Ночное Сияние (джен)

Утро Скрытого мира наполнил драконий гул — самый разнообразный. Кто тут только не жил! Даже те, чей вид считался вымершим.

Чёрно‑белая драконица с прекрасными голубыми глазами проснулась от криков жутких жутий. Медленно открыв глаза, она увидела зелёную кроху, который глазел любопытными глазками.

По правилам больничного крыла пациентов мог беспокоить только сам лекарь, члены семьи и друзья. Драконица бросила сердитый взгляд, который был скорее нелепым спросонья. Зелёный малыш моргнул и ускокал из её пещеры.

Пациентка зевнула, потянулась, поправила повязку на лбу и подошла к маленькому озерцу у дальней стены — оно было специально выдолблено в камне, чтобы у пациентов всегда была вода.

На теле юной девицы было много ушибов, совсем недавних, но она не обратила на них ровно никакого внимания. Разве что поёжилась, когда нагибалась: на правом плече был один из ушибов.

— Октавия, доброе утро! — послышался приятный голос, и в пещеру вошёл Песчаный призрак с чешуёй цвета песка пустыни.

Песчаный призрак по имени Оазис был уникальным лекарем, потому что он — единственный, по крайней мере из известных лекарей, — использовал человеческие вещи.

Он хранил целебные растения, повязки и другие лекарства в сундуках — особых деревянных ящиках с замком. Для других драконов это было нечто удивительное.

Помимо чудных принадлежностей, он отличался тем, что был совсем юным — ровесником Октавии. Лет двадцать, может, на два года больше. К тому же он был очень приятен в общении — во всяком случае, так говорили пациенты.

Он принёс пациентке рыбу в особом предмете, который люди называют тарелкой. Этот предмет был плоским, с бортиками, и состоял из глины. Есть из него было непривычно, но лично Октавия привыкла быстро.

— Доброе, — ответила Октавия полусонным голосом.

Песчаный призрак поставил тарелку на пол.

— Как себя чувствуешь? — спросил он, осматривая драконицу, когда та подошла.

— Как обычно… никак, — ответила Октавия, казалось, самым депрессивным голосом, какой только возможен.

— Ну‑ну. Не надо хандрить, а то выздоравливать дольше будешь! — усмехнулся Оазис и аккуратно отодвинул повязку, за которой была серьёзная рана поперёк лба.

Октавия невольно поморщилась. Ей было очень неприятно, когда Оазис менял повязку или осматривал саму рану. Она не могла объяснить это чувство — неприятно, и всё!

— Всё нормально, — сказал он наконец и сдвинул повязку так, чтобы она снова прижимала рану. — Кстати, у нас сегодня новенький! Шторморез угодил в ловушку людей там, наверху, и его притащила родня. Если хочешь, можешь поболтать, а то чего постоянно в своей пещере сидеть?

— Хочу и сижу, — грубо ответила Октавия, но сразу одёрнула себя. — Прости. Я лучше дальше буду сидеть наедине с собой. Я очень хороший собеседник!

Оазис рассмеялся, сдерживая смех, чтобы не разбудить тех, кто ещё спит.

Лекарь всегда просил пациентов обращаться на «ты» и поддерживал любые шутки, даже чёрный юмор. Октавия не очень умела шутить и чаще всего думала, что Песчаный призрак смеётся только, чтобы поднять ей настроение. Сам Оазис тоже часто шутил, и Октавия смеялась, даже если шутки были несмешными для неё, — чтобы просто ответить добром на добро.

— Ладушки, я пошёл. Знаешь, куда принести тарелку.

Оазис, постукивая когтями, покинул пещеру пациентки. Октавия вздохнула, неспешно съела завтрак, взяла тарелку в зубы и пошла по коридору.

Все шесть пещер больничного крыла были связаны коридором с главным залом, где рядами стояли сундуки лекаря, было каменное возвышение, на котором Оазис рассматривал новых пациентов, и куда нужно было приносить тарелки.

Октавия всегда поражалась, как Оазис умудрялся вести дела больничного крыла один. Сам пересчитывал и перекладывал снадобья по сундукам, сам всех осматривал и назначал лечение, даже сам мыл грязные тарелки. Если пациенты предлагали помощь, то лекарь любезно отказывался от неё. Чёрно‑белая фурия лично трижды предлагала помощь, и каждый раз Оазис говорил: «Не надо, спасибо. Я сам справлюсь — я лекарь, ты — пациент и должна отдыхать».

Поставив тарелку на крышку сундуков рядом со стопкой чистых, она увидела фиолетового Штормореза, у которого полностью отсутствовало… как бы выразиться… правое нижнее крыло. Жалкий обрубок на месте, где крыло начиналось, был перевязан.

Дракон поставил свою тарелку на ту, что поставила Октавия, и поздоровался.

— И вам доброе, — ответила она. — Вы тот новенький?

— Да. Я всегда мог избежать ловушки, но… эх, на этот раз не вышло.

— Понятно, — сказала Октавия как можно грустнее, чтобы показать своё сочувствие, а с этим у неё были, мягко говоря, проблемы.

— Угу. Я Ураган, а вы?

— Оу… Октавия.

— Очень приятно, — он оглядел новую знакомую с лап до ушей. — Простите, если вопрос для вас неприятный. А вы гибрид?

Октавия фыркнула. Она навсегда запомнит косые взгляды других драконов из‑за того, что у неё смешанная кровь. Она всю жизнь недоумевала: что в этом такого? Разве любовь не может быть любой? Даже если два сердца принадлежат двум разным видам?..

Октавию передёрнуло. Она кивнула и направилась к себе, понурив голову. Она чувствовала взгляд Урагана в спину, но, как и всегда, проигнорировала. Нужно просто не обращать внимания…

Октавия была детёнышем Дневной фурии и Кристальной фурии — потомка Ночных. Кристальные были разноцветными — точнее, чёрными, но некоторые части тела были цветными. Однако Октавия родилась чёрно‑белой. Больше всего она походила на отца: такое же телосложение, длинные уши, такая же форма крыльев, закрылок и хвостовых плавников. Разве что лапы толще и с гребнем, как у Дневных, вместо шипов.

В большинстве случаев полукровки становились одиночками, ведь их не принимали. Ко всему этому Октавия с самого раннего детства была вынуждена жить одна. Её отец ушёл из семьи, а через год умерла мать. Всю жизнь Ночное Сияние считала отца мерзавцем, но он бросил её с мамой не по своей воле — это выяснилось буквально пару дней назад!

Драконица смогла его простить, но всё ещё странно чувствовала себя рядом с папой. Имя отца — Сердолик, и он уверял, что это пройдёт. На самом деле он был не бесчувственным монстром, а очень добрым драконом. В дочери он души не чаял и навещал в больничном крыле столько, сколько мог.

Помимо отца её навещала Ночная фурия по имени Пепел. Удивительный, по её мнению, дракон: не сломлен, грубой силы против неё не применял, ещё и в больничное крыло принёс… Она уже отблагодарила его, но казалось, что как‑то не так. Каждое слово благодарности из своих уст Октавия считала неискренним.

А когда никто её не навещал, Ночное Сияние занимала себя как могла: либо спала, либо смотрела в окно в одной из стен, за которым на горизонте маячили драконьи силуэты, либо вела диалог сама с собой. Иногда приходил Оазис под предлогом, что нельзя долго унывать, и сам беседовал с ней. В эти моменты Октавии снова было неудобно: у лекаря полно других дел, а он тратит время на неё.

«Когда выпишусь, нужно его отблагодарить как следует!» — дала себе слово Октавия.