Ещё один дубль, мистер Рикман? (джен)

Я знал, что завтра 14 января 2016 года я умру.

Я лежал в палате госпиталя Святого Иакова уже семь месяцев, и это были очень тяжёлые месяцы. Очнувшись от забытья, в которое теперь попадал вместо сна, я оглядел больничную палату, что вот-вот станет моим последним приютом. Рима ещё не пришла... Самая значимая женщина моей жизни... Сколько лет мы вместе? Цифры отчаянно ускользали из головы, оставляя лишь белый экран... Мы познакомились в 1965 году в театральном кружке и больше не расставались.

Скоро она придёт и снова будет той самой силой, которая не даёт всему развалиться: будет следить, чтобы я не пропускал процедуры, будет спорить с врачами и уговаривать меня поесть.

Друзья, конечно, постарались превратить эту медицинскую комнату в уютный салон для общения, но запах лекарств и все эти капельницы и провода упрямо напоминали об обратном. Эмма Томпсон... близкая подруга и творческий партнёр первая принесла сюда, в госпиталь торшер, подушки и плед на диван, пытаясь превратить больничный минимализм в слегка захламлённый уголок нашего старого уютного кафе. А сейчас в январе я мог любоваться даже настольной елкой и кормушкой для птиц за окном... мог бы, если бы на это хватило сил.

Тело уже отказывалось слушаться. Рак поджелудочной, обнаруженный после микроинсульта в августе 2015-го... Я в последнее время часто вспоминал отца. Бернард Рикман, маляр и декоратор, ирландский католик. Он умер от рака лёгких, когда мне было восемь. И вот теперь я лежу здесь и умираю от той же болезни, что и он, только поджелудочная вместо лёгких.

Тошнота подкатила к горлу, и одновременно сильная боль скрутила внутренности так, что я старался дышать через раз, чтобы не закричать. Но у меня было ещё одно дело на сегодня...

Когда я очнулся в следующий раз, Рима сидела рядом и смотрела на меня с излишне серьёзным выражением лица. Увидев, что я открыл глаза, жена приподняла уголки губ, обозначая улыбку, и мягко сказала:

— Я принесла то, что ты просил, — она протянула мне палочку тёмно-коричневого цвета с утонченной рукоятью, украшенной едва заметным резным узором, ту самую, с которой я снимался в фильме.

У нас не было детей, и это, наверное, было единственное, о чём я жалел, глядя в серое лондонское небо своей палаты. Но за окном, в социальном отделении для детей, чьи родители не могли оплатить лечение в платных больницах Лондона, жили мои последние маленькие почитатели. Я выходил к ним каждый день, несмотря на боль и слабость, потому что они, конечно, узнали во мне профессора Снейпа из их любимой сказки и смотрели так, как не смотрел ни один зритель за всю сценическую карьеру.

Сегодня я вышел к ним во двор в последний раз и подарил своей любимице — шестилетней Энни свою волшебную палочку. Энни была маленькая, с двумя хвостиками и недоверчивыми глазами.

— Моя мама говорила, что вы — актёр, но я всегда знала, что вы — волшебник! — прошептала она, крепко прижимая к себе мой подарок.

— Завтра я совершу настоящее чудо для всех вас, — пообещал я, глядя в восторженные глаза остальных ребят.

И я собирался сдержать своё обещание. Жаль только, что я не увижу как родители этих детей, простые работяги, вкалывающие на нескольких работах, чтобы как-то справиться с необходимыми тратами, получат каждый на свой счёт внушительную сумму, такую, что у бедняг глаза на лоб полезут. Рима по моей просьбе переведёт деньги завтра. Я оставил завещание и даже подробные распоряжения по поводу своих похорон.

Панихида пройдёт в Церкви Актеров и не будет мрачной: будет звучать вдохновляющая музыка, и присутствующие исполнят песню "The Sun Ain't Gonna Shine Anymore".

Солнце больше не будет светить.

Луна не взойдет на небо.

Слезы всегда застилают глаза,

Когда ты живёшь без любви...

Слово "любовь" поистёрлось в наши дни как старый реквизит, который слишком долго перекладывали с места на место. Мне стало почти смешно, когда я вспомнил о "Всепобеждающей Силе Любви", о которой твердил один мой экранный партнёр в очках-полумесяцах, и всё это звучало красиво, пока он стоял на съёмочной площадке и повторял заученные фразы, глядя в камеру.

Но сейчас, лёжа в этой палате, перед лицом смерти я думал, что любовь — это не сила, которая спасает мир, это просто чувство, которое остаётся с тобой до самого конца. Любовь к женщине, любовь к профессии, любовь к самой жизни — той самой, которая сейчас уходила из меня по капле.

Конечно, я не был готов уйти, но в ожидании момента, когда мой свет погаснет, я чувствовал любопытство актёра, который не знает, какую следующую роль ему предложат. Завтра всё узнаю...

Мне показалось забавным, что моим финальным появлением на экране (пусть только голосом, а не лицом) оказалась роль не очередного харизматичного злодея, но невозмутимой Синей Гусеницы, превращающейся в бабочку. Имя бабочки — Абсолем... Абсолем — Абсолют... Существо, которое знает всё, превращается в само совершенство, в конечную истину. Теперь я видел в этом намёк, что тоже могу стать чем-то новым. Может быть, даже абсолютом.

"Всё меняется. Даже то, что ты считаешь неизменным", — вспомнил я одну из её многозначительных фразочек. Теперь она звучала у меня в голове как подходящая эпитафия.

Вечером я впервые попросил Риму остаться со мной на ночь. Мы не говорили — слова уже не были нужны. Я хотел продлить минуты осознания, но неумолимо соскользнул в привычное забытье — чёрную пустоту, как в перерыв между сценами, когда гаснет свет, и ты ждёшь, когда он включится снова.

И он включился, когда утром четырнадцатого января я очнулся на мгновение только для того, чтобы почувствовать пальцы Римы, сжимающие мою ладонь. Тёплые, живые, такие же, как полвека назад, когда мы впервые взялись за руки в колледже. Я хотел ответить на пожатие — сжать её пальцы как делал это тысячи раз, когда мы шли по улице или сидели в театре, показать, что я здесь, что я ещё дышу, но моя рука не слушалась. Она стала чужой, тяжёлой, ненужной. Я даже не успел испугаться.

А потом наступила темнота.

* * *

Когда я снова открыл глаза, Рима исчезла, и боль, к счастью, исчезла тоже. Вместо них был только белый ослепительный свет без единой тени. Я моргнул, но он не погас.

Тогда я легко встал и огляделся: сначала руки — они больше не дрожали от химиотерапии, потом свой любимый костюм (никакого больничного халата!) — костюм сидел идеально, как в лучшие премьерные вечера. И наконец, вокруг — такие знакомые декорации! Я уже видел их на съёмках: платформа Кингс-Кросс, чистый белый свет, поезд, который никуда не едет.

Это лимбо из последней серии, то самое место, где Гарри встречал Дамблдора в финале. Только тогда там был мальчик, а теперь я стоял на его месте, в своём лучшем костюме-тройке, и чувствовал себя так, будто вышел не на ту сцену.

И как только я подумал о Дамблдоре, он тут же появился. Буквально соткался из света, Майкл Гэмбон в роли Дамблдора, высокий, стремительный, в развевающихся белых одеждах.

Он направился ко мне по платформе, и я заметил, что его ноги при ходьбе не касались пола, словно бы режиссёр сказал ему: "Майкл, давай пограндиознее!"

— Майкл, где мы? Что происходит? Я умер? — обратился я к нему, когда он приблизился на достаточное расстояние.

— Ты, конечно, умер, Алан, — подтвердил он, и в его голосе не было ни капли грусти, только спокойная констатация факта, — но, как видишь, это не конец. Ведь каждый, кто прикоснулся к миру Гарри Поттера, не умирает насовсем, а попадает сюда, на этот призрачный вокзал Кингс-Кросс.

— Ты не Майкл Гэмбон... — задумчиво проговорил я. — И не Дамблдор... Может быть, Вергилий? Только не говори, что ты — Харон, и мне придётся платить за перевоз. Я, кажется, оказался здесь без гроша в кармане.

Дамблдор улыбнулся, просто залучился от счастья в ответ на эту нехитрую шутку.

— Алан, — произнёс он, — я всего лишь скромный аватар Смерти, уполномоченный объяснять, что в этом месте каждый получает выбор. Ты можешь сесть на этот поезд и отправиться дальше, туда, где нет ни ролей, ни зрителей, ни суфлёров. Или можешь вернуться и сыграть ещё одну роль.

— Какую роль? — спросил я, хотя уже догадывался.

Дамблдор улыбнулся ещё шире, и в его глазах мелькнул тот самый хитрый огонёк, которым он обычно встречал Гарри в конце учебного года, перед тем как сообщить что-то неприятное.

— Ты ведь знаешь эту роль лучше, чем любую другую, Алан. Ты играл её десять лет, а теперь можешь вернуться и попробовать сыграть всё заново.

Я ответил ему кривой усмешкой, которой пугал Поттера на уроках зельеварения. Увы, но предложение прожить жизнь Северуса Снейпа не вызвало у меня ответной лучистой радости.

А вот желание выйти на сцену ещё раз возникло очень сильное, острое, живое и требовательное: любой ценой, любую роль, сыграть ещё раз.

Этот Не-Дамблдор, видимо, прочитал мой ответ по моим глазам, и его рука указала на одну-единственную арку выхода с вокзала, за которой не было видно ничего, кроме такого же ярчайшего света.

Я помедлил перед аркой, чувствуя страх, совсем такой же как в моей первой кинороли, в "Крепком орешке", когда координаторы сбросили меня с "небоскрёба" на счёт "раз", хотя обещали на "три". Я летел спиной вниз, не видя, куда лечу, не зная, когда упаду. Страх на моём лице — тот самый, который потом показывали в кинотеатрах по всему миру, был настоящим.

И сейчас, стоя перед этой белой аркой на потустороннем вокзале Кингс-Кросс, я чувствал то же самое: должен был сделать шаг в пустоту, и не знал, когда и где приземлюсь. Но я всегда любил трудные роли.

— Ещё один дубль, мистер Рикман? — сказал я самому себе, и эта фраза неожиданно прозвучала увереннее, чем я ожидал.

Я шагнул в арку, белый свет захлестнул меня с головой, а последнее, что я услышал, был голос, полный мягкой иронии:

— Ты всегда был хорош в импровизации, Алан.

* "Январский человек" — криминальный триллер 1989 года с участием Алана Рикмана