Предрешено (джен)

Мои последние часы на Земле тянутся, и тянутся, и тянутся.

Я в точности помню время запуска. Я примерно знаю, сколько времени нужно, чтобы с соблюдением всех процедур усыпить человека и погрузить в ракету. Я понятия не имею, сколько времени у меня осталось.

Паника за прошедшие двое суток выгорела дотла, оставив после себя холодок в груди. Гнев поднялся было с приходом Стратт, но тоже долго не продержался. Теперь я просто… лежу на узкой койке лицом к стене и жду неизбежного.

По всему Байконуру кипит и спорится предстартовая подготовка, но в моей тюремной камере слышно только, как снаружи сменяются военные на страже.

И когда извне раздаются еще чьи-то шаги, совсем не похожие на тяжелую солдатскую поступь, у меня внутри все обрывается. Вот оно. За мной пришли.

За дверью охранник переговаривается с кем-то по-русски. Я не узнаю голос отвечающего, не могу разобрать ни слова, но почему-то решаю, что это либо носитель, либо билингв. Проект, как Вавилонская башня наоборот, перемешал в себе множество языков, но культурный обмен редко заходил дальше тех или иных предметных областей и в придачу ругательств. В лабораториях ученые из совершенно разных стран понимали друг друга с полуслова; за их пределами, заведя разговор о погоде — запинались, осекались и переходили на английский или еще что-нибудь общеупотребительное…

С грохотом открывается дверь. Я спешно вскидываюсь с места и оборачиваюсь, чуть не свалившись при этом на пол.

На пороге стоят не военные, не врачи и даже не Стратт со вторым визитом. Только человек из службы безопасности, здоровенный горбоносый мужик в черном костюме. Знать бы еще, зачем он здесь и почему пришел один…

Я спешно нашариваю возле себя и водружаю на нос очки. «Костюм» выбирает именно этот момент, чтобы войти в камеру, и от этого зрелища снова дает о себе знать мерзлый ком страха под ребрами.

Он двигается как кошка. Не в смысле красиво или, боже упаси, элегантно. Он просто перетекает из одного положения в другое, словно жидкий Терминатор.

Что там Стратт говорила про французские спецслужбы?..

«Костюм» бросает охранникам короткую фразу на русском — кажется, приказ закрывать. Обитая сталью дверь с лязгом захлопывается, и я вздрагиваю всем телом. Конечно, только от неожиданности и громкости этого звука. Причин бояться нет, все самое худшее со мной уже случилось, приговор вынесен и обжалованию не подлежит…

— Доктор Грейс? — низкий голос «костюма» мягок, как лунная пыль — с виду безобидная, хотя на деле единственный вдох воздуха с реголитовой взвесью может превратить легкие в решето.

— Допустим, — выцеживаю я из себя. Стена моего узилища холодная, если вжаться в нее лопатками, холодная даже через одежду. — А что, были варианты?

— Предпочтительно убедиться, — слегка пожимает плечами этот тип и достает из внутреннего кармана пиджака что-то похожее на ручку. Подходит еще ближе. — Доктор, посмотрите вот сюда…

— Эй, если вы так пародируете людей в черном, то вы забыли очки!.. — высоко и нервно начинаю я, вскидывая руку в попытке закрыться, но больше ничего не успеваю сделать. «Ручка» мелькает яркой белой вспышкой.

Несколько очень долгих и очень жутких секунд мой мозг сыплет командами «проморгаться, чтобы убрать черное-белое-опять-черное пятно во всю сетчатку». Когда ко мне возвращается способность видеть, я судорожно нахожу взглядом «костюма». Он все так же невозмутимо взирает на меня… от двери камеры, хотя перед вспышкой стоял в полуметре от койки. Кивает:

— Удачи вам, доктор Грейс, — и, отвернувшись, стучит, чтобы его выпустили.

Я все еще помню свое имя и то, что в космос меня отправляют против воли. Наручные часы дисциплинированно показывают прежнее время.

Что это в таком случае было?!