Сквозь боль (джен)

Серые капли стекали по стеклу машины, оставляя за собой мокрые следы.

Кросс сидел на заднем сидении и смотрел в пустоту за окном.

В очередной раз его везли в какой-то интернат для проблемных детей.

Парень опустил взгляд на глянцевую листовку, лежащую недалеко от него. "Гармония". Так назывался этот интернат. Лист весь сиял ярко-жёлтыми, приторно-позитивными цветами.

Кросс усмехнулся. Если местное начальство думает, что может залезть в его душу, то оно сильно ошибается. Парень сменил больше десятка интернатов. Его броню, которую он построил за это время, никто не сможет сломать. По крайней мере Кросс убедил себя в этом.

Машина затормозила перед массивными железными воротами. На них красовалась эмблема интерната — уравновешенные весы, стоящие на нежных цветах роз. Что-то в этом символе Кроссу не понравилось, хотя он и не понял, что именно.

Тяжёлые створки перед ними отворились и машина проехала во внутренний двор.

Он был идеально, до безумия ухожен: газон ровный, дорожка чистая, растения невероятно красивые. Родители Кросса сразу же стали вовсю восхищаться порядком и чистотой. Но сам Кросс насторожился.

Это чистота показалась ему стерильной. Во дворе не было ни души. Всë напоминало дорогое кладбище, в котором держали идеальный порядок.

Парень кинул напряженный взгляд на само здание. Это было огромное, внушительное сооружение. Кирпичи на стенах потемнели от сырости. Казалось, что интернат огромной глыбой нависает над Кроссом, готовый в любую секунду безжалостно растерзать новоприбывшего. По спине пробежали мурашки.

Родители подошли к огромным дубовым дверям и парень неохотно последовал за ними, оглядываясь на мёртвый двор.

Они вошли внутрь. Гостиная сияла теплыми приветливыми красками, в воздухе пахло дорогим кофе, мягкие диваны выглядили безупречно. На стенах висели всевозможные пейзажи: поля с наливными колосьями, аллеи с горящими рыжими осенними деревьями, цветущие сады пышных алых роз. Родителей это успокоило, но Кросс лишь ещё больше насторожился.

Обычно его не смущали подобные уютные кабинеты, но сейчас в воздухе витало нечто иное — то, что никак не вязалось с этим местом.

Холод. Пробирающий до костей жуткий холод исходил от стен, завешанных бежевыми обоями.

Он закусил губу. Этот контраст заставил его сердце сжатся. В этом интернате было что-то настолько пугающее, но в то же время неприметное, что парень впервые почувствовал неуверенность перед исправительным заведением.

Родители быстро заполнили какие-то бумаги, сели в машину и уехали.

Стоило дверям за ними захлопнуться, как у Кросса тут же грубо вырвали из рук рюкзак. Глаза парня панически округлились.

На его шее висел золотой кулон-сердце. Покойный друг Кросса отдал ему этот подарок прямо перед смертью.

«Они хотят забрать вообще всё», — вонзилась в голову острой иглой отчаянная мысль.

Защищая последнее, что у него осталось, Кросс попытался спрятать медальон под одежду и стал отчаянно вырываться. Но силы были неравны. Один из надзирателей хладнокровно достал тяжелую дубинку и оглушил парня ударом по затылку.

В глазах потемнело, Кросс еле устоял на ногах. Кулон безжалостно сорвали с шеи, а самого дезориентированного новобранца поволокли к массивной деревянной двери.

Охранник с грохотом распахнул её. За ней оказалась вторая дверь — глухая, тяжелая, железная. Кросса мгновенно пробил сильный озноб.

Тот самый жуткий холод, который он заметил еще в гостиной, волнами исходил из-за этой стальной преграды.

Засов со скрежетом поддался, впуская их внутрь. За дверью тянулся бесконечный пустой коридор. Бетонные стены были усеяны одинаковыми железными створками с узкими окошками — точь-в-точь как в тюрьмах для особо опасных заключенных.

Кросса грубо подвели к одной из камер, отперли замок и с силой толкнули внутрь. Не удержав равновесия на скользком полу, парень полетел ничком.

— Чтобы переоделся к трем часам, — глухо бросил охранник.

Дверь захлопнулась с оглушительным металлическим стуком, отрезая новобранца от остального мира. Кросс с трудом поднялся на локтях. Голова отозвалась резкой, пульсирующей болью.

— Добро пожаловать в «Гармонию», — с горькой усмешкой произнес чей-то тихий, но удивительно уверенный голос.