Мессия для монстров (джен)

Вэй Усянь был чудовищем. Он знал это и, хотя такая мысль его не радовала, не пытался убедить себя в обратном. Он ел гнилую плоть чудовищ и выполз из пропитанного смрадом ненависти и голода места, где не выжил бы ни один человек; он отомстил, обрекая врагов на такие мучительные смерти, которых, по мнению прежнего Вэй Усяня, не заслуживал даже злейший из них, — только прежний Вэй Усянь еще не понимал, что такое настоящие враги. Он осквернял тела сотнями. И не только тела павших в бою, но и останки давно упокоенных предков: выкапывал их из могил и заставлял их убивать собственную родню.

Даже после того, как он спас уцелевших Вэней из лагеря смерти ордена Цзинь, Вэй Усянь подозревал, что они выносят его присутствие лишь потому, что прежде им довелось жить при Вэнь Жохане. То, с чем Вэнь Жохань только экспериментировал, Вэй Усянь довел до совершенства.

Он был чудовищем, уже почти демоном, и знал об этом. Но он никогда никого не предавал.

Он подвел почти всех: своих наставников, соучеников и учеников на Пристани Лотоса. Брата и сестру. Вэнь Нина и Вэнь Цин. Он сделал все, что мог, но этого оказалось недостаточно.

И все же он сделал все, что мог.

Он никого не вел на смерть намеренно.

До сих пор.

Но теперь за ним шло войско, все праведные ордена объявили его врагом, и ему оставалось лишь уничтожить все, что после его смерти они могли бы объявить его наследием и присвоить. Ведь великим орденам нужны были его знания и умения, пусть даже они не желали оставлять его в живых, чтобы он сам ими пользовался.

Смертей Вэнь Нина и Вэнь Цин ордену Цзинь ни за что не хватило бы, хотя они и пошли на казнь, поверив обещанию, что этого будет достаточно. Вэнь Нин и Вэнь Цин должны были знать: их жертву не примут. Они знали, что ему такая жертва не нужна, но должны были понимать и то, что она ничего не даст. Интересно, они и правда надеялись, что это поможет, или просто слишком устали бороться и хотели, чтобы все наконец закончилось?

Ему оставалось только желать, чтобы и он чувствовал то же самое.

Но разум упорно перебирал возможности.

Кое-что у него все-таки было — в некотором роде и сколько бы он от этого ни открещивался: самозваные ученики Старейшины Илин, едва ли не заполонившие город.

Впрочем, Илин был невелик, и для такого впечатления хватало совсем немногих чужаков. До целой армии им было далеко; будь у них хоть какие-нибудь настоящие умения, их приняли бы в один из многочисленных орденов, набиравших учеников. Но они были здесь и жаждали силы, которая позволила бы им творить столь же кровавую ересь, какую слухи приписывали Старейшине Илин. Они стремились к насилию и крови, через которые Вэй Усянь прошел в разгар войны, тогда как сам он теперь хотел лишь одного: никогда больше этого не пережить.

Именно эти лжеученики, куда больше, чем орден Цзинь, удерживали оставшихся мирных Вэней на горе Луаньцзан. Простые люди могли бы без труда исчезнуть из поля зрения заклинателей, просто вернувшись к обычной жизни. Когда Вэнь Нин и Вэнь Цин ушли, беженцы лишились последних предводителей-заклинателей. Но лжеученики не смотрели на простолюдинов с таким высокомерием, чтобы отвергать саму возможность, что те знают нечто, неизвестное им. В любом, кто пожил на горе Луаньцзан, они увидели бы источник сведений и постарались бы эти сведения добыть, как только представилась бы возможность.

Войско Цзинь шло на гору Луаньцзан за Вэй Усянем, и он не мог уйти: его преследовали бы. Беженцы не могли уйти из-за лжеучеников, и все они умрут.

Или.

Или за время, оставшееся до прихода войска, он мог поменять одних людей на других. Отправить мирных беженцев в Илин — «Вы больше не Вэнь. Вы Вэй. Все до единого — Вэй. Так что, когда спуститесь в Илин, не вздумайте представляться Вэнями» — и предложить всем лжеученикам стать его настоящими учениками, как раз вовремя, чтобы при нападении их всех убили. Зато мирные беженцы останутся в живых. А-Юань останется в живых.

Всего-то и нужно — позвать людей за собой, а потом повести их на смерть. Сознательно предать.

Эту черту он прежде не переступал. Какие бы ужасы ни творил, он никогда не предавал тех, кто искал у него защиты. Но ведь и каждое совершенное им злодеяние когда-то было чем-то, чего он еще ни разу не делал. По крайней мере, на этот раз повторить уже не получится.

Он пригласил их на гору Луаньцзан, чтобы поговорить.

— Я готов научить вас своему методу. Или хотя бы дать вам возможность ему научиться, — честно сказал он.

Само приглашение было предательством: он знал, что скоро на них нападут. Но до тех пор этих людей все равно нужно было удержать на горе, так почему бы заодно не поучить их? Он мог учить их столько, сколько оставалось времени: в конце концов это ничего не изменит. Не зря до него никто не сумел овладеть этим искусством; не зря Вэнь Жохань так ничего и не понял. Его методы не дадут им той силы, которой они жаждали, даже если они выживут и сумеют ими воспользоваться.

— Будет больно, и я не знаю, сколько из вас выживет, если вообще выживет хоть кто-нибудь. А если и выживете — на кону будут и тело, и разум, и душа, — вряд ли вы станете меня благодарить.

Предупреждения, как ни странно, обрадовали и успокоили сборище головорезов, до этого подозрительно косившихся на него и друг на друга. Теперь они ухмылялись и кривили губы, но руки к оружию больше не тянулись. Вэй Усянь прекрасно их понимал. Прежде они недоумевали: почему он, так долго державшийся в стороне, вдруг пригласил всех разом? Слишком уж это походило на ловушку.

Теперь им сказали, что большинство не выживет, а значит, в том, чтобы провести отсев сразу среди всех, был смысл. Каждому здесь было не впервой ставить жизнь на кон, даже когда шансы почти равнялись нулю. Все были уверены, что выживут, ведь до сих пор они пережили все, что выпало на их долю.

— Сейчас вы вольны уйти. Но как только начнется первый урок, никто не пересечет границу, пока он не закончится. Вы либо постигнете призрачный путь, либо станете еще одним призраком горы Луаньцзан.

Они еще долго хорохорились, но не ушел никто. Не из тех это были люди, чтобы отступить из-за одного предупреждения.

— Эта деревня, — он махнул рукой в сторону хижин и осыпающихся стен, где жили уцелевшие Вэни, — оазис жизни и благополучия на горе Луаньцзан. Не надейтесь, что в остальных местах вас ждет столь же радушный прием.

Деревня была не радушнее старой заброшенной гробницы.

Но, говоря, что дальше будет хуже, он не лгал.

— Будь вы поумнее, ушли бы сейчас, а потом попросились бы в ученики к кому-нибудь из выживших.

Это и впрямь было бы разумно: предоставить другим роль подопытных и оценить шансы на выживание с безопасного расстояния. Но стать учеником ученика, а не учиться у самого основателя, каким бы тот ни был, означало сильно потерять в положении. Те, кого собственная безопасность заботила больше, чем слава, наверняка уже затаились где-нибудь в Илине, выжидая, чем все закончится; оставалось надеяться, что они сообразят: мирные люди, которых он отослал, ничему их научить не смогут. А эти будущие ученики едва не облизывались при мысли о том, что смогут завести собственных последователей и получить всю власть, которая с этим связана.

Все они были грубыми людьми с такой репутацией и таким нравом, что ни в один настоящий заклинательский орден их не приняли бы. Убийцы, воры и насильники; садисты, смутьяны и лжецы. Интересно, не случалось ли ему самому отказать кому-нибудь из них в приеме на Пристань Лотоса? Он отогнал эту мысль. Это неважно.

Наверняка они были ничуть не хуже некоторых прославленных глав орденов — только беднее и честнее в том, что касалось собственных преступлений.

Никто не ушел после его предупреждений, никто не попытался в последний миг выскочить, когда он установил защиту, запирая их внутри. Ни у кого не хватило знаний, чтобы распознать магический массив, в который он их завел: тот занимал почти все старое поле редьки.

— Разойдитесь на равном расстоянии друг от друга, чтобы не мешать соседям. Советую отложить оружие или пока запечатать его. Призрачный путь — это не сражения с призраками. Это умение сделать их своими союзниками.

Некоторые даже последовали совету. Большинство — нет. Он сказал себе, что ему все равно. Это не его шиди и шимэй. Не те ученики, которых он учил владеть мечом, стрелять из лука и совершенствоваться на Пристани Лотоса. Тех учеников он защищал. Объяснял, как не покалечиться, а потом следил, чтобы они слушались и не причиняли себе вреда, даже когда увлекались новым уроком и гордились своими успехами. На его занятиях они были в безопасности, но от вторжения Вэней уберечь их он не смог. Теперь все они мертвы. А эти люди отличались от них настолько, насколько вообще могут различаться смертные. Поэтому Вэй Усянь не собирался переживать, если они пострадают из-за собственной глупости. Нужно лишь почаще себе об этом напоминать.

Вэй Усянь достал Тигриную печать Инь и ощутил, как на ней сосредоточилась алчность окружавших его людей. Он почувствовал это еще до того, как напитал силой массив, внутри которого они стояли, — тот самый, которого они не распознали, тот самый, что вызывал Сопереживание.

Он привел массив в действие, оставшись внутри вместе с тридцатью худшими представителями человеческого рода.

Они кричали, метались и чувствовали жизни друг друга — всю боль, ярость и жадность, сделавшие их такими, какие они есть. Тридцать человек — этого было слишком много. Особенно для тех, кто большую часть жизни отказывался заботиться о ком-либо, кроме себя. Настолько много, что в этом потоке оставалось и подобие уединения: Вэй Усянь мог затеряться среди чужих жизней, распахнутых друг другу.

Но Вэй Усянь был старшим учеником ордена Юньмэн Цзян и не раз вел занятия для таких же больших групп. Он не видел жизни этих людей во всех подробностях, как увидел бы, находись с ним в массиве лишь один или двое, зато мог следить за учениками в целом. Видел, кто пытается защититься, цепляясь за подробности, а кто учится скользить по поверхности. Видел и тех, кто уже ломался. Чей разум уже разбился вдребезги, а чей пока оставался твердой, нерасколотой сердцевиной.

Он дал им время, за которое сгорает одна палочка благовоний, чтобы научиться справляться с натиском чувств, воспоминаний и неотвязной нужды. Все это исходило от живых людей, чьи судьбы оказались достаточно схожими, чтобы привести их сюда, в одно время и в одно место. Теперь он знал каждого лучше, чем большинство из них когда-либо знал хоть кто-нибудь, а они, в свою очередь, узнали кое-какие его тайны, которыми он прежде по доброй воле не делился ни с одной душой.

Несколько человек попытались убить друг друга, но Вэй Усянь удерживал их порознь одной лишь энергией обиды. Несколько человек попытались убить себя, но это был их выбор, и он не вмешивался. Они не его шиди. Он не собирался переживать.

Большинство из них уже прежде хотя бы пробовали демонические практики. Заметить это было нетрудно. Только вот в чем дело: Вэй Усянь не был мастером демонического пути, что бы там все ни говорили. От того, что он не практиковал демоническое совершенствование, чудовищем он быть не переставал.

Он создал призрачный путь и овладел им, а разницы, похоже, никто не замечал. Вообще-то это было даже немного обидно. Разница как между бурной рекой и водопадом. Разумеется, ни то ни другое не тихое озеро, но между водой, текущей по горизонтали, и водой, падающей по вертикали, все-таки есть существенное различие. На реках встречаются бурные пороги, а некоторые водопады так низки, что, сорвавшись с них, не погибнешь; точно так же призрачный и демонический пути кое в чем пересекались. Но в конечном счете один позволял выжить, а другой — нет.

Заклинательский мир в целом этой разницы не понимал и твердо намеревался позаботиться о том, чтобы ее не понял никто другой. Если призрачный путь Вэй Усяня не убьет его, как убило бы демоническое совершенствование, они восполнят упущение и убьют его сами. Лань Цижэнь, наверное, считал это добродетелью: никто не должен обладать такой силой. А Цзинь Гуаншань был просто лицемером: никто не должен обладать силой, которой нет у него.

— Пока что вы бродите по мелководью, — произнес он вслух, помогая им сосредоточиться. Внутри массива они должны были чувствовать его намерение. Несколько человек вскрикнули, поняв, что их ждет. — Дальше будет только глубже, а течение — только бурнее.

Затем он снял барьеры, защищавшие поле от призраков горы Луаньцзан, и призраки хлынули внутрь.

Призраки хлынули внутрь, и Вэй Усянь ощутил их гнев и страх, их отчаяние, решимость и смерти. Все это текло сквозь него, словно наводнение, сносящее все на своем пути, — не злое само по себе, но все равно разрушительное, потому что ничем другим быть не могло.

Вэй Усянь давал таким призракам битвы, врагов и цель, и это было все равно что прорыть несколько дополнительных каналов в оросительной сети, которая уже не справлялась с напором воды.

Будь таких каналов больше, они могли бы помочь отвести обиду с горы Луаньцзан.

Что ж, теперь он дал им больше: еще тридцать человек, которые проложат новые русла. Еще тридцать человек, которые почувствуют их боль и поймут ее.

Ну, по крайней мере, двадцать — к этому мгновению. Те, чей разум уже надломило Сопереживание с тридцатью живыми людьми, теперь сломались окончательно. Или умерли.

А те, чей разум остался невредим после соприкосновения с тридцатью, так и не приобрели навыков, необходимых, чтобы справиться с тремя сотнями, тремя тысячами или тридцатью тысячами.

Вэй Усянь не знал, сколько из оставшихся выживет, но пока они были живы. Он по-прежнему защищал их от нападений на тело, однако удары по разуму им и предстояло испытать здесь.

Эти люди прожили несчастные жизни, а потом принялись делать несчастными других; теперь же им пришлось увидеть, сколько в мире страдания, к которому они вообще не имели отношения. Они думали, что призрачный путь Вэй Усяня даст им больше сил, чтобы причинять еще больше горя. Но все было наоборот. Вэй Усянь использовал собственную боль, чтобы отвести часть боли мира и облегчить чужие страдания.

Все это звучало очень самоотверженно — до тех пор, пока он не направлял боль в русло мести, не раскапывал могилы и не обращал родню против родни. Пока не приносил в жертву тридцать живых людей, давая им ровно то, чего они просили, хотя они не понимали — и не могли понять, — о чем на самом деле просят.

Он сказал, что, если они выживут, он примет их в ученики. Он не солгал, но ожидал, что выжившие скорее плюнут ему в лицо, чем поклонятся.

Они были головорезами и считали, что мир уже ненавидит их, но ошибались. Какие бы страшные вещи они ни творили, мир их не ненавидел. Ему не было до них дела — даже настолько, чтобы ненавидеть. Никогда не было и никогда не будет. Сильных мира сего они прежде тоже не заботили. Теперь будут. Очень даже будут, и вся эта забота обернется ненавистью.

Если кто-то из них выживет, то лишь потому, что научится слушать мертвых, заключать с ними союз. А этого не подделать. Достаточно сильный заклинатель, такой как Вэнь Жохань, мог подчинить себе отдельных мертвецов, мог с помощью массивов и талисманов управлять ими, словно куклами, но Вэй Усянь действовал иначе. Он делал мертвых своими союзниками и направлял их так же, как направлял бы живых. А теперь он приглашал этих головорезов вступить в союз… если смогут, если захотят, если их примут.

Сколько людей твердили Вэй Усяню, что его демонические практики еретичны, чудовищны и принесут лишь беды, — но ни один не потрудился достаточно внимательно присмотреться к тому, что он делает, и понять: его призрачный путь вовсе не демонический. Да, Вэй Усянь был чудовищем, но на самом деле он не был демоническим заклинателем. Не в том смысле, какой они в это вкладывали. Ведь в одном они были правы: на демоническом пути не выжить. А на его призрачном — можно.

Духовное совершенствование напоминало озеро: глубокое и потенциально опасное, но спокойное, хорошо изученное, широкое и удобное для плавания. Демоническое совершенствование было подобно водопаду: красивому, шумному и смертоносному. Призрачный путь походил на реку: быструю, полную порогов, подхватывающую неосторожного и влекущую его по уже проложенному руслу. С течением не поборешься, а камней, о которые можно разбиться, предостаточно. И все же по этой реке можно было проплыть. Тому, кто с удобством покачивался на тихой озерной глади, разница между водопадом и рекой могла показаться ничтожной, но для того, кто пытался пережить путешествие, разница между движением по вертикали и по горизонтали была весьма существенной.

Если продолжать сравнение, на призрачном пути хватало порогов, которые вполне можно было счесть небольшими водопадами, а кое-какие водопадами и являлись — это трудно было отрицать. Вэй Усянь сам поражался тому, что до сих пор сумел преодолеть их все и остаться в живых. Но он выжил, он учился и составлял карту бурных вод: водовороты, водяные валы, волны и множество, множество камней. Он наносил их на карту, разбирал опасности по видам и определял, какие навыки нужны, чтобы с ними справиться. И ничто из накопленного им не имело бы смысла для того, кто не знал разницы между рекой и водопадом, между демоническим совершенствованием и призрачным путем; для того, кто полагал, будто вся вода — либо озера, либо водопады, а всякое совершенствование — либо праведное, либо демоническое.

Призрачный путь Вэй Усяня не был демоническим совершенствованием, за которое его принимал весь мир, но учиться ему было еще больнее, а без понимания он оказывался столь же смертоносен. Поэтому здесь, под собственным надзором, Вэй Усянь поставил этих головорезов в такие условия, чтобы они смогли узнать, что такое призрачный путь.

Между тем Тигриная печать Инь была слишком близка к методу Вэнь Жоханя: сила, вырвавшаяся из речных берегов и готовая разбить любого о камни внизу. Вэй Усянь создал ее, пользовался ею, пережил ее действие и ненавидел ее. Пока эти люди пытались справиться с кружащими вокруг полчищами мертвых, он воспользовался случаем и принялся уничтожать Тигриную печать Инь. Он разбил ее на части посреди поля редьки и вернул заключенную в ней обиду горе Луаньцзан. Столь концентрированная энергия обиды осквернила бы любую другую землю, но здесь она могла укрепить духов горы. При некотором везении и осторожности — укрепить тех, кто сам был на грани растворения в чистой обиде. Если удастся вернуть им достаточно сил, чтобы они вновь обрели целостность, смогли рассказать о себе и высказать свои требования, тогда, быть может, они станут достаточно цельными, чтобы обрести покой. Быть может. И здесь, среди вихря призраков, он мог направлять самых сильных из них к еще живым головорезам: не для нападения, а чтобы поделиться своей историей и, возможно, найти хоть какое-то успокоение.

По мере того как живые умирали, Вэй Усянь успокаивал и их духов. Тех, кого он предал, приведя сюда, оказалось легче всего упокоить: сами они не считали себя преданными, потому что никогда не ждали от Старейшины Илин ни защиты, ни доброты. Они знали, на какой риск идут, сделали ставку — и проиграли. Они могли злиться, но понимали свое положение и принимали его.

Большинство учеников погибло, но не все. К тому времени, как он полностью уничтожил Тигриную печать Инь, кое-кто еще оставался в живых. Не он один среди поля мертвецов.

Он не знал точно, сколько времени это заняло. Больше дня. Меньше недели. С помощью энергии обиды он поддерживал их жизнь без еды и воды, но не лечил и не защищал. Многие умерли от ран, которые нанесли себе сами.

Когда он закончил уничтожать Тигриную печать Инь, снова поднял барьеры вокруг поля редьки и отключил массив Сопереживания, в голове стало совсем пусто. И тихо. Внутри и снаружи. Больше никаких криков. Кроме него, на поле оставалось двенадцать живых тел. Трое из них без лекаря уровня Вэнь Цин долго не протянут.

Пятеро, насколько он мог судить, лишились разума и умрут от голода, если не найдется кто-то достаточно заботливый, чтобы кормить их и ухаживать за ними, как за младенцами. Возможно, милосерднее было бы убить их прямо там, где они лежали, но Вэй Усянь не хотел окончательно отказываться от надежды, что сознание к ним вернется. Они могли оказаться сильнее, чем ему казалось. Он не станет бороться за них так, как боролся за Вэнь Нина, но и мешать им не будет.

Четверо. Четверо еще плакали, еще что-то чувствовали, еще сознавали происходящее.

Он оставил всех на поле и отправился в заброшенную хижину, служившую кухней, сварить похлебку из репы.

Развести огонь, нагреть воду, нарезать репу — все это требовало времени, но руки сами помнили привычные движения. Он свистнул, проверяя основные защитные барьеры вокруг горы Луаньцзан, и без всякого удивления ощутил удары по ним. Рано или поздно защиту пробьют, но сейчас у Вэй Усяня были дела поважнее, чем являться по их зову.

Когда похлебка наконец дошла до той степени готовности, при которой ее уже можно было есть, он разлил ее по мискам и понес обратно на поле редьки.

Вернувшись, он застал мужчин на прежнем месте, хотя они успели подползти друг к другу и сбиться в кучку. Вяло мелькнула мысль: не собираются ли они напасть на него все вместе? Даже без золотого ядра его мастерства хватало, чтобы победить в поединке любого заклинателя один на один, да и против всех четверых сразу он дал бы себе больше половины шансов, особенно учитывая, как они измотаны.

Он умудрился не расплескать ни капли похлебки из редьки, которую нес довольно неуклюже. Успех!

А что еще лучше, жались друг к другу уже пятеро. К счастью, он захватил миску и для себя, но сам легче обойдется без еды, а им всем нужны были тепло, питье и пища.

Он раздал миски, и никто в него не плюнул, никто даже не выплеснул еду. Вместо этого они бережно держали грубые деревянные миски, словно те были из тончайшего фарфора, и смотрели на него преданными глазами фанатиков, молящих божество позволить им служить.

Он почти пожалел, что они все не умерли.

Вместо этого он отвел их к деревенским хижинам и попытался выделить каждому отдельный угол и постель. Они кивали, соглашались занять отведенные им комнаты, а потом продолжали ходить за ним всей группой, пока все не оказались в пещере Вэй Усяня, и он был слишком утомлен, чтобы сейчас с этим разбираться. Убивать его они вроде бы не собирались, а всем им нужно было как следует поспать. Он был почти уверен, что один из учеников на самом деле призрак, вселившийся в опустевшее живое тело, но тот выглядел не менее усталым, чем остальные. Поэтому они устроились в пещере все вместе и отдохнули.

Войско заклинателей до утра никуда не денется. Утром он с ним и разберется.

Он проснулся неизвестно сколько часов спустя, когда внешние барьеры наконец пали.

Ученики тоже проснулись. И посмотрели на него, ожидая указаний.

— На нас напали, — объяснил Вэй Усянь. — Цзинь и остальные великие ордена. Им нужна Тигриная печать Инь, которую я уже уничтожил, и еще моя смерть.

— Что ж, — сказал Ян Цян, человек, который купил себе жизнь, помогая Вэням вырезать его прежний орден, — чтобы одолеть заклинателей призрачного пути из ордена Илин Вэй, одних армий им не хватит.

— Сто лет назад, чтобы заточить призраков горы Луаньцзан, понадобились главы всех пяти великих орденов, — сказал Ли Тянько, чьи воспоминания появились в массиве Сопереживания лишь после того, как Вэй Усянь впустил туда призраков горы. — Четверо неподготовленных глав не сумеют повторить их достижение.

— Они не могут сделать с нами ничего такого, чего мы уже не пережили, — сказал У Ган, человек, которого выгоняли даже из разбойничьих шаек за нежелание действовать сообща.

— Это мой дом, — сказал Хуан Цзыжуй, человек, убивший собственную семью в приступе пьяной ярости. — Я его не оставлю.

— Когда я умру, то присоединюсь к своим собратьям на горе, — сказал Чэнь Юнлэ, человек, который бежал от монашеских обетов, прихватив все храмовое золото и перебив по дороге стражу. — Где еще мне будут рады?

И они смотрели на него — на того, кто знал все их грехи, кто увидел и пережил их сам, кто увидел и пережил ужасы тысячи призраков, чьи жизни были еще страшнее, и все же не отступился от решимости жить без сожалений: не отказался от своих нравственных устоев, а лишь крепче держался за принятое решение.

Он был чудовищем среди чудовищ, но не сдавался, даже когда кости были сломаны, а меридианы — пусты и холодны. Его ордену был всего день от роду, в нем состояли пятеро учеников, которым не нашлось места в приличном обществе, и не было никаких сокровищ, кроме знания о том, как действует призрачный путь.

Цзинь же был самым богатым и самым многочисленным из всех орденов, и с ним пришли войска еще дюжины союзников.

И все же.

Когда армии заклинательского мира добрались до их деревушки из разваливающихся хижин, перед ними оказался не один человек, защищающий разношерстную толпу мирных беженцев. Их встретили Старейшина Илин и пятеро учеников.

Забавно было видеть, какой ужас вызвали эти шестеро у предводителей армий. Цзинь Гуаншань утверждал, что Вэй Усянь собирает войско. Утверждал, что Вэй Усянь похитил целую армию заклинателей Вэнь, кровожадных и жестоких. Он убедил праведные ордена напасть на гору Луаньцзан, чтобы защититься от войска, уже готового к вторжению. Но теперь было до смешного ясно: сами они в это не верили. Даже шестеро способных сражаться мужчин — и то больше, чем они ожидали встретить.

Они собрались для бойни и были недовольны, что им грозят хотя бы малейшие трудности. Впрочем, Вэй Усянь отнюдь не собирался ограничиваться малейшими.

Нет, он поднес флейту к губам, извлек долгий, скорбный звук, и на его зов поднялись армии горы Луаньцзан. Они выстроились за его учениками, своими военачальниками, и стали ждать.

Конечно, ученикам было далеко до его опыта, но они научились открываться призрачному пути, и к тому же у каждого имелось золотое ядро для защиты. Большинство этих ядер были крошечными, едва заметными искрами, как и следовало ожидать от бродячих заклинателей, в которых было больше от мошенников, чем от защитников, — но это были золотые ядра. Вэй Усянь займется и их укреплением, если они переживут это столкновение и потом у них найдется время.

Будь он один с кучкой беженцев под защитой, армия смяла бы его. Впереди войско, позади вечно голодная гора Луаньцзан, а между ними — мирные люди, жмущиеся друг к другу в поисках спасения: ему пришлось бы воспользоваться Тигриной печатью Инь, и весьма вероятно, что он потерял бы над ней контроль. Войско захватчиков понесло бы огромные потери, но Вэй Усянь и все, кого он надеялся защитить, погибли бы до последнего.

Однако теперь он был не один и уже не имел столь очевидного уязвимого места. Теперь у него было пятеро учеников, и обороняться не требовалось. Он мог использовать их, они — призрачный путь, а гора Луаньцзан до того, как Вэй Усянь сам сумел оттуда выбраться, убивала каждого, кто на нее ступал.

Великие ордена думали, что знают его: что могут положиться на милосердие Вэй Усяня, что он защитит их даже во время вторжения, хотя сами они и оправдывали это вторжение рассказами о его злодеяниях.

И все-таки он обошелся с ними добрее, чем с собственными учениками: призвав призраков, не стал приводить в действие массив Сопереживания.

Цзинь Гуаншань первым бросился наутек.

Цзян Чэн — последним: что бы ни встало между ними, они все еще были братьями.

— Буду ждать приглашения на следующую конференцию заклинателей, — сказал Вэй Усянь младшему брату. — Можешь адресовать его главе Вэй из ордена Илин Вэй.

Цзян Чэн один раз кивнул и побежал следом за своими учениками, а Вэй Усянь вновь поднял барьеры за их спинами.