Предрешено (джен)

Мои последние часы на Земле тянутся, и тянутся, и тянутся.

Я в точности помню время запуска. Я примерно знаю, сколько времени нужно, чтобы с соблюдением всех процедур усыпить человека и погрузить в ракету. Я понятия не имею, сколько времени у меня осталось.

Паника за прошедшие двое суток выгорела дотла, оставив после себя холодок в груди. Гнев поднялся было с приходом Стратт, но тоже долго не продержался. Теперь я просто… лежу на узкой койке лицом к стене и жду неизбежного.

По всему Байконуру кипит и спорится предстартовая подготовка, но в моей тюремной камере слышно только, как снаружи сменяются военные на страже.

И когда извне раздаются еще чьи-то шаги, совсем не похожие на тяжелую солдатскую поступь, у меня внутри все обрывается. Вот оно. За мной пришли.

За дверью охранник переговаривается с кем-то по-русски. Я не узнаю голос отвечающего, не могу разобрать ни слова, но почему-то решаю, что это либо носитель, либо билингв. Проект, как Вавилонская башня наоборот, перемешал в себе множество языков, но культурный обмен редко заходил дальше тех или иных предметных областей и в придачу ругательств. В лабораториях ученые из совершенно разных стран понимали друг друга с полуслова; за их пределами, заведя разговор о погоде — запинались, осекались и переходили на английский или еще что-нибудь общеупотребительное…

С грохотом открывается дверь. Я спешно вскидываюсь с места и оборачиваюсь, чуть не свалившись при этом на пол.

На пороге стоят не военные, не врачи и даже не Стратт со вторым визитом. Только человек из службы безопасности, здоровенный горбоносый мужик в черном костюме. Знать бы еще, зачем он здесь и почему пришел один…

Я спешно нашариваю возле себя и водружаю на нос очки. «Костюм» выбирает именно этот момент, чтобы войти в камеру, и от этого зрелища снова дает о себе знать мерзлый ком страха под ребрами.

Он двигается как кошка. Не в смысле красиво или, боже упаси, элегантно. Он просто перетекает из одного положения в другое, словно жидкий Терминатор.

Что там Стратт говорила про французские спецслужбы?..

«Костюм» бросает охранникам короткую фразу на русском — кажется, приказ закрывать. Обитая сталью дверь с лязгом захлопывается, и я вздрагиваю всем телом. Конечно, только от неожиданности и громкости этого звука. Причин бояться нет, все самое худшее со мной уже случилось, приговор вынесен и обжалованию не подлежит…

— Доктор Грейс? — низкий голос «костюма» мягок, как лунная пыль — с виду безобидная, хотя на деле единственный вдох воздуха с реголитовой взвесью может превратить легкие в решето.

— Допустим, — выцеживаю я из себя. Стена моего узилища холодная, если вжаться в нее лопатками, холодная даже через одежду. — А что, были варианты?

— Предпочтительно убедиться, — слегка пожимает плечами этот тип и достает из внутреннего кармана пиджака что-то похожее на ручку. Подходит еще ближе. — Доктор, посмотрите вот сюда…

— Эй, если вы так пародируете людей в черном, то вы забыли очки!.. — высоко и нервно начинаю я, вскидывая руку в попытке закрыться, но больше ничего не успеваю сделать. «Ручка» мелькает яркой белой вспышкой.

Несколько очень долгих и очень жутких секунд мой мозг сыплет командами «проморгаться, чтобы убрать черное-белое-опять-черное пятно во всю сетчатку». Когда ко мне возвращается способность видеть, я судорожно нахожу взглядом «костюма». Он все так же невозмутимо взирает на меня… от двери камеры, хотя перед вспышкой стоял в полуметре от койки. Кивает:

— Удачи вам, доктор Грейс, — и, отвернувшись, стучит, чтобы его выпустили.

Я все еще помню свое имя и то, что в космос меня отправляют против воли. Наручные часы дисциплинированно показывают прежнее время.

Что это в таком случае было?!

Когда Невер ненадолго выбирается на улицу после вечерней пересменки, над космодромом уже стынут сумерки.

Он по старой привычке отступает в тень, чтобы не привлекать внимания, но жизнь быстро вносит коррективы: из-за угла, словно магнитом притянутый, возникает его напарник. И если у Невера еще есть силы держать спину прямо, то Нео прислоняется к стене — слишком устал за последние дни.

С минуту они молча стоят плечом к плечу, глядя на залитый искусственным светом стартовый стол и ежась от порывов ветра. Нео зябко трет предплечья и первым нарушает тишину:

— Не повезло, значит.

Будто это не он сопровождал медбригаду в оба конца, до тюремного блока и обратно.

— А если бы вдруг повезло, у тебя, конечно, был готов безумный план, — в тон ему отвечает Невер, не намеренный оставаться в долгу.

— И ничуть не безумный, — обижается напарник, из безликого секретного агента Нео разом перекидываясь в прежнего Илью, похожего на взъерошенного воробья. — Мы так уже делали.

— Так — нет.

— Но суть та же.

— Руководство организации ни за что не дало бы разрешения на подобное, — раздраженно вздыхает Невер, сжав пальцами переносицу.

Нео мрачнеет и уводит взгляд в сторону.

Организации проблема Петровой не по зубам точно так же, как и всему остальному человечеству.

Организация с самого начала красной нитью прошила весь Проект — безумный, с минимальным шансом успеха, почти заведомо невозможный для переписывания из-за огромной отсрочки, но потенциально могущий спасти человечество и мир. Не один и не двое ученых были переведены из ее лабораторий (но не этот конкретный, никогда не он. Смотрителям наверняка ведомо больше, но агентам вербовки он, с треском вылетевший из научного сообщества, был попросту неинтересен), не один сотрудник в верхушке Проекта пришел из отдела внешних связей и носил над позвоночником необнаружимый идентификационный чип.

Организация учитывает человеческий фактор. Именно поэтому на ключевых объектах Проекта, смешавшись с обычными охранниками, дежурили и до сих пор продолжают дежурить агенты с реверсами и инверторами наготове.

Организация не всесильна и понимает, что при некоторых вариантах развития событий не помогут никакие реверсы (но организации ведомо больше, чем исполнителям на местах, и позавчерашний запрос об использовании стационарной установки для предотвращения трагедии в научном центре отклонили).

Организация предполагала, что может понадобиться срочно искать замену — тем или иным тщательно подготовленным людям, в составе основного или дублирующего экипажа «Аве Марии».

Организация была и остается кузницей человеческих душ и знает, как и из чего ковать намерения. Стирание памяти инвертором оставит слишком много пространства для маневра. Выбор класса используемых амнезиаков напрямую зависит от наличия или отсутствия резистентности. Резистентный проверяющий из плоти и крови всегда надежнее тонкой аппаратуры, которая при всплесках инвертирующего излучения начинает вести себя непредсказуемо. Все просчитано и облечено в приказы.

Организация действует из тени и подчиняется иномерным теням.

Люди организации — чувствуют, как утекают меж стиснутых пальцев последние часы до старта «Аве Марии», и под ребрами у них гнездится общая колкая досада от невозможности — недопустимости — сделать для выживания человечества больше.