лекарь оборачивается.

— А? — говорит он так, будто не вполне понимает, о чем его спрашивают. — Что?

Лоен сжимает зубы.

— Почему я здесь? — не отступает он. — Почему... меня лечат?

Лекарь смотрит на него, как на оживший шкаф.

— Потому что вы больны, очевидно? — хмуро говорит он, и отворачивается помешать соль. — Я спустился в темницы и нашёл вас, умирающего от лихорадки. Что я должен был сделать? Оставить вас там?

— Да, — вырывается у Лоена прежде, чем он успевает прикусить язык. Лекарь снова смотрит — с беспокойством и недоверием.

— Ну простите, — ворчит он, — я целитель. Я давал клятву спасать жизни тех, кто в этом нуждается.

Лоен в темнице нуждался как раз в обратном, но кто его спрашивал.

По комнате тянет запахом калёной соли — и каленой меди, и от этого запаха во рту у него появляется привкус крови.

— Когда меня казнят? — пытается он снова.

Лекарь вздыхает и перемешивает соль. У него светлые волосы древесного оттенка, короткие и вьющиеся. И загорелая кожа, как у южан.

— За что вас должны казнить? — интересуется он, таким тоном, будто спрашивает о погоде.

Лоен знает ответ.

— Я — человек Кирана, — говорит он. — Новому королю я без надобности.

Врач фыркает, и оборачивается снова взглянуть на Лоена.

— По вашей логике... новому королю придётся истребить по меньшей мере весь замок, от лордов до судомоек. По большей — весь Катаан.

Лоен сглатывает. Страх окатывает его ледяной волной — что он говорит, кому говорит.

— Простите, — с раскаянием шепчет он, — простите. Я не хотел оскорбить его величество. Я не имел ввиду...

Лекарь снова вздыхает и потирает лицо.

— Успокойтесь, — перебивает он поток лоеновых оправданий. — Никто не убьёт вас просто за то, что вы задаёте вопросы.

При Киране это вполне могло бы произойти.

— Кстати, я не представился, — говорит лекарь после недолгой паузы, — зовите меня Джонас.

Он бросает на принца быстрый внимательный взгляд, будто ждет чего-то. Лоен не может угадать, что именно.

— А вас как зовут? — подсказывает Джонас, и сразу же добавляет: — Мне, конечно, сказали ваше имя, но я не уверен, что произнесу его правильно. Скажете мне?

Простая ловушка.

— Не утруждайте себя, — парирует принц. — Здесь меня зовут Лоен. Так мне привычнее.

Он ждёт следующего хода, но лекарь только пожимает плечами:

— Как скажете.

Соль слегка потрескивает на медной посудине. Джонас снимает её с огня и пересыпает в холщовые мешочки. Потом обкладывает ими ногу Лоена.

Это приятно. Неожиданно настолько приятно, что принц не может сдержать облегчённого вздоха. За восемь лет в Корвуде он так и не смог привыкнуть к местному холоду. Каменные коридоры, залы и галереи не прогревались ни солнцем, ни огнём в каминах. Летом холод ещё можно было терпеть, но зимы... Зимы в Корвуде были для Лоена сущим адом.

В темнице же было все ещё хуже, чем самой суровой зимой — там было сыро. Ледяной камень высасывал из тела все тепло. Одежда постоянно казалась влажной. Нога там почти отнялась, и только ныла, ныла не переставая.

Теперь так хорошо. Так хочется закрыть глаза хоть на мгновение. Лоен чувствует, что уснёт, как только лекарь покинет комнату, и как можно сильнее прикусывает губу, чтобы отогнать сон. Теперь, после лекаря, придёт ли король взглянуть на то, что он спас?

Он садится в постели. Точнее, пытается — голова кружится намного сильнее, чем раньше; слабые руки слишком плохая опора. Джонас едва успевает придержать его за спину.

— Куда это вы собрались? — сердится он, и внимательно заглядывает принцу в лицо. — Нехорошо? Тошнит?

Лоен ждёт, пока дыхание восстановится, и только потом спрашивает:

— Его величество... должен... прийти?

— С чего вы взяли? — хмурится лекарь.

Лоен не может сдаться.

— Значит... — он упрямо заставляет себя говорить. — Тогда... меня отведут... к нему?

Джонас хмыкает.

— Отвести вас в ближайшие пару недель точно никуда не получится, — говорит он. — Только если отнести. На носилках.

Лоен вздрагивает. В голове его очень ясно рисуется образ: он лежит, распротертый, беспомощный у ног короля, на глазах у всей его свиты, на глазах у всех... Он видит все это, словно вживую, словно...

Джонас стонет, и на миг прижимает ладонь к глазам.

— Боже мой, — бормочет он устало, — о-ох... это шутка, принц. Клянусь богом, я пошутил.

Его руки осторожно тянут Лоена лечь.

— Пожалуйста, отдыхайте, — говорит лекарь очень мягко, — и не забивайте себе голову ерундой. В замке больше тысячи человек — вы считаете, у... короля хватит времени на каждого? Вы с ним встретитесь, если хотите, но только когда вылечитесь, не раньше.

Он накрывает Лоена одеялом.

— Спите. Вам нужно отдыхать.

Тепло и слабость тянут Лоена уснуть, но он упорно держит глаза открытыми.

— Что со мной будет? — шепчет он, не в силах просто так отступить.

Джонас серьёзно смотрит ему в лицо.

— Я не знаю, — эти слова звучат очень искренне. — Пока не могу сказать. Но даю вам слово, — он прижимает к груди ладонь, — что никто не будет вас убивать или мучить. Клянусь богом.

«Откуда вам знать» — думает Лоен с горечью, но молчит. Смысла спорить нет.

Либо он правда не знает, либо знает и лжёт. Неизвестно, что хуже.

Но пока ему не остаётся ничего, кроме как уснуть.

Следующие несколько дней слишком спокойные. Лоен спит; а когда просыпается, в него вливают столько лечебных отваров, сколько он не пил, кажется, за всю свою жизнь — даже когда ещё был третьим каншийским принцем.

Король не приходит — ни в первый день, ни в третий, ни через неделю; кроме Мери и Джонаса к нему не приходит вообще никто. Дни в этой комнате тихие, даже скучные — невозможно представить, что он действительно так считает, но здесь нечем заняться, кроме сна и раздумий. Лоен спит; спит так много, сколько не спал, наверное, за последние пару лет, а когда не спит — разглядывает потолок, узоры на камине и вышивку на занавесях. Или смотрит в огонь. Или считает плывущие облака. Мысли его текут и кружатся, закручиваются в спирали; тревога то отступает, то снова сжимает холодной рукой его внутренности.

Может ли быть, что королю действительно нет до него дела? Может ли быть, что он просто ждёт подходящего времени? Что говорит ему лекарь, и говорит ли вообще хоть что-то? Слишком много вопросов. Ни на один из них принц не знает ответа.

За последние дни он быстро улавливает свой распорядок — событий не так уж много, и все они происходят в одно время. Перед завтраком Мери приносит ему медный таз с водой, чистую одежду и полотенца, потом уходит — Лоен настоял на том, что все будет делать сам, едва смог сидеть. Чем меньше к нему прикасаются, тем лучше. Чем меньше вещей, в которых он от кого-то зависит, тем лучше. Прошли те времена, когда он мог позволить себе беспомощность знатной особы, выросшей в роскоши, привыкшей к тому, что её одевают, расчесывают и умывают вышколенные слуги.

Он садится на край постели, снимает белье и ночную рубашку, умывается и обтирает себя мокрым полотенцем — тщательно моет всё по нескольку раз, чтобы не осталось ни следа никакой грязи. Потом надевает чистое. Расчесывает и собирает волосы. Бреется.

Удивительно, что ему позволили держать бритву. Мери причитала — что вы, ваше высочество, ну как можно, вы ещё не совсем здоровы, ну как рука задрожит, поранитесь, его светлость мне голову снимет! — но, в конце концов, уступила.

Лоен трогает через бинты рану на шее — накануне лекарь сказал, что она почти зажила. В это трудно поверить. Трудно поверить, что прошло так много времени с того дня. Он смотрит на свое отражение в небольшом зеркале, которое Мери оставила на столе.

Сначала он даже не сразу себя узнает — из зеркала смотрит призрак, живой мертвец. Загнанное, сломанное существо. Если король и правда уже видел его таким — становится ясно, отчего ему неинтересно.

Но не ясно все остальное.

Зачем его лечит личный врач его величества?

В том, что Джонас именно личный врач, Лоен не сомневается — лекарь ни капельки не похож на слугу. Скорее, на кого-то, привыкшего к неформальности. Он может говорить о короле непочтительно; ведёт себя здесь, как хозяин. Он давал обещания от имени короля, так, будто сам в них верил. Он распоряжается и другими слугами в замке — еду для Лоена готовят на королевской кухне; все самое лучшее, мясо, овощи, хлеб из белой муки — все то, что всегда берегли для стола его величества.

Почему к нему не пускают других слуг?

Только Мери, и ей одной явно приходится нелегко — последние дни она выглядит уставшей. Лоен привык всегда быть настороже, всегда знать, что происходит в замке, в каком король настроении в этот момент — это выматывало, но без этого тоже слишком не по себе. Король его прячет. Для чего или от чего — это тоже вопрос, на который ответа нет.

Он находит конец бинта и разматывает повязку — взглянуть на рану. Она небольшая, уже взялась коричневой коркой. Слишком крошечная. В темнице казалось, что она куда больше. Неудивительно, что у него ничего не вышло.

В неясном порыве Лоен берётся за бритву — раскладывает и складывает, раскладывает и складывает острое лезвие, в котором тоже видно его отражение.

Итак, его лечат, выхаживают, заботятся. Но держат взаперти. Обращаются уважительно, зовут принцем. Но не говорят, какая судьба его ждёт. Позволяют лишнее — вроде бритвы или мытья. Но ремни всё ещё прикреплены к кровати. Лоен видит их даже сейчас — кожаный наручник болтается на цепочке рядом с его ногой. Напоминание, мягкое, но настойчивое, о том, что его жизнь и свобода в чужих руках.

Ниже дна всегда есть подвал, а ниже подвала бывает яма для пыток.

Лоен закрывает лицо руками, тяжело опирается на колени и так сидит, глядя сквозь пальцы на свое отражение в лезвии.

Он устал. Так ужасно устал. Он чудом пережил Кирана, но не сможет, не сможет пережить его брата. Просто не сможет пройти все это ещё раз.

Он виноват, он предатель, на его руках кровь павшей Кан-Ши. Девяти жизней в мучениях мало, чтоб расплатиться за это, но он не способен выдержать даже одной. Великие предки, пусть он просто умрет. Как угодно; Лоен согласен теперь на любую, даже самую позорную смерть. Только бы не стоять больше перед королем. Только не взвешивать снова на внутренних весах, что страшнее — новое издевательство, или новый жестокий указ для его несчастной страны. Послание о котором принц, конечно же, должен написать сам — ведь королевский писарь не знает их языка.

Лоен зажмуривается и чувствует, что дрожит; раскрытая бритва падает с его ног. Громко катится по полу — и в дверь тут же стучат.

— Ваше высочество, — встревоженный голос Мери, — уж простите, но что-то вы долго. Все в порядке?

— Да, — говорит Лоен, и поспешно заматывает шею бинтом. — Все хорошо.

Ближе к полудню Мери приносит ему обед — горячий овощной суп, кашу с кусочками мяса, разбавленное вино и пару лепешек. Лоен спрашивает:

— Нельзя ли мне какую-нибудь трость?

Прошлую у него отобрали ещё в темницах. Последняя память о доме — и друге. Жу Лин служил ему с детства, и самого детства всегда они были вместе. Трость он вырезал сам в первые годы здесь — по катаанской моде многие лорды ходили с изящной тростью, и даже жезл короля был выполнен в виде неё. Жу Лин хотел, чтобы она была не только изящной, но и крепкой. Будто знал, что потом украшение пригодится принцу по-настоящему.

Сердце колет. Лоен понимает, что больше никогда её не увидит. Но разве хотел бы Жу Лин, чтобы он продолжил её носить, после всего?

Мери только качает головой.

— Вам ещё рано вставать, ваше высочество.

— Отчего? — пожимает плечами Лоен. — Я уже чувствую себя хорошо. Впрочем, ладно. Нет, значит нет.

— Я скажу его милости, — не поддаётся Мери. — Что он решит.

Лоен не спорит. Значит, попробует без трости. Когда будет один, чтобы никто его не застал. Оставаться в постели уже просто невыносимо.

Он перемешивает ложкой суп, несколько раз, снова и снова. Пахнет вкусно, но он съедает едва ли половину, а к каше не притрагивается вообще. Он не голоден — но отказываться нельзя, Мери очень строго следит за тем, чтобы он ел хоть что-то. Привлекать лишнее внимание ни к чему.

Тем не менее, ему всё равно это удаётся.

— Вы слишком мало едите, ваше высочество, — говорит Мери с упреком. — Так вы не скоро сил наберетесь вставать.

Лоена мутит.

— Я не люблю много есть, — защищается он, — и после завтрака прошло не так много времени.

— Прошло пять часов, — не унимается Мери. — И вы тогда выпили только полчашки бульона. Хотите сказать, вам этого хватает?

«Да? — беспомощно думает принц. — Почему нет?»

Какая разница, сколько он ест?

Однако он всё-таки заставляет себя доесть суп, и отодвигает поднос.

— Так лучше?

Служанка вздыхает. Выглядит так, будто хочет что-то сказать, но в конечном итоге сдерживается, и просто молча уносит остатки еды.

После обеда Мери оставляет ему колокольчик — чуть что — звоните, ваше высочество, я тут недалеко, вмиг прибегу — и оставляет слегка приоткрытой дверь. Лоен не знает, что за ней — судя по виду из окон, это западное крыло, комнаты для гостей. В нем он жил, кажется, первый месяц после того, как приехал в Корвуд. А потом никогда не бывал.

Не хотите перебраться поближе, дорогой Лоен? Я велел приготовить для вас покои недалеко от моих. Взгляните. О, вижу, вам нравится! Теперь вы не заблудитесь, если решите зайти ко мне вечером.

Эта комната ему незнакома, но, скорее всего, это внутренняя спальня в больших покоях. И за дверью не коридор, а ещё комнаты. Чужие шаги и голоса до него доносятся редко и будто издалека.

Мери звенит посудой и шуршит щёткой, потом уходит — шаги приглушены ковром — еще одна дверь скрипит, открывается, но не щёлкает. Лоен подталкивает пальцами колокольчик — тот мелодично звякает, очень громко для легкого толчка. Звонкий, чтобы услышать издалека. Похоже, никто его не потревожит в ближайшее время, если не шуметь.

Оставшись в одиночестве, Лоен берётся за упражнения: сгибает и разгибает руки, поднимает и опускает, сжимает кулаки, потом садится и растирает ноги, ложится и снова садится, и закрывает глаза, когда кружится голова. Это от того, что он так долго провалялся. Чем больше лежишь, тем слабее становится тело. Неохотно и через силу мышцы все-таки начинают ему подчиняться.

В передышках принц смотрит в окно — за ним королевский сад. Цветут вишни и сливы — середина весны, на родине они давно уже отцвели — белые и розовые облака перемежаются с голыми ещё деревьями, едва тронутыми нежно-зеленой дымкой молодых почек. Небо безоблачное; солнце приятно греет лицо. Ветер качает ветви высоких елей с голубоватой хвоей; Лоену почти слышно, как он гудит в иголках. Почти можно почувствовать, как он касается кожи. Как он пахнет садом. Как в нем звенят голоса первых птиц.

Лоен смотрит вверх. Запоры на раме все ещё высоко, но теперь можно попробовать дотянуться.

Он решается. Подтягивает под себя ноги и осторожно становится на колени в кровати — лодыжку левой тут же скучивает от боли. Лоен шипит и жмурится, хватается за подоконник. Переносит вес на руки и правую ногу. В глазах темнеет, от лица отливает кровь. Локти дрожат. Лоен ждёт, тяжело дыша, прижимается лбом к стеклу и пережидает слабость.

Это тревожит — никогда ещё ему не было так тяжело — он залежался, чересчур залежался. В прошлом, когда он не ходил больше месяца из-за перелома, и то не был так слаб. Потому что не позволял себе ослабеть.

Он сжимает зубы и рывком заставляет себя подняться. Игнорирует боль и тянется к засову. Один, второй. Потом нижние. Потом повернуть ручку и потянуть.

С лёгким скрипом окно распахивается, и...

Ветер. О, ветер. Лоен закрывает глаза и не может сдержать улыбки, хоть от неё непривычно тянет лицо. Он опирается на подоконник локтями, и отводит немного в сторону больную ногу, чтобы даже случайно не нажать на неё. Смотрит, нет ли кого в саду — нет, сейчас там пусто.

Странно для Корвуда. Как будто весь замок вымер.

Лоен ложится на сложенные руки — теперь его вряд ли кто-то заметит снизу, если придёт — закрывает глаза и дышит. Вдыхает и выдыхает, и старается выбросить все мысли из головы. Засунуть их в подземелье и запереть навсегда. Внутри у него так же пусто, как было в темнице.

Потом наступает вечер.

Проступок свой Лоену получается скрыть — он даже рискует запереть окно только снизу. Мери всегда проветривает по утрам, но открывает только второе окно, что дальше. Может, она не заметит. А если заметит... Лоен рассеяно потирает запястья. Что ж, рано или поздно это случится все равно. Не самое страшное наказание. Бывало и хуже.

Сразу после ужина к нему обычно приходит Джонас, начинает осмотр, крутит и вертит его, как тряпичную куклу. Обязательно говорит что-то вроде:

— Хорошо, хорошо! У вас поразительное здоровье, принц. Лихорадка почти не оставила следов, вы скоро поправитесь. Главное — не прерывать лечение.

Обычные уговоры, которыми грешат все лекари на свете. Лоен и так знает, что здоров. Почему его до сих пор не хотят выпускать из кровати — загадка. Но на этот счёт у него свои планы.

После осмотра Джонас садится разминать его ногу — после первого раза он внимательно следит, чтобы Лоену не было больно.

— Скажите, если болит, не надо терпеть, — говорит лекарь.

— Конечно, — соглашается принц, но ни разу не говорит. Боль не настолько сильная, как в первый раз, к тому же, после этих растирок нога как будто не такая чужая и онемевшая, как обычно. И если лекарь будет давить в полную силу, возможно, он быстрее удовлетворится своим лечением. Уж точно быстрее, чем если Лоен позволит себя жалеть.

Чтобы отвлечься от боли, он смотрит по сторонам. В комнате особенно нечего разглядывать, поэтому принц украдкой заглядывает в лекарский ящик — там много склянок, тёмных и прозрачных, бумажные свертки, трубка, которой которой слушают легкие, плошки и ложки, и мерные стаканы, чехол с весами, чехол с... лекарскими ножами. Да, точно с ними. Лоен уже видел похожий у лекаря, который был до Джонаса. Мягкий кожаный чехол с завязками, сворачивается сам в себя, как свиток. Внутри ножи, с крошечными, короткими лезвиями и длинной рукоятью, каждый в своём кармашке. Острые, как бритва, чтобы без усилий рассекать плоть. Интересно.

— Мери сказала, вы собираетесь встать?

Лоен вздрагивает — Джонас как будто снова видит его насквозь.

— Хотелось бы, — равнодушно говорит принц, и быстро прячет волнение за дерзостью: — Вы, кажется, намерены держать меня в постели остаток жизни. Ужасно скучно лежать здесь целыми днями, знаете ли.

Джонас попадается.

— О, вам скучно? — усмехается он. — Это хороший знак. Но вставать пока еще рано, не торопитесь. Принесу вам каких-нибудь книг. Любите читать?

Лоен не знает. Дома любил — как любил степь, и охоту, и лошадей, но в Катаане он всего лишился. Только книги ещё позволяли к этому прикоснуться. Единственное, что ему удалось от Кирана скрыть.

Он кривится.

— Ненавижу. Но сейчас даже ваши трактаты на полке выглядят привлекательно.

Джонас смеётся. Пальцы его проходятся по ноге сверху вниз.

— В этом замке просто чудесная библиотека, — говорит он. — Книги со всего мира. Истинное сокровище. Будь моя воля, я бы жил там.

Он снова улыбается, слегка смущённо.

— Как-нибудь поищу для вас что-то поинтереснее.

Лоен кивает.

У него почему-то сжимается горло — странное чувство, похожее на ревность и сожаление одновременно. Библиотека была единственным, что он любил в Корвуде, местом, где он мог хоть иногда отвлечься от своей жизни. Теперь она как будто потеряна навсегда.

И все же Джонас первый, с кем, пусть и неявно, Лоен может разделить своё восхищение, любовь к этому месту. На миг он даже жалеет о своей лжи — но только на миг.

Он собирает в комок чувство утраты, тоску, сожаление, швыряет их в подземелье, в тесный, сырой и тёмный каменный гроб, и с грохотом захлопывает дверь. Остаются только напряжение и вина.

Утром у него болит всё, но этого стоило ожидать. Тело отвыкло работать и протестует; первые дни будет сложно переломить себя, зато потом станет намного легче. И теперь он может снова открыть окно. Ветер и солнце придадут ему сил; сегодня можно даже попробовать встать на ноги. За обедом Лоен старается съесть даже больше, чем может себе позволить — хочется, чтобы Мери скорей ушла. Под её пристальным взглядом ему каждый раз неловко.

Сегодня она приносит ему кашу — зерна расплющены в ступке и сварены в молоке, — пару булочек, стакан отвара сушёных яблок. Потом садится на стул подождать, пока он поест.

У неё усталый вид.

Руки обветренные и потрескавшиеся. Лоен знает, каково это, и как неприятно эти трещинки зудят — словно в ответ на его мысли Мери рассеянно скребет пальцами тыльную сторону ладони. Потом расправляет на коленях передник, разглаживает рукава. Говорит с мягким упреком:

— Ну что же вы опять ничего не едите, ваше высочество, того и гляди просвечивать станете насквозь. Вон какой вы худой, простите, что скажу. Наголодались поди.

Мери вздыхает.

— Поешьте, поешьте, — уговаривает она, — вы же хотите встать. Как же это будет, если вы силы не наберетесь?

Она жалеет его. Лоену не нравится эта мысль — жалость ему не нужна, он не знает, что с нею делать. В прошлом он отказывался от неё, избегал тех, кто слишком явно его жалел. Но сейчас он не может ни отказываться, ни сбежать.

Он через силу впихивает в себя ещё пару ложек.

— Кушайте, кушайте, — подхватывает Мери. — Хорошая каша, чудная, а пахнет так вкусно! Съешьте ещё хоть ложечку!

Слуги встают рано, и сразу берутся за работу, успела ли она сама поесть сегодня? Или ей приходится доедать за ним?

Она может жалеть его, несмотря на то, что он лежит здесь, полностью бесполезный, и добавляет ей работы. Дело совсем не в нем, а в её добром сердце, Мери явно пришлось многое пережить, и она пожалела бы любое страдающее живое существо, которое ей бы встретилось. Но с Лоеном она ошибается. Он ничем не сможет отплатить ей за доброту, и ненавидит, когда его жалеют.

Тем не менее, ему хочется сделать... хоть что-то.

Он берет с подноса булочку и протягивает в её сторону, не поднимая глаз; так что Мери, все это время не прекращающая кудахтать, сбивается и замолкает на полуслове.

— Возьми, — говорит Лоен, — это тебе.

Служанка пугается.

— Вы... вы что это, ваше высочество, — она, кажется, совсем теряет дар речи, — что это вы, зачем?.. Не...

— Возьми, — настаивает Лоен — "настаивает", смешно, его голос в два раза тише, чем у неё. Он разучился говорить громко. — Поешь со мной. Пожалуйста.

Он не смотрит, но знает, что она таращится на него. Но потом осторожно берет булочку.

— Спасибо, — её голос сначала растерянный, но потом в нем звучит улыбка. — Спасибо, ваше высочество. Мм, — она откусывает кусочек, подставив ладонь к подбородку, чтобы не сыпать крошки, — а вкусно как! Марта, кухарка, расстаралась сегодня! Так что вы тоже кушайте, кушайте, ваше высочество!

Лоен отправляет в рот ещё ложку.

— Раньше я не встречал тебя в замке, — осторожно говорит он.

Мери кивает.

— Так конечно, — охотно подхватывает она, — я ведь недавно здесь. Перебралась вот вместе с его... светлостью. Из Рейвеншира.

Сердце Лоена колет. Рейвеншир, Рейвеншир. Это город. Большой торговый город у северной границы с Кан-Ши.

— Джонас... — спрашивает Лоен, — тоже... оттуда?

— Да, — кивает Мери. — У его светлости там лечебница, и я при ней, уж лет шесть, как. Родных-то у меня нет никого, сирота я. Был муженек, да помер-то на войне. А деток не дал господь. Вот я и... — она разводит руками. — При деле, выходит.

Солнечный луч выглядывает из-за облака, освещает её веснушчатое лицо. Молодое, но в в уголках глаз собрались морщинки, а в темно-золотых волосах под белым чепцом видно седину.

Мери кусает булочку и садится удобнее, опирается на спинку стула.

— Уж я перепугалась, когда его светлость сказал: всё, мол, Мери, я уезжаю в столицу, — говорит она, покачивая ногой. — Говорю ему: я тогда с вами, дескать. Что мне тут, я одна. А он мне тогда сказал, что его величество... — она на миг запинается, теряется, будто поймала себя на лишних словах, говорит скомканно: — Его величество... мм... теперь, значит, будем при нем служить.

И добавляет вполголоса, наклонившись ближе к Лоену:

— Грех мне жаловаться, ваше высочество, жизни такой я вовек бы не увидала. Но какие здесь люди! Одно слово — столица. Даже судомойки нос задирают, будто царицы какие. Если б его светлость за меня не вступился, то пропала б я тут — как есть!

Лоен слегка поднимает уголки губ. Корвуд таков. Настроение короля влияет на замок, как ветер на водную гладь. Господа повторяют за ним, а слуги за господами. Он хорошо испытал это на своей шкуре, когда благосклонность Кирана стала насмешкой. Слуги в замке поняли это раньше, чем сам Лоен.

— А вы, — во взгляде Мери светится любопытство, — ваше высочество — простите, если что-то не то скажу — но вы ж ведь тоже из тех краёв?

Лоен опускает голову. Смотрит в тарелку.

— Да, — отвечает он, — я родился в Кан-Ши.

— А семья ваша? — допытывается Мери. — Родные все там?

Горло сжимается. Лоен рвано вздыхает; глаза жжёт. Сердце болит.

— Да... — начинает отвечать он, но Мери перебивает. Вскакивает.

— Ой, простите, — почти испуганно тараторит она, прижимая ко рту ладони, — простите, простите... Я вас расстроила? Бога ради, простите! Глупая, глупая... Не думаю, что говорю...

Лоену это даёт время с собой справиться.

— Ничего, — говорит он, — ты не знала.

И добавляет:

— Я просто... очень давно о них ничего не слышал.

Мери замолкает. Комкает край передника.

— Так... — неуверенно произносит она. — Отчего бы вам не сказать обо всем его светлости? Написали бы весточку... вот-вот дороги встанут, пойдут торговцы на юг. Передали б с ними. Там и ваши, небось, всё гадают, живы вы, или нет.

У Лоена немного дёргается уголок рта.

Там могут только желать ему умереть - сотней тысяч самых страшных смертей. Все, кроме матушки — она бы простила всё. Но Лоен... ни за что не посмел бы снова ей написать. Лучше быть для нее мертвецом.

— Хотите... если хотите, я могу его светлости передать... если вам неудобно, — предлагает Мери смущённо.

Лоен вздрагивает.

— Нет, — говорит он поспешно, слишком напуганный, — не надо, прошу. Не говори никому. Там никто не ждёт моего письма. Забудь, что я говорил, прошу тебя.

Мери вздыхает. В глазах у неё жалости ещё больше — в этот момент Лоен ненавидит себя за глупость. Болтливый болван. Ему очень хочется отрезать себе язык.

— Как скажете, ваше высочество, — тянет она. — Я никому не скажу, помереть мне на этом месте.

Она прижимает ладонь к груди в клятвенном жесте. И добавляет робко:

— Но вы всё ж подумайте. Семья есть семья.

И уходит, забрав посуду.

Когда дверь за ней закрывается, Лоен прячет лицо в ладонях и так сидит очень долго — пока солнечный луч не переползает ему на колени.

Семья была у третьего принца Ло Е. Лоен недостоин её иметь.

Остаток дня он отводит на тренировку — и занимается больше, с большим ожесточением. Прогоняет силой непрошенные воспоминания. Окно решает сегодня не открывать — слишком много времени потратил на болтовню и на жалость к себе. Зато после упражнений решает попробовать встать.

Страшно. Больная нога начинает ныть от одной мысли, но можно стоять на правой, опираясь на спинку кровати. Лоен долго думает, как сделать это удобнее, подсаживается ближе, примеривается. Наконец пробует — и едва может оторвать тело от кровати. Руки дрожат. Ноги тоже. В глазах темнеет до тошноты. Тяжело дыша, принц падает обратно, и какое-то время просто лежит без сил.

Ладно. Ладно. Он просто поторопился. Неудобно; нужно не только встать, но и повернуться, держась за спинку. С тростью было бы проще, но получится и без неё. Ещё пару дней — и он непременно встанет.

Когда солнце прячется за верхушки деревьев, приходит Джонас. И действительно приносит целую стопку книг. Внутри у Лоена что-то натягивается и дрожит, когда лекарь кладёт их на прикроватный столик.

— Вот, взгляните, — весело улыбается он. — Думаю, вам понравится. Уж точно больше моих медицинских записей.

Так те книги — его? Лоен невольно бросает взгляд на полку. Он сам их все написал?

Должно быть... должно быть, в лекарском деле он настоящий мастер. Теперь понятно, почему король им дорожит. Непонятно другое... непонятно, почему его мастерство тратится на Лоена. Какую плату король с него спросит за это?

Улыбка Джонаса становится слегка тусклой, и Лоен вспоминает о вежливости:

— Спасибо, с поспешной искренностью говорит он. — Я... очень вам благодарен за эту милость.

Джонас пожимает плечами. Во всем его виде сквозит разочарование. И досада.

— Не невесть что, но время пройдёт быстрее, — говорит он таким тоном, будто оправдывается. — А через неделю можно будет попробовать вам ходить. Потерпите ещё немного.

Лоен не понимает, чем так его расстроил, и выбирает просто поблагодарить ещё раз.

Лекарь в целом сегодня кажется каким-то поблекшим — Лоен кожей чувствует его мрачное настроение. Джонас выглядит недоспавшим. Говорит намного меньше обычного. Когда садится разминать принцу ногу, долго смотрит невидящим взглядом в окно на алое небо.

Что же случилось? Король его отругал? Или может, поставил на место? Корона способна разделить даже старых друзей. Придворным лордам, конечно, не очень понравится, если король слишком близок с простолюдином. Если это так. Лоен ведь не знает правды. В конце концов, он ничего не знает наверняка.

Однако он чувствует, что его вина в этом тоже есть. В конце концов, Джонасу приходится с ним возиться, хочет он того, или нет. Приказ короля не оставляет выбора. В этом Лоен может его понять.

И ему снова хочется... сделать хоть что-нибудь.

— Сложный... день? — нерешительно говорит он, глядя на Джонаса.

Тот вздрагивает. Потом переводит удивлённый взгляд на Лоена, и тут же прячется за неловким смехом:

— Так заметно? Простите, не думал испортить вам настроение. Просто, — он неопределённо машет рукой, — просто... всякое. Разное. Чепуха.

Не хочет сказать лишнего, это ясно. Пальцы его движутся будто отдельно от тела, будто на них никак не влияет его настроение, разминают и растирают точно и методично. Лоен кивает и отводит глаза. Морщится, когда Джонас жмёт слишком сильно. Пробует снова:

— К Корвуду... сложно привыкнуть.

Лекарь фыркает.

— Вот уж точно!

И добавляет:

— Я, наверное, никогда не смогу.

Вот оно что. Лоен склоняет голову набок, не зная, что отвечать. В рту откуда-то появляется горький привкус. Они... похожи.

Киран уговорил Лоена покинуть родной край. Брат Кирана... похоже, сделал с Джонасом то же самое. Все повторяется.

Тоска сжимает Лоену горло. Он опускает взгляд на свои руки и спрашивает:

— Мери сказала, вы приехали издалека?

Джонас смеётся.

— Мери сказала? — и хитро смотрит в ответ. — Остерегайтесь, принц. Дадите ей волю, и она заболтает вас до смерти.

Лоен смущённо кивает. На мгновение у него в голове проносится мысль, что Мери, похоже, и правда не рассказала об их разговоре.

— Да, — продолжает говорить Джонас, — раньше я жил в Рейвеншире. Знаете, где?... Ох, ну да, — он виновато морщится, — вы же из Кан-Ши. Конечно же вы знаете Рейвеншир. Извините.

Лоен не обижается. От каншийского принца в нем почти ничего не осталось. Только внешность... и та за годы стала совсем другой.

Джонас жалуется:

— Я здесь не больше месяца, но уже устал всем объяснять, где это. Как будто на другом краю света, ей-богу.

И вздыхает:

— И все вокруг ведут себя так, будто я то ли с неба свалился, то ли выполз из преисподней.

Лоен может понять. В Корвуде принято держаться подальше от чужаков и личных слуг короля. Джонас и Мери относятся и к тем, и другим.

— Дайте им время, — решается сказать он, и смотрит на лекаря — тот поднимает навстречу внимательный взгляд, — позвольте... привыкнуть. Когда все получше узнают вас, станет проще.

Джонас задумчиво смотрит ему в глаза. У него они серо-зеленого цвета, с тёмным ободком. Совсем как у Кирана — Лоен холодеет, когда это замечает — но взгляд намного теплее. Совсем другой.

— Спасибо, — говорит лекарь, и поднимается вымыть руки. — Вы правы, принц. В медицине вся основная работа лежит на времени... дело врача только помочь ему. Здесь, видимо, тоже так.

Лоен кивает, и слегка поправляет подушки, чтобы было удобней сидеть. Его уже клонит в сон, но книги на столике выглядят так заманчиво. Так хочется хотя бы их полистать.

Джонас без спешки укладывает свой ящик. Относит его в каморку за второй дверью — если Лоен правильно помнит устройство гостевых комнат, то там должна быть крошечная комнатушка даже без окон. Странно, что королевский лекарь хранит свои вещи там. Неужели король не дал ему личных комнат?

Там что-то шуршит и звякает, катится и разбивается; слышно, как Джонас приглушенно шипит ругательства и сгребает осколки.

Потом он выходит, держа что-то за спиной, и глядит на Лоена с неловкой улыбкой.

— Принц, а вы... ещё не очень хотите спать?

Лоен настороженно смотрит на его руки.

— Пока ещё нет.

Джонас показывает ему бутылку вина.

— Я просто думал сегодня сварить глинтвейн, — он выглядит смущенным. — Но... как-то... странно пить одному. Не хотите тоже?

И добавляет:

— Вам не повредит, в вине почти не будет никакой крепости.

Это так неожиданно, что Лоен теряется. Просто смотрит на лекаря, не зная, как поступить. Повисает молчание, слышно только, как потрескивают дрова.

— Ну, так что? — Джонас слегка покачивает бутылкой. И добавляет быстро:

— Если вы не хотите — я не настаиваю. Просто спросил. В какой-нибудь другой раз, ничего страшного.

Смущённо вздыхает, потирает лицо.

— Просто я думал... — и обрывает себя: — Черт, нет. Я глупость сказал. Извините, принц, не берите в голову. В другой раз.

И снова скрывается в комнатке.

— Подождите, — зовёт Лоен. — Я не отказываюсь. Джонас! Давайте выпьем.

Внутри ощущение, что он совершает ошибку, ужаснейшую ошибку, но Лоен решает задвинуть его подальше. В конце концов, Джонас очень много для него делает. Даже если это только приказ — исполнять приказы тоже можно по-разному.

Лекарь выглядывает из дверного проема.

— Вы уверены? — его тон очень серьёзен. — Я правда не заставляю вас, если не хотите...

— Вы передумали? — перебивает Лоен с лёгкой улыбкой.

— Не дождётесь, — притворно оскорбляется Джонас и возвращается. Ищет, куда бы поставить бутылку с вином, и в конечном итоге бросает её на кресло.

— Нам нужен стол, — говорит он, уперев руки в бока с задумчивым видом, — почему в этой комнате нет стола? Одну минуту...

Он растворяет настежь большую дверь — сквозь неё немного видно гостиную. Там темно. Даже свечи не зажжены. Джонас уходит, и скоро возвращается — с небольшим круглым столиком. Ставит его у кровати и переводит дыхание.

Лоен смотрит. Картина такая дикая, что он не может поверить своим глазам — и теперь понимает, почему Джонасу в Корвуде нелегко. Даже слуги здесь чопорны и подчинены этикету; не говоря о придворных и высших лордах. Невозможно представить, чтобы высокопоставленный королевский врач таскал мебель лично.

Лоен может вообразить, насколько сильно Джонас всех в Корвуде раздражает. Он помнит, как тяжело ему самому было выучить все эти правила. Помнит, как чувствовал себя невежественным дикарем. А Киран — он смог понять это только потом, оглянувшись на прошлое — ни капли ему с этим не помогал. Даже наоборот.

Джонас приносит два серебряных кубка, небольшой котелок, и снова лекарский ящик — мне нужна чаша на унцию, в этом рецепте требуется точность!

Отмеряет вино, болтает.

Лоен не может понять, почему перспектива выпить вина с заключённым его так воодушевляет. Только если... Джонасу здесь одиноко? Или что-то нужно. Но с Лоена нечего взять, кроме его жизни. В последние годы даже собаки на псарне стояли выше него.

— Смотрите, это же тот каншийский дикарь, ходят слухи, он моет конюхам ноги за кусок хлеба. Эти варвары понятия не имеют о благородстве!

— Мой кузен рассказывал, их правитель спит в одной комнате... с лошадьми!

— В самом деле?!

— Клянусь богом! Он видел своими глазами!

— Выходит, каншийская лошадь сговорчивее жены!..

— Ваше высочество? — говорит Джонас, и Лоен вздрагивает.

— Простите, — он заставляет себя улыбнуться снова. — Я немного задумался. Не могли бы вы повторить?

Лекарь внимательно смотрит ему в лицо, но потом отвечает улыбкой.

— Я сказал, что отойду на минутку на кухню, — повторяет он. — В этот рецепт непременно кладется мед... а свой запас я разбил. В кладовой, надеюсь, что-нибудь завалялось. Подождите меня.

И исчезает из комнаты.

Он собирается... обокрасть кладовые?

Это плохая идея. Очень-очень плохая. Даже будь он хоть тысячу раз любимчиком короля. Но останавливать Джонаса уже поздно. Лоен может только гадать, к чему это приведет.

Он садится на край постели. Сдвигает подушки в сторону, аккуратно складывает одеяло — кладёт его так, чтобы край прикрывал наручник, свисающий с перекладины. Расправляет на коленях ночную рубашку — она за день смялась, но другой никакой одежды у него нет. Берет со столика гребень и приводит в порядок растрепанную причёску. Катаанскую моду на парики и бородки Лоен так и не перенял — слишком по-идиотски выглядел. Когда в первый раз нацепил на себя парик, белый и напомаженый, уложеный мелкой волной, Жу Лин чуть в окно не вывалился от хохота.

«Вы на ламу походите в этой штуковине, ваше высочество!»

Он привык к другому. К тому, что одежда не должна сковывать тело, делать неповоротливым, к тому, как изящно ложатся складки на шёлке; к обилию красок, меху и украшениям. Строгий и одноцветный двор Катаана, сверкающий золотом, закованный в кринолины, лосины и стоячие воротнички внушал ему одновременно восторг и ужас.

Перед отьездом, когда он собирался в дорогу, сестра прислала ему прощальный подарок. Верхний халат темно-зеленого цвета, с вышивкой на рукавах.

«Братец Ветерок! Смотри, это ласточки! Я сама их вышила для тебя. Чтобы ты смотрел на них и вспоминал меня. А если забудешь — они как клюнут тебя в нос! Сразу вспомнишь!»

В конце он расправляет манжеты на рукавах. Проверяет, застегнуты ли все пуговицы. И ждёт.

Джонаса ещё нет. Солнце давно уже село, в саду темно, и в комнате темно тоже, её освещают только свеча на столике и камин. Пахнет вином и травами — котелок уже висит на крюке высоко над огнём. Вокруг очень тихо. Так тихо, будто это совсем не Корвуд, который не спит почти никогда. Только трещат дрова.

Лоену очень хотелось бы открыть окно, впустить ночной ветер хоть ненадолго. Может, в саду уже поют соловьи. Может, уже проснулись лягушки в пруду. Он знает, что нельзя. Выдавать свою тайну так быстро полная глупость. Покажет всем, что он уже начал считать своими дарованные блага. Нужно знать свое место.

Он прислушивается к тишине, но ничего не слышит. До кухни не близко из западного крыла, и Джонас, конечно же, пошёл сам, а не послал слугу.

От нечего делать Лоен садится поближе к столику. Разглядывает бутылку с вином и мешочки с травами — тимьян, шалфей, зверобой, и сладко пахнущий корень, которого он не знает. Специй нет — ещё бы, на севере это просто безумно дорого, навряд ли он стал бы тратить их на Лоена, даже если б привез с собой. Лекарский ящик брошен раскрытым настежь. В нем на самом верху кожаный чехол.

Лоен не знает, что им руководит, но осторожно берет его в руки, вертит. Очертания коротких ножей ощущаются через кожу. Шнурок, конечно, завязан особым узлом, но сверху... Сверху видно в складках одно из лезвий. Неизвестно зачем Лоен на пробу тянет — и оно поддаётся. Через мгновение нож у него в руке. Стальной — очень ценная вещь, инструмент настоящего мастера. Короткий — всего в половину большого пальца, острый, как бритва. Рукоять из черного дерева удобно лежит в руке. Лоен глядит на него. Поднимает на свет — огонёк свечи блестит в полированном лезвии.

Когда-то он мечтал убить Кирана. Воображал, как вонзит нож ему в прямо в сердце. Отомстит за всё. Носил за лацканом камзола короткий кинжал. Но Киран за годы научился его понимать. Видел его насквозь.

Однажды он выпивал с одним из своих приближенных; Лоен подавал им вино. Нога у него болела - она всегда ужасно болела зимой. Ныла и ныла; просто сводила с ума. Лоен старался думать только о том, чтобы не уронить кувшин и не разлить вино, когда от неловкого поворота кинжал выпал - прямиком на стол перед королем.

Он даже не выглядел удивлённым.

— Лоен, - протянул он, покачивая в пальцах кубок, - я всё забываю у вас спросить. У нас с герцогом давний спор - рассудите нас. Мы спорим о том, где больше наказание за измену. Правда ли, - он поглядел на принца без страха, с одной насмешкой, - что в Кан-Ши за это уничтожают весь род, до девяти колен?

Тот кинжал тоже был стальной, с безупречным лезвием. Лоен видел в нем свое перекошенное лицо.

— Не носите больше оружие, если не можете правильно с ним обращаться, - сказал Киран, и кончиком пальца брезгливо спихнул кинжал на пол. - Не то при дворе решат, что у вас на уме недоброе. А ведь мы же с вами друзья. Верно?

Где-то рядом открывается дверь и звучат шаги — это вырывает Лоена из воспоминаний. Чехол он поспешно кладёт обратно, как был, а нож... Нож прячет между периной и изголовьем кровати. Этот порыв сильнее, чем ужас от воровства, и через мгновение уже поздно что-то исправить. Входит Джонас.

Точнее, врывается в комнату, как всегда. С ним целый поднос закусок.

— Стоит пройти мимо кухни, и тебя тут же завалят снедью! — жалуется он, и ставит поднос на стол. Убирает свой ящик, и всю лишнюю посуду. Уходит снять с огня котелок.

— А я ещё проговорился, что это для вас, — он размешивает вино и немного пробует с ложки. — Добавим травы...

Лоен видит тарелки с тонко нарезанным сыром, холодным мясом; ломтики чищеных яблок, пирог с джемом. Молодые листья салата. Запечённый цыплёнок в медовой корочке. Пирожные с карамелью.

— Марта, — говорит Джонас, и уточняет: — Старшая кухарка, — ужасно оскорблена вашим отсутствием аппетита. Так и знайте. Считает, что вы бросаете вызов её кулинарным талантам.

— Здесь хватит на целый полк, — ужасается Лоен. — Разве все это можно вдвоём осилить?

Джонас смеется:

— Придётся хотя бы попробовать. Иначе она грозится оставить замок и уйти в монастырь. Пожалейте бедные души святых отцов, которые от такого сгинут в чревоугодии.

Лоен улыбается.

Очень похоже на Марту. Когда-то он и Жу Лин так же явились на кухню за поздним ужином — и еле смогли унести всю ту гору лакомств, которую им нагрузили.

— В... Рейвеншире, — решается он, глядя, как лекарь разливает вино по кубкам, — была раньше закусочная... "Толстая лошадь".

Джонас весь светится.

— Я там завсегдатай! — восклицает он. — Отчего же "была"? Она есть! Мадлена выкупила еще и второй этаж — теперь у нее гостиница и таверна.

Лоен указывает на заставленный едой стол.

— Это напомнило мне... в "Толстой Лошади" было блюдо...

— Поросёнок под соусом, — подхватывает Джонас, и ставит на стол перед принцем дымящийся кубок. — Вы тоже попадались в эту ловушку?

— Вы угадали, — кивает Лоен, и фыркает, неожиданно для себя.

Джонас тоже хохочет.

— Это было первое, что я попробовал в Рейвеншире, — говорит он, и садится за стол напротив. — Зашёл пообедать в первое же заведение... Я был голоден так, что сожрал бы самого дьявола, попадись он мне на пути. И, конечно же, я заказал "поросенка под соусом"... Боже мой, принц! — он разводит руками, показывая: — Это был вот такой кабан! Я угостил им всех, кто тогда был в таверне, только так мы его осилили.

Он улыбается своим приятным воспоминаниям.

— Да... Так я перезнакомился почти со всем городом.

И слегка салютует кубком:

— Ваше здоровье, принц.

Лоен отвечает тем же, и пробует вино. Оно приятно горячее, густое и терпковатое из-за трав; пряное даже без специй и в меру сладкое. И совсем не бьёт в голову — если только слегка.

— Ну, как вам? — интересуется Джонас с волнением в голосе, будто ему действительно это важно. — Нравится?

— Очень вкусно, — Лоену даже не нужно лгать, напиток действительно очень ему нравится. — Кажется, я ничего вкуснее не пил.

— Ага! — Джонас выглядит очень собой довольным, и перемешивает в котелке остатки вина. — Сейчас попробуете со второго разлива. Он ещё вкуснее, когда постоит немного.

Потом он берётся за нож и тонко срезает мясо с тушки цыплёнка.

— Этому меня научили на севере, ещё дальше отсюда, ближе к Коширскому лесу, — он машет рукой, показывая направление, и облизывает кончик пальца, испачканный в соусе. — Специй там не достать, и люди кладут в вино травы... получается даже лучше, на мой вкус... Вот, попробуйте так: лепешка, в нее салат, ветчина, курица и сыр... Божественно вкусно.

Лоен собирает все по его совету, но едва откусывает кусочек. Есть не хочется.

— Ох, я слишком много болтаю, — говорит Джонас, и плюхается за стол. Подпирает висок рукой. — Расскажите и вы что-нибудь.

Лоен не знает, что ему рассказать — вспоминать о Кан-Ши не хочется, — однако лекарь подсказывает безопасную тему: — У вас есть свои "рейвенширские похождения"?

Это смешно — принц фыркает в ладонь — "рейвенширскими похождениями" назывался газетный листок со всевозможными слухами и небылицами.

— Я в них побывал, — с лёгкой гордостью и смущением говорит он. Джонас едва не роняет свою лепёшку.

— Вы серьёзно?! — и с досадой машет рукой, когда принц кивает. — Да боже мой! Я прожил там шесть лет, и ни разу — клянусь богом, принц, ни разу! — там ни одного слова не было обо мне. Как вы умудрились?

Лоен улыбается. Садится удобнее, вытягивает под столом больную ногу.

— Мне было четырнадцать, — начинает историю он, — я и мой старший брат хотели поймать дикого жеребца... в подарок отцу. Мы преследовали табун четыре дня, и нагнали у самых границ с Катааном...

Он рассказывает эту историю, потом ещё одну. Потом прерывается — непривычно так много говорить. Они допивают кубки и наполняют снова, и Джонас опять перехватывает разговор. Потом вино все-таки ударяет Лоену в голову и что-то внутри, всегда натянутое до предела, начинает ослабевать.

Это все так странно, что у него слегка кружится голова. Так легко забыть, что за пределами этой комнаты есть король.

—... и я подумал, что будет неплохо открыть небольшую лечебницу, — вдохновенно болтает Джонас, пытаясь качаться на кресле, как на стуле, — и Мадлена мне говорит: недалеко от ратуши как раз продают аптеку... хорошее место, на улице святой Анны, всегда полно людей...

— Там была аптека лекаря Сунь, — вставляет Лоен с лёгкой горечью — каншийцам, должно быть, теперь живется куда тяжелей.

— Вы знаете больше меня, — улыбается Джонас, — я его не застал. Старик умер, и аптеку держал его сын. Очень способный парень, как врач — потом он стал у меня работать — но ему совершенно не хватало деловой жилки. Бедняга еле-еде сводил концы с концами. А у меня, — не без гордости говорит он, — дело быстро пошло на лад. Все потому, что я...

Лоен помнит младшего Сунь — своего ровесника, и помнит его отца, у которого не раз покупал лекарства в дорогу. Ему горько, что старик умер — должно быть, не вынес унижения своей родины, но он рад, что сын лекаря не остался на улице.

— ...ну, а теперь я все оставил ему, — говорит Джонас, и покручивает в пальцах кубок. — Конечно, буду иногда приезжать... смотреть, как идут дела. Но думаю, он справится. Я собрал там прекрасных людей. Все будет работать, — он соединяет ладони, — как слаженный механизм. Даже без меня.

Он улыбается, но немного натянуто, и замолкает. Его тоску Лоен чувствует так, будто она его собственная. И так же ужасно, как и над ним самим, висит над Джонасом чёрная тень короля. И хотя для него уже поздно что-то менять, то для Джонаса...

—Но зачем, — вино придаёт принцу смелости задать этот вопрос, — если вам было хорошо... почему вы уехали?

Он почти слышит ответ: «Король сказал, что это будет разумно». Или «Его величество дал понять, что если я поеду...»

Но Джонас вздыхает, и скрещивает пальцы домиком — Лоен внутренне вздрагивает - Киран любил делать так же. Смотрит сквозь них в свой кубок, и говорит с усмешкой:

— Я знал, что вы это спросите... Что ж... Это просто... мой долг. Я должен... я совершил ошибку. Много лет назад.

Лоен видит, как он мрачнеет — сквозь весёлого лекаря на миг проступает что-то совсем другое.

— Я ужасно ошибся, — говорит Джонас и в каждом слове звучит приговор самому себе. Лоен хорошо, хорошо понимает такие вещи. — И по моей вине пострадали люди... за которых я был в ответе. Я... слишком поздно понял, что натворил. Но теперь хочу все исправить. Насколько смогу.

Он вздыхает и утыкается в руки лбом. Потом улыбается и почти становится собой прежним.

— Простите, принц, — лекарь потирает лицо, — кажется, это вино все равно слишком крепкое. Я напился, и говорю напыщенную чепуху. Не берите в голову.

Лоен чувствует — это как-то связано с Кираном. Не может сказать, как именно, просто чувствует.

Джонас стонет.

— О-ох, черт, я... я совсем не то собирался сказать сегодня, — он явно на себя злится, но очень быстро восстанавливает лицо. — Мне нельзя напиваться, — говорит он с виноватой улыбкой, и поднимается. — Я становлюсь слишком мрачным. Испортил вечер.

— Не испортили, — отвечает Лоен со всей искренностью, и добавляет, глядя, как Джонас подходит к окну. — Мне... мне приятна ваша компания. И я бы... не отказался как-нибудь повторить? — ему очень хочется хоть немного поддержать Джонаса, но предлагать он не вправе здесь, только спрашивать. Он заключённый, и не может ничего обещать.

Лекарь отодвигает штору взглянуть в окно.

— Да, заря погасла, — бормочет он, — уже, наверное, полночь. Очень поздно.

И улыбается Лоену:

— Вы на меня не сердитесь?

— Совсем нет, — заверяет тот.

В полумраке во взгляде Джонаса принцу чудится что-то хрупкое.

— Тогда, — весело говорит лекарь, собирая остатки трапезы на поднос, — вы не откажетесь выпить со мной ещё через... пару дней? Завтра я буду занят... — он досадливо морщится. — И послезавтра тоже. А потом возьму себе выходной. Угощу вас ещё кое-чем — о да, — лекарь выглядит так, будто его осенило, — я думаю, вы оцените!

— Буду очень рад, — говорит Лоен.

Если только король не разрушит их планы — но сейчас совершенно не хочется думать об этом.

— Тогда доброй ночи, — весело говорит Джонас. Котелок он вешает на руку, кубки держит меж пальцами, а поднос ставит на согнутом локте, чтоб открыть дверь. Потом толкает её кончиком сапога, чтобы закрыть.

— Доброй ночи, — отвечает Лоен.

Ему слышно, как лекарь насвистывает, уходя.

Но потом, в темноте, несмотря на шум в голове Лоен ещё очень долго лежит без сна. В одиночестве страх и тревога возвращаются с двойной силой — мысли его кружатся.

Джонас похож на него — пусть не так, как Лоен решил в самом начале. Очень похож. Что Киран сделал с ним? Что сделал с его семьёй? А он сделал что-то — Лоен в этом уверен.

Джонасу одиноко.

Джонас жалеет Мери, и младшего Суня, и много кого ещё из своей лечебницы — он много сказал о них, но все они чужие ему по крови. О родных он ни разу не упомянул.

Лоен ложится на спину, держа перед глазами нож на вытянутой руке. Глядит на него. Гаснущий огонь едва освещает комнату; скоро станет совсем темно.

Все можно закончить. Можно закончить прямо сейчас. Если он захочет, то прямо сейчас все закончится. Это дарит душе такое успокоение, которого он не испытывал никогда. Он так давно желал этого шанса. Никто не войдёт. Никто его не прервет. Сегодня был лучший день из последних лет его жизни — лучше, чем может заслуживать кто-то вроде него.

Но конец уже скоро; Лоен чувствует это кожей. Холод внутри; ощущение близкой беды. Он уже долго лечится. Скоро встанет. Скоро король захочет узреть свой трофей.

Лоен трогает лезвие большим пальцем — и тут же, шипя, отдергивает. Суёт в рот порезанный палец, чтоб не накапать кровью. Очень острый. Один взмах — и всё. Даже боли не будет.

Но что тогда станет с Джонасом?

Лоен вздыхает и убирает нож. Становится на колени открыть окно.

Рама скрипит; в комнату тут же врывается ночной ветер. Взметает принцу волосы, несётся по комнате; гасит огонь и воет в трубе камина.

— Понятно, понятно, — беззвучно шепчет Лоен, улыбаясь, как старому другу. — Не сегодня.

Он смотрит в высокое небо — там быстро несутся кудрявые облака. Полумесяц растущей луны плывет по ним, точно лодка. Поёт соловей. Лоен слушает его песни, пока не начинает клевать носом, и только потом закрывает окно и ложится спать.

Нож он прячет на карнизе снаружи окна.

Предчувствие неизбежной близкой беды не оставляет Лоена и наутро. Он едва просыпается, с ощущением, будто гулял и кутил всю ночь напролёт; невпопад отвечает Мери — она ворчит:

— Его светлость меры не знает, чего вот выдумал!..

В груди что-то ноет и ноет; Лоен то и дело трёт это место под ребрами. Мешает дышать.

Его мысли все кружатся вокруг вчерашнего вечера — при свете дня он уже не выглядит таким хорошим.

Не позволил ли он себе лишнего?

Не слишком ли неуважительно себя вёл?

Слишком, слишком.

Не стоило позволять себе забыть о короле. Лоену вдвойне не стоило — глупец, глупец! — как будто все эти годы ничему его не научили. Не стоит ждать, что король не узнает об этом вечере, не стоит надеяться, что он не заинтересуется.

Лоен знает, что такое королевский двор Катаана, что такое есть Корвуд; это глаза, и уши, и злые языки, и большая охота до историй и сплетен. Позволь королю узнать, что тебе дорого, если хочешь, чтобы он это отобрал.

Нет, это было ошибкой, ужасной ошибкой. Лоен клянет себя за то, что тогда согласился.

Он только заключённый. Джонас только его тюремщик. Впредь не стоит этой границы переступать.

Это все ходит и ходит кругами в его голове, закручивается в спирали и почти доводит Лоена до помешательства. Он берётся за упражнения, и занимается, и даже встаёт, опираясь на джонасов столик — и стоит, тяжело дыша, на дрожащих ногах.

Он спрашивает: "Зачем тогда вы уехали?"

Когда начинают дрожать руки, принц садится, вытирает лицо платком и выравнивает дыхание.

— Еще раз, — шёпотом говорит самому себе, — надо ещё раз.

Король с улыбкой прислушивается к сплетням: «Слышали, слышали? Этот каншийский варвар и лекарь его величества... вступили в сговор... собираются по вечерам...»

Лоен рычит и сжимает руками виски.

Да, это было ошибкой. Ужасной ошибкой. Сегодня он даст понять Джонасу, что о том вечере стоит забыть. Если, конечно, он сам ещё не подумал о том же.

Когда силы у него полностью иссякают, Лоен ложится и берётся за книги. Хорошенько устать помогает — бесконечный водоворот мыслей притихает, отступает на задний план. Книги отгоняют его ещё дальше — потому что Лоену кажется...

Кажется, что Джонас внимательно их выбирал. Книга о путешествиях, кем-то зачитанная до дыр, даже с отпечатками крошечных детских пальцев. Принц улыбается. В библиотеке отца тоже была такая. Интересно, кто так испортил эту? И как она в таком виде сохранилась в библиотеке? Киран велел бы сжечь, если б нашёл.

Дальше пара томов модных романов о рыцарях — Лоен закатывает глаза. Редкая чушь, но сойдёт скоротать вечер.

И последняя книга... Последняя заставляет его замереть. Он её знает. Этот красный кожаный переплёт и золотое тиснение, и уголки из золота с гравировкой.

Киран ненавидел читать, но любил стихи. Придворных поэтов он держал больше десятка, и сам сочинял, и часто цитирировал строки из стихотворений. Он всегда держал в своем кабинете сборник модных стихов - в ящике своего письменного стола.

Лоен чувствует от обложки запах духов и пудры для парика.

Лоен слышит шелест страниц и скучающий голос Кирана:

— ... золотые волны ржаных полей... пригибает к чёрной... Лоен, что вы там возитесь так долго? Подайте вина. Ужасно дрянные стихи... какой идиот придумал такую чушь?

Ему очень хочется, чтобы он ошибался, хочется убрать эту книгу подальше и не знать ответа, но руки сами листают страницы одну за другой.

Это было где-то на середине...

Он находит.

«...и златые волны ржаных полей, — выведено на странице изящным почерком, среди вензелей и виноградных лоз, -

пригибает к чёрной земле Борей,

чёрных туч по небу несётся рать,

и колеса бури вдали гремят...»

Это она.

Это книга Кирана. Откуда... как Джонас её достал? Он... украл её? Или король ему подарил? Нет, это странно... Странно дарить своим слугам вещи прошлого короля. Найдётся ведь кто-нибудь, кто остался верен ему. Такие вещи опасны. Пускают слухи, плодят интриги, ведут человека на лезвие ножа. Один лишний шаг — и смерть. Нужно спросить о ней Джонаса. Лоен чувствует, это важно.

С обедом Мери запаздывает, а когда все же приходит, выглядит запыхавшейся.

— Простите, ваше высочество, — она торопливо выставляет еду на стол, раскладывает приборы, а потом поправляет сбившийся набок чепец.

— Что-то случилось? — спрашивает Лоен, и указывает на кресло. — Сядь, отдохни.

— Ох, спасибо, храни вас бог, — благодарно вздыхает Мери, и падает в кресло. Поднимает края передника и машет им на лицо.

— В замке сегодня будут давать приём, — начинает она, пока принц сражается со своим обедом, — меня уж очень просили помочь на кухне. Столько готовки! Понаедет лордов и леди со всей страны... Ах ты боже ты мой! — она хлопает себя по щекам в полном изумлении. — Я сроду видать не видала столько господ в одном месте! Графы, да герцоги, да бароны! Марта сказала, — она заговорщицки понижает голос почти до шепота, — как танцы начнутся, будет можно одним глазком подглядеть. Говорят, у герцогини ленорской платье, — Мери машет рукой, показывая, — все сплошь усыпано бриллиантами, точно звёздами! А шлейф, — она округляет глаза, — такой длинный, что его впятером несут!

Лоен улыбается.

— Шлейф и правда у неё длинный. Только она его снимет при входе в замок. На балу будет без него.

— Вот и я так думала! — соглашается Мери, хлопая по подлокотнику. — Ну как же — пять человек? А плясать тогда как? Герцогиня пляшет, а эти за ней — прыг, прыг, как кролики!

Лоен фыркает в чашку с бульоном, потом не выдерживает и смеётся. Мери тоже хохочет — заливисто, по-деревенски — но вдруг обрывает себя и заливается краской.

— Ой, простите, — она прижимает ко рту ладонь, — простите, ваше высочество... Я всё по-простому с вами, всё чепуху болтаю, а вы ж ведь тоже знатных кровей...

— Нет, Мери, мне интересно, — заверяет Лоен, — послушать, что происходит в замке.

И добавляет:

— Но ты права. С другими будь осторожней. Корвуд опасное место, здесь лучше молчать.

Мери кивает, и хлопает себя по коленям.

— Вот и я так чувствую! — горячо восклицает она. — Нехорошее место и люди тут нехорошие... Те, что пониже, так ладно, а те, что повыше — о-ой! Его светлость мне говорит: оставайся сама собой, Мери, не ломай себя ни под кого, скоро все поменяется. Но я думаю: оно если и поменяется, то не так уж и быстро, как его светлость думает.

— Нет, поменяется, — негромко говорит Лоен. Это еще двор Кирана, замок Кирана, тень Кирана еще здесь. Но не пройдёт много времени, прежде чем все перестроится под нового короля. И кто знает, будет ли итог лучше. — Но ты права. Осторожность важна.

Она серьезно кивает и поднимается.

— Спасибо за доброе слово, ваше высочество. Вы пока кушайте, а я соберу все, что надо. Его светлость сегодня не будет, я всё сделаю за него.

Эти слова заставляют Лоена вздрогнуть. Холодок снова проходится по спине.

Джонас не придёт... Король наказал его? Король уже знает все?

— Что-то... случилось? — осторожно говорит он.

— Да приём же этот, будь он неладен, — отвечает Мери, так, будто это должно все объяснить.

Но Лоен не понимает. Неужели король пригласил его на приём? Нет, невозможно. Лорды и леди будут невыносимо оскорблены. Наверное, он должен быть недалеко на случай, если высоким гостям будет нужен врач.

Мери приносит бинты и мазь, и тёплую воду; замечает:

— Ох, вы хоть кушать начали, ваше высочество!

И добавляет, когда Лоен садится поближе, подставляя ей шею с раной:

— Я вечером к вам чуть задержусь с ужином, не рассердитесь?

— Может... не надо ужин? — робко спрашивает Лоен.

Мери хмурится, ловко разматывая повязку.

— Вы это снова? — голос её звучит строго. — Как же это — не надо? Что я скажу его светлости?

Куском ткани она протирает Лоену шею. Наносит мазь. Тревожно сдвигает брови:

— Какая ужасная рана... слава богу, что зажила.

Глядит на Лоена:

— Его светлость, когда только увидел в темнице вас, думал, что и спасти уже не получится. Господь вас сберег.

Лоен с ней не согласен... но, если подумать, все обернулось к лучшему. Он не заслуживает, но может быть, боги решили сжалиться и подарить перед смертью эти несколько дней. Чтобы он мог побыть собой. Не предателем, не заложником, не посмешищем, не королевской игрушкой. Просто собой.

Мери завязывает кончики бинта, срезает лишнее.

— Теперь ваша нога, — говорит она, берет со стола флакончик с лечебным маслом и смотрит на принца взглядом, не терпящим возражений.

Лоен пугается.

— Что ты, Мери! Ведь ты же женщина!

— И что с того? — вопрошает она, и садится на край постели. — Вы лечитесь. А я, стало быть, ваша сиделка. А это почти что лекарь. А перед лекарем нет такого "мужчина, женщина". Боль у всех одинакова.

— Ну уж нет! — упирается Лоен, и даже вжимается в изголовье кровати, чтоб быть подальше.

— Что такое, ваше высочество? — Мери сердится. — Вы ведь уже не маленький, а капризничаете. Ну, что вам стоит? Глаза закройте и не думайте даже о том. Ну, ваше высочество, — уговаривает она, — не то его светлость рассердится.

— Нет, — отрезает Лоен.

Хоть привязывайте.

Он не может такого позволить. Это верх неприличия — вдобавок, нога уродливая. Даже ему самому противно туда смотреть.

— Ну, точно влетит мне тогда, — расстраивается Мери и опускает руки с тяжёлым вздохом. — И так ведь влетит. Мне его светлость велел: никуда не ходи, будь при его высочестве. А я упросилась Марте помогать с кухней... Охота ведь на герцогинино платье глянуть...

Она вздыхает.

— Ну что ж тогда. Не желаете — так не желаете. Буду с вами сидеть до вечера.

И очень решительно устраивается в кресле.

От такого коварства Лоен теряет дар речи — но Мери выглядит так, будто действительно просидит здесь остаток дня. Приходится отступать:

— Тогда предлагаю сделку, — говорит принц. — Я... соглашаюсь, — он косится на свою ногу, — но обойдёмся без ужина.

Мери хмурится, сложив руки на груди.

— Я хотел лечь пораньше, — давит Лоен, — ещё пара часов — и усну. Разве ты станешь меня будить?

Она снова вздыхает.

— Я не скажу Джонасу, — пробует Лоен последнее средство, — даю слово.

— Да я уж сама скажу, — ворчит Мери и расправляет передник, — ладно, бог с вами. Я все одно загляну к вам после приема... Отдыхайте тогда уж.

Можно теперь... на весь вечер открыть окно.

Лоен очень и очень старается не показывать, как рад своей победе; хотя радость немного проходит, когда ногу все-таки приходится показать. Ему очень стыдно; но у Мери нет на лице ни страха, ни отвращения, ни даже жалости — выражение точно такое же, как у Джонаса. Спокойное и сосредоточеное. И движения рук такие же деловитые — как будто она это делала сотню раз. Разве что более нежные — и она очень точно чувствует, когда Лоену больно. Даже когда не видит его лица.

Принц усердно прячется от неё за книгой, но не может прочесть ни строчки. Если Мери так сведуща в лекарском деле, почему тогда Джонас продолжает делать все сам?

Мысли так поглощают его, что он забывает о Мери и о ноге, и все снова вращается. Он не знает. Он ничего не знает, что происходит.

Мери уходит, потом приносит ему воды и тарелку нарезанных фруктов, зажигает заранее свечи. Желает:

— Ну, доброй ночи. Отдохните как следует, ваше высочество.

Лоен кивает, заставляет себя улыбнуться:

— Спасибо, Мери. Ты тоже не слишком усердствуй.

Когда дверь за ней закрывается, принц смотрит в окно. На синее небо, в котором плывут облака. Обводит взглядом свою скромную комнату. Какая-то часть его хочет хоть прямо сегодня встретиться с королём. Оборвать эти муки. Пусть обьяснится все и встанет на места. Пусть закончится наконец.

Но есть и другая — она тише и робче, зато настойчивей. Она просит ещё один день. Ещё один такой день, в этой тихой комнате. Разве это так много?

Ближе к вечеру ветер стихает — только легонько качает занавеси на окне. Небо ясное, с полупрозрачными перьями облаков, точно упавших из крыльев гигантской птицы. Тихий вечер, но скоро придет буря — через день или два. Лоен чувствует это в запахе ветра.

Он глядит на сад. Весна в Катаане короткая, как и лето, и все происходит быстро. Кажется, что не так давно стаял снег — и вот уже в полдень солнце жарит почти по-летнему. Но ночи ещё холодные — только ранний вечер, но уже становится прохладно и сыро. Вишни отцвели — все усыпано нежно-белыми и розовыми лепестками, как снегом. Красота ранней весны хрупкая, исчезает быстро. Сад разомлевший, нагревшийся за день; можно почти услышать, как стремительно все растёт, приближая лето.

Лоен греется в последних лучах заходящего солнца. Вдыхает ветер. Ему тяжело стоять — после ухода Мери он заставил себя упражняться и трижды встал, опираясь на столик. Голова слегка кружится — то ли от слабости, то ли от солнца и ветра, то ли от понимания, что окно он может не закрывать хоть до ночи. Будет приятно... послушать издали музыку бала. Знать, что и Мери, и Джонас... и даже король будут там, а Лоен — здесь, и никто его не потревожит. Он будет здесь, а не там, на глазах у всех, под взором его величества. Он может читать, может смотреть на сад, может попробовать сделать пару шагов, если хватит сил, может просто лежать у окна и смотреть на небо, как оно станет алым, затем медленно потемнеет и будет усыпано звёздами — как герцогинино платье. Давным-давно, в другой жизни, он так же лежал в бескрайней степи у костра. Рядом паслась его лошадь. Звенели цикады. Над ним было небо, Великое Небо Кан-Ши, небо его предков. В Катаане небо другое, вечно спрятано за деревьями. Края не видать.

Воспоминания захватывают Лоена так сильно, что он пропускает момент, когда в саду появляются люди, и приходит в себя только от звука их голосов. Он прячется в комнату, чтобы его не заметили, но не закрывает окна. Украденный нож кладет внутрь, на раму, чтоб не блестел заметно. И прислушивается.

Похоже, что это слуги. Двое садовников подметают тропинки и перешучиваются. Все ближе и ближе — Лоен может понять слова.

Обсуждают приём, моют кости высоким гостям. Баронесса потеряла сережку и визжала, как поросёнок. Граф собирается представить ко двору свою дочь — надеется, что король ею увлечется — а бедняжке всего пятнадцать! Старый герцог был в ярости — снова из-за его величества! — так разозлился, что перебил всю посуду в своих покоях.

Лоен цокает языком — бестолковые болтуны, ваше счастье, что не слышит никто. Но потом, словно в подтверждение его мыслям, раздаётся ещё один голос:

— Грязноротые увальни! Как вы смеете тревожить отдых его величества! Явились сюда и распускаете свои ядовитые языки — я велю их вам вырезать!

Садовники замолкают. Лоен весь цепенеет. Повисает молчание — ужаснейшее молчание. Потом садовники падают на колени:

— Ваша светлость, помилуйте!..

— Мы не знали!..

— Помилуйте, ваше величество!..

Лоен знает, чем это кончится. Сердце его сжимается, горло тоже.

Король здесь. Так близко. Был здесь все это время. Видел ли он?..

Ему хочется спрятаться, хочется убраться подальше, закрыть окно, отделить себя от короля хоть такой преградой, но он просто не может больше пошевелиться. Боится дышать — король может его услышать.

— Конрад... уймись, — раздаётся ещё один голос, странно знакомый. Усталый. — Я уже не сплю.

Король спал? В саду? В одиночестве, только с личным слугой, без стражи и свиты?

— Ваше величество, — снова говорит Конрад — камергер короля. Служил еще при Киране. Удержался при Киране — это много о нем говорит. Лоен может понять по голосу, что он кланяется. — Эти негодяи потревожили ваш покой... я велю их высечь... пожалуйста, не сомневайтесь, их накажут по полной строгости.

Он их защищает.

Лоен это знает, садовники это знают, потому что молчат и только всхлипывают от ужаса. Лучше плеть на конюшне, чем кара от короля. Конюх умеет бить так, чтобы не покалечить.

— Бога ради, уймись, — повышает голос король. Его тон... ужасно неправильный. — Не надо никого сечь. Я запрещаю.

Садовники скулят.

— Тогда... как прикажете их наказать? — спрашивает Конрад. Обреченность и страх в его голосе спрятаны хорошо, но Лоен их слышит.

— Никак, — король кажется раздражённым. — Оставь их в покое, слышишь? Пускай работают.

Повисает молчание. Потом Конрад приказывает:

— Слышали? Убирайтесь, и благодарите его величество за милосердие.

Пока он не передумал.

Лоен слышит, как слуги, рыдая, сбивчиво благодарят. Как поспешно уносят ноги. Он не может поверить. Не может поверить в то, что произошло. Что он задумал? Что задумал король для этих бедняг? Если не захотел сразу их наказать — значит накажет позже. Это ужаснее. Каждый день просыпаться в аду, и не знать, когда упадёт топор на твою шею. Ждать этого каждый миг. Намного ужаснее самой жестокой порки.

— Подать вам чего-нибудь, ваше величество? — спрашивает Конрад. — Не желаете ли вина?

— Ничего не надо, — король явно не в настроении. Неужели даже будущий праздник его не радует? — Пойди... пойди проверь, все ли там готово. Я тоже скоро приду.

Слуга пугается.

— Что вы, ваше величество! — восклицает он. — Как я могу... Оставить вас одного!.. Позвольте, я... я отправлю кого-нибудь...

— Иди, — с нажимом велит король. — Ради бога, я что, должен тебя упрашивать? У меня есть ноги, в конце концов. Приду сам. Иди.

Конрад сдаётся. По голосу слышно, как он растерян, напуган, не понимает, что делать. Как правильно поступить.

— Да, милорд... Как прикажете... Сию минуту...

Потом он уходит. На миг Лоен видит его на дорожке между деревьями — бедняга несётся так, будто увидел призрака.

И король... Теперь он один. Там, внизу. Прямо под окнами Лоена.

Руки принца дрожат, когда он опирается ими на подоконник. И, сам не зная, что делает, понемногу высовывается наружу. Глядит вниз.

Там, заслоненный зелёной дымкой ранней листвы, на скамейке из белого мрамора между деревьями. Под раскидистой елью с голубоватой хвоей. Полулежит, опираясь спиною на подлокотник; одна нога согнута, другая свисает на землю. За ветвями не видно лица, но золотой обруч на голове сверкает в лучах солнца.

Это король.

Лоен не может моргнуть и не может дышать.

Король вертит пальцами белый жезл. Нет, не жезл... флейту. Это флейта — потому что он подносит её к губам и играет. Песня весёлая, и очень простая, даже вульгарная — такую играли б в таверне или на площади. Киран любил изящную, сложную музыку. Торжественную. Держал большой оркестр: скрипки, виолончели. Никак не... это.

Но весёлая музыка быстро сбивается; с пары нот переходит в печальную, даже тоскливую — король садится — теперь он спиной к Лоену — весь отдаётся игре. Тоска в этой песне такая невыносимая, что Лоену больно даже сквозь весь его страх.

Это все так странно. Но теперь ему больше понятно — и холод в груди разрастается.

Ему плохо. Королю неприятно здесь. Он в плохом настроении, всем недоволен. Это ещё страшнее, чем ярость и гнев — потому они иссякают, а тоскливый король, недовольный король всех сведёт с ума. Невозможно будет ему как-нибудь угодить. Киран стер всю память о нем, конечно, он недоволен. Ему неприятно здесь. Он обижен за то, что о нем не вспомнили раньше — только спустя одиннадцать лет правления Кирана дворяне решились устроить переворот. Теперь он припомнит всем эти одиннадцать лет — своего одиночества, забвения и позора.

Лоен дрожит. Руки внезапно подламываются. Всем своим весом принц падает на карниз — у него вырывается возглас, короткий и тихий, но король обрывает песню. И застывает.

Он сейчас обернется.

От этой мысли Лоен почти теряет рассудок. В панике он затаскивает себя внутрь, неуклюжий, испуганный, как новорождённый жеребенок, падает на кровать и толкает створки окна.

Они не поддаются — что-то мешает, заклинило — Лоен толкает, толкает изо всех сил. И рама хлопает. Что-то выстреливает из неё вверх, как из пушки.

С бешено бьющимся сердцем, оцепеневший, Лоен видит украденный нож. Как он летит, сверкая на солнце лезвием. И падает вниз.

Он желал вечер в одиночестве — он его получает.

Солнце садится. Окно закрыто неплотно — снаружи доносится музыка королевского бала. Сначала пир. Потом танцы. Спускается ночь и густеет. Свечи гаснут, но Лоен их не меняет. Из плохо прикрытых створок заметно сквозит — но Лоен не может заставить себя к ним прикоснуться.

Он в ужасе.

В таком ужасе, которого, кажется, давно уже не испытывал. Ужасные мысли получают его всего, весь его разум и тащат вниз, в подземелья, где тень Кирана ждёт Лоена, всегда ждала. Он сползает с кровати на пол и становится на колени — так будет немного проще пережить все, что теперь его ожидает. Он вздрагивает от каждого звука, от каждого шороха. Ему кажется, что дверь вот-вот распахнется, в любой момент, в любой миг, и войдёт король.

Он украл оружие.

Открыл окно без дозволения.

С ножом в руках подглядывал за королем, когда тот был один, безо всякой охраны.

Если бы нож сейчас был еще у него — Лоен полоснул бы себя по горлу без тени сомнений.

Но ножа больше нет.

Он ждёт.

Он хотел ещё один день — он его получит. Ещё много-много дней. Много-много.

Король не приходит — ни в то же время, ни позже, ни много позже. К Лоену не приходит вообще никто. Ему кажется, что это тоже часть наказания — заставить его подождать, повариться в своей голове — но потом музыка напоминает ему о приёме.

Конечно.

Король не оставит высоких гостей ради какого-то пленника. Ведь он никуда не денется — можно и позже с ним разобраться.

Нога затекает, немеет. Стоять на коленях Лоен больше не может, и садится на пол, привалившись спиной к кровати. Нога горит. Жидкий огонь разливается от ступни и ползёт вверх; Лоен так отвык от боли, что тихо стонет и жмурится, старается дышать носом. Больно. Ужасно больно.

Он кренится вправо, чтобы совсем никак не давить на больную ногу, вдыхает и выдыхает, и цепляет плечом наручник — он звенит.

Лоен вздрагивает от этого звука. Поворачивается — теперь эта штука прямо перед глазами. Скоба из железа вбита в деревянную перекладину, на ней цепочка. Короткая, всего в пару ладоней. Наручник из толстой и жёсткой кожи изнутри обшит мягкой и тонкой, чтобы не ранить. Застёжка устроена так, чтобы случайно не расстегнуться, и тоже обшита. Никаких острых углов и натирающих кромок. Примет форму руки, на которую будет надет, и удержит не хуже стального.

Клинок в бархате.

Милосердие с начинкой.

Лоен закрывает лицо руками, подтягивает к себе согнутые колени и терпит боль столько, сколько выдерживает. Потом ложится на пол, на правый бок, чтобы дать отдохнуть ноге. Из окна тянет холодом, но от камина тепло — Мери подбросила дров побольше перед уходом.

Лоен ей благодарен.

Что теперь будет с Мери — ведь это она оставила заключенного одного.

Что теперь будет с Джонасом — ведь это его нож заключенный украл.

Как король их накажет?

Кто еще пострадает из-за глупости Лоена?

Когда боль затихает, как и музыка за окном, он заставляет себя снова встать на колени. Будет нужно ждать до утра — подождёт до утра.

Но дверь открывается раньше.

Лоен выпрямляет спину, морщась от боли — король, — думает он, — это король — но это только Мери. И Джонас — в туфлях, и чулках, и коротких штанах из бархата, и в белой нижней рубашке, как будто только что сбросил где-то нарядный камзол.

Мери видит принца и застывает первая, Джонас, прикрывающий дверь, врезается в её спину.

Потом они оба бросаются к Лоену.

— Ох ты боже мой, ваше высочество!..

— Принц Ло Е!

Это имя бьёт Лоена в самое сердце, но он не может сказать ничего в ответ — от движения боль опять прошивает ногу. В глазах темнеет. Мери хватает и держит его за руки, как будто боится, что он на кого-то набросится; Джонас касается пальцами его лба. Они переговариваются — короткими четкими фразами, как люди, которые уже привыкли работать вместе, и лишние объяснения им не нужны.

— Рана цела, — это Мери.

— Снова жар, — это Джонас. — Лихорадка вернулась. Дьявол!

Лоен вздрагивает. Мери вскакивает зажечь свечи. Джонас внимательно смотрит Лоену в лицо, и спрашивает:

— Принц, вы меня слышите?

— Слышу, — хрипло говорит тот, и кашляет — когда у него так пересохло в горле?.. Ему непонятна вся эта суматоха. Король ничего не сказал? Они не знают?

— Закрой окно, — говорит Джонас Мери. — Ужасно сквозит. И давай поднимем его высочество.

Знают.

— Я встану сам, — говорит Лоен. За его спиной Мери запирает задвижки — две сверху, две снизу. Он упирается ладонями в пол, и подтягивает удобнее ноги, чтобы подняться — но Джонас и Мери все равно берут его под руки и усаживают обратно на край кровати. От Джонаса пахнет балом — духами, пудрой, помадой для париков — неужели король в самом деле его пригласил? От Мери — кухней: дымом и маслом для жарки. Удалось ли ей посмотреть на наряды?

Лекарь спрашивает:

— Сколько вы так просидели?

Лоен не знает. С тех пор, как выдал себя перед королем. С тех пор, как разрушил всё. Он без слов пожимает плечами.

Джонас и Мери переглядываются с двух сторон от него, общаются только взглядами — сердитый упрёк у него, раскаяние у неё, вздох, и тут же ответный сердитый взгляд. Она что-то произносит одними губами, но лекарь качает в ответ головой.

— Мери, — говорит он уже вслух, — пойди на кухню и принеси воды. Еще соли для грелок — согреем ногу. И теплого питья.

Он ее отсылает.

— Хорошо, ваша милость, — быстро кивает Мери, — давайте прежде уложим его высочество. И я побегу.

Она думает, что Лоен не дастся надеть ремни.

— Принц, вам нужно лечь, — уговаривает Джонас, и встаёт, чтобы поднять на постель его ноги. Лоен теперь понимает, что весь дрожит. За его спиной Мери спешно взбивает подушки.

— Я не буду сопротивляться, — говорит Лоен — в его голос даже проскальзывает раздражение — они боятся его, как будто он животное, которое надо незаметно схватить. Но он сам виноват. Сам во всем виноват.

Он стряхивает с себя руки Джонаса, ложится в кровать и подставляет запястья.

— Просто сделайте это.

Они оба молчат.

Потом Мери ахает, прижимая ко рту ладони. Джонас хмурится.

— Сделать что?

Они хотят, чтобы он это произнёс. Или даже... просил об этом?

Ну уж нет.

С неожиданной яростью Лоен сжимает зубы, рывком садится, нащупывает наручник — и сам на себе начинает его застегивать.

Он не знает, откуда в нем столько злости — какой-то части его ужасно стыдно, ведь он их подвёл, подставил под гнев короля — но Лоен просто не может остановиться. Пусть уже накажут его — зачем издеваются? Как раньше уже не будет, это понятно. Он перешёл все границы. Нарушил правила. Зачем они притворяются, что это не так?

— Остановитесь, — резким тоном говорит Джонас, и кладёт свою руку поверх лоеновых пальцев. — Принц... Посмотрите, пожалуйста, на меня.

Лоен смотрит. Вскидывает голову и смотрит — со всей яростью, которая кипит у него внутри. Краем зрения видит, как Мери тихонько выскальзывает за дверь.

Глаза у Джонаса очень похожи на глаза Кирана, но все-таки отличаются. Невозможно представить, чтоб Киран смотрел на кого-то с таким выражением.

Напряжение. И вина.

Они тщательно спрятаны за вежливой терпеливостью профессионального лекаря, но Лоен уже достаточно знает его, чтобы различить. И он хорошо, хорошо понимает такие вещи.

— Что, по-вашему, происходит? — осторожным тоном интересуется Джонас.

Значит, он все-таки хочет это услышать. Ну хорошо. Хорошо.

— Я нарушил правила, — с вызовом в голосе отвечает Лоен. — Трогал окна без разрешения, посмел украсть оружие. Предал ваше доверие. Теперь вы должны меня наказать.

Он смотрит на руку — наручник просто висит на ней, незастегнутый. Одной рукой невозможно его застегнуть.

Джонас хмурится — и коротко вздыхает:

— Мне неприятно, что вы взяли нож. Но я могу понять, почему вы так поступили. Что касается окон — разве вам запрещалось их открывать?

Ну, хотя бы не притворяется, что не знает, в чем дело.

Лоен сжимает зубы.

— Это не просто...

Но Джонас перебивает:

— И разве я дал понять — хоть словом, хоть делом — что хоть за что-то стану вас наказывать?

Лоен не глядит на него, когда произносит:

— Я здесь пленник. Чего ещё мне ждать?

— С чего вы взяли?

Голос его звучит странно. Лоен поднимает взгляд, и видит, как у него сверкают глаза.

Небо, да он злится.

Это значительно остужает гнев самого Лоена. Рука дёргается, и прижимается к животу — реакция тела, которую он не полностью осознает. От рывка наручник спадает, цепочка звенит — и Джонас явно понимает это по-своему.

— Хорошо, — произносит он.

Потом встаёт. Наматывает цепочку себе на ладонь — и за один раз вырывает скобу из дерева.

Лоен вздрагивает — он и представить не мог, что лекарь силен настолько — и настолько взбешен — но лицо Джонаса спокойное. Очень спокойное, когда он обходит кровать.

— В камере у вас началась лихорадка, — произносит он, и таким же образом вырывает второй наручник, — состояние было тяжёлым, очень тяжёлым. Вы были на грани. И я не знал, удастся ли что-то сделать.

Он криво усмехается, и швыряет ремни к двери. Цепочки и скобы звенят по каменному полу.

— Мне это не нравится. Я ненавижу прибегать к... таким мерам. Но сам я не мог быть постоянно здесь, а у Мери не хватало сил удержать вас.

Он останавливается у кресла и смотрит на Лоена.

— Простите меня, принц, — с неясной мукой в голосе говорит он. — Я должен был догадаться, как это выглядит, и выбросить их в тот же день, когда вы проснулись. Простите. Моя вина.

У него усталый, ужасно усталый вид. Как будто он вот-вот свалится, и держится на ногах только усилием воли.

Он после бала - вспоминает Лоен, и ему стыдно, — он был на балу, под взглядами всех придворных, под их шепотками.

Смотрите, смотрите, этот простолюдин тоже здесь.

Вырядился, как павлин, совершенно не знает своего места!

Неужели его величество это позволит?

А теперь ещё должен разбираться с лоеновой выходкой.

— Джонас, — говорит он с поспешным раскаянием, — нет, это вы простите. Я не хотел обвинить вас ни в чем ужасном. Вы относитесь ко мне лучше, чем я заслуживаю...

Он замолкает, не зная, как объяснить. Джонас только сильнее мрачнеет.

— Вот как, — бормочет он, опираясь локтями на высокую спинку кресла. Запускает обе руки себе в волосы, сжимает виски, и зло, и горестно усмехается. — Лучше, чем вы заслуживаете.

— Но есть правила, — находит слова Лоен, пытаясь поймать его взгляд. — Есть границы для всех. Каждый должен знать свое место. Я заключенный. Не было ни суда, ни... Никто меня официально не освобождал. А вы, — он не может произнести "мой тюремщик", — за меня отвечаете.

Джонас молчит. Лоен надеется, что он правильно понимает.

— Если я совершил проступок — а это серьезный проступок для кого-то в моем положении, — вы должны меня наказать, — продолжает он мягко. — Если вы этого не сделаете, то король будет в ярости. И велит казнить всех троих. Разве этого вы хотите?..

Джонас молчит — и молчание длится довольно долго. Потом выпрямляется и смотрит на принца с отчаянием.

— С чего вы взяли? — очень тихо говорит он. — С чего вы взяли, что король будет в ярости? С чего вы взяли, что он будет кого-то казнить?

И не даёт Лоену вставить ни слова:

— Вы ведь даже... Вы ведь даже ни разу его не видели! С чего вы решили, что за любую мелочь он непременно убьет, или станет ужасно пытать? Почему вы считаете, что... король непременно бездушная тварь?

Лоен пугается.

— Нет, — шепчет он, — нет, я так не считаю... я не посмел бы... его величество милостив... он справедлив, он...

Джонас стонет и трёт лицо руками. Начинает ходить по комнате взад-вперед.

— Вот об этом я говорю, — устало бормочет он. — Не знаю, что делать. Не знаю, как доказать вам... как всем здесь доказать, что... он не чудовище, которым вы его видите.

Лоен молча смотрит на свои руки. На шрамы от любимого хлыста Кирана. Много-много тонких полос. Ему кажется, будто он видит свое отражение. Видит себя, едва достигшего совершеннолетия, в покоях правителя Шань.

Катаан нам не враг, отец!

Король Киран честный и благородный, он больше стремится к искусству, чем к войне.

Ему можно доверять!

— Дело только в короне? Все видят только её? — Джонас ходит и ходит, и вдруг глядит на Лоена: — И неважно, на какого человека она надета?

— Да, — шепчет Лоен — еле слышно, но Джонас весь замирает. — Неважно.

— Что? — он будто не хочет верить своим ушам.

Принц поднимает голову и смотрит ему в лицо. Он знает, что сейчас скажет, и чем это ему грозит, но не может не попытаться.

— Неважно, на чью голову надета корона, — говорит он. Внутри что-то воет от ужаса — что ты творишь, безумец, замолчи, замолчи! — но что-то другое хочет сказать до конца. — Под ней нет места ни искренности, ни доброте. Король сегодня был милостив? Завтра будет жесток. Сегодня вознес? Завтра поставит вас на колени. Звал вас другом в изгнании и забвении? Молитесь, чтобы теперь он просто забыл о вас.

Джонас смотрит на него с полным ужасом.

— Принц, вы...

Но теперь уже Лоен не даёт ему говорить. Несмотря на головокружение, боль в ноге, он садится на край постели. Кажется, что внутри горит адское пламя — так рвётся наружу то, что за все эти годы он никогда никому не показывал.

— Посмотрите, — говорит принц, и рывком задирает рукава до плечей — так, что пуговицы отскакивают и катятся по полу, — посмотрите на меня, Джонас. Это всё, — он показывает свои шрамы — от хлыста, от плети; ломаные пальцы, ногу — однажды во время охоты Лоен был так "неосторожен", что подставился под стрелу, — моя расплата за легковерность. Король звал меня другом, а я искренне верил в это.

Он вкладывает в слова все отчаяние, всю надежду предостеречь — потому что он сам тогда не послушал предостережений.

— Бегите отсюда, Джонас, — говорит он — лекарь просто стоит, опираясь на кресло, с совершенно пустым лицом, кажется прижатым к земле, придавленным невыносимой тяжестью. Лоен знает, что это больно — но тем лучше. Боль поможет ему понять. — У вас доброе сердце, в Корвуде вам не место. Подумайте о Мери, о ваших людях в Рейвеншире, — Джонас вздрагивает, — они все в смертельной опасности, пока вы здесь. Моя страна, — Лоен едва справляется с дрожью в голосе, — была разрушена... а мой народ стоит на коленях в позорном рабстве лишь потому, что я был слишком доверчив. Не будьте, как я. Бегите, пока не поздно.

Он замолкает. Ярость и боль уходят прочь, как паводок. Лоен чувствует пустоту. Лоен чувствует, что сделал что-то непоправимое — но пути назад уже нет. Либо Джонас поверит ему, и сумеет спасти себя. Либо нет. У Лоена нет никакого будущего в любом случае. Ему не страшно. Совершенно не страшно.

— Что он сделал? — чужим голосом говорит Джонас. — Скажите мне, принц. Я должен знать. Что Киран сделал?

Он сомневается.

Это понятно; Лоен тоже навряд ли поверил бы только одним эмоциям.

— Мы... дружили, — говорит он и закрывает глаза. — Познакомились на охоте... недалеко от Рейвеншира. Он оторвался от свиты и заблудился в степи... я нашёл его. В каком-то смысле спас, — у него вырывается горький смешок. — Он скрыл от меня, кто он — я понял это только тогда, когда мы добрались до свиты. Он сказал: «Простите, принц, я не мог знать, насколько чисты ваши намерения». И пригласил меня выпить в качестве извинений...

— Рейвеншир, — шепчет Джонас; его взгляд мечется, — когда это было, принц? Сколько лет назад?

Лоен не знает, почему ему это важно, но отвечает:

— Девять. Девять лет.

Джонас сжимает зубы и на миг закрывает глаза.

— Продолжайте, — говорит он. — Продолжайте.

— Мне... было семнадцать, — зачем-то говорит Лоен. Как будто это как-то его оправдывает. — Мне... казалось, будто бы я нашёл доброго друга. Я пришёл на встречу. Потом пригласил его поохотиться. Мы пили вино и играли в шахматы. Переписывались, когда он вернулся в Корвуд. Мне так льстило, что он не считает меня ни варваром, ни дикарем, что зовёт меня другом.

Джонас смотрит в окно поверх его головы. Куда-то в ночную тьму. Лоен старается незаметно сесть по-другому — нога болит всё сильнее — и продолжает:

— Потом... я... узнал кое-что.

Ему тяжело говорить, тяжело вспоминать о доме — он словно видит снова дворец отца, сады, и пруды, и беседки среди цветущих вишен. Никаких ледяных каменных галерей.

— Я случайно подслушал... — говорит Лоен, — что отец собирается сделать меня наследником. Меня, а не кого-то из старших братьев. Это было... — он судорожно вздыхает, — я... я не...

Он не выдерживает и закрывает лицо руками. Глаза жжёт, но они сухие.

Братец Ветерок, — почти слышит он голос сестры, — где ты опять пропадал? Ну и влетит же тебе!

Джонас молчит, и Лоен ему благодарен — пары минут хватает, чтобы прийти в себя.

— Я не был готов, — продолжает он. — Я слишком любил свободу; а титул бы её отнял. Это была тайна, дома я ни с кем не мог её обсудить. И я, — его голос становится резче, — спросил совета у своего друга. Ведь он тоже надел корону, минуя старшего брата.

Джонас издаёт какой-то неясный звук.

— Киран пригласил меня в Корвуд, — говорит Лоен. — Отец был против, но я его уговорил. Мне очень хотелось, — он опускает голову, — побывать при дворе Катаана. Мне казалось, это начало дружбы между нашими странами.

Он горестно усмехается.

— Дальше, вы, наверное, сами знаете.

— Была война с Янь, — хрипло говорит Джонас. Складывает домиком пальцы и утыкается в них лицом. — Правитель Шань погиб. И, пользуясь тем, что наследник престола в Корвуде, Киран ввел войска. Я понял, — говорит он, с ужасно мрачным и обреченным видом. — Теперь я понял...

— Я впустил его, — голос Лоена звенит, когда он это произносит. — Я поверил, что он действительно хочет помочь, и написал письмо для приграничных застав. Я был идиотом. Конечно же Киран не захотел терять земли, которые ему все равно что подали на блюдце.

Прекратите истерику, — он почти слышит скучающий голос Кирана. — Так вы мне платите за мою дружбу с вами? Я могу увести людей, — он почти видит его насмешливые глаза, с этой темной кромкой, — раз вы так сильно хотите. Хотите, Лоен? Вашим сестрам понравится в гареме яньского императора? А вашим братьям у него на конюшнях?

Но нет, это глаза Джонаса. И в них совершенно убитое выражение.

— Вы правы, принц, — очень тихо говорит он. — Теперь я все понимаю. У вас действительно есть причина для ненависти. И не одна.

Он опирается лбом на свои ладони, зажмуривается, и молчит. Очень долго. Лоен тоже не знает, что ещё говорить. Ему кажется, будто он себя выпотрошил, как рыбу, и теперь внутри пусто. Полностью, полностью пусто.

Джонас выпрямляется. Старается улыбнуться, поднимает уголки губ, но это не улыбка, и даже не призрак улыбки.

— Спасибо, что рассказали, — говорит он. — Это действительно многое... всё меняет. Но, — он закрывает глаза и говорит — с такой ужасной тоской, что Лоену больно, даже сквозь пустоту, — я не могу уехать из Корвуда. Однажды я тоже подвёл всю свою семью. Всех, — во взгляде его появляется что-то пугающее, — кто был мне дорог. И, раз так, я должен все исправить... насколько смогу.

Лоен опускает голову. Сказать ему больше нечего. Он поправляет белые рукава — дергает вниз, чтобы прикрыть шрамы — жест, который он тоже не полностью осознает. Его взгляд цепляется за сломанные наручники на полу. Почти жалко — чья-то работа пропала впустую.

«Ниже дна всегда есть подвал, — думает Лоен, — а ниже подвала — карцер, и ниже него — ямы для пыток, и это есть Корвуд. Капкан.»

— Мне сейчас надо уйти, — хрипло говорит Джонас. Он больше не смотрит на Лоена — смотрит куда угодно, кроме него. — Мери даст вам лекарство... и если вам что-нибудь нужно...

— Джонас... постойте.

Джонас уже разворачивается к двери, но останавливается — принц смотрит ему в спину, когда говорит:

— Что... его величество хочет со мной сделать?

Повисает молчание. Потом Лоен слышит тяжёлый дрожащий вздох.

— А что вы бы хотели? — очень тихо говорит Джонас, не оборачиваясь. — Вы правы, мы очень близки. Если я передам вашу просьбу, он к ней прислушается.

И добавляет:

— Любую просьбу. Абсолютно любую.

Лоен смотрит на свои руки — пальцы сжимают подол на ночной рубашке.

— Я не смею, — начинает он очень осторожно, но эти слова даются намного легче, чем все остальные, — даже в мыслях вас о таком просить... однако, если бы я сам стоял перед его величеством, — он слегка улыбается и закрывает глаза, — то попросил бы смерти.

Он не видит, что Джонас на мгновение опирается на стену.

— Смерти?.. — бормочет он, и вдруг разворачивается; с такой яростью на лице, что Лоен инстинктивно отшатывается и вжимается в подоконник. — Принц Ло Е, вы меня не слышите? Или намеренно издеваетесь надо мной? — он повышает голос. В первый раз за все время он выглядит таким злым. — Любая просьба, любая. Что угодно на свете — и вы просите смерти?!

Он срывается с места и начинает ходить. Ходит и ходит — от двери во вторую комнату до камина. Как будто это его заперли здесь. Потом вдруг останавливается и глядит на Лоена:

— Вы могли бы вернуться домой. Уехать из Корвуда. Разве вы не хотите?

— Я предатель. Куда мне идти? — отвечает тот с горечью, и подаётся вперёд. — В Кан-Ши народ потребует моей казни. И я прошу, — он умоляюще смотрит в лицо Джонасу, — прошу вас, не подавайте его величеству этой идеи! Избавьте моих родных от такого позора.

Лоену очень страшно от этой мысли — все внутри холодеет, и сквозь этот холод пробивается новая мысль.

Джонас не друг королю. Лоен ошибся. Он кто-то больше. Ближе.

Ещё один брат?

Киран, если и вспоминал, то лишь одного брата. Но могли быть и незаконные...

— Тогда оставайтесь здесь, — говорит Джонас — теперь он кажется совершенно чужим. В нем появляется что-то совсем другое — чего Лоен не знает.

Он смотрит на принца кирановыми глазами.

— Станьте советником. Будете защищать интересы своей страны.

Дрожь рождается где-то в груди Лоена; он весь леденеет. Ему хочется прямо сейчас провалиться сквозь камень обратно в камеру подземелий. Или лучше сразу в могилу — только бы не продолжать этот разговор.

Только что он ругал короля. Только что он сказал достаточно, чтобы казнили весь род.

«Нет-нет-нет, — Лоен старается выровнять свое дыхание, не показать перед Джонасом, в каком ужасе, — нет, я больше не с ними. Я больше не Шань Ло Е.»

Он гнилая ветвь и выброшенный кусок.

Брат, конечно же, даже имя его отовсюду вычеркнул.

Его слова к ним не относятся. Больше нет.

Джонас ждёт ответа, и Лоен заставляет себя снова заговорить.

— Нет, простите, — теперь уже он не может поднять глаза, и смотрит себе под ноги — там валяется пуговица. — Мне жаль, — говорит Лоен насколько может вежливо, — мне совсем не стоило браться судить об этом. Вы спросили о моем желании — я сказал — но это только желание. Оно ничего не значит. Я приму любую судьбу от его величества с благодарностью.

Он молит небо о том, чтобы на этом все закончилось. Чтобы лекарь ушёл, и больше не говорил. Он почти готов снова стать на колени.

Джонас трёт висок — в этот момент он почти похож на себя прежнего.

— Ладно, — бормочет он, — это сейчас не важно. У вас лихорадка, а я... Я думаю... нам обоим нужно прийти в себя. Поговорим завтра. Поговорим с вами завтра.

Он смотрит на Лоена очень и очень серьёзно.

— Я всё объясню.

А потом разворачивается на каблуках своих туфель — расшитых золотом туфель с шелковыми бантами — и уходит. Едва не сбив с ног Мери с подносом.

Она сердито и недовольно глядит ему вслед. Потом смотрит на принца — и тревожно сдвигает брови.

— Ваше высочество, — спрашивает она, прикрывая дверь. — Его светлость... что он сказал?

Лоен смотрит на свои руки — они лежат на коленях. Кажутся ужасно горячими, как чужие.

— Ничего, — произносит он.

Это Лоен здесь наговорил на десять тысяч смертей.

Безумец.

Так ничему и не научился.

Мери бормочет что-то весьма недовольное, приносит ему лекарство и помогает лечь.

Лоен ложится. Он ждёт, что его привяжут, и только потом вспоминает, что наручников больше нет. Но все еще можно вернуть обратно и вбить их снова. Он глядит, как Мери греет в камине соль, и зачем-то спрашивает:

— Кто такой... его светлость?

Какая-то часть его отчаянно хочет, чтоб Мери сказала "лекарь его величества". Очень-очень большая часть. Но есть и другая, крошечная, и только она совсем ничего не чувствует, когда Мери отводит взгляд, и говорит виновато:

— Простите, ваше высочество. Я не могу сказать. Простите... спросите завтра у него сами.

Лоен кивает. И смотрит, как в темноте кружатся потолочные балки, пока не засыпает.

Ночь превращается в череду кошмаров. Лоен засыпает и просыпается, засыпает и просыпается, так часто, что перестаёт различать кошмары и настоящее. Ему снится Киран, Киран становится Джонасом, а Джонас Кираном, у них одинаковые глаза, а лица смешиваются, пока Лоен не теряет способность их различать.

Он видит, как все его близкие поднимаются на эшафот.

Братец Ветерок, куда ты снова запропастился?

Лоен так хочет быть там, хочет быть с ними, вместо них, так отчаянно хочет, но не может пошевелиться — он поднимает руки и смотрит на них, нет ли наручников, потом трогает шею, нет ли на ней ошейника, но ничего нет.

Потом уже сам он кладёт шею на плаху, на скользкое от крови дерево, закрывает глаза и ждёт падения топора. Это такое чувство, схожее с опьянением, голова слегка кружится — неужели сейчас все наконец закончится? Неужели это конец? Но топор не падает.

Лоен ждёт, и ждёт, а потом открывает глаза, и смотрит, но больше не видит ни плахи, ни палача. Перед ним полыхает степь. Огонь мчится вперёд, подгоняемый ветром, пожирает сухую траву и редкие деревца, пепел и угли хрустят под ногами Лоена, когда он идёт, и натыкается на тела. Лошади, люди, оружие. Отец.

Правитель Шань лежит со стрелой в груди. Лоен падает рядом с ним, но не может притронуться, и падает, падает, падает в темноте.

Кто-то кладёт что-то холодное ему на лоб, вытирает лицо. Лоен чувствует, что лежит. Ему кажется, это гроб, а его тело обмывают для похорон. Это неправильно.

Зачем предателю погребальные ритуалы? Бросьте его в яму на корм птицам; пусть даже душа никогда не найдёт покоя.

Лоен открывает глаза, но вместо крышки гроба видит потолочные балки. Смотрит на руки, трогает шею. Потом садится и оглядывается по сторонам. Он в какой-то комнате. Перед глазами все плавает. Лоен силится хоть что-нибудь разглядеть, и замечает женщину — она осторожно придерживает его плечи.

— Матушка?.. — вырывается у Лоена, прежде чем он прикусывает язык.

Женщина вздрагивает.

— Нет, ваше высочество, — бормочет она, и мягко тянет обратно лечь, — прилягте, прилягте. Поспите ещё. Поспите и все пройдёт.

Лоен поддаётся. Ждет, привяжет ли его женщина. Она не привязывает. Прячет его руку под одеяло, и осторожно гладит поверх него — это даже почти приятно. Прикосновения так только теплые, не обжигающие. Лоен подставляется, поворачивает запястье и незаметно двигает руку поближе к ней. Потом слушает, как её пальцы шуршат по ткани. Медленно-медленно. Вверх и вниз.

Проснувшись снова, он долго лежит неподвижно, прислушиваясь. Среди треска дров и тихого шелеста — стука дождевых капель — он различает дыхание и не сразу решается открывать глаза. Он все ещё на кровати. Руки свободны. Лоен осторожно смотрит из-под ресниц, и видит, что комната та же. В кресле напротив спит Мери, сложив руки на столе и уткнувшись лицом в них. Перед ней медный таз с водой и полотенцами. Чепец свалился с её головы, волосы растрепались — в них действительно очень много седых прядей.

Лоен тихонько садится, чтобы её не будить, подтягивает выше ноги — морщится — левая ноет, будто её выкручивают. Он разминает сустав и кривую кость, напрягает и расслабляет мышцы. Когда боль слегка утихает, смотрит в окно. Шторы раздвинуты; небо над садом чёрное, висит низко — дождь продлится весь день, а может, и больше. Сыростью и мокрым камнем пахнет даже сквозь запертое окно.

Лоен смотрит, как капли стекают по стёклам, когда издалека доносится раскат грома. В тучах сверкает молния. Окно жалобно дребезжит.

Так это буря — первая весенняя буря. Ветер швыряет в стекло пригоршню капель.

— Ой, вы проснулись?.. — сонно бормочет Мери, и выпрямляется. Замечает упавший чепец, заливается краской и прижимает рукой волосы на затылке. Лоен отворачивается, чтобы её не смущать.

— Льет-то как, пресвятая дева, — говорит Мери, пока возится. — Так, глядишь, до ночи прольет. Беда, беда, снова дороги станут.

Лоен с ней согласен. Весной и осенью на севере не путешествуют — от дождей все дороги превращаются в непролазную топь. Одиночный всадник проедет, хоть и с трудом, а вот повозка, или груженый обоз намертво сядут.

— Жар-то прошёл у вас, ваше высочество? — говорит Мери — уже собранная и в аккуратно надетом чепце. Лоен позволяет потрогать свое лицо. — Слава богу... Я уж думала, снова...

Она собирает мокрые полотенца, бросает их в таз, говорит:

— Сейчас принесу вам умыться... а после завтракать.

И строго сдвигает брови:

— И чтобы поели как следует в этот раз. Не то лихорадка вернётся — и что тогда делать?

Лоену всё равно, вернётся она, или нет. Он смотрит в окно. Внутри у него тишина, полная тишина, но не как в тюрьме. Теперь посреди груди что-то натянуто — очень туго, почти до звона, как тетива. Солнца не видно, и он не знает, какое сейчас время. Сколько осталось до вечера.

— Скажите хоть слово, ваше высочество, — просит Мери. — Вы так молчите, мне боязно.

Лоен не знает, что должен ей сказать. Что она хочет услышать. Что будет правильным. Он открывает рот и произносит хрипло:

— Хоть слово.

Мери глядит на него испуганно и тревожно.

День тянется и тянется, как густая смола на вишневом дереве. Дождь все идёт и идёт.

Лоен не голоден, но заставляет себя поесть, чтобы Мери не причитала, и чтобы её не наказывали из-за него. Он не спит, не прикасается к книгам, не пытается больше встать. Натянутая тетива чутко дрожит от каждого лишнего звука — шаги, стуки, далёкие голоса, даже раскаты грома. Необычно шумно сегодня, если сравнивать с прошлыми днями. То ли дождь загнал всех в замок, то ли что-то готовится — Лоен не может знать.

Он ждёт и ждёт, но время тянется слишком медленно.

Одного его больше не оставляют — Мери заканчивает дела, приносит рукоделие и садится в кресло. Не говорит ничего, просто вышивает. Лоен не хочет обращать на нее внимание, но он весь день в тишине таращился на мокрый сад. Игла против воли притягивает его взгляд. Как ловко ложатся стежки, как расцветают цветы на ткани.

Братец Ветерок, посмотри, что я для тебя вышила!

Мери бросает на него быстрый взгляд.

Лоен тут же отворачивается к окну. Но потом снова ловит себя на том, что следит за вышивкой. Непонятно, что это будет — ткань простая и грубая, но вышивка придаёт ей нарядный вид. Цветы ложатся вязью, как для венка, полевые и неизящные: красные маки, ромашки, незабудки и колокольчики.

— Не сердитесь на его милость, ваше высочество, — говорит Мери, затягивает узелок и меняет в иголке нитку. Лоен тут же отводит взгляд в сторону, ругая себя, но она смотрит только на свои пяльцы. — Уж такой он человек, как вобьет себе что-то в голову, так не отступится до последнего.

Звучит угрожающе.

Мери это будто бы понимает.

— Но он зла не желает вам, уж поверьте моему слову. Седьмой год уж при нем служу. Его милость скорей руку себе отрежет, чем поступит не по справедливости.

Слабое утешение. Справедливость, добро, милосердие — только слова. Значение им придаёт тот, кто их произносит. Для Лоена было бы всеми тремя, если б его оставили в подземельях и позволили умереть. Но для Джонаса это явно что-то другое. Лоен хочет — и одновременно не хочет узнать, что.

Мери вздыхает, ерзает, перекладывает пяльца удобней.

— Я с первого дня говорила, что добра с этого не будет. И вот оно что вышло.

Лоен вздрагивает.

Значит, Джонас лгал с самого первого дня. Что-то скрывал. Но что? Что он не королевский лекарь? Он ни разу не подтвердил этого, не опровергнул. Что он близок к его величеству? Тоже не говорил.

Лоен сам виноват.

Сам сделал выводы, выдумал их похожесть, и раскрыл душу человеку, которого и не знал. Какое он право имеет на кого-то сердиться, кроме себя самого?

Джонас ни о чем его не просил. Ни о чем не спросил. Лоен сам выложил ему все. Кто же в том виноват?

— Я ведь сама знаю, как оно, — говорит Мери, — встретишь одного злыдня, и все прочие тоже волками кажутся. Но ведь всей жизни страхом тоже не проживёшь.

Она смотрит на Лоена.

— Вы своего боитесь, а его милость боится своего тоже, и выходит не пойми что.

Чего Джонас боится? Лоен чувствует, что ничего уже не понимает. Короля? Может, и все остальное тоже ошибка? Может, король велел ему притворяться? Проверить, может ли этот пленник быть как-то полезен. Все знают, что Киран держал его при себе — король может считать, что у Лоена есть какие-то ценные сведения. Но Джонас не спрашивал, не расспрашивал ни о чем. Кроме глупых басен о Рейвеншире — но какая в них польза?

— Вы... — очень неуверенно начинает Мери, будто не знает, стоит ли вообще говорить. — Как придёт... его милость... не сердитесь сразу. Дайте все сказать до конца.

Что сказать? Лоен беззвучно стонет. Всё, что он думал, что знает, рассыпается, словно дворец из песка. Все или правда, или неправда, или неправда с правдой. Он не может понять.

Он здесь взаперти.

С ним хорошо обращаются.

Джонас что-то скрывает, и Мери об этом знает.

Король что-то задумал.

— Мери, — Лоен больше не может этого выдержать, — прошу, скажи, если знаешь. Я... я больше так... не могу.

Его голос срывается.

— Кем приходится Джонас его величеству? Что они... хотят со мной сделать?

Мери молчит. Потом вздыхает и откладывает рукоделие; садится поближе к Лоену, тянется, будто хочет взять его за руку, но просто кладёт свою ладонь рядом с его. Очень близко — тепло её кожи чувствуется — но не касается.

— Простите, ваше высочество, — говорит она, и смотрит на Лоена понимающе, — кто его милость... я б очень хотела сказать, да не моя эта тайна. Он заварил это, он и сказать вам должен. Никак не я.

Лоен кивает, хоть горло его сжимается. Этого стоило ждать. Он снова доверился зря.

— Что до второго, — Мери снова почти берет его за руку, и прикусывает губу, будто не может решиться, — немного я вам скажу... Вы не пугайтесь только... — она улыбается. — И его милости не выдавайте, что я сказала.

Опускает голос почти до шепота:

— Через месяц уже назначили коронацию... Его... величество... письмо написал... туда, в вашу сторону. Пригласил и князя, и княгиню каншийскую... Повидаться сможете со своими. Если, конечно, успеют доехать вовремя, с такой-то погодой.

И улыбается снова утешающей робкой улыбкой, будто и правда сказала что-то хорошее. Но у Лоена внутри обрывается всё.

— Что? — выдыхает он.

Мери ещё улыбается, но быстро чувствует перемену в его настроении, и с испугом в глазах отшатывается.

— Ты, — шепчет Лоен в ужасе, взгляд его мечется, — ты... это ты сказала? Ты ему рассказала? Ты?

Мери сцепляет пальцы в замок, будто бы в умоляющем жесте, и прижимает их к животу.

— Я... — начинает она говорить, и сбивается. — Я...

Лоен просто не может поверить. Не может думать. Ужас такой, что у него кружится голова — но последний кусочек мозаики занимает свое место — и он впервые видит все целиком.

Это ужасно. Небо, это ужасно.

— Ваше высочество, — дрожащим голосом пытается сказать Мери. — Простите, вы не... Я не...

Лоен не может дышать. Не может... Ему надо выйти отсюда. Надо выйти. Надо попасть к королю, надо... просить его, умолять, угрожать, что угодно. Он пытается встать, но падает на постель и в бессильном отчаянии бьёт рукой по столу.

Мери вздрагивает. Захлопывает рот и только смотрит застывшим взглядом на его руку.

Лоен просто сходит с ума.

— Ты! — срывается он, и кричит, не заботясь о том, что кто-то может услышать. — Лживая ты демоница, и твой грязный хозяин! Будьте вы прокляты, будьте вы оба прокляты!

Мери в ужасе пятится, пока не врезается в стену.

— Убирайся отсюда! — Лоену всё равно, что она кому-то расскажет. — Проваливай! Не хочу тебя больше видеть!

Он пытается снова встать, и не смотрит, как она выбегает из комнаты. Надо выйти отсюда и идти к королю. Надо где-то взять трость... Может, в каморке с вещами найдётся какая-то палка?

Лоен смотрит — до двери туда примерно пять шагов. Не так уж и много. Совершенно немного. Он снова встаёт — ярость и ужас будто дают ему сил — и делает шаг, и ещё один, и ещё, держась сначала за столик, потом за кресло, и, наконец, за стену и за дверь. В левую ногу будто вонзают железный прут — принц об этом не думает. Не сможет идти — поползет в тронный зал на коленях.

Нужно просить короля, умолять короля, привести ему доводы, может, он согласится. Может, сжалится. Надежды на это мало, но Лоен не может просто сидеть и ждать.

Брат едет сюда. И матушка. Король пригласил их лично — конечно, они не смогут ему отказать, даже если сами осознают, что это значит.

О, теперь Лоен знает, что задумал король, теперь ему все понятно — и обьясняет все до последней странности. Он только сел на трон. Ему очень нужно спокойствие и никаких опасностей. Каншийский народ даже в рабстве опасен и непокорен — так важно правильным средством держать их в повиновении. И как же удобно, что средство это уже под рукой. Достаточно будет просто вывести его к ним и заставить встать на колени. И матушка сдастся. Брат выдержал бы, будь он один, но король хитер. Он пригласил и матушку.

Лоен смеётся, прижимаясь спиной к стене, лающим жутким смехом, и дёргает дверь. Она не заперта.

Да, король хитер. Простой добротой и жалостью снова купил Лоена всего целиком. Обставил все так, что не пришлось даже спрашивать — Лоен сам все выложил. По сравнению с ним Киран просто младенец.

Лоен воет, и тянет дверь на себя, и почти повисает на ней, когда она открывается. Нога словно набита битым стеклом, перед глазами темнеет.

Он идиот. Боги, какой же он идиот. Почему он просто не сдох в том подземелье, почему не покончил с собой? У него были шансы. Столько было шансов за эти дни. А теперь нельзя. Письмо уже отослали. Гонец пробирается по размытому тракту. Что сделает король, когда поймёт, что его план так грубо нарушен? Что он выдумает? Как им отомстит?

Тяжело дыша, Лоен смотрит в кладовку. Там темно, но тусклого света из комнаты достаточно, чтобы видеть узкий и длинный стол у одной стены, заставленный склянками, полки у другой. Меж ними тесный проход. Напротив двери на столе лекарский ящик. И старая трость Лоена, прислоненная в углу.

Он точно не просто лекарь.

Лоен смеётся — как будто это ещё надо кому-то доказывать.

Никакому лекарю не отдадут вещи узника. Все, что отнято, переходит в собственность короля.

Он делает ещё шаг и хватает трость. Почти падает на стол, бьется о край животом, сгибается пополам — ноги просто отказываются подчиняться. Склянки звенят. Несколько штук падают, катятся и оглушительно разбиваются. Или это снова гремит гром. Или кровь стучит у Лоена в ушах. Он не может понять. Собирает все силы, и заставляет себя снова встать на ноги. Упирается тростью в пол — она привычная и ровно нужной длины, это очень сейчас помогает — хотя он бы с радостью обменял её на костыль. Но сойдёт и так. Теперь надо выйти из комнаты.

Лоен разворачивается, и почти врезается в Джонаса, в его руку, протянутую навстречу, и даже пугается — всего на долю мгновения.

— Принц, вы меня не слышите? — с раздражением и тревогой говорит лекарь и пытается придержать Лоена за локоть. — Что вы творите? Что такое на вас нашло?

Лоен в ярости стряхивает его руку.

— Уйдите с дороги, — рычит он сквозь зубы — лекарь загораживает проход.

— С чего бы ради? — не хочет сдаваться Джонас, и снова хватает предплечье. Пальцы сжимают крепко, будто стальные. — Успокойтесь. Пойдёмте, вам надо сесть. Вы повредите ногу.

— Да мне плевать! — выдыхает Лоен, и отпихивает его. Джонас едва отступает на один шаг — зато сам принц теряет устойчивость и бьётся спиной о стол. У него едва получается не упасть. Ещё больше склянок взрывается на полу.

— Прекратите! — лекарь повышает голос, но в нем больше усталости, чем настоящего гнева. — Послушайте меня. Вернитесь и сядьте; нам нужно поговорить.

— Ничего мне... от вас не нужно, — Лоен старается выровнять свое дыхание, снова встать, пересилить себя и наступить на левую ногу — она теперь просто вся один сплошной комок боли, он даже не замечает, что ранится об осколок, и оставляет кровавый след на полу. — Уйдите... с дороги. Я хочу... встретиться с королём.

Ему плевать, захочет ли король его видеть. Лоен будет стоять перед дверью, пока не захочет.

— Отлично, — крайне мрачно говорит Джонас. — Он тоже очень хочет с вами поговорить. Может, сядете наконец, и перейдём к делу?

Это бьёт по Лоену, словно молот по наковальне. Он шатается. Хватается за стену, и позволяет лекарю себя держать. Мысли мечутся в голове с огромной скоростью.

Король... сам хочет его увидеть. Что он задумал? Может... он не решил?.. Может, ещё не знает, что делать с Лоеном? Может, хочет увидеть его униженным, послушать мольбы. Может, хочет узнать, сработал ли его план. Хорошо, хорошо. Лоен даст ему это все. Будет рыдать, умолять и целовать ему ноги. Покажет себя полностью сломленным и растоптанным. Это сработает. Король не может знать все наверняка. И все-все, даже самые великие короли, любят понятных людей и поучительные истории. Лоен даст ему это.

Он позволяет Джонасу отвести себя к креслу, пока его мысли кружатся в голове.

О, он даст. Он только жалкий предатель, безродная тварь. Он так любит свою семью, так по ним скучает. Он слабое существо. Но они его ненавидят, ведь он их предал. Они разорвут его на куски, как только увидят. Они будут в ярости. И Лоен умоляет, просит его величество сохранить его жалкую жизнь. Не выдавать его им. Он глуп и труслив, он будет всю жизнь благодарен его величеству. Станет его рабом, его прикроватным ковриком, кем угодно. И он может быть полезен. Он кое-что знает о том, кто был верен Кирану. Слышал кое-какие приватные разговоры. Его величество не пожалеет о своей милости.

— Принц Ло Е, — тревожно зовёт его Джонас. — Вы здесь? Вы меня слышите?

Нет. Нет. Не Ло Е, не Ло Е, нет, нет...

Он разворачивается и хватает Джонаса за кружевной воротник. Шипит прямо в лицо:

— Не смейте больше... называть меня этим именем.

Ему тяжело дышать. Он слегка выше Джонаса — это заметно, когда они стоят рядом — и глядит на него сверху вниз. От лекаря пахнет травами — и духами.

— Шань Ло Е больше нет. Он мёртв. Ничего для меня не значит. Я Лоен. Слышите? Мое имя Лоен.

И падает в кресло. Бьётся боком о подлокотник — на миг просто тонет в боли, ужасно сильной — и не видит вокруг себя совсем ничего.

— Боже мой, — еле слышно рядом бормочет Джонас. — Боже мой...

Потом подносит к губам Лоена стакан.

— Выпейте, принц.

Лоен его отпихивает — нельзя позволить снова себя одурачить.

— Отведите меня...

Но Джонас перебивает:

— Это уберёт боль. Или вы хотите упасть в обморок посреди разговора?

Это разумно. Лоен садится ровнее, берет стакан, и глотает оттуда горькую мерзкую жидкость. Боль мешает себя контролировать; а перед его величеством никак нельзя сказать лишнего.

Гром гремит и ветер швыряет и бьется дождём в окно, пока Лоен и Джонас просто ждут в тишине.

Боль действительно отступает — принц не может сдержать облегчённого рваного вздоха. В глазах проясняется. Видно, что Джонас сидит на корточках рядом и смотрит ему в лицо — тревожно и виновато. И слегка раздражённо.

— Лекарство сильное, — говорит он, когда видит, что Лоену лучше, — у него есть побочный эффект. Вы будете чувствовать слабость — гораздо сильнее, чем раньше. Поэтому, — он снова хмурится, — не вздумайте снова встать. Вы услышали? Никаких вставаний и преклонений колен. Иначе король уйдёт. И разговоров не будет. Вам понятно?

Лоену не понятно, но он кивает.

— Его величество хочет... прийти сюда? — спрашивает он.

— Именно, — Джонас больше не смотрит в его сторону. Он встаёт, и тянет со спинки кресла большой плед, которым то всегда было накрыто. — Поэтому он приказывает вам сидеть.

Теперь ясно. Лоен кивает. Теперь понятно. Он хочет, чтобы все выглядело, как милосердие. Король милосерден. Он пришёл навестить несчастного пленника, которого из жалости велел вылечить. Кстати, пленник скоро получит шанс увидеть семью — совершенная доброта!

Джонас накрывает пледом его ноги.

— И второй приказ, — произносит он. Лоен вскидывается. — Вы будете молчать.

О, это плохо. Это очень и очень плохо. Как он сможет тогда... Как он тогда покажет...

— Это не обсуждается, — голос Джонаса звучит опасно предупреждающе. — Скажете хоть слово, и встреча будет окончена, пока вы не сможете держать себя в руках. Ни слова, пока король не договорит. Потом скажете все, что хотите.

И смотрит в глаза Лоену очень тяжёлым взглядом:

— Вам понятно?

— Да, — говорит Лоен. — Я всё исполню.

Хорошо. Хорошо, пусть так. Он понимает правила. Он понимает.

Джонас выпрямляется. Сжимает виски и проводит пальцами по волосам.

— Ну, хорошо, — тихо говорит он, будто сам себе. — Значит, всё.

Шагает к двери, но останавливается, взявшись за ручку. Произносит, не оборачиваясь:

— До свидания, принц Лоен.

И выходит из комнаты.

Дверь открывается снова так быстро, что Лоен не успевает ни о чем толком подумать. Всего несколько минут. Он думает, что это Джонас вернулся что-то сказать, но потом с замирающим сердцем видит алую с белым мантию. Видит алую перевязь, на ней драгоценный меч. Видит корону Кирана с блиллиантовым голубем, широко раскрывшим свои крыла. Белый голубь на короне завоевателя.

Король явился к нему в церемониальной одежде. В короне, с мечом правосудия. Лоен едва удерживается от того, чтобы встать — слишком сильно его потрясает эта картина. Он смотрит за короля — там должна быть свита, герцоги, графы, бароны, писари и советники, музыканты и рыцари, но там... никого нет?

Король один? Пришёл к нему один?

Только тогда Лоен смотрит ему в лицо. Это Джонас.

Очень хмурый Джонас в мантии Кирана, короне Кирана, с алой перевязью и драгоценным мечом. Он поднимает руку в перчатке и грозит принцу пальцем с королевским перстнем:

— Вы обещали молчать. Молчите, пожалуйста. Дайте мне всё вам сказать.

Лоен послушно молчит. Он не смог бы сейчас ничего сказать, даже если б хотел; мысли мечутся в голове, как стая испуганных рыб. Ни одной связной.

Джонас вздыхает, и слегка разводит руками.

— Первое, — говорит он, — я король. Вот так. Это не шутка, не уловка, не попытка вас одурачить. Я король и всегда им был. С самого первого дня.

Он снова вздыхает и с подозрением смотрит в лицо принца.

— Вот так. Вы здесь? Слушаете меня? Не отвечайте, кивните.

Лоен кивает.

— Хорошо, — говорит Джонас, и начинает расхаживать — взад-вперёд вдоль стены. Подол королевской мантии метёт пол — его некому носить.

— Второе, — говорит он, — я не... не собирался вас обманывать.

Он снова останавливается у двери.

— Я надеялся, что вы сами меня узнаете. Я здесь вырос. Да, мое имя официально вычеркнули, но слухи... — он с неясной надеждой смотрит в лицо Лоену. — Неужели не было даже слухов? Джонас — сбежавший принц, Джонас гуляка. Джонас — позор всего королевского рода.

Лоен отводит взгляд. За слухи о брате Киран мог лишить головы. Кто бы стал обсуждать такое с его человеком?

Джонас вздыхает, и снова запускает ладонь себе в волосы. Чем едва не сбивает на пол свою корону. Поправляет её.

— Когда я понял, что вы и правда не знаете... я не сказал вам правду. Да. Это так. И Мери велел молчать.

Он снова ходит и ходит. У него расшитый камзол и кружевной воротник — о небо, о небо, небо, — и нарядные туфли с бантами.

— И вы, кстати, очень сильно обидели её зря, — в его голосе звучит упрёк. — Никаких ваших тайн она мне не выдавала.

Лоен вздрагивает.

Какой-то части его ужасно стыдно, ужасно больно за Мери, но другая видит только лишь короля. Слышит только то, что сам Лоен произносил.

Будь проклят твой хозяин. Позорное рабство. Королю нельзя доверять.

Ниже ямы для пыток только могила — и Лоен своими руками её себе выкопал.

— Да, я не сказал! — восклицает Джонас с раскаянием. — Я должен был, но не сказал. Это моя вина. Я виноват, — он разводит руками, — что до такого дошло.

Дойдя до камина, он хватается за него и смотрит в огонь.

— Я не знал, как сказать. Вы боялись меня, как самого дьявола. И ведь это я виноват, что вы... так видите мир.

Лоен не может понять, что он говорит. Не может соединить в голове короля и Джонаса. Джонаса и короля. Ему кажется это каким-то безумным бредом — но вот он, здесь. Король, в королевской мантии и короне, с мечом и перстнем — но с повадками Джонаса, лицом Джонаса, голосом Джонаса. И привычкой Джонаса просить прощения непонятно за что.

— Я должен был стать королём, — говорит Джонас. — Я, а не Киран. Я. Но я ненавидел замок. Ненавидел все эти правила, бесконечные уроки, занятия, этикет, фехтование, всю эту... чепуху.

Он бьёт кулаком по облицовке камина.

— Поэтому я сбежал. Бросил Корвуд. И был счастлив — никогда я не был так счастлив! — двенадцать лет. Ни о чем не думал. Пока вы... и Конрад, и... все здесь... все... даже Киран, — он порывисто оборачивается, — да, я знаю, что вы его ненавидите, но ведь он мой брат. Принц, ведь и у вас есть брат, вы должны понять.

В глазах у него такое отчаяние, что Лоену больно, даже сквозь весь его ужас.

— Ведь это я виноват, — у короля срывается голос. — Я бросил его с этой ношей, которую сам не вынес. Я оставил его. Это из-за меня, из-за того, что я его бросил, он стал таким. И теперь он мёртв. Мой брат мёртв, потому что я не вынес своей ответственности.

Он отворачивается, и снова смотрит в огонь. Долго-долго.

Лоен тоже молчит, хотя ему очень хочется что-то сказать. Очень хочется. Он не знает, как подобрать слова, и не смеет нарушить запрет, но очень хочет.

Разве это Джонас предложил помощь, а потом отказался вывести свое войско?

Разве Джонасу было все равно, когда Ленори убил пажа?

Разве это Джонас выстрелил в лошадь Лоена на той охоте?

Киран всегда тоже мог выбирать. Но Лоен понимает. Очень хорошо понимает. Он сам такой брат, за которого другим стыдно.

Наконец Джонас отрывает себя от каминой полки.

— Так, последнее, — говорит он официальным тоном, но севшим голосом. Обходит кресло с принцем и подтаскивает ближе свой круглый стол — король сам таскает мебель — Лоену хочется рыдать и смеяться одновременно.

— Я уже понял, что словам вы не очень верите. Поэтому я принес, — он лезет рукой за отворот камзола и достает бумагу, — вам вот это.

Это свиток. На гербовой бумаге и с королевской печатью. Воля короля.

— Вот, — Джонас разворачивает его и кладёт на стол перед принцем. — Здесь написано, что вы свободны. Абсолютно и полностью. Можете уйти из Корвуда прямо сейчас. Можете остаться. Мне от вас ничего не нужно. Совсем ничего.

Он смотрит в лицо Лоену с усталой серьёзностью.

— Я вас спас, потому что вы умирали. Лечил, потому что хотел вылечить. Сам, потому что я целитель и мне это нравится. Просто хотел еще немного побыть для кого-то стариной Джонасом, а не всеми этими "сир" и "милорд". Вот так, — он глубоко вздыхает. — Больше нипочему.

Потом снова мрачнеет и долго молчит — будто собирается с духом. Отцепляет с пояса меч и кладет его рядом со свитком.

— Я не могу, — говорит он, — прямо сейчас все исправить. Что сделал мой брат. Но я хочу. Верите мне вы или нет. Я вызвал князя Шань именно для этого. Только для этого. Вдовствующую княгиню — да. Для вас. Надеялся вас порадовать. Но если вы не хотите — никто вас не заставляет.

И добавляет с той же серьёзностью:

— Что бы вы себе не представили — это не так.

Лоен молчит. Он вообще не может понять, что сейчас чувствует. Что должен будет сказать после всего этого. Ему стыдно. Ему страшно. Ему больно. И снова стыдно за своё поведение. И снова больно, и страшно за тех, кто ему дорог.

Должен ли он сказать, что все в порядке?

Должен ли он быть благодарен?

Должен ли встать на колени, или сделать вид, что ничего не было, или всеми силами вести себя так, как прежде? Чего Джонас хочет? Как его благодарить? Как понять?

Лоен не может поверить, что король оказался Джонасом. Что казни не будет, и ужаса не будет, и унижений не будет... а что тогда? Он бы остался, если Джонас этого хочет. За брата, и матушку, и за весь свой народ он бы остался. Делал бы все, чтобы угодить королю. Джонасу. Королю. Все, что угодно.

Король кладёт руку на меч.

— А это касательно вашей просьбы, — говорит он. До Лоена не сразу доходит, о чем речь, но когда он понимает, то холодеет весь. Джонас больше не глядит на него.

— Вы свободны, — говорит он. — Я не имею права вас ни к чему принуждать.

Король, не имеет права.

— Если вы до сих пор... этого хотите, — он двигает меч к Лоену — золотой королевский меч, огромная честь, наивысшая, — знайте, что... что мне это невыносимо. Я не знал истинной причины, и надеялся со временем убедить вас, что теперь все будет по-другому. Что я — не мой брат.

У Лоена сжимается горло.

«Не имеет значения, — слышит он собственный голос, — на чьей голове корона, под ней нет места ни искренности, ни доброте...»

Джонас глубоко вздыхает.

— Но это ваше право, как принца. Никто, даже я, не может его отобрать. Лекарство, которое я вам дал, будет действовать ещё час.

Он идёт в кладовку, приносит оттуда часы и ставит на стол. Песок начинает сыпаться. Лоен смотрит на струйку остановившимся взглядом.

— Пока оно действует, вы не будете чувствовать боли. Вот так.

Он замолкает. Стоит, заложив руки за спину, и смотрит себе под ноги. Потом произносит:

— Если что-то хотите сказать, можете говорить.

Лоен хочет сказать очень много. Мысли в его голосе сменяют одна другую. Но когда он все-таки разлепляет пересохшие губы, говорит всего одно слово:

— Спасибо.

Джонас вздрагивает, и, не глядя на него, отвечает:

— Пожалуйста.

Потом снова молчит. И говорит:

— Я пойду, если вы не против.

Потом он окидывает комнату взглядом, будто что-то в ней ищет, и выходит за дверь. Она за ним закрывается. Лоен слышит его шаги, пока они не стихают, а потом остаётся один, в тишине, как и в прошлые дни до этого.

Медленно он поднимает руку — слабость действительно есть, но не такая сильная, как он ждал, — и берет письмо. Читает его. Потом читает ещё раз.

Документ составлен с умом. Лоен видит: Джонас с кем-то советовался, чтобы его написать, и это так странно. Аккуратные подписи высших лордов Совета стоят под размашистым росчерком короля, а тот — под словами о том, что Лоен свободен.

С его высочества Шань Ло Е из Кан-Ши сняты все обвинения в пособничестве тирану и узурпатору; он волен покинуть Корвуд по своему желанию, или остаться, в качестве почетного гостя его величества. Никаких прежних ограничений. Никакой лишней благосклонности, что сделала бы его опасным в глазах придворных. Свобода, о которой он не смел даже мечтать.

Лоен опускает бумагу обратно, и вынимает из ножен меч. Он блестит на свету. Лоен в нем отражается. Лезвие безупречно, отбалансировано, рукоять украшена рубинами и изумрудами. Кромка острая — принц пробует пальцем — очень острая. Не только символ, но и оружие. Есть чем полюбоваться. Он любуется. Прижимает палец сильнее — и даже немного пугается того, как легко режется. Ранка глубокая, но боли действительно нет.

Никакой боли.

Лоен смотрит в окно своей новой комнаты. Оно распахнуто. И все другие тоже. Здесь их четыре, если не считать двери в сад. Небо над Корвудом синее, с белыми облаками — каждое кажется огромным, как целый замок. Ветер слегка шелестит молодой листвой.

Лоен долго глядит туда, потом берет с круглого столика книгу. Кладёт на скамеечку больную ногу, подпирает висок кулаком и читает. Это один из модных романов о странствующих рыцарях. Ужасная чушь, но он собирается дочитать до конца. Все равно заниматься здесь совершенно нечем. Он листает страницу и рассеянно трёт середину груди.

Все ещё тревожно. Всё ещё не по себе. Его новая жизнь... совершенно безумная. Он не знает, куда себя деть.

Прежде он постоянно находился при Киране — читал для него, писал, подавал вино, или просто стоял, ожидая новых приказов. Очень редко выпадала возможность провести время одному. Теперь у него таких возможностей целая сотня. Никто не приходит. Никто ничего не требует. Никто его никуда не зовёт. Это просто сводит с ума.

Лоен не знает, что делать. Король, кажется, не лгал. Он, кажется, и правда свободен. Но что теперь делать с нею, с этой свободой?

В один из дней он порывается идти к королю. Его гонит страх. Ну и что, что он Джонас — он все-таки король. Что, если он ждал от него благодарности? Что, если теперь он гневается на Лоена? Что, если решит, что Лоен недостоин всех этих милостей?

Он спешно идёт самой короткой дорогой — через узкие коридоры и проходы для слуг, как привык при Киране — но на полпути останавливается у лестницы. Там, внизу, прачечная. Оттуда выходит пар, пахнет щелоком, мыльным корнем и душистым цветочным маслом. Прачки стирают белье. Но не это странно. Они... смеются. Перешучиваются друг с дружкой, и так хохочут, что эхо звенит в коридорах. Лоен не может поверить своим ушам.

Отец любил говорить: о том, что творится в реке, спрашивай рыбу, о том, что на небе — птицу, а как живут господа — спрашивай у рабов. При Киране в замке стояла всегда тишина, торжественная и мрачная. И Лоен не может понять, каков теперь новый Корвуд. Корвуд Джонаса.

Он идёт дальше, хоть и намного медленней. Хромота ещё сильная, и нога по утрам побаливает, не стоит слишком спешить. Он вспоминает дорогу в восточное крыло, и выныривает в просторную господскую галерею, когда слышит шум, шаги, голоса и бряцанье оружия. Через миг с другой стороны выходит король.

Джонас. Он со всей своей свитой, и что-то рассказывает одному из придворных; золотой обруч сверкает на его голове.

Сердце Лоена падает; убегать уже поздно. Он стоит, не зная, что делать. Стоять или встать на колени? Поздороваться или молчать? Он опускает голову, прячет глаза и стоит — пусть они пройдут мимо — но Джонас — король — останавливается перед ним.

— Доброго дня, принц Шань, — нейтрально говорит он, и слегка кивает.

Лоен кланяется:

— Приветствую, ваше величество, господа.

И целая свита высокородных лордов, которые раньше и не глядели в его сторону, тоже раскланивается:

— Доброго дня, принц.

— Ваше высочество.

— Доброго вам дня.

Потом они идут дальше. Шаги затихают вдали.

В пустой галерее Лоен с колотящимся сердцем просто таращится в пустоту. Потом он почти бегом возвращается в свою комнату, несётся так, будто это ветер его несёт. И не выходит оттуда несколько дней.

В другой раз он решает, что лучше будет уехать. Когда в замке начинают готовиться к коронации. Высшее торжество. Лоен не может. Внутри у него все дрожит. Он бродит по саду, но натыкается на садовников, которые стригут розы и выметают дорожки. В галереях и залах полы начищают до блеска. Полируют доспехи, выбивают дорожки. Начищают подсвечники.

Лоену страшно. Он знает, что будет должен туда прийти — все придут, и слуги, и лорды; ворота замка откроют и явятся горожане, и многие даже приедут издалека. Все придут посмотреть, как епископ наденет корону на Джонаса. Послушать клятву нового короля. А потом будет пир, даже для слуг и простонародья — об этом все говорят.

Нельзя не прийти. Это будет высшим неуважением. Но... где ему быть? С дворянами или слугами? Кто он такой теперь? Где теперь его место?

И ещё остаётся ведь матушка. Брат и матушка. Лоену ужасно, невыносимо стыдно явиться им на глаза, но Джонас ведь этого ждёт. Или нет?

Нет, конечно ждет. Он король, он не может терять такой выгодный политический ход. Это сразу настроит многих людей в его сторону. Это покажет многим, что он не Киран, что он справедлив и милостив. Воссоединит семью. Помилует пленника и его поверженную страну. Лоен все понимает. Если Джонас и правда отменит указы Кирана, если снизит налоги и снимет позорную дань.... Брат разумен, он тоже сразу поймёт все правильно. Лоен покажет, что ничего не ждёт, и ни на что не надеется по-настоящему.

Он поднимает голову и оглядывается. Слишком задумался — не заметил, как вышел к воротам. Во дворе почти никого — только несколько слуг начищают фонтаны. В его сторону никто не смотрит.

Лоен видит — ворота открыты. За ними пустая дорога. Корвуд стоит на холме, в отдалении от столицы — город внизу, у подножия. Неизвестно зачем он идёт прямо туда. Очень медленно. Готовый в любой момент повернуть назад, если кто-то его окликнет.

«Ты глупец» — говорит себе принц. Он в туфлях и одет не в дорожное. И с одной только тростью — даже без джонасова письма. Куда он собрался? Конечно, его не выпустят. Это будет не в счёт, ведь страже нужна бумага. И нельзя уходить. Джонас освободил его, но Лоен все понимает. Это и так слишком много, больше, чем он надеялся. Он ужасно не хочет показаться неблагодарным.

Но зачем-то идёт. И идёт. И ждёт, что в любую секунду стража скрестит алебарды перед его лицом. Вот сейчас. Сейчас.

Но они просто стоят по струнке и смотрят прямо — и не обращают на принца никакого внимания. Он не понимает, в чем дело. Заходит под арку, делает шаг за шагом. Вот он уже на дороге. Вот идёт вниз.

— Ваше высочество.

Вот оно. Лоен только сейчас понимает, что не дышал. Ну конечно. Ему показали, что он свободен уйти, но попросят вернуться. Очень мудро.

Он оборачивается; стражник ему кланяется.

— Его величеством велено передать, — говорит он, — если вы пожелаете отправляться — на конюшнях ждут ваши лошади и карета. Все готово, тотчас выгонят, если прикажете.

Лоен просто глядит на него.

Ваши лошади. Отправляться.

Не выехать — выехать значит потом вернуться назад. Отправляться.

Потом, уже в комнате, он закрывает лицо ладонями, и смеётся. Или плачет. Он сам не знает.

Короли Катаана, кажется, существуют лишь для того, чтобы довести его до безумия.

Книга скучная. Лоен со вздохом захлопывает обложку — невозможно выдерживать этих болванов-рыцарей. Чересчур благородные и возвышенно-высокопарные. И даже друг с другом не могут спокойно поговорить. Даже Киран никогда не читал этой чуши — а ведь все вполне в его духе.

Лоен думает, не сходить ли в библиотеку — там конечно найдётся что-то поинтереснее. Но... ведь она так близко к восточным покоям. И... ведь Джонас тоже любит читать. Что, если там теперь его кабинет? Он не может понять, почему до сих пор так боится. Чего боится.

Было бы проще, если б он знал свое место. Кто он теперь?

Лоен свободен — но дальше?

Король назвал его принцем при своей свите — но Лоен не принц. Кан-Ши как государства больше не существует, и свой статус наследника он давно потерял. У него больше нет ни семьи, ни земель, ни имени. Он один и с него совершенно нечего взять. И всем это ясно. Его не зовут на собрания и советы, не дают никакого дела. Придворные не желают иметь с ним общения, несмотря на то, что король теперь к нему благосклонен. Жизнь в Корвуде — как река, и Лоен в ней — лежащий на дне камень. Даже при Киране он хотя бы знал, кем является. Чего от него ждут. Но теперь правил нет. Может, Джонас ждёт, что он покинет Корвуд? Уедет после... всего. После коронации. После того, как решится судьба Кан-Ши. Да, скорее всего. Письмо, лошади и карета на это указывают. Лоен не знает, куда бы мог себя деть, но... какая разница. После стольких лет в Корвуде все места одинаковы, кроме дома — но дом для него закрыт.

Лоен кладёт книгу на столик и садится удобней в кресле, собираясь немного поспать, когда в дверь стучат.

Он вздрагивает. Потом вспоминает, что должен сделать. Зовет:

— Входите!

Это молодой паж. У Лоена нет личных слуг, и к нему присылают тех, кто не занят другими делами. Мальчишке на вид лет четырнадцать, и он явно не так давно заступил на службу — держит лицо, но во взгляде видно и опаску, и любопытство.

— Вам велено передать, ваше высочество, — с поклоном говорит он. И даёт письмо на подносе. Там же лежит нож — от Лоена ждут, что он сразу его прочтёт и пришлёт ответ. Это странно. Кто ему пишет, Джонас? Бумага с гербом, но отличается цветом и плотностью — королю такой не подадут.

Принц читает — и приподнимает брови. Некий лорд Фицрой — имя ему незнакомо — приглашает его высочество встретиться по важному делу в малой гостиной. Через четверть часа.

Что это значит? В малой гостиной проходят встречи придворных чиновников. Должно быть, лорд Фицрой из них. Но зачем ему Лоен? Это насчёт коронации? Обсудить его место и поведение на предстоящем празднестве?

— Я приду, — отвечает принц.

Когда мальчишка уходит, он спешно собирается. Поправляет чулки и камзол, крепит справа к бедру кинжал — неприлично ходить без оружия, раз оно ему снова позволено. Приводит в порядок волосы и протирает трость. Потом придирчиво оглядывает себя в зеркале. Не невесть что... Лицо у него не такое, какое должно быть у дворянина. И, тем более, принца. Но не загнанный призрак из прошлого. Так что сойдёт.

Потом он шагает к гостиной, так быстро, как может.

Лордом Фицроем оказывается северянин среднего возраста, с пегими волосами, зачесанными назад, и аккуратной бородкой. У него надменное, чопорное лицо, но взгляд неожиданно мягкий. Он ждёт у окна в гостиной, заложив руки за спину, и слегка кивает Лоену, когда тот входит.

— Ваше высочество, принц Шань.

— Ваша светлость, лорд Фицрой, — отвечает тем же Лоен. И ждёт, что ещё он скажет.

Лорд указывает на пару кресел с низким столиком между ними.

— Рад, что вы пришли. Я должен обсудить с вами приказ его величества. Прошу, садитесь.

Он снимает шпагу и отдаёт пажу. Значит, беседа официальная, но не формальная. Может затянуться. Лоен тоже отстегивает свой кинжал.

Они оба садятся.

— Сначала обсудим дела, — говорит лорд Фицрой. — Как вы можете знать, я распорядитель замка его величества.

Лоен кивает, хоть и не знал.

— Сегодня я получил приказ подобрать для вас нескольких человек. И хотел спросить вас о ваших предпочтениях.

Вот оно что. Лоен слегка покусывает губу. Тема деликатная — предполагается, что у дворянина уже есть слуги. Если король предлагает ему своих, это может указывать как на недоверие, так и на особое расположение. Фицрой выставляет все так, будто верно второе, но не исключает первого.

И ведь у Лоена действительно никого нет. Всех своих слуг Лоен сам попросил отослать, не в силах смотреть им в глаза после войны. Остался только Жу Лин — и был рядом с Лоеном дольше, чем тот заслуживал, пока холодные катаанские зимы не отняли его жизнь.

— Я люблю тишину, — осторожно говорит Лоен. — Не люблю суматохи и шума. Будет достаточно двух или трех человек. И пускай это будут те, кто сами желают этого.

Не хочется видеть тех, кто издевался над ним по приказу Кирана. Даже если он понимает, что приказ есть приказ, и теперь они сами будут его бояться — все равно.

Лорд внимательно слушает и кивает. Ему подают бумагу, он что-то пишет, и отдаёт пажу.

— Всё будет исполнено, — заверяет он принца, — но есть ещё вопрос. Касательно личных слуг. Есть очень способные люди. Я мог бы вам рекомендовать, если желаете.

Лоен не желает, хоть понимает, что ошибается. Неприлично ходить без слуги, но... он не может заставить себя заменить Жу Лина. Доверять приближаться к себе кому-то другому. Нет, привык уже, справится сам. Достаточно будет горничной.

— Благодарю за заботу, — говорит он с улыбкой, — но вынужден отказаться. Я вполне доволен тем, что имею.

Фицрой даже брови не приподнимает — настоящий придворный, ничего по лицу не прочтёшь.

— Тогда решено, — он сдержанно улыбается, — к вечеру я подыщу для вас нескольких человек.

Лоен ждёт, что он встанет, оканчивая беседу, но слуга приносит им кубки и открывает вино.

— Раз с делами покончено, — говорит Фицрой, — позвольте вас угостить. Если вы, конечно, не имеете других дел.

Лоен не имеет, но... что он задумал?

— Большая честь для меня, — говорит он.

На стол между ними ставят тарелки с закусками — фрукты: вишни, яблоки, даже персики; сыр. Все аккуратно нарезано небольшими кусочками. В каждом — тонкая шпажка, чтобы есть без приборов. Лоен напрягается. Он подготовился. Подает фрукты с юга, показывает расположение. Что ему нужно?

Фицрой сам разливает вино, и даёт принцу кубок.

— Прошу вас, принц. Это сливовое вино, из моих садов в Редвике. Это близ Рейвеншира, — он бросает на принца быстрый пронзающий взгляд. — Вы, должно быть, слышали.

Так, так. Значит он приближенный Джонаса.

Они пьют.

— Вино превосходное, — вежливо хвалит Лоен. — Вкус весьма мягкий. И чувствуется свежесть. Вы кладёте веточки мяты при первом брожении?

Фицрой улыбается.

— Я знал, что вы оцените. Попробуйте вишни. Урожай этого года. Только сегодня доставили.

Он садится расслабленней и держит изящно кубок. Лоен ждёт, что он скажет.

— Вкус вина во многом зависит от солнца, — тон лорда Фицроя сдержанный, — как оно согревает землю — таков будет и урожай. Прошлые годы — он снова глядит на Лоена, — солнце было скупым на тепло. Но этой весной многое переменилось. Я чувствую, что урожай будет богатый.

Вот оно что. Он не просто человек Джонаса. Он из тех, что подготовили заговор, что посадили на трон нового короля.

Лоен кивает с улыбкой, хоть внутренне напряжен.

— Вы правы, лорд. Солнце действительно греет теперь иначе. Я это чувствую.

— Но урожай мало вырастить, — говорит Фицрой, — надо его сохранить. Знаете, я вспомнил одну историю... Вышло так, что мой старый друг нашёл в своём саду птицу. Она отбилась от стаи и сломала крыло.

Лоен внутренне вздрагивает, но лорд на него не смотрит. Взгляд и поза расслаблены, будто он и правда вспоминает старую басню.

— Мой друг её вылечил и оставил жить у себя. Так вообразите — негодница клевала от всех плодов понемножку, и сбивала их наземь. Испортила весь урожай!

Фицрой смеётся, но взгляд его острый и цепкий.

— Что за глупая птица, — тоже смеётся Лоен, и добавляет: — Должно быть, она позабыла своих сородичей, что вьют гнезда в ветвях и кормятся в этом саду.

При дворе ничего не значат слова "благодарность" и "преданность" если за ними не стоит веской причины. У Лоена такая причина даже и не одна.

— Ах, но ведь сородичи могут и улететь, — говорит Фицрой, и тянется взять вишню. — Тогда её ничего уже не удержит?

— Тогда ей следует помнить, — говорит Лоен, — что вашему другу она обязана жизнью.

Лорд усмехается, покачивая своим кубком.

— Я слышал, у птиц весьма короткая память, — говорит он, и смотрит принцу в глаза. Уже без предупреждения, но с вопросом.

— Смотря у каких, — Лоен встречает взгляд. — Взять, к примеру, дикого гуся. Он будет помнить добро и зло даже спустя много лет, и славится своей верностью.

Фицрой улыбается снова, намного теплее. Долго молчит, и, наконец, произносит:

— С вами приятно поговорить, принц Шань. Жаль, но меня уже ждут.

Он смотрит с извинением и встаёт.

— Вы не откажетесь как-нибудь со мной пообедать?

— Буду очень рад, — благодарит Лоен.

Но на сердце у него неспокойно. Он понимает цель этой беседы, но не причину.

— Но позвольте один вопрос, — решается он.

Фицрой снова сдержан и вежливо отвечает:

— Разумеется, ваше высочество.

Намекая, что ему и правда пора идти. Но Лоен не может не попытаться.

— Ваша история очень меня зацепила, — говорит он. — Я всё думаю, что делать птице, если б она пожелала не вредить, а благодарить?

Фицрой тихонько хмыкает, и улыбается.

— Вы забываете, — взгляд его совсем мягкий и с толикой уважения, — что история не обо мне, а о моем друге. Но если бы это произошло со мной, — но металл в нем все ещё есть, — я бы сказал: улетай, или будь полезна.

Потом он кланяется:

— Прошу меня простить, ваше высочество. Дела не ждут. Доброго вам дня.

Улетай, или будь полезна.

Но чем, чем, ради всех богов, Лоен полезен? Дома ему нет места, и в новом Корвуде тоже. Он будто прожил три жизни: одну принцем Ло Е, одну презренным Лоеном, а кто он теперь? Не будет больше ни пыток, ни унижений, ни бесконечного мучительного ожидания, он не станет ни цепью, что приковывает Кан-Ши к подножию трона, ни инструментом в руках нового короля. Его жизнь хороша, даже чересчур хороша... но не имеет смысла. Может, стоило выбрать меч? Или уехать и не мозолить глаза? Нет, до коронации ему нельзя так думать. До коронации у него ещё есть цель. Послужить укреплению Джонаса. Интересам своей страны. А потом... это будет потом.

Но разговор все равно не даёт покоя. Фицрой присылает ему двух горничных и пажа; Лоен благодарен, но к этому сложно привыкнуть. Ему слишком странно снова быть всегда окружённым людьми; слугам слишком странно иметь господина, который то даёт поручения, то забывает и делает сам, а одевать себя и причесывать не позволяет вовсе.

Коронация близится. В замок начинают стекаться гости — вассалы дальних земель. Это совсем не добавляет Лоену хорошего настроения. Он почти не выходит из комнаты, даже в сад; молчалив и мрачен, несмотря на попытки слуг угодить ему. Слишком страшно случайно увидеть в замке людей в каншийских одеждах. Слишком страшно самому попасться им на глаза. Но придётся. Выбора нет; он должен. Всем им придется отыграть свои роли на коронации.

И Лоен солгал бы, был бы трижды, сто раз лжецом, если б сказал, что не хочет увидеться с ними. Что его сердце не рвётся, не рвётся хотя бы издали посмотреть. Узнать, не стоят ли в каретном дворе повозки из красного дерева. Не пахнет ли благовониями в коридорах. Нет ли в конюшнях тонконогих степных лошадей. Не греют ли на кухне воду для чая, не несут ли углей для жаровен. Он не может этого выдержать.

В конце концов он отсылает слуг, почти выгоняет их, остаётся один; в своем кресле сворачивается в комок, закрывает глаза и ждёт.

Неизвестно чего.

В дверь стучат.

Лоен не отвечает; стучат ещё.

Лоен упорно решает от всех отмалчиваться.

— Ваше высочество! — знакомый голос зовёт его с той стороны. — К вам от его величества.

Принц рывком садится. Поправляет одежду. Сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет.

— Входите! — говорит он.

Это Мери.

С того самого дня принц ни разу её не видел. У неё новый передник с вышитыми цветами, новое платье. Вместо чепца — заколка, держит волосы собранными в причёску. На груди аккуратная брошь. Среди слуг у неё явно очень высокий статус — и на душе у Лоена теплеет от этой мысли. Джонас... не забывает своих людей.

Лоен хочет... ему очень перед ней стыдно. Ужасно стыдно. Мери выглядит робкой — ещё бы, после всего, что он ей наговорил — и не смотрит на принца, когда произносит, склонившись:

— Ваше высочество... Его величество велел у вас спросить... Её светлость вдова-княгиня каншийская спрашивает о вас, что ей передать?

Она переводит дыхание — все эти титулы явно даются ей нелегко — и продолжает:

— Его величество строго-настрого велел передать, что вы скажете, слово в слово. Умерли... значит умерли, — Мери судорожно вздыхает. — Отбыли — значит отбыли. А пожелаете видеться — ступайте в гостевые покои. Те... что ваши были.

Лоен вскакивает, и едва не падает снова. Хватает трость. У него срывается голос.

— Так значит, они... уже прибыли?

— Да, ваше высочество, — Мери глядит в пол. — Сегодня поутру прибыли.

Поутру. А сейчас только полдень. И матушка сразу о нем спросила. Матушка...

Лоен пойдёт. Лоен туда пойдёт. Хоть ему снова позволили выбирать — очень по-джонасовски — он знает, что должен. Должен. Чтобы... все прошло хорошо. Чтобы снова не ставить все под угрозу своей глупостью.

Он стремительно шагает к двери, но потом останавливается. Поворачивается.

— Мери, — говорит Лоен, прижимает руку к груди и кланяется ей, — прости меня. Я ужасно с тобой обошёлся, я... если сможешь, прости.

Мери молчит. Комкает край передника. Потом кивает, вытирает слезинки с глаз.

— Вы... вы тогда мне сказали это, я чуть не умерла, — говорит она. — Со стыда провалиться хотелось прямиком в преисподнюю. Но я зла не держу. Я понимаю, вам нелегко пришлось. Если мы не будем друг к дружке по-доброму, то и жить зачем?

И улыбается:

— Вы... вы правильно делаете, ваше высочество. Ступайте к вашим, ступайте. Нельзя от семьи отказываться никогда.

Первое, что он чувствует, войдя в западное крыло — ветер. Ветер гуляет по каменному коридору. Впереди распахнута дверь и нежно-зеленая шёлковая вуаль плещется на ветру. Пахнет благовониями и чаем, слышатся голоса — они говорят по-каншийски. Чуть поодаль ещё одна дверь, закрытая — у неё стоят двое воинов с копьями — должно быть, там поселили князя. Брата.

Лоен стоит. Ноги просто отказываются двигаться, но он должен. Должен принять и свою ответственность тоже.

Он делает шаг. И ещё один. И ещё.

Две служанки в каншийских платьях пробегают мимо него, с любопытством поглядывают, что-то шепчут друг дружке.

Лоен идёт к покоям и входит внутрь, в небольшую приёмную. Окна распахнуты, в них подвешены колокольчики. Ветер треплет шелковые занавеси, еще две служанки разбирают вещи из сундуков. Циновки и подушки. Ковры. Посуда. Праздничные одежды.

Пожилой слуга преграждает ему дорогу к гостиной.

— Уважаемый господин, — с улыбкой склоняется он, — вы от его величества короля? Госпожа отдыхает, что велено ей передать?

Он не узнает. Это не удивительно; Лоен тоже его не помнит. Он здесь чужой. Это больше не его дом. Он их предал.

— Я... — он пытается совладать с собственным голосом. — Я пришёл... передать госпоже... что я...

— Кто там, Сюй? — слышит он голос матери на родном языке, и чувствует, что дрожит. — Кто там пришёл?

— Ваше величество, — слуга чуть поворачивается к раскрытой второй двери, так же завешеной шелком, и глядит на принца с сомнением, — не беспокойтесь, это...

Но княгиня уже идет; Лоен видит её силуэт, слышит шаги.

— Это он? — спрашивает она; боль в её голосе поражает Лоена в самое сердце. — Это...

Она выходит; в этот самый момент Лоен падает на колени. Трость грохочет по полу, словно удар грома. Боль в ноге вспыхивает, как молния. Все вокруг замолкает, как перед бурей, погружается в тишину — только ветер тихонько свистит в шелковых занавесях и уносится в каменный коридор. Лоен кланяется, утыкается лбом в пол, закрывает глаза и говорит:

— Моя госпожа...

— А-Е, — произносит княгиня, и падает рядом с ним; тихо звенят подвески в ее прическе. — А-Е, это ты? Посмотри на меня, дай увидеть твоё лицо...

Её руки нежно тянут Лоена вверх. Он поднимается, но не встаёт с колен. В комнате пусто — слуги бесшумно исчезли, оставили их одних.

У княгини заметно прибавилось седины и скорбных морщинок у рта. Она постарела. Его молодая, весёлая, мудрая матушка так постарела. Такой измученной выглядит. Сколько ей пришлось пережить, сколько вытерпеть из-за него. От надежды и боли, с которыми она смотрит в лицо Лоена, его будто рвут на части. На тысячу частей.

— А-Е, — шепчет княгиня Шань; по лицу её лицу текут слезы, — о, А-Е, это ты... Это правда ты...

Она хочет обнять его, но Лоен кланяется снова, больно бьётся о пол головой и сжимает зубы.

— Госпожа, — говорит он со всей твёрдой решимостью, — этот предатель недостоин больше быть вашим сыном. Он пришёл понести наказание за все зло, которое причинил. Прошу, — Лоен выпрямляется и кланяется снова, — накажите его по всей строгости.

Княгиня плачет. Её слезы капают Лоену на руки, жгут, как угли; она все равно заставляет его подняться, прижимает к себе и плачет, уткнувшись ему в плечо. От неё пахнет лекарственными отварами.

— А-Е, — говорит она, — о, А-Е, сынок, это ты. Небо, это ты. Что за глупости ты говоришь... как я рада, что ты живой, небеса, небеса, А-Е, — отстранившись, она смотрит ему в лицо, улыбается, такой нежной, дрожащей улыбкой, что Лоен не может, просто не может этого выдержать.

— Матушка, — шепчет он.

Княгиня то ли рыдает, то ли смеётся сквозь слезы. Большими пальцами вытирает ему лицо — только теперь Лоен понимает, что тоже плачет, — смотрит с такой жадностью, словно хочет увидеть его насквозь.

— Столько лет, — говорит она, — столько лет я оплакивала тебя... не знала, жив ли ты, что с тобой... как тебе живется...

Она хмурится, тревожно оглядывая его всего.

— Ты так похудел... и кожа такая бледная...

Потом смотрит на трость.

— Эта палка... А-Е, ты ходишь с палкой? У тебя болят ноги?

— Матушка, — снова пытается Лоен, — вы не можете... я не...

— Что здесь такое? — произносит над ними другой знакомый голос. Краем зрения Лоен видит сапоги князя. Полы его одеяний.

— А-а, — тянет он, и осторожно берет княгиню за плечи. — Матушка, вставайте. Вам нельзя сидеть на полу.

Она встаёт, и тут же берет князя за запястье двумя руками.

— А-Ин, — говорит она, — помоги и брату подняться. У него болят ноги. А-Ин не стой! — она вытирает слезы. — Смотри, это А-Е. Это наш А-Е.

— Никакого брата не вижу, — прохладно говорит князь, и уводит её в гостиную. — Пойдёмте, пойдёмте. Вам нужно отдыхать. Помните, что сказал лекарь?

И повышает голос, слегка обернувшись к Лоену:

— Непонятно, как ещё духу хватило сюда явиться.

Лоен сжимает зубы и опускает голову.

— Это я позвала, — вступается за него матушка. — Я велела позвать. А-Ин, не сердись. Не прогоняй его. Пожалуйста, не прогоняй.

— Не прогоню, — сердито говорит князь. — С лестницы спущу, а прогонять не буду.

— А-Ин!..

Судя по голосам, он ведёт её в дальнюю спальню. Отдаёт слугам распоряжения. Говорит:

— Отдыхайте, матушка, отдыхайте. Я сам с ним поговорю, — и закрывает дверь.

Потом возвращается к Лоену. Подходит к окну и смотрит на сад внизу. И тоном без всякой мягкости произносит:

— У тебя, как я вижу, совершенно совести не осталось. Зачем пришёл?

Лоен молчит. Все те слова, которые он мысленно повторял сотни раз, вылетают из его головы. Он пытается взять себя в руки.

— Что, язык проглотил? — князь Шань Цяо Ин рывком разворачивается, хватает со столика чайник и швыряет в Лоена; тот заставляет себя стоять неподвижно, но чайник не попадает. Проходит так близко к виску, но разбивается позади. — Явился тревожить матушку? Решил, раз её разжалобишь, все простят?

— Я не смею... — пытается сказать Лоен, но брат запускает чашку. Она пролетает чуть выше над головой.

— Я вижу, как ты не смеешь, — язвит князь. — Если б не смел, то сюда бы и носа не показал.

Он берет еще чашку, но швыряет её себе под ноги с усталой досадой. Потом снова отворачивается к окну.

— Убирайся отсюда вон, — ледяным тоном цедит князь. — И если хоть чуть-чуть сердца в тебе осталось, не смей больше приходить.

Лоен закрывает глаза и сжимает зубы. Потом раскрывает и решительно говорит:

— Я уйду. Но прежде должен сказать одну вещь князю. Это крайне важно.

— Не хочу ничего слушать, — Шань Цяо Ин раздражённо машет рукой. — Пошёл вон.

Лоен не сдаётся.

— Тогда я буду стоять у покоев князя, пока тот не послушает.

Брат вздыхает. Подходит к нему — осколки фарфора хрустят под его сапогами. И говорит с презрением:

— Ты и впрямь ни стыда, ни совести не имеешь. Говори. А потом проваливай.

Лоен глубоко вдыхает и закрывает глаза. Потом говорит:

— Когда король будет говорить с князем... пусть князь не отказывается сразу от того, что он скажет.

Он не может знать, что именно предложит Джонас, но боится, что брат из недоверия все отвергнет.

— Пусть не отвечает сразу и все обдумает. Пусть попробует... — на этом слове голос садится до шепота, — попробует... доверять.

Цяо Ин рычит.

— Доверять? — он будто не может поверить своим ушам. — Ты просишь меня доверять? Ты просишь?

Он наклоняется и хватает Лоена за воротник; принц видит его глаза. В них очень много ненависти, но боли больше. И страха.

— Отец мёртв, — говорит князь. — Матушка пьёт лекарства на завтрак, обед и ужин. Кан-Ши разрушена, наш народ голодает. Мы платим.. — он встряхивает Лоена. — Все, что имеем, мы отдаём Катаану. Мы платим дань, — голос его понижается, — а сами довольствуемся обьедками. И ты, — ты! — смеешь просить меня доверять?..

Он отшвыривает Лоена прочь от себя.

Так слабо, будто ему не хватает на это силы. Брат, который в прежние времена мог остановить на скаку дикую лошадь, кажется слабым, усталым. Измученным своей ношей.

Он замолкает, выпрямляется и трёт переносицу. Потом говорит:

— Ты хотел, чтобы я услышал. Я услышал. Теперь убирайся. И больше не приходи.

И уходит в гостиную, захлопнув за собой дверь.

Лоену не больно. Он не имеет права на эту боль, так что ему не больно. Но он боится. Ужасно теперь боится. Брат Цяо Ин... он больше воин, чем политик. Он хорошо умеет бороться и выживать... но не договариваться. И Лоену очень страшно. Что он откажется, что сочтёт предложения Джонаса унизительными; что доброта короля покажется ему или насмешкой, или проявлением слабости; что Лоен только сильнее его разозлил, и теперь брат из-за него сделает что-то не то. В конце концов, это все из-за Лоена. Все целиком и полностью из-за него. И он не может позволить, чтобы из-за него же исчезла надежда что-то исправить.

Если брат не хочет послушать, то нужно идти к Джонасу. Просить его. Умолять, если будет нужно, не гневаться на князя. Цяо Ин может быть резким. Может наговорить лишнего. Лоен должен предупредить короля, подготовить, уговорить. Сделать все, что возможно.

Только теперь между ним и королём целая пропасть. Прежде он мечтал больше никогда не подходить к восточному крылу, но сейчас не знает, как до него добраться. Нельзя просто вломиться и потребовать разговора. Даже если король — это Джонас. Он думает, думает, думает, и, в конце концов, решает пойти к канцлеру. Лоен знает, что коронация, и что его величество очень занят. Но то, что он должен сказать, очень и очень важно. Не найдёт ли милорд для него четверть часа, нет, несколько минут, нет, всего одну?

У канцлера Фицрой. Они сидят за столом, заваленным документами, и явно погружены в работу, но Фицрой курит трубку, откинувшись на спинку кресла, а канцлер потягивает вино. Оба они глядят на Лоена... странно, и только тогда тот понимает, что снова пришёл один, без слуги, и даже не предупредил о своём визите.

— Аудиенций не будет, даже срочных, — прохладно говорит канцлер. — Его величество заняты государственными делами, а завтра отбудут в церковь для всеночного бдения. Обратитесь позднее. После церемонии у вас будет день, прежде чем его величество выедут для осмотра дальних земель.

Лоен не может ждать, но говорить здесь нечего. Он вежливо кивает:

— Благодарю, лорд канцлер.

И хочет уйти, когда Фицрой произносит:

— Напишите письмо и передайте со стражей у королевских покоев. Если у вас действительно что-то срочное.

И выпускает несколько дымных колец. Канцлер резко оборачивается к нему, но Фицрой встречает его спокойным, уверенным взглядом.

— Благодарю за совет, — кивает Лоен.

Как он сам не подумал об этом?

Он бежит обратно, и спешно пишет записку. Всего несколько слов, ничего непозволительного, только просьба быть милосердным к брату. Все равно довольно сомнительно — ведь у Лоена нет никакого веса, чтоб за кого-то вступаться, но он очень надеется, что Джонас хотя бы прочтёт.

Дописав письмо, он заворачивает его в джонасов свиток — такую вещь стража точно немедленно передаст лично в руки. Ужасно неблагодарно возвращать такой дар... но Лоен не может иначе. Он все уже решил. Ему нет места ни в Корвуде, ни в Кан-Ши. После праздника он уберется отсюда прочь и больше никому не покажется на глаза.

Он идёт к покоям. Нога уже не выдерживает таких нагрузок, он хромает куда сильнее, запястье ноет от постоянной опоры на трость. Лоен хочет спешить, но не может, и вынужден идти медленней, чтоб не выглядеть совсем жалко. Из-за чего все проходящие мимо считают, что он прогуливается. Лоену приходится с ними со всеми раскланиваться. Он не знает, отчего столько придворных теперь непременно желают спросить, как у него дела, но приходится каждому вежливо отвечать. Нельзя вести себя высокомерно и невоспитанно, и так опозорить милосердие короля. Слухи пойдут мгновенно.

Слышали, тот дикарь совершенно зазнался?

Так он платит его величеству за доброту?

Каншийские варвары не имеют понятия о благодарности.

Поэтому... поэтому солнце уже начинает садиться, когда он добирается до двери в королевские комнаты. У них — шестеро стражей. Как и в прежние времена. В огромном и гулком каменном зале эхо стократ повторяет шаги Лоена и стук его трости, даже приглушенные ковровой дорожкой. Он поднимается по широкой, отделанной мрамором лестнице, в галерею, подходит к двери, которую в прошлом ненавидел всем сердцем, и слегка наклоняет голову перед стражником в шлеме и с капитанской перевязью.

— Уважаемый сэр... — начинает Лоен.

Стражник снимает шлем. Это сэр Джером.

Капитан королевской стражи ещё при Киране. Лоен... Лоен был уверен, что он давно уже мёртв.

— Ваше высочество, принц, — кланяется Джером. Он единственный всегда кланялся и звал Лоена принцем, даже когда больше никто не звал.

— Капитан... — он почти теряет дар речи. — Вы же... Вы...

Но быстро берет себя в руки:

— Я очень рад... видеть вас снова здесь.

Он действительно рад. Джером такой человек... его железные принципы непросто поколебать. Он защищал Кирана, потому что поклялся в верности. То, что он принял Джонаса... многое говорит.

— Я тоже очень рад видеть вас, — говорит капитан. Лоен отводит взгляд. Это не просто вежливость — Джером единственный каждый раз наблюдал, в каком состоянии принц иногда выходил из королевских покоев. В такие дни один из солдат капитана всегда провожал Лоена до его комнат. Без единого слова.

— Его величество принимает гостей, — говорит Джером. — Обождите немного.

Но Лоен качает головой и вежливо улыбается:

— Благодарю, но я только хотел попросить вас кое-что передать.

Он достает свой свиток. Капитан задумчиво смотрит на восковую печать.

— Вот эту вещь, — Лоен надеется, что это достаточно веско, — лично в руки. Как можно скорее.

Джером не берет свиток.

— Лучше все-таки вам обождать, — говорит он загадочно, и очень внимательно смотрит куда-то через плечо Лоена. Принц оборачивается... и весь холодеет. У дальней стены молча ждут две горничные его матери. Личный слуга брата. Они здесь, уже здесь. Он опоздал.

Голова кружится — Лоен едва удерживает равновесие. Свиток падает на пол, но принц его не видит. Он проклинает себя, но уже поздно. Поздно что-то менять.

— Нет... благодарю, — он пытается улыбаться, — я вдруг понял... что это не так уж и срочно. Благодарю, капитан. Простите, что потревожил.

— Позвольте, я вас провожу, — говорит Джером. Поднимает письмо, и вкладывает в руку принца.

Лоену стыдно, но он только кивает. Нужно быстрее убраться. Брат, если увидит, решит, что он намеренно их преследует.

Он думает, что капитану просто неловко видеть, как он продолжает всюду ходить один. Лоен ругает себя. Нет, ему здесь не место, совсем не место. Он, кажется, неспособен и часа прожить, чтобы не опозорить кого-нибудь.

Джером будто заглядывает ему в голову.

— Я слышал, недавно вы наняли новых слуг, — нейтрально говорит он.

— Нанял — громкое слово, — принц слегка улыбается. — Его величество любезно послал своих людей во временное услужение.

— Временное? — Джером подстраивает свой шаг под скорость Лоена. — Значит, постоянных вы ещё не нашли?

К чему все это?

— Я и не ищу, — он старается не показывать своего напряжения. — Сказать по правде, я собираюсь скоро покинуть Корвуд. Я привык быть один, и мне не хочется это менять.

К его удивлению, капитан выглядит расстроенным.

— Очень жаль, — произносит он. — Я хотел рекомендовать своего человека. Но, раз так...

Но Лоен не верит тому, что слышит.

— Вы хотели?..

Он даже останавливается — они как раз сворачивают в коридор, ведущий к лоеновой комнате. Принц теперь живёт в крыле для придворных чиновников.

Джером кивает. Его лицо, как обычно, почти бесстрастно.

— Есть один человек, — говорит он. — Он оступился, и больше не может остаться в страже. Однако я бы весьма его рекомендовал в личные слуги.

Он смотрит в глаза Лоену и добавляет:

— Однажды вы сами его мне рекомендовали. Поэтому я и думал сперва спросить у вас.

И принц понимает. Поль.

Поль, у которого он отобрал меч.

Поль был пажом у Кирана, личным оруженосцем. Но явно лучше умел выполнять приказы, чем угадывать настроения. Кирана он уже начинал раздражать — Лоен знал, чем это закончится. И попросил Джерома взять парня к себе.

Столько лет прошло — он и сам успел позабыть.

— Я слышал, что вы берете лишь тех, кто сам хочет служить у вас, — говорит капитан. — Я спросил у него. Он хочет.

Лоен вспоминает камеру.

Глупый, глупый. Благородный болван. Ведь запомнил. Решился, пошел на риск. И вот такую получил благодарность.

— Я бы... — говорит он слегка растерянно и смущённо. — Я бы с радостью... но моё положение...

Чем он будет ему платить?

— Уверен, он подождёт, пока дела не наладятся, — капитан прячет руку за спину. — Но, если вы не хотите... Хотя, боюсь, он навряд ли сможет найти себе новое место. Я не могу не вписать в отпускное письмо о его проступке.

Лоен понимает. Он в ответе за Поля. Нельзя... просто бросить его. Он может сам подыскать ему место. Должен помочь.

Он смотрит на свиток, и кивает Джерому.

— Тогда я согласен. Благодарю вас, сэр.

— Благодарю вас, — кланяется Джером. — Завтра я отправлю его к вам.

В своей комнате Лоен, наконец, может выдохнуть. Из слуг там один только паж, от скуки играется с тенью от своих пальцев. Строит из них рожицы и животных перед свечой, но при виде принца вытягивается по струнке.

— Иди отдыхай, — устало говорит Лоен. — Завтра придёшь.

— Да, ваше высочество, — слегка испуганно говорит паж, — а как же ужин? Отужинаете? Тотчас подам.

Лоен отмахивается.

— Не хочу. Иди.

Мальчишка, кажется, только рад, что работы больше не будет. Желает доброй ночи и тут же сбегает. Солнце уже давно село, в замке темно, и в комнате тоже темень. Спать Лоену не хочется, но нога очень болит. Придётся лечь все равно.

Обстановка в комнате скромная — за годы от роскоши его начало тошнить. И сама комната скромная — все в одном, и кабинет, и спальня, и вещи хранятся тут же в большом шкафу. Но ему нравится. Уютно, и окна большие. Днем так светло. Зимой было бы холодно, но можно поставить кровать поближе к камину. Даже немного жалко будет уехать.

Он гадает, как прошла встреча брата с его величеством. Он тревожится, что они друг другу сказали. Там была матушка. Это к лучшему; она бы сгладила резкость князя. Она бы поняла правильно.

Лоен берет лучину и зажигает свечи. Медленно — здесь он может уже не скрывать, как сильно хромает. Ногу тянет — он тихо шипит и наклоняется её потереть — когда дверь открывается. Без всякого стука.

Входит князь Цяо Ин.

Глаза у Лоена делаются размером с плошку. Он роняет лучину; шипя, затаптывает её, вцепляется в трость и замирает в растерянности, когда брат машет рукой.

— Стой спокойно, — сварливо говорит он.

Потом трёт переносицу, складывает на груди руки, и быстрым шагом проходит в комнату. Полы его одеяний разлетаются следом, как крылья. Он одет по-военному. Лоен молча следит за ним с опущенной головой. Ему страшно. Зачем брат пришел? Что сказал ему Джонас? Они не договорились?

Князь вдруг останавливается, и долго смотрит на Лоена задумчивым взглядом. Это стыдно. Лоен не может поднять глаза. Он знает, как выглядит, и что из себя представляет. Позор всего рода Шань.

— Я тебя не прощаю, — наконец говорит князь, но уже без ненависти. Только с усталостью. — Но вижу, что ты здесь тоже не прохлаждался.

Лоен не отвечает. Он и не ждал, что его простят.

Князь снова долго молчит.

— Король отменил дань, — неохотно говорит он, глядя в сторону. — И велел прислать ко двору министра.

Лоен вскидывается. Министр? От Кан-Ши? Джонас и правда?..

— Не очень-то я этому доверяю, — брат цокает языком, — но приказ есть приказ.

Лоен молчит. Сердце его дрожит. Дани не будет. Зато будет посол от Кан-Ши при дворе Катаана. Джонас сдержал свое слово. Сдержал.

— У меня есть министр Су и министр Цзян, — Цяо Ин смотрит на стену поверх головы Лоена. — Они знают язык, но не знают местных обычаев. Одного из них я мог бы послать сюда.

Он замолкает — будто сомневается в том, что хочет сказать.

— Министр Су, — наконец произносит князь, — справится сам. Но он из сильного рода. Если я отошлю его, то лишусь их поддержки.

Лоен слушает.

— А министру Цзян требуется помощник, — князь косится на него, но отводит взгляд. — Который бы знал здесь все. Разбирался в обычаях... порядках. И людях.

Лоен кивает.

— Я все понимаю, — хриплым голосом говорит он. — И благодарю князя. Пусть он... если желает, присылает министра Цзян.

Брат снова молчит. Смотрит так, будто хочет что-то сказать, но в конце концов разворачивается уйти. Но в дверях останавливается.

— Если король сдержит свои слова, — говорит он, не оборачиваясь, — то я попробую очистить твоё имя. Но ни на что не надейся.

— Я не надеюсь, — шепчет Лоен. — Я знаю, что недостоин. Спасибо... спасибо за то... что есть.

— Ничего нет, — холодно говорит князь. — Я тебя не прощаю.

Но потом добавляет чуть мягче:

— Пока не прощаю.

Коронация... это коронация. Все в духе Катаана. Море золота, море огней, море людей. Герцогиня ленорская в платье, расшитом цветами, и каждый лепесток — из драгоценного камня. Корвуд украшен флагами и гирляндами. Дети бегут впереди королевской процессии, разбрасывая цветы.

Джонас едет на лошади впереди всех, за ним — вельможи. Где-то там и брат. Знатные дамы едут в каретах — Лоен видит повозку матушки. Сам он тоже на лошади, но плетется в хвосте. Он впервые в седле после перелома. Немного... сложно.

Вдоль главной улицы сплошь стоят горожане — людей так много, что даже не видно, где заканчивается толпа. На балконах, на крышах, верхом на ремесленных вывесках и печных трубах. Спереди по толпе идёт гул, оттуда, где едет король, катится волнами. Люди швыряют вверх шляпы, букеты. Толпа, как вода, смыкается за процессией — там, где королевская стража перестаёт их сдерживать. Впереди городская площадь, на ней церковь. Огромный тёмный собор с высокой террасой у выхода. Ковры и дорожки расстелены прямо на камне. Простых людей оттесняет кольцо стражи, высокие гости спешиваются и ждут, пока идёт месса. Король внутри, только с архиепископом и старейшим из герцогов.

Стоит теплый полдень, небо синее и безоблачное, ветер гоняет гул людских голосов. Дамы обмахиваются веерами. Лоен видит брата и матушку — княгиня опирается на локоть князя. Видит Мери — она во главе нарядно одетых слуг с алыми бархатными подушечками. Те накрыты платками, но Лоен знает, что там. Символы власти.

Видит Фицроя — тот прямой, словно статуя, в чёрном камзоле с золотой и серебряной вышивкой. Среди других дворян. Он смотрит на небо, так, будто беззвучно молится — солнце светит ему в лицо.

Наконец выходит король — и площадь взрывается от приветственных криков. Золотая корона сияет на голове Джонаса. Лоен смотрит.

Король произносит обычные слова клятвы, а потом — к очень большому недовольство епископа, который уже собрался завершить церемонию, — говорит:

— Я не только король. Я целитель. Я давал клятву исцелять тех, кто в этом нуждается.

Он переводит дыхание, и продолжает:

— Я вижу раны, оставленные моим братом. Вижу несправедливость, боль, ненависть и обиду. Я клянусь сделать все, чтобы их исцелить.

Тишина повисает полная. В толпе стихают даже редкие голоса. Фицрой слегка поднимает уголки губ. Князь каншийский рукой прикрывает глаза от солнца, чтоб лучше видеть.

— В медицине, — говорит Джонас, — принято всеми силами спасать живое и без жалости резать мертвое. Клянусь и в своём правлении соблюдать этот принцип.

Потом процессия возвращается в замок.

Джонас проходит к трону и становится на помосте — герольд по очереди вызывает придворных. Они подходят, преклоняют одно колено и клянуться в верности, вложив свои руки в ладони короля. Лоен знает, что до него дойдёт очередь не скоро — его вписали в список в самый конец, вместе с мелкой знатью. Нога очень болит; он старается незаметно прислониться к колонне. Клятва Джонаса не выходит из головы. Очень в его стиле — принц слегка улыбается. Интересно, какое имя ему дадут в летописях? Джонас Целитель? Джонас Врачующий? Джонас... Милосердный?

Ему бы подошло.

— Его высочество, — обьявляет герольд, — вассальный князь Кан-Ши, Шань Цяо Ин!

Лоен вздрагивает. Брата вызвали сразу после старейших лордов. Он подходит ближе, чтоб посмотреть.

Князь идет. Шаги его резкие и отрывистые. Он взмахом подбирает полы одежд, готовый встать на колено, но Джонас нейтральным тоном произносит:

— Не нужно.

Князь замирает. Но быстро берет себя в руки и выпрямляется. Кладёт свои пальцы в джонасовы руки в перчатках, и произносит клятву — с бесстрастным лицом и идеально вежливой интонацией.

— Благодарю, князь Шань, — говорит Джонас.

Больше он никого не благодарил. Шёпот проносится среди придворных, как ветер. Князь глядит на Джонаса. Тот смотрит в ответ. Лоен не знает, о чем таком они говорят глазами, но когда брат поворачивается уйти, у него слегка растерянный вид.

Таким образом... все заканчивается. Лоен глядит на джонасову бумагу, пока Поль накрывает на стол к ужину.

— Ваша милость, прошу, — он еше немного робеет в присутствии принца. И часто поглядывает на его шею. Где шрам от меча.

Коронация завершена. Завтра Джонас уедет осматривать новые земли. Лоен должен остаться в Корвуде, подготовить все к приезду министра Кан-Ши.

Они... с того дня так и не разговаривали. Конечно, Джонас король, а Лоен должен знать свое место... но... он должен извиниться. За те слова. Извиниться и поблагодарить. И сказать, что он ошибался. Очень и очень.

Не все равно... на чьей голове корона.

Но завтра король уедет на несколько месяцев. Вернётся... уже только зимой. Лоен думает, не отложить ли — но нет. Он и так откладывал. Слишком долго.

— Не ходи за мной, — говорит он Полю, и, спрятав свиток, берет с собой книгу о путешествиях. Нужно вернуть... и вместе с ней попросить передать пару слов.

Стражник у входа открывает перед ним дверь, едва Лоен поднимается по ступенькам.

— Проходите, ваше высочество.

Лоен проходит. Потом растерянно оглядывается на них. Что это значит?

К нему подбегает паж.

— Обождите мгновение, ваше высочество. Я доложу о вас.

И уходит за дверь малого кабинета — меньше, чем на минуту.

— Его величество ждёт, — паж приглашающе кланяется. — Проходите.

Лоен теряется. Джонас ждёт его? В этот час? Как такое возможно? Но проходит.

За столом в кабинете его встречает Конрад. Перед ним куча бумаг. На носу золотое пенсне. Он бросает взгляд на Лоена и сообщает очень официальным тоном:

— Его величество ждёт вас в своей гостиной.

В гостиную можно пройти из малого кабинета. Лоен смотрит на дверь. Он... он не собирался... сегодня встречаться лично. Он слишком скромно одет... и...

— Прошу проходить, — поторапливает его Конрад. Он явно хочет вернуться к своей работе, пока неожиданный гость стоит здесь столбом. Надо идти. Джонас видел его в одной ночной рубашке. Повседневный наряд не должен быть совсем неприличным.

Лоен набирает в грудь воздуха, и открывает дверь.

Гостиная... в хаосе. Покрывала на креслах смяты. У дивана валяется стопка романов о рыцарях — неужели Джонас их любит? Рядом белая флейта. Окна раскрыты настежь — ветер гоняет занавеси и качает огни свечей. Звенят цикады. К запаху летней ночи примешивается запах вина.

Джонас в одной рубашке, чулках и штанах, даже без туфлей, с растрепанными волосами пытается спрятать за кресло ящик с вином. На столе початая бутылка и один кубок.

— Доброй ночи, принц, — смущённо говорит Джонас. — Садитесь в кресло, не стойте.

Лоен садится. Картина такая дикая, что он совсем не знает, что говорить, но в конце концов произносит:

— Доброй ночи, ваше величество. Прошу, простите за такой поздний визит...

Джонас машет рукой:

— Всё в порядке... Но я немного устроил хаос. Не ждал никого...

Лоен тут же пугается, вскакивает:

— Простите меня, милорд. Я потревожил вас, я никак...

Но Джонас машет руками и надевает камзол:

— Все в порядке. Все в полном порядке. Я как раз надеялся, что вы зайдёте до моего отъезда.

И становится посреди комнаты, уперев руки в бока.

— Так... не хотите со мной выпить? Конрад ужасно скучный, не соглашается, сколько я ни прошу.

Лоен сдержанно хмыкает — воображает Конрада, с его бумагами и пенсне... среди всего этого.

— Если мой король хочет этого, то я не откажусь.

— Вот и славно, — улыбается Джонас, и достает из шкафа ещё один кубок. — Славно.

Лоен наблюдает украдкой. Что-то в нем изменилось. Он не может сказать, что именно, но теперь в его облике больше от короля. Хоть повадки те же.

— Ну, — король разливает вино по кубкам, плюхается напротив, и поднимает свой. Салютует Лоену, — это я здесь просто скучал... А вы, наверное, пришли по какому-то делу?

Принц глядит на него. Летний ветер из окон гладит его лицо.

— Мой король... — начинает он, но его прерывают вздохом.

— Я Джонас, — говорит Джонас, глядя на свои руки. Крутит в пальцах кубок. Потом поднимает глаза и улыбается.