Предрешено (джен)

Мои последние часы на Земле тянутся, и тянутся, и тянутся.

Я в точности помню время запуска. Я примерно знаю, сколько времени нужно, чтобы с соблюдением всех процедур усыпить человека и погрузить в ракету. Я понятия не имею, сколько времени у меня осталось.

Паника за прошедшие двое суток выгорела дотла, оставив после себя холодок в груди. Гнев поднялся было с приходом Стратт, но тоже долго не продержался. Теперь я просто… лежу на узкой койке лицом к стене и жду неизбежного.

По всему Байконуру кипит и спорится предстартовая подготовка, но в моей тюремной камере слышно только, как снаружи сменяются военные на страже.

И когда извне раздаются еще чьи-то шаги, совсем не похожие на тяжелую солдатскую поступь, у меня внутри все обрывается. Вот оно. За мной пришли.

За дверью охранник переговаривается с кем-то по-русски. Я не узнаю голос отвечающего, не могу разобрать ни слова, но почему-то решаю, что это либо носитель, либо билингв. Проект, как Вавилонская башня наоборот, перемешал в себе множество языков, но культурный обмен редко заходил дальше тех или иных предметных областей и в придачу ругательств. В лабораториях ученые из совершенно разных стран понимали друг друга с полуслова; за их пределами, заведя разговор о погоде — запинались, осекались и переходили на английский или еще что-нибудь общеупотребительное…

С грохотом открывается дверь. Я спешно вскидываюсь с места и оборачиваюсь, чуть не свалившись при этом на пол.

На пороге стоят не военные, не врачи и даже не Стратт со вторым визитом. Только человек из службы безопасности, здоровенный горбоносый мужик в черном костюме. Знать бы еще, зачем он здесь и почему пришел один…

Я спешно нашариваю возле себя и водружаю на нос очки. «Костюм» выбирает именно этот момент, чтобы войти в камеру, и от этого зрелища снова дает о себе знать мерзлый ком страха под ребрами.

Он двигается как кошка. Не в смысле красиво или, боже упаси, элегантно. Он просто перетекает из одного положения в другое, словно жидкий Терминатор.

Что там Стратт говорила про французские спецслужбы?..

«Костюм» бросает охранникам короткую фразу на русском — кажется, приказ закрывать. Обитая сталью дверь с лязгом захлопывается, и я вздрагиваю всем телом. Конечно, только от неожиданности и громкости этого звука. Причин бояться нет, все самое худшее со мной уже случилось, приговор вынесен и обжалованию не подлежит…

— Доктор Грейс? — низкий голос «костюма» мягок, как лунная пыль — с виду безобидная, хотя на деле единственный вдох воздуха с реголитовой взвесью может превратить легкие в решето.

— Допустим, — выцеживаю я из себя. Стена моего узилища холодная, если вжаться в нее лопатками, холодная даже через одежду. — А что, были варианты?

— Предпочтительно убедиться, — слегка пожимает плечами этот тип и достает из внутреннего кармана пиджака что-то похожее на ручку. Подходит еще ближе. — Доктор, посмотрите вот сюда…

— Эй, если вы так пародируете людей в черном, то вы забыли очки!.. — высоко и нервно начинаю я, вскидывая руку в попытке закрыться, но больше ничего не успеваю сделать. «Ручка» мелькает яркой белой вспышкой.

Несколько очень долгих и очень жутких секунд мой мозг сыплет командами «проморгаться, чтобы убрать черное-белое-опять-черное пятно во всю сетчатку». Когда ко мне возвращается способность видеть, я судорожно нахожу взглядом «костюма». Он все так же невозмутимо взирает на меня… от двери камеры, хотя перед вспышкой стоял в полуметре от койки. Кивает:

— Удачи вам, доктор Грейс, — и, отвернувшись, стучит, чтобы его выпустили.

Я все еще помню свое имя и то, что в космос меня отправляют против воли. Наручные часы дисциплинированно показывают прежнее время.

Что это в таком случае было?!

Когда Невер ненадолго выбирается на улицу после вечерней пересменки, над космодромом уже стынут сумерки.

Он по старой привычке отступает в тень, чтобы не привлекать внимания, но жизнь быстро вносит коррективы: из-за угла, словно магнитом притянутый, возникает его напарник. И если у Невера еще есть силы держать спину прямо, то Нео прислоняется к стене — слишком устал за последние дни.

С минуту они молча стоят плечом к плечу, глядя на залитый искусственным светом стартовый стол и ежась от порывов ветра. Нео зябко трет предплечья и первым нарушает тишину:

— Не повезло, значит.

Будто это не он сопровождал медбригаду в оба конца, до тюремного блока и обратно.

— А если бы вдруг повезло, у тебя, конечно, был готов безумный план, — в тон ему отвечает Невер, не намеренный оставаться в долгу.

— И ничуть не безумный, — обижается напарник, из безликого секретного агента Нео разом перекидываясь в прежнего Илью, похожего на взъерошенного воробья. — Мы так уже делали.

— Так — нет.

— Но суть та же.

— Руководство организации ни за что не дало бы разрешения на подобное, — раздраженно вздыхает Невер, сжав пальцами переносицу.

Нео мрачнеет и уводит взгляд в сторону.

Организации проблема Петровой не по зубам точно так же, как и всему остальному человечеству.

Организация с самого начала красной нитью прошила весь Проект — безумный, с минимальным шансом успеха, почти заведомо невозможный для переписывания из-за огромной отсрочки, но потенциально могущий спасти человечество и мир. Не один и не двое ученых были переведены из ее лабораторий (но не этот конкретный, никогда не он. Смотрителям наверняка ведомо больше, но агентам вербовки он, с треском вылетевший из научного сообщества, был попросту неинтересен), не один сотрудник в верхушке Проекта пришел из отдела внешних связей и носил над позвоночником необнаружимый идентификационный чип.

Организация учитывает человеческий фактор. Именно поэтому на ключевых объектах Проекта, смешавшись с обычными охранниками, дежурили и до сих пор продолжают дежурить агенты с реверсами и инверторами наготове.

Организация не всесильна и понимает, что при некоторых вариантах развития событий не помогут никакие реверсы (но организации ведомо больше, чем исполнителям на местах, и позавчерашний запрос об использовании стационарной установки для предотвращения трагедии в научном центре отклонили).

Организация предполагала, что может понадобиться срочно искать замену — тем или иным тщательно подготовленным людям, в составе основного или дублирующего экипажа «Аве Марии».

Организация была и остается кузницей человеческих душ и знает, как и из чего ковать намерения. Стирание памяти инвертором оставит слишком много пространства для маневра. Выбор класса используемых амнезиаков напрямую зависит от наличия или отсутствия резистентности. Резистентный проверяющий из плоти и крови всегда надежнее тонкой аппаратуры, которая при всплесках инвертирующего излучения начинает вести себя непредсказуемо. Все просчитано и облечено в приказы.

Организация действует из тени и подчиняется иномерным теням.

Люди организации — чувствуют, как утекают меж стиснутых пальцев последние часы до старта «Аве Марии», и под ребрами у них гнездится общая колкая досада от невозможности — недопустимости — сделать для выживания человечества больше.

Примечания:

Третий момент времени между первыми двумя, точка зрения третьего участника событий. И фильмоканон PHM неожиданно возобладал над книгоканоном, и вообще я не знаю, можно ли считать сие частью этого кроссовера или это уже AU на AU. Идея просто возникла и запросилась на бумагу.

Доктор Грейс их боится, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это заметить. Агент Нео и вовсе читает его как открытую книгу — от тремора в руках и сутулости плеч до зрачков, почти застивших радужку глаз.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Для всего остального мира доктор будет героическим добровольцем. Спасителем, который бросился грудью на амбразуру.

То, каким его на самом деле видела Земля в последний раз, останется пеплом на губах, замаранным тузом в рукаве и горечью где-то глубоко внутри.

— Доктор Грейс, — вымученно механическим тоном говорит Нео, чувствуя, как стынет на лице выражение битого жизнью Терминатора — перенятая у напарника маска, — не сопротивляйтесь, и все закончится быстро.

Он надеется увидеть в ответном взгляде хотя бы яростное «да черта с два». Хотя бы искру готовности дать отпор.

Он видит лишь бесплодную ледяную пустошь.

Отряженный с ним солдат нетерпеливо дергает подбородком — мол, давай уже, — и делает шаг ближе, чтобы взять доктора в захват.

Ледяное поле ломается торосами.

Нео десятки раз становился свидетелем того, как страх придает человеку достаточно сил, чтобы в борьбе за жизнь совершить невозможное. И всегда — абсолютно каждый чертов раз — эта слепая паника идет вразрез с обстоятельствами.

Вот как сейчас. Когда загнанный в угол камеры доктор умудряется вывернуться из одних рук, поднырнуть под другие и раненой птицей метнуться в открытую дверь.

И верному охотничьему псу остается только выплюнуть короткое ругательство и, перескочив через медика, сбитого с ног беглецом, сорваться в погоню.

Тело само вспоминает муштру и технику бега. Под ноги ложится жухлая степная трава. Мозг просчитывает варианты действий, перебирает исходы — и останавливается на одном, старом как мир: догнать, повалить, удержать.

У доктора, подстегиваемого инстинктивным ужасом, фора в несколько секунд и преимущество на короткой дистанции. На длинной — взятый им темп сожрет весь ресурс до капли.

Где-то позади топочут военные — они понадобятся, когда дело дойдет до транспортировки беглеца обратно в камеру, но сейчас отрыв слишком велик. Сейчас расстановку сил определяют только они двое.

Чтобы поймать напуганного дикого зверя, достаточно одной борзой — с мощными лапами, быстрым пружинистым бегом, выученной подносить хозяину добычу, не испортив ей шкурку.

В конце концов доктору перестает хватать дыхания. Ужас по-прежнему гонит его вперед, но следом тянет щупальца изнеможение.

Нео взвешивает шансы, свои и его. Заходит сбоку. И, выбрав из всего спецагентского арсенала приемов наименее смертоносный — делает рывок.

Бег прекращается, сменившись падением и затем — заведомо проигрышной борьбой. Доктор сопротивляется исступленно, но хаотично и недолго, и вскоре тяжело дышащий Нео уже фактически сидит на нем.

Сломанная полынь вокруг, даже сухая, пахнет виной.

Нео постыдно легче от того, что он не видит лица доктора.