Ещё один дубль, мистер Рикман? (джен)

Я знал, что завтра 14 января 2016 года я умру.

Я лежал в палате госпиталя Святого Иакова уже семь месяцев, и это были очень тяжёлые месяцы. Очнувшись от забытья, в которое теперь попадал вместо сна, я оглядел больничную палату, что вот-вот станет моим последним приютом. Рима ещё не пришла... Самая значимая женщина моей жизни... Сколько лет мы вместе? Цифры отчаянно ускользали из головы, оставляя лишь белый экран... Мы познакомились в 1965 году в театральном кружке и больше не расставались.

Скоро она придёт и снова будет той самой силой, которая не даёт всему развалиться: будет следить, чтобы я не пропускал процедуры, будет спорить с врачами и уговаривать меня поесть.

Друзья, конечно, постарались превратить эту медицинскую комнату в уютный салон для общения, но запах лекарств и все эти капельницы и провода упрямо напоминали об обратном. Эмма Томпсон... близкая подруга и творческий партнёр первая принесла сюда, в госпиталь торшер, подушки и плед на диван, пытаясь превратить больничный минимализм в слегка захламлённый уголок нашего старого уютного кафе. А сейчас в январе я мог любоваться даже настольной елкой и кормушкой для птиц за окном... мог бы, если бы на это хватило сил.

Тело уже отказывалось слушаться. Рак поджелудочной, обнаруженный после микроинсульта в августе 2015-го... Я в последнее время часто вспоминал отца. Бернард Рикман, маляр и декоратор, ирландский католик. Он умер от рака лёгких, когда мне было восемь. И вот теперь я лежу здесь и умираю от той же болезни, что и он, только поджелудочная вместо лёгких.

Тошнота подкатила к горлу, и одновременно сильная боль скрутила внутренности так, что я старался дышать через раз, чтобы не закричать. Но у меня было ещё одно дело на сегодня...

Когда я очнулся в следующий раз, Рима сидела рядом и смотрела на меня с излишне серьёзным выражением лица. Увидев, что я открыл глаза, жена приподняла уголки губ, обозначая улыбку, и мягко сказала:

— Я принесла то, что ты просил, — она протянула мне палочку тёмно-коричневого цвета с утонченной рукоятью, украшенной едва заметным резным узором, ту самую, с которой я снимался в фильме.

У нас не было детей, и это, наверное, было единственное, о чём я жалел, глядя в серое лондонское небо своей палаты. Но за окном, в социальном отделении для детей, чьи родители не могли оплатить лечение в платных больницах Лондона, жили мои последние маленькие почитатели. Я выходил к ним каждый день, несмотря на боль и слабость, потому что они, конечно, узнали во мне профессора Снейпа из их любимой сказки и смотрели так, как не смотрел ни один зритель за всю сценическую карьеру.

Сегодня я вышел к ним во двор в последний раз и подарил своей любимице — шестилетней Энни свою волшебную палочку. Энни была маленькая, с двумя хвостиками и недоверчивыми глазами.

— Моя мама говорила, что вы — актёр, но я всегда знала, что вы — волшебник! — прошептала она, крепко прижимая к себе мой подарок.

— Завтра я совершу настоящее чудо для всех вас, — пообещал я, глядя в восторженные глаза остальных ребят.

И я собирался сдержать своё обещание. Жаль только, что я не увижу как родители этих детей, простые работяги, вкалывающие на нескольких работах, чтобы как-то справиться с необходимыми тратами, получат каждый на свой счёт внушительную сумму, такую, что у бедняг глаза на лоб полезут. Рима по моей просьбе переведёт деньги завтра. Я оставил завещание и даже подробные распоряжения по поводу своих похорон.

Панихида пройдёт в Церкви Актеров и не будет мрачной: будет звучать вдохновляющая музыка, и присутствующие исполнят песню "The Sun Ain't Gonna Shine Anymore".

Солнце больше не будет светить.

Луна не взойдет на небо.

Слезы всегда застилают глаза,

Когда ты живёшь без любви...

Слово "любовь" поистёрлось в наши дни как старый реквизит, который слишком долго перекладывали с места на место. Мне стало почти смешно, когда я вспомнил о "Всепобеждающей Силе Любви", о которой твердил один мой экранный партнёр в очках-полумесяцах, и всё это звучало красиво, пока он стоял на съёмочной площадке и повторял заученные фразы, глядя в камеру.

Но сейчас, лёжа в этой палате, перед лицом смерти я думал, что любовь — это не сила, которая спасает мир, это просто чувство, которое остаётся с тобой до самого конца. Любовь к женщине, любовь к профессии, любовь к самой жизни — той самой, которая сейчас уходила из меня по капле.

Конечно, я не был готов уйти, но в ожидании момента, когда мой свет погаснет, я чувствовал любопытство актёра, который не знает, какую следующую роль ему предложат. Завтра всё узнаю...

Мне показалось забавным, что моим финальным появлением на экране (пусть только голосом, а не лицом) оказалась роль не очередного харизматичного злодея, но невозмутимой Синей Гусеницы, превращающейся в бабочку. Имя бабочки — Абсолем... Абсолем — Абсолют... Существо, которое знает всё, превращается в само совершенство, в конечную истину. Теперь я видел в этом намёк, что тоже могу стать чем-то новым. Может быть, даже абсолютом.

"Всё меняется. Даже то, что ты считаешь неизменным", — вспомнил я одну из её многозначительных фразочек. Теперь она звучала у меня в голове как подходящая эпитафия.

Вечером я впервые попросил Риму остаться со мной на ночь. Мы не говорили — слова уже не были нужны. Я хотел продлить минуты осознания, но неумолимо соскользнул в привычное забытье — чёрную пустоту, как в перерыв между сценами, когда гаснет свет, и ты ждёшь, когда он включится снова.

И он включился, когда утром четырнадцатого января я очнулся на мгновение только для того, чтобы почувствовать пальцы Римы, сжимающие мою ладонь. Тёплые, живые, такие же, как полвека назад, когда мы впервые взялись за руки в колледже. Я хотел ответить на пожатие — сжать её пальцы как делал это тысячи раз, когда мы шли по улице или сидели в театре, показать, что я здесь, что я ещё дышу, но моя рука не слушалась. Она стала чужой, тяжёлой, ненужной. Я даже не успел испугаться.

А потом наступила темнота.

* * *

Когда я снова открыл глаза, Рима исчезла, и боль, к счастью, исчезла тоже. Вместо них был только белый ослепительный свет без единой тени. Я моргнул, но он не погас.

Тогда я легко встал и огляделся: сначала руки — они больше не дрожали от химиотерапии, потом свой любимый костюм (никакого больничного халата!) — костюм сидел идеально, как в лучшие премьерные вечера. И наконец, вокруг — такие знакомые декорации! Я уже видел их на съёмках: платформа Кингс-Кросс, чистый белый свет, поезд, который никуда не едет.

Это лимбо из последней серии, то самое место, где Гарри встречал Дамблдора в финале. Только тогда там был мальчик, а теперь я стоял на его месте, в своём лучшем костюме-тройке, и чувствовал себя так, будто вышел не на ту сцену.

И как только я подумал о Дамблдоре, он тут же появился. Буквально соткался из света, Майкл Гэмбон в роли Дамблдора, высокий, стремительный, в развевающихся белых одеждах.

Он направился ко мне по платформе, и я заметил, что его ноги при ходьбе не касались пола, словно бы режиссёр сказал ему: "Майкл, давай пограндиознее!"

— Майкл, где мы? Что происходит? Я умер? — обратился я к нему, когда он приблизился на достаточное расстояние.

— Ты, конечно, умер, Алан, — подтвердил он, и в его голосе не было ни капли грусти, только спокойная констатация факта, — но, как видишь, это не конец. Ведь каждый, кто прикоснулся к миру Гарри Поттера, не умирает насовсем, а попадает сюда, на этот призрачный вокзал Кингс-Кросс.

— Ты не Майкл Гэмбон... — задумчиво проговорил я. — И не Дамблдор... Может быть, Вергилий? Только не говори, что ты — Харон, и мне придётся платить за перевоз. Я, кажется, оказался здесь без гроша в кармане.

Дамблдор улыбнулся, просто залучился от счастья в ответ на эту нехитрую шутку.

— Алан, — произнёс он, — я всего лишь скромный аватар Смерти, уполномоченный объяснять, что в этом месте каждый получает выбор. Ты можешь сесть на этот поезд и отправиться дальше, туда, где нет ни ролей, ни зрителей, ни суфлёров. Или можешь вернуться и сыграть ещё одну роль.

— Какую роль? — спросил я, хотя уже догадывался.

Дамблдор улыбнулся ещё шире, и в его глазах мелькнул тот самый хитрый огонёк, которым он обычно встречал Гарри в конце учебного года, перед тем как сообщить что-то неприятное.

— Ты ведь знаешь эту роль лучше, чем любую другую, Алан. Ты играл её десять лет, а теперь можешь вернуться и попробовать сыграть всё заново.

Я ответил ему кривой усмешкой, которой пугал Поттера на уроках зельеварения. Увы, но предложение прожить жизнь Северуса Снейпа не вызвало у меня ответной лучистой радости.

А вот желание выйти на сцену ещё раз возникло очень сильное, острое, живое и требовательное: любой ценой, любую роль, сыграть ещё раз.

Этот Не-Дамблдор, видимо, прочитал мой ответ по моим глазам, и его рука указала на одну-единственную арку выхода с вокзала, за которой не было видно ничего, кроме такого же ярчайшего света.

Я помедлил перед аркой, чувствуя страх, совсем такой же как в моей первой кинороли, в "Крепком орешке", когда координаторы сбросили меня с "небоскрёба" на счёт "раз", хотя обещали на "три". Я летел спиной вниз, не видя, куда лечу, не зная, когда упаду. Страх на моём лице — тот самый, который потом показывали в кинотеатрах по всему миру, был настоящим.

И сейчас, стоя перед этой белой аркой на потустороннем вокзале Кингс-Кросс, я чувствал то же самое: должен был сделать шаг в пустоту, и не знал, когда и где приземлюсь. Но я всегда любил трудные роли.

— Ещё один дубль, мистер Рикман? — сказал я самому себе, и эта фраза неожиданно прозвучала увереннее, чем я ожидал.

Я шагнул в арку, белый свет захлестнул меня с головой, а последнее, что я услышал, был голос, полный мягкой иронии:

— Ты всегда был хорош в импровизации, Алан.

* "Январский человек" — криминальный триллер 1989 года с участием Алана Рикмана

Я думал, что сыграл достаточно ролей, чтобы знать, как начинается спектакль. Но этот начался с кулака, летящего мне в лицо.

Тяжёлый, с острыми костяшками кулак, запах табака и дешёвого виски, хруст в носу, острая боль и вкус солоноватой крови во рту. Я не успел ничего понять, как второй удар отправил меня в стену. Как-то слишком легко отлетев в угол, я понял выражение "дух вышибло": сделать следующий вдох не было никакой возможности, перед глазами замерцало.

Пьяный голос в тумане прохрипел: "Выродок. Весь в тебя, Эйлин", — прежде, чем наступила темнота.

* * *

"Второй раз умирать было больнее, чем в первый" — подумал я, открывая глаза в ослепительной белизне призрачной платформы. — Смерть в Лондоне была тихой и тёплой, а эта вторая оказалась грубой, грязной и очень быстрой.

Я огляделся: поезда больше не было. Только рельсы, уходящие в молочную даль, и пустые скамейки. Дамблдор тоже исчез — не соткался, не появился, его просто не было, и даже тишина вокзала казалась теперь не успокаивающей, а насмешливой.

— Ну, — сказал я в пустоту, — выбор сделан, а значит уехать больше нельзя. Только вернуться.

Я прошелся по перрону и опустился на скамью, попутно ощупывая себя и проверяя, цел ли нос. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировала боль, но здесь, в этом лимбе, она была лишь воспоминанием.

Где-то в глубине сознания мелькнул образ Римы: как она смотрит на меня с тревогой, которую я привык видеть в её глазах последние месяцы, а потом мысль о том, что она, наверное, сейчас в нашем доме, одна, и я не могу ей сказать, что снова жив... и снова мёртв.

— Ну что ж, — сказал я с изрядной долей самоиронии, словно бы комментировал провальный дубль, — первый заход не удался. Контакт с партнёром вышел не очень. Попробуем заново, но сначала анализ ситуации.

Я начал прокручивать в памяти тот короткий эпизод, который успел пережить. Вспышка света, и сразу — удар, боль. "Вот, черт! Я не соглашался играть в тупом боевике!" — всколыхнулась ярость, которую я подавил усилием воли. Буду думать конструктивно, ведь кое-какие выводы из первой быстрой сцены всё же сделать можно.

Первое: я оказался в теле Северуса-ребёнка, судя по худобе тельца, ещё до Хогвартса.

Второе: пьяный идиот, встретивший меня кулаком, по всей видимости — мой новый отец Тобиас Снейп. Я знал это имя из книг и фильмов.

Третье: судя по фразе, которую я успел услышать перед тем, как всё погасло, в комнате присутствовала и мать Снейпа — Эйлин.

Я походил по платформе, заглянул в ту самую арку, из которой только что вышел. За ней — тот же белый свет, без намёка на что-то ещё. Выбора не было. Только обратно. Я постоял, собираясь с мыслями, и понял, что моя первая попытка провалилась не потому, что я был слаб, а потому, что я был не готов.

— Ладно, во втором дубле учту ошибки. Не дам себя убить в первые три секунды, — сказал я сам себе. — Сразу пригнусь, как только окажусь там.

* * *

Я выдохнул, шагнул в арку — и сразу же, не дожидаясь удара, ушёл в перекат. Тело среагировало раньше, чем я успел что-то разобрать. Я кувыркнулся вправо, и мимо моего уха просвистел кулак. Тобиас, потерявший равновесие, шатнулся вперёд, зацепился ногой за стул, грязно выругался и рухнул всем весом на пол. Удар был глухим, и он так и остался лежать как упал.

— Надеюсь, он не сломал себе шею, — подумал я, хотя с трудом сдерживал желание пнуть его ногой. — Мне всё же не нужен труп в первой же сцене. Это плохой тон для начала сезона.

Но Тобиас дышал, значит, просто потерял сознание. Такое развитие событий устраивало меня куда больше, чем в первом эпизоде, и в голове даже победно зазвучала строчка из глупой песенки, которую напевал Брюс Уиллис в перерывах между сценами "Крепкого орешка".

Вот так выходят в дамки простые пешки,

Но только те, у кого крепкие орешки!

И тут в углу комнаты там, где грязно-серые обои свисали полуоборванными клоками, всхлипнула женщина. Маленькая, сгорбленная, она сжалась в комок, обхватив колени руками. Её лицо было повёрнуто в мою сторону, но взгляд, казалось, смотрел сквозь. Под левым глазом её расползался синяк, волосы были спутанные, платье мятое, вся она была какая-то обесточенная, без единой искры.

Я огляделся вокруг. Дом был охвачен той же апатией, что и его хозяйка. Грязная посуда на столе, облупившаяся краска на подоконнике, прогнившие доски на полу.

Я вспомнил свой дом в Хаммерсмите — тоже небольшой и тесный, а позже, после смерти отца, муниципальный совет переселил нас в совсем уж скромное жильё в рабочем районе, недалеко от тюрьмы "Уормвуд-Скрабс", где мать одна поднимала четверых детей, но и там мы жили счастливо, несмотря на стеснённые условия и строгую дисциплину (где действовало правило "детей должно быть видно, но не слышно"), а здесь — только гниль и ненависть.

Я снова перевёл взгляд на Эйлин, не зная, что ей сказать или сделать, но она сама уже поднялась, и не глядя на меня, прошла в другую комнату, плотно закрыв за собой дверь.

А я сел на единственный целый стул в этой обшарпанной комнате, и уставился на свои новые пальцы — такие тонкие, такие детские, с обкусанными ногтями. В голове крутились обрывки мыслей: Рима, больница, белый свет, Дамблдор и мои скачки из жизни в посмертие.

— Рима, — позвал я тихо, но это имя прозвучало чужеродно в доме, где меня звали Северусом, а не Аланом.

Я понял, что этот сценарий мне совсем не нравится. Я не хотел быть Северусом Снейпом, я хотел быть Аланом Рикманом, который идёт по лондонской улице в своём костюме, который пьёт кофе утром и читает газету. Но этого больше не было. И я должен был что-то делать, что-то, что изменило бы эту неприятную реальность, что меня окружала, но пока я мог только попытаться выжить в этом мире, где даже воздух казался чужим.

— Ну что ж, ничего не поделаешь, — сказал я, наконец, вставая, — давайте посмотрим, что у вас тут в сценарии дальше.

* * *

Я поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице в комнату, которую определил как свою, хотя она мало походила на детскую. Эта убогая комнатушка встретила меня запахом сырости и пыли, что въелась в обои. Окно было занавешено рваной тряпкой, на узкой кровати был продавленный матрас без какого-либо постельного белья. Обои здесь тоже, как и на первом этаже отслаивались и свисали как перья старой больной птицы, а в углах висела паутина.

Меня передёрнуло от брезгливости.

У стены стоял платяной шкаф с отломанной ручкой, и когда я приоткрыл его, то имел счастье лицезреть лишь один старый ботинок с оторванной подмёткой и обшарпанную черную мужскую куртку, в которой моя нынешняя худенькая фигурка могла бы утонуть. Никакой другой одежды не было, кроме того, что было надето на мне.

Я опустил глаза и впервые по-настоящему рассмотрел свой наряд. Штаны висели мешком, болтаясь на тощих бёдрах, и были заштопаны в нескольких местах грубыми стежками, похожими на шрамы. Ботинки, когда-то, наверное, чёрные, теперь были серыми от грязи, с подмётками, которые отставали от подошвы. Но хуже всего была какая-то женская блузка с жабо и кружевами на манжетах вместо рубашки. Эта блузка в её лучшие времена, конечно, могла бы стать частью моего костюма для роли Людовика XIV в "Версальском романе". На сцене, при свете софитов, в окружении бархата и позолоты, эти кружева выглядели бы уместно. Здесь же, в тупике Прядильщиков, на тощем мальчишечьем теле, да ещё заляпанные кровью, они превращались в насмешку.

Я вспомнил, как в прошлой жизни мог зайти в любой бутик на Сэвил-Роу и выбрать костюм, который сидел на мне как влитой. Как я любил запах новой шерсти, как перебирал пуговицы, как заказывал подгонку по фигуре. Я мог часами выбирать пальто или галстук, потому что каждая деталь имела значение. О моём любимом шоппинге можно было смело забыть на десятилетие как минимум.

Мне захотелось содрать с себя эту чужую одежду, выбросить всё, сжечь, но я понимал, что выбора нет. Пока я не найду другую одежду, эта останется моей униформой.

Я лёг на кровать, ёжась от брезгливости, и уставился в потолок. Я думал о том, что завтра нужно будет встать и что-то делать. Искать еду, воду, одежду. Найти работу.

Наивный! Если мне около десяти лет, то сейчас на дворе семидесятые, и в этом рабочем посёлке даже взрослые здоровые мужчины с мозолистыми руками не в силах были найти даже временный заработок. А я всего лишь тощий мальчишка в одежде, которая делала меня похожим на ряженого. Кто бы взял меня на работу?

Сон не шёл. Где-то капал кран, и капли падали в раковину с интервалом в пять секунд — кап, кап, кап. Я заставил себя расслабиться, и когда это мне удалось, вдруг почувствовал странное тепло. Оно шло изнутри, как будто кто-то включил внутри меня маленькую печку. Тепло прокатилось по всему телу, ненадолго останавливаясь в местах ссадин и синяков. В разбитых коленках тепло сменилось приятным покалыванием, а потом лёгким холодком.

Это была магия. Магия тела, которая чинила меня изнутри. И не только заживление коленок — это было что-то большее: бесподобно приятное чувство радости, эйфории, блаженства, избавление от боли и уверенность в своём всемогуществе. "Всё у меня получится!" — подумал я перед тем как провалиться в здоровый сон.

* * *

Под утро, когда небо за окном начало сереть, я, совершенно бодрый и полный необоснованного оптимизма, отправился на поиски ванной, которая располагалась на первом этаже рядом с кухней.

Кран в этой грязной комнатке капал с тем же упрямством, что и ночью, но когда я повернул его, из него вырвался только сухой хрип, несколько мутных капель и всё. Воды не было. Я постоял, глядя на пустую раковину, и понял, что мне нечем даже умыться.

Из комнаты донеслось бормотание Тобиаса, потом грохот — он, видимо, упал, пытаясь встать. Через минуту он вышел, взглянул на меня мутными глазами и бросил:

— Чего уставился, щенок? Убирайся в свою комнату, пока я не вправил тебе мозги!

Он говорил это сегодня без злобы, как-то даже дежурно, словно вместо приветствия, и добавив:

— Твоя мать ведьма, а ты — её выродок. Оба вы ненормальные! — вышел, хлопнув дверью.

Я выждал немного времени и тоже вышел на улицу, прочь из этого дома.

Тупик Прядильщиков встретил меня серым утром. Дом Снейпов действительно стоял последним в ряду таких же жалких домов, и за ним тянулся пустырь с чахлой травой. Окна многих других домов были заколочены, палисадники заросли бурьяном. Где-то вдалеке гудела ткацкая фабрика, и этот гул был таким же монотонным, как капающий кран. Я подумал, что если бы был режиссёром этого фильма, то не выбрал бы подобную локацию для съёмок — уж слишком уныло, слишком депрессивно, даже для драмы.

Пройдя немного по посёлку, я вспомнил, что в книгах Снейп встречался с Лили у озера и решил найти его, чтобы умыться и отстирать кровь с одежды.

Довольно быстро найдя тропинку, которая вела к озеру, я остановился на обрывистом берегу, глядя на тёмную воду, которая казалась неподвижной, как старое зеркало. Тот самый дуб, под которым сидели юные Северус и Лили в трогательных воспоминаниях взрослого Снейпа, рос на крутом берегу, раскидистый и корявый, но я даже не удивился такому соответствию, меня более заботило как найти удобный спуск к воде. Я уже хотел разуться и аккуратно спускаться с обрыва, когда услышал сзади свист.

— Эй, смотрите, какая кукла!

Я обернулся. Четверо подростков, чуть старше меня, с грязными лицами и наглыми глазами приближались с явным желанием самоутвердиться за мой счёт. Один из них, рыжий и веснушчатый, ткнул пальцем в мою сторону и заржал:

— Опять этот Снейп в девчачьей кофточке!

— А мамкину юбку чего не надел, забыл? — подхватил другой, и они начали окружать меня, смыкая кольцо.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна раздражения с которой я когда-то отшивал назойливых журналистов, но эта шпана была куда опаснее, чем бесцеремонные представители прессы в моей прежней жизни. Я попытался шагнуть в сторону, но рыжий сильно толкнул меня в плечо, и я поскользнулся на мокрой траве, а затем кто-то поддел меня ногой сзади, и вот я уже лечу с обрыва, не успев даже вскрикнуть.

Падение было стремительным, почти мгновенным — мир перевернулся, и я успел только заметить мелькнувшее надо мной безучастное небо. Это было быстрее, чем тот полёт с муляжа небоскрёба в "Крепком орешке". Здесь не было ни секунды на раздумья, только удар и сразу холод.

Ледяная вода тут же потянула вниз, закручивая в каком-то сильном водовороте. Я попытался выгрести, но тонкие и слабые руки не справлялись. Я открыл рот, чтобы запоздало крикнуть, но в рот хлынула вода, и я понял, что тону, что это снова конец.

Наступила темнота.

И снова белый свет. И снова пустой вокзал Кингс-Кросс, где царила тишина и одиночество. Я снова стоял на платформе и тяжело дышал, пытаясь унять дрожь, которая не проходила, потому что только что был холод, вода и всепоглощающая беспомощность.

Не дав себе времени на истерику, обдумывание и анализ ситуации, я с каким-то остервенением бросился обратно в белую арку, чтобы на адреналине отыграть свой третий дубль.

* * *

— Чего уставился, щенок? Убирайся в свою комнату, пока я не вправил тебе мозги!

В этот раз я, видимо, не сумел скрыть свою ярость, так как вторая реплика новоявленного папаши изменилась:

— Хватит смотреть на меня своими бесовскими глазами! — Тобиас отступил от меня подальше и чуть быстрее, чем в первый раз выскочил за дверь.

Я не последовал за ним, а отправился на маленькую захламлённую кухню.

Найдя тупые ножницы в ящике кухонного стола, сразу принялся за дело, не раздумывая. Штаны, подвёрнутые "на вырост" в несколько раз, я обрезал по своей длине, оставив необработанный край, который в моей собственной жизни мог бы сойти за дизайнерскую фишку.

— Что за черт, — бормотал я, скручивая отрезанную ткань в подобие пояса и провздевая её в шлевки штанов. — Эйлин, зачем ты одеваешь пацана в то, что выглядит как мишень для любой местной шпаны? Это же прямая провокация.

И я продолжил резать. Ножницы скрипели, безбожно тупили, но я упрямо кромсал кружева, срезал жабо, обрывал лишние оборки, пока блузка не стала похожа на что-то мужское, грубое и без претензий.

Закончив, я надел эту импровизированную рубашку, поправил её и посмотрел на себя в мутное оконное стекло. Уже лучше, не идеально, но хотя бы не бомж и не кукла.

— Ну что ж, — усмехнулся я, — если у тебя нет костюма, сделай его сам.

Эйлин по-прежнему молчала за своей дверью, и я не стал её беспокоить, а вышел на улицу и пошёл по посёлку, но теперь уже не к озеру, а просто куда глаза глядят.

Когда моему взору открылась смутно знакомая площадка с качелями — обрадовался, потому что уже знал, кого там встречу.

Рыжая девочка раскачивалась на качелях, и, как только увидела меня, спрыгнула на землю, даже не дав им остановиться. Она парила в воздухе чуть дольше, чем того позволяли законы физики, и звонко рассмеялась, плавно опустившись на землю.

Вторая девочка, чуть старше и серьёзнее, стояла поодаль, прижав руки к лицу, и смотрела на выходку первой с тревогой, которую та, казалось, не замечала.

— Лили! Ты можешь расшибиться! — голос её сорвался на высокую ноту, и в нём был естественный испуг, который чувствует старшая сестра, когда младшая делает что-то, что кажется ей безумным и опасным.

Я подошёл ближе: это точно были сёстры Эванс — девочки были точными копиями актрис, сыгравших их в фильме, но в голове моей уже возникла и другая ассоциация: две сестры, две судьбы. Одна живёт сердцем — рисковая, вспыльчивая, ищущая ярких эмоций. Другая — головой: терпеливая, практичная, готовая жертвовать собой ради порядка.

Сёстры Эванс были словно сёстры Дэшвуд — Элинор и Марианна из фильма "Разум и чувства".

— Северус! — воскликнула Лили, подбегая ко мне. — Я думала, ты не придёшь! Смотри, что я умею!

Она протянула руку, и сорванный жёлтый одуванчик, который она держала в руке, вдруг распустился, превратившись в маленького мотылька с жёлтыми крылышками.

— Здорово, — сказал я ровно, без энтузиазма, внутри у меня не было того восторга, которого она, видимо, ждала.

Мне было не до бабочек — я чувствовал, как пустой желудок сводит судорогой, а одежда, в которой я пришёл, висела на мне как тряпка, напоминая о том, что я здесь не для игр.

Я перевёл взгляд на Петунию, которая, по всей видимости, ожидала от меня любой грубости и непредсказуемых выходок. Её лицо было красным от злости, и она явно собиралась что-то сказать, но я опередил её.

— Петуния, я хотел извиниться перед тобой. В прошлом я вёл себя безобразно. Ты была права, когда беспокоилась о Лили. И я не хотел тебя обидеть.

Я с трудом договорил эту фразу. Не потому, что мне было тяжело извиняться, а потому, что из моего горла вырывались звуки, которых я не узнавал. Тонкий, срывающийся голос десятилетнего мальчишки, который ещё не научился управлять своим дыханием. Я внутренне скривился, поражённый тем, насколько чужим он был. Этот голос не имел ничего общего с тем низким, бархатным баритоном, который я носил с собой всю взрослую жизнь — тем самым, который позже назовут "идеальным" и будут узнавать из тысячи.

Этот новый голосок никого бы не смог убедить, не смог бы заставить слушать, поверить. Я больше не был тем человеком, который мог произнести фразу так, что комната, сцена, школа магии замирала. Мой взрослый голос — тот, низкий, с хрипотцой и паузами, которые я научился держать, был результатом долгих лет работы: травма нижней челюсти в детстве, бесконечные упражнения в театральной академии. Я превратил этот дефект в свою силу, научился растягивать гласные, делать паузы там, где их не было, и ввинчивать в слова угрозу или иронию.

Я сделал глубокий вдох: "Ну, что ж, мне предстояло научиться управлять своим голосом заново."

Петуния тем временем смотрела на меня, потрясённая моим извинением, и я увидел, как напряжение в её плечах слегка ослабло.

Лили же, напротив, нахмурилась, не понимая, почему я обращаюсь к её сестре, а не к ней: она схватила меня за рукав.

— Зачем ты с ней говоришь? — спросила она, и в её голосе послышались капризные нотки. — А как же я? Это же я особенная!

Я мягко высвободил руку и посмотрел на неё с отработанной вежливой отстранённостью, с которой общался с назойливыми фанатами на премьерах.

— Лили, — сказал я, — сейчас мне нужно поговорить с Петунией.

Лили надулась и отошла к качелям, всем видом показывая, что она обижена.

Петуния подошла ближе, с подозрением оглядывая мою обрезанную блузу и неровные штаны, и спросила:

— Чего тебе от меня нужно?

— Я в безвыходной ситуации, — сказал я, пытаясь сделать свой новый звонкий голос ниже и убедительнее. — Дома нет еды, нет воды, отец — алкоголик. Мне нужна работа. Любая. Я могу прополоть грядки, починить забор, принести дрова. Я не прошу милостыню, я прошу работу.

И я знал, что это был правильный шаг — обратиться не к Лили, а к Петунии, к той, кто действительно могла понять, что такое страх и ответственность.

Петуния уставилась на меня с недоверием. Она явно ожидала подвоха.

— Почему ты просишь именно меня? — спросила она, прищурившись.

— Потому что ты взрослее, — сказал я. — Ты понимаешь, что мне нужна не игра, а помощь. Ты можешь поговорить с родителями, объяснить им, что я могу быть полезным.

Петуния замялась, и я увидел, как её лицо смягчилось — только чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы понять, что я попал в точку. Она была практичной, и она видела, что я не вру.

Лили, наконец, заметила, что наш разговор зашёл слишком далеко без её участия. Она снова подбежала к нам и, встав между мной и Петунией, упёрла руки в бока, как маленькая фурия.

— Вы что, секретничаете? — спросила она, и в её голосе послышалась обида за то, что я не восторгаюсь, что смотрю на Петунию, а не на неё. — Хотите сговориться против меня?

Она переводила взгляд с меня на Петунию и обратно с выражением потерянной принцессы.

Петуния вздохнула и покачала головой, глядя на сестру. Она шагнула вперёд, и попыталась объяснить сестре ситуацию:

— Лили, он просто хотел поговорить. Никто не пытается тебя обидеть.

Ещё мгновение Лили стояла, глядя на нас, а потом развернулась и побежала прочь, к своему дому, не оглядываясь.

— Ты просто завидуешь, потому что у тебя ничего не получается, а у меня — да! — кричала она на ходу.

Петуния кивнула мне головой, чтобы следовал за ней, и пошла за сестрой так быстро, что я едва поспевал за ней в своих неудобных разваливающихся на ходу ботинках. Когда мы подошли к калитке, она остановилась и повернулась ко мне, глядя прямо в глаза.

— Ты должен говорить правду. Отец не любит, когда ему лгут. Скажем, что ты из бедной семьи, он поймёт.

Я кивнул, и мы вошли в дом.

Только что, впервые встретив сестёр Эванс, я мысленно сравнил Петунию с Элинор Дэшвуд — старшей сестрой из "Разума и чувств", которую играла Эмма Томпсон. Та же сдержанность, та же практичность, та же готовность жертвовать собой ради семьи. А теперь я посмотрел на её отца, и сразу понял, что мой план сработает, так как передо мной был живой портрет Хью Лори — актёра, который играл в том же самом фильме мистера Палмера.

Мистер Эванс, на первый взгляд, был типичный английский джентльмен: немного сноб, с виду равнодушный и склонный к саркастичным замечаниям, что читалось по острым чертам лица и лёгкой усмешке в уголках губ. Но физическое сходство с моим приятелем и коллегой Лори обещало мне, что за этой слегка циничной маской скрывается порядочный, внимательный и по-настоящему заботливый человек — особенно когда дело доходит до помощи близким.

Петуния шагнула вперёд, и уверенно обратилась к отцу, который тоже уже несколько секунд внимательно нас разглядывал, оторвавшись от утренней газеты.

— Папа, это Северус. Он живёт рядом, и ему нужна помощь.

Я подошёл ближе, и вступил со своей репликой, стараясь добавить в свой детский голосок убедительности, силы и правды.

— Мистер Эванс, я не хочу вас беспокоить, но я не ел уже несколько дней. Мой отец... он пьёт. И бьёт мою мать. Я могу делать любую работу по дому, что вы скажете. Я просто прошу еды и, если можно, немного старой одежды.

Мистер Эванс молчал, глядя на меня, и я видел, как его лицо меняется — от удивления к пониманию. Он перевёл взгляд на Петунию, и та кивнула, подтверждая мои слова.

— Работы? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Ты, наверное, единственный мальчик в этом районе, который просит работу, а не деньги.

Я почувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло. Я узнал эту манеру говорить — сдержанную, чуть ироничную, но не злую, уловку человека, который прятал доброту за маской равнодушия. И я подумал: "Интересно, если бы я сказал ему, что он похож на одного известного актёра, он бы улыбнулся или просто пожал плечами?" Но я промолчал. Это был не тот момент, чтобы говорить о кино.

— Ладно, мальчик. Миссис Эванс сейчас накормит тебя, и мы найдём тебе работу.

И я поел впервые после своей смерти... после всех смертей... Суп с хлебом, а потом ещё и яблочный пирог. Это было прекрасно — есть с аппетитом и не испытывать болей при этом. Я уже почти забыл это приятное тепло, разливающееся внутри от сытости.

Миссис Эванс смотрела на меня с той тихой добротой, которая не требовала слов, и я чувствовал себя почти неуютно от этой заботы.

Потом я вызвался помыть посуду после обеда, а Петуния поднялась наверх и вернулась со второго этажа, держа в руках аккуратно сложенную стопку одежды. Она протянула её мне, и я увидел выцветшие, но ещё крепкие джинсы (с застёжкой на женскую сторону, но это была такая мелочь по сравнению с тем, в чём я ходил) и пару однотонных, без рисунков футболок. И кроссовки — старые, но ещё очень крепкие.

— Мама разрешила отдать тебе мои вещи, — сказала она, и в голосе её звучала свойственная ей практичная нота, что так раздражала её волшебную сестру, что до сих пор дулась в своей комнате. — Я из них выросла, а тебе как раз по размеру — ты худой, как воробей.

Я взял одежду, чувствуя, как от неё пахнет чистотой и мылом — как же этого запаха не хватало в Тупике Прядильщиков.

— Спасибо, — сказал я, и мой голос опять резанул меня по ушам. — Ты не представляешь, что это для меня значит.

Она пожала плечами, словно это не стоило благодарности, но я заметил, как ей было приятно. В этот момент в комнату влетела Лили. Она остановилась, увидев одежду в моих руках, и её лицо мгновенно изменилось — от любопытства к возмущению.

— А почему ты отдаёшь ему свои вещи? — спросила она, уставившись на Петунию. — Ты что, его подружка теперь? Я думала, он со мной дружит, а ты... ты просто хочешь отнять его у меня!

Она топнула ногой и отвернулась, но я видел, как она косится на меня, проверяя, обращаю ли я на неё внимание. Мы с Петунией одновременно закатили глаза.

— Лили, я просто помогаю... Северусу. Это не значит, что я отнимаю его у тебя. Ты можешь дружить с ним, сколько хочешь, — опять попыталась вразумить младшую сестру Петуния.

— Я не хочу дружить с ним, если ты будешь вмешиваться! — крикнула Лили и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Было заметно, как Петуния переживала, что не может найти подход к сестре, а мне, если честно, было совершенно наплевать на капризы этой девчонки, что была в книгах и на экране "любовью всей жизни Северуса".

Я проработал у Эвансов весь день, и к вечеру, когда моё маленькое тело гудело от усталости, вернулся домой с несколькими монетами, и, к счастью, не встретив ни Тобиаса, ни Эйлин, забился в свою комнату, упал на кровать и провалился в сон — глубокий, без сновидений, в котором не было ни белого вокзала, ни Дамблдора, ни капризного личика Лили, усеянного россыпью веснушек.

* * *

Около двух недель я благополучно работал у Эвансов, и почти привык к этому ритму: утром отправлялся к ним, выполнял нехитрые поручения, разговаривал с Петунией, удивлялся выходкам Лили и замечал, что она любит делать гадости сестре, но всегда с невинным лицом, всегда прикрываясь милыми улыбками и репутацией "хорошей девочки", а вечером возвращался в дом, где пахло перегаром и сыростью. Всё шло своим чередом: Тобиас напивался, Эйлин молчала, фабрика за окном гудела ровно и монотонно.

Но сегодня я вернулся в дом в самый разгар скандала. Тобиас, красный и запыхавшийся, что-то кричал, размахивая кулачищем, но, увидев меня, угрожающе замолчал. Эйлин тоже обернулась, и на мгновение оба уставились на меня.

— Ты! — Тобиас шагнул ко мне, и я брезгливо отшатнулся от запаха, что он источал. — Ты думаешь, мы не узнаем, где ты пропадаешь? К кому это ты, щенок, нанялся в прислуги?

Я перевёл взгляд на Эйлин, и она вдруг впервые на моей памяти подала голос. Я не ожидал этого. Она всегда молчала, а сейчас обратилась ко мне надрывно, почти истерически.

— Я запрещаю тебе ходить к этим магглам, — прокричала она. — Они недостойны вытирать пыль у нас под ногами. Эти люди никогда не будут нам равными. Ты слышишь меня? Мы — Принцы. Мы выше этого!

Я смотрел на неё и не мог поверить своим ушам. Она стояла в этом грязном доме, где царила плесень и разруха, в платье, которое было заштопано в трёх местах, и говорила о достоинстве, которого не было. В её голосе звучала заученная убеждённость, которую я не мог понять. Она действительно верила в то, что была аристократкой, которая случайно оказалась в этой нищете. Что её род был выше всех этих порядочных, обеспеченных людей, которые давали мне еду и одежду.

Я смотрел на неё, и внутри меня как маленький тайфун поднималась волна раздражения. И это раздражение помимо моей воли несоразмерно росло и начало закипать. Я почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно электричество, которое вот-вот вырвется наружу. Потом воздух вокруг меня стал плотнее, тяжелее, будто он сгущался, готовясь к чему-то.

Я вдруг осознал, что стёкла в окнах уже мелко дрожали. Пыль посыпалась с потолка, мелкие предметы на столе (ложки, блюдца, пустые бутылки) сдвинулись с места, а потом начали подниматься в воздух.

Тобиас резко побледнел, будто уже сталкивался с подобным.

— Останови своего выродка, — завопил он.

Его лицо посерело, глаза расширились. В его взгляде я увидел настоящий страх. Эйлин тоже закричала:

— Северус, нет!

Но было уже поздно. Резкая волна магии вырвалась из меня, и всё, что было в комнате, взлетело в воздух. Вещи кружились в вихре, который разрастался с каждой секундой. Я чувствовал, как моя злость становится сильнее меня... Я попытался остановиться, но не мог.

Ярость лилась наружу, как лава, и я чувствовал, как она течёт по моим венам, наполняя меня силой, которую я не мог контролировать. Сам дом закачался: стены дрогнули, пол под ногами пошёл ходуном. Затем раздался грохот, и потолок рухнул вниз, обрушиваясь на нас с глухим рокотом. Всё посыпалось на голову: куски штукатурки, доски, какие-то плиты. Я почувствовал, как что-то тяжёлое ударило меня по голове, и мир вокруг меня схлопнулся.

Наступила темнота.

* * *

Я открыл глаза в том самом белом свете, который уже начал мне надоедать. В очередной раз я был мёртв, и начал всерьёз прикидывать, как долго я смогу выдерживать эти перемещения. Должен признаться, что будучи Рикманом, я был весьма беспокойным человеком, хоть часто и казался по-английски невозмутимым и даже отстранённым. Но внутри я беспокоился даже о том, что слишком часто беспокоюсь.

А теперь в голове крутилась мысль о том, как Снейп вообще смог выжить в таких жёстких жизненных условиях. Не просто выжил, а стал преподавателем, известным зельеваром, а потом и директором магической Школы. Я никогда не осуждал Северуса как своего героя, невозможно играть персонажа, вживаться в него и осуждать его, но сейчас ощутил искреннее уважение к силе его характера. Мне нужно быть таким же сильным. Нужно снова войти в сияющую арку, снова стать никому не нужным десятилетним ребёнком, обладающим разрушительной магией.

Но сначала надо успокоиться. Я решил, что пока нахожусь в безопасном пространстве межмирья, можно заняться упражнениями в понятной мне сфере, а именно дыхательными и голосовыми. Вот и приду в себя заодно, отойду от шокирующего магического выброса, в котором я предстал живой бомбой. Теперь понимаю, отчего Тобиас так относится к сыну, вероятно, подобные эпизоды, хоть и меньшей разрушительной силы, уже случались и напугали старшего Снейпа.

В памяти всплыли упражнения, которые я делал в RADA (Королевской академии драматического искусства), чтобы в итоге получить голос, который потом станет моей визитной карточкой.

Я начал с самого простого: медленно, на выдохе, произнёс низкий звук "м-м-м", стараясь, чтобы вибрация поднималась вверх, а во рту была воображаемая горячая картофелина. Мычание было похоже на настройку инструмента, и я знал, что понадобится время, чтобы этот инструмент зазвучал так, как нужно. Зато внутри быстро разлилось спокойствие, которое приходит, когда ты начинаешь делать то, что умеешь лучше всего.

* * *

— Я запрещаю тебе ходить к этим магглам! — закричала Эйлин.

Я отстранённо смотрел на своих новоявленных родителей и теперь не чувствовал ни гнева, ни раздражения. Зато неожиданно понял, что совершенно не хочу здесь оставаться. В конце концов, это совершенно чужие мне люди, я не обязан терпеть их крики, унижения и предрассудки. Я развернулся и шагнул на выход.

— Северус, стой! — крикнула Эйлин, но я не обернулся.

В каком-то вдохновенном порыве я вышел на улицу, вдыхая холодный воздух, который тут ощутимо пах гарью, и направился к автобусной остановке. Нескольких фунтов, которые я заработал у Эвансов, должно хватить на билет до Лондона и какую-то простую еду на несколько дней. Внутри разливалась странная лёгкость свободы и предвкушение от скорой встречи с любимым городом, о которой я уже и не мечтал, лёжа последние месяцы в своём госпитале.

Я не знал, что ждёт меня в столице, но знал точно: хуже, чем здесь не будет.

Автобус долго трясся, пока в окне не показался серый Лондон, медленно выползающий из тумана. Реальный вокзал Кингс-Кросс встретил меня привычным шумом и толпой, но я почти не смотрел по сторонам. Ноги сами понесли меня привычным маршрутом к Пабу-театру "Кингс Хэд". Я не был здесь много лет, а когда я увидел его вывеску, внутри что-то дрогнуло.

Здесь я начинал.

Я остановился, глядя на свежевыкрашенный фасад и афишу, которая приглашала на спектакль "Коллекционер" по роману Джона Фаулза. "Кингс Хэд" был основан как раз в 1970 году Дэном Кроуфордом и его женой Джоан. Он стал первым театром в пабе в Лондоне со времен Шекспира и первым театром, где я начал свою карьеру.

Здесь я стоял на сцене, когда никто ещё не знал моего имени, когда я был просто одним из многих, кто пытался пробиться. В памяти всколыхнулись воспоминания тех лет: небольшой зал примерно на сто мест, который располагался в задней комнате паба. Это помещение изначально было старым боксёрским рингом и бильярдной. Здесь я сыграл Войницкого в чеховском "Дяде Ване" и шекспировского Анджело в пьесе "Мера за меру".

"Ну что ж, мистер Рикман, вы снова здесь. Только теперь в роли мальчишки, который сбежал из дома", — сказал я себе.

Однако долго ностальгировать не вышло — внезапно полил дождь, и я зашагал по мокрому асфальту в поисках укрытия. На соседней Ислингтон-Грин я заметил строительные леса вокруг памятнику сэру Хью Миддлтону. Они были высокие, сбитые из досок, видимо памятник 1862 года реставрировали, а потому я смело полез внутрь, прижимая к себе бумажный пакет с булочками и бутылкой молока, которые купил на вокзале. Внутри пахло мокрым деревом и сыростью, но это было лучше, чем стоять под дождём.

Я не ожидал увидеть там кого-то ещё, но сразу ощутил движение в углу. Трое детей: два мальчика и девочка, все младше меня, сидели на корточках, прижавшись друг к другу, и смотрели на меня с испугом и настороженностью.

Я знал, что в 1970 году в районе Кингс-Кросс было полно беспризорников. Они жили на вокзалах, в подвалах, под мостами, собирали милостыню и воровали, чтобы не умереть с голоду. Вот и эта малышня сбилась в маленькую стаю, а благодаря тому, что я был старше и у меня имелась еда — я стал их лидером буквально через несколько минут.

Пока мы все жевали булки и запивали молоком из одной бутылки, я понял, почему ноги сами привели меня к "Кингс Хэду". Меня всегда тянуло к театру: к свету софитов, к запаху кулис, к тому странному миру, где жизнь была игрой, а игра — жизнью. Даже сейчас я воображал себя этаким театральным Гаврошем, "сыном театрального полка", который спит на старых занавесях за сценой, таскает реквизит, помогает монтировщикам, а иногда выполняет маленькие роли. Это были несбыточные фантазии, но всё же я хотел заявить о себе именно в этом месте.

— Завтра, — сказал я, глядя на моих новых друзей, — мы попробуем поставить сценку перед театром. Мы будем играть "Алису в Стране чудес". Ты, маленькая Мэри, будешь Алисой. Ты, Карл, сыграешь Белого Кролика: тебе придётся смотреть на часы и кричать, что ты очень опаздываешь.

— Но у нас нет костюмов, — резонно возразил Карл, разглядывая свои грязные лохмотья.

— Костюм — это то, что ты делаешь своим лицом, — ответил я. — Ты просто должен стать Кроликом. Ты уже юркий и быстрый, как настоящий кролик.

Я нашёл плоский камень и нарисовал на нём угольком циферблат, а потом показал этому мальчишке, как он должен смотреть камень с испуганным видом, как будто действительно опаздывает. Ну, а Томас получил роль Шалтая Болтая, потому что он уже знал считалочку.

Шалтай-Болтай сидел на стене,

Шалтай-Болтай свалился во сне.

Я сам, конечно, буду Синей Гусеницей. Я знал эту роль лучше всех, так как озвучивал её, даже не подозревая, что когда-нибудь она станет для меня чем-то большим, чем просто работа. Мы репетировали до темноты, и впервые за долгое время я чувствовал, что делаю что-то своё.

* * *

— Ты... кто... такая? — спросила Синяя Гусеница.

— Сейчас, право, не знаю, сударыня, — отвечала Алиса робко. — Я знаю, кем я была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась.

— Что это ты выдумываешь? — строго спросила Гусеница. — Да ты в своем уме?

— Не знаю, — отвечала Алиса. — Должно быть, в чужом.

Маленькая Мэри, которой я повязал на голову ленточку, чтобы она хоть чуть-чуть походила на Алису, быстро выучила свои слова и произносила их с такой серьёзностью, что я почти верил, что она и правда провалилась в кроличью нору.

Прохожие останавливались, кто-то бросил в кепку монету, кто-то засмеялся, когда я, понарошку куря соломинку вместо кальяна, и выпуская в воздух воображаемые кольца дыма, сказал: "Мы все здесь немного не в своём уме, иначе бы нас тут не было."

Карл тоже отлично справлялся: он смотрел на нарисованный циферблат с таким отчаянием, будто от этого зависела его жизнь, и носился по тротуару с воплями: "Я опаздываю! Я опаздываю!", — и в этом было что-то забавное и трогательное одновременно. Потом он придумал подсовывать прохожим свои нарисованные часы и спрашивать, который час.

Добродушные лондонцы останавливались, смотрели на камень и говорили что-то вроде: "Половина третьего, сынок", а Карл хватал камень обратно, кричал "Я опаздываю к Королеве!" и убегал.

Томас изображал руками свою мнимую пухлость (толстых среди нас не было), раскачиваясь из стороны в сторону, и декламировал знаменитый стишок:

Вся королевская конница,

Вся королевская рать

Не может Шалтая-Болтая,

Не может Шалтая-Болтая,

Шалтая-Болтая собрать!

Это было такое хаотичное дилетанство, но, странное дело, наша игра передавала наивность и некоторую сновиденную абсурдность невероятного произведения Кэрролла — и люди смеялись. И бросали монеты.

Здесь не хватало только улыбки Чеширского Кота, которая появляется из ниоткуда и зависает в воздухе, как обещание чуда. Ну, и голоса моего старого приятеля Стивена Фрая, который когда-то озвучил Чеширского Кота в той самой нашей "Алисе". Я улыбнулся этой мысли самой безумной улыбкой, которую только мог изобразить в теле маленького Северуса.

Через пару часов мы отошли в сторону, чтобы перевести дух и подсчитать выручку. Монет было достаточно, чтобы нам удалось пообедать. Я уже мысленно прикидывал, что и где купить, как вдруг Карл, этот юркий мальчишка, вытащил из-за пазухи трое наручных часов. Они блестели в тусклом свете лондонского дня, и я уставился на них, не веря своим глазам.

— Откуда это у тебя? — спросил я.

Карл расплылся в улыбке, которой недоставало нескольких зубов.

— Пока они смотрели на мой камень, — с гордостью сказал маленький воришка, — я забирал их часы. Они даже не заметили.

Я в растерянности уставился на него. Мы пришли сюда играть в театр, но сыграли совсем в другую игру. Теперь я невольно стал Принцем воров, только моим Шервудским лесом были лондонские улицы, а моей разбойничьей шайкой — горстка голодных детей. Этак, мы привлечём не режиссёра, а полисмена!

Пока я обдумывал, как достойно выйти из ситуации, из тени ближайшей подворотни выступила группа детей постарше — их было пятеро, и они окружили нас, как стая голодных собак. Их вожак, долговязый парень в рваной куртке и с острым взглядом, шагнул вперёд и протянул:

— Ну что, актёришки, собрали свою выручку? А теперь гоните её сюда.

— Мы тож спектакль могём, — поддержал главаря малолетний бандит с белесым шрамом поперёк щеки и громко заржал. — Называется "Ограбление", так что покупайте билетики — за все ваши монеты.

Я сделал шаг вперёд, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Спокойно, молодые люди, мы не собираемся с вами драться. И отдадим вам деньги.

Я вытащил мелочь из кармана и кивнул Карлу, чтобы тот отдал и часы, но этот отчаянный Белый Кролик кинулся вперёд с криком: "Это наше!", на что грабители тут же отреагировали. Один из хулиганов легко отшвырнул мальчонку в сторону, а другой в тот же миг схватил Мэри за волосы, и она вскрикнула, как испуганный зверёк.

Дальше я не размышлял, а инстинктивно подался вперёд на помощь девочке, и в тот же миг почувствовал, как в левом боку разливается странное тепло. Сначала я не понял, что произошло. Только посмотрев вниз, на футболку, которую мне подарила Петунья, увидел, как на ней расплывается тёмное пятно. В центре пятна торчал раскладной ножик с чёрной рукояткой, и он был внутри меня. Перед глазами всё поплыло.

Карл что-то ещё кричал, Мэри плакала, а я оседал на землю.

Наступила темнота.

* * *

— Мы тож могём в спектакль! "Ограбление" называется, — длинный шрам малолетнего грабителя через всю щёку искривился от его дикого гогота, — так что, спешите купить билетики!

"Хотите превратить ограбление в спектакль, так я устрою вам представление, в котором вы станете не злодеями, а клоунами, — подумал я, одной рукой удерживая импульсивного Карла от его выхода. — Происходящее всего лишь сцена. Плохо прописанная, с картонными злодеями, но всё же сцена."

Я перевёл взгляд на своих ребят — они сжались, готовые к удару. И тогда я шагнул вперёд, разводя руки в стороны, и заговорил громко, чтобы меня услышали все прохожие на улице:

— Дамы и господа! Прошу вашего внимания! Мы рады представить вам новую постановку! Спектакль называется "История одного ограбления"!

Люди, которые шли мимо, и старательно нас не замечали, отворачивая головы от кучки беспризорников, стали замедлять шаг. Кто-то остановился, заинтересованный моим анонсом. Я продолжал, повышая голос:

— В главной роли — эти совсем не благородные грабители! Они собираются ограбить бедных актёров, похитить нашу прекрасную принцессу и, может быть, даже "вырезать ложкой"* наши сердца! А мы, жертвы этого ограбления, пытаемся их перехитрить! Но они очень страшные, правда? Посмотрите на их лица!

Лица у нападавших были ещё те: вытянутые от изумления и неожиданного внимания. Прохожие засмеялись. Кто-то бросил монету в нашу сторону. Хулиганы переглянулись и попятились в подворотню, из которой недавно и появились. Сначала медленно, не понимая, что происходит, а потом — быстрее, когда кто-то из зрителей крикнул: "Браво, малышня! Бис!"

Вожак с перекошенным лицом метнул на меня последний злобный взгляд, и они исчезли словно их и не было.

Толпа разразилась аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то смеялся, женщина в переднике, стоявшая у входа в булочную, вытерла руки о фартук и захлопала громче всех, а пожилой джентльмен в котелке, громко произнёс: "Замечательное представление, юноша!"

Я поклонился, чувствуя, как от пережитого стресса дрожат колени. Кроме удовлетворения от того, что мне удалось избежать столкновения (пусть и не с первого дубля!) я ощущал также горечь, оттого, что знал цену этим аплодисментам.

Всего несколько минут назад эти же люди отворачивались, делали вид, что не замечают нас, прятали глаза от грязной драмы, разворачивающейся прямо у них под носом. Они не хотели видеть, как хулиганы отнимают у детей последние монеты. Им было проще пройти мимо. А теперь, когда я превратил ограбление в спектакль, когда угроза стала зрелищем, а насилие — игрой, они аплодировали.

И в этом была вся суть театра: он превращает ужас в развлечение, а равнодушие — в участие. Я грустно улыбнулся, наблюдая как ещё несколько монет полетели в нашу шляпу, и думал о том, что если бы я просто попросил у прохожих помощи, они бы не дали мне ни пенни. А теперь они бросали шиллинги, потому что я сделал из нищеты представление.

Карл, стоявший рядом, засмеялся:

— Видел, Северус! Они нам хлопали! Мы — звёзды!

Я наклонил голову, чтобы быть с ним на одном уровне, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Запомни одну вещь, — сказал я своему маленькому коллеге. — Толпа аплодирует не тебе, а зрелищу. Ей всё равно, кто ты, откуда ты и что ты чувствуешь. Так что радуйся, но не слишком сильно, а лучше знай цену этим вещам. Награды получают роли, а не актеры.

Карл нахмурился, явно не до конца понимая мои слова, но кивнул. Мэри, услышавшая наш разговор, тоже притихла, сжимая монеты в кулачке. Улица начала пустеть.

* * *

После такого насыщенного дня хотелось отдохнуть в кроватях, а не на земле рядом с холодным памятником, и я вспомнил про ночлежку в Сохо под названием "Центральная точка", которая помогала таким, как мы. Там бездомным предоставляли кров на три ночи, суп и чистую постель. Это было самое то, чтобы перевести дух.

— Мы идём в одно место, — сказал я, глядя на своих ребят. — Там будет тепло и сухо целых три дня.

Идти туда было около получаса, и пока наша маленькая во всех смыслах театральная труппа плелась по вечернему Лондону, я чувствовал, как непомерная усталость наваливается на меня. Но когда мы увидели нужную вывеску, внутри разлилось облегчение. Дверь открыл пожилой мужчина с усталыми глазами:

— Заходите. У нас есть место для вас.

Дети вошли внутрь, оглядываясь с удивлением. Там пахло супом, и это был лучший запах, который я чувствовал за последние дни.

* * *

В какой-то мере сложив с себя ответственность за этих малышей, я решил на следующий день реализовать довольно отчаянную идею посетить магический мир, раз уж мне предстоит в него скоро погрузиться. Так что, на утро, договорившись с ребятами о встрече вечером в этом же месте, я отправился на поиски входа в Косой переулок.

Я знал, куда иду — в прошлой жизни я часто ходил здесь, когда работал дизайнером. Как раз в районе Сохо располагалась моя дизайн-студия под названием "Граффити", которую я открыл когда-то в прошлой жизни с пятью своими друзьями. Предприятие не приносило хороших денег, и в 26 лет я оставил занятия дизайном, решив стать актёром.

От Сохо до Чаринг-Кросс-роуд всего минут десять пешком. Сначала по Дин-стрит, мимо китайских ресторанов и запертых дверей ночных клубов. Потом налево, вдоль Шафтсбери-авеню, где уже просыпались театры — их афиши обещали новые постановки, и я на секунду задержался, глядя на них. Потом направо, в сторону Чаринг-Кросс-роуд.

Эта улица всегда была особенной. В 1970-м она уже дышала жизнью: магазины стояли один за другим. Я шёл мимо витрин, вдоль фасадов, приглядываясь. Где-то здесь, в переулке между книжным и музыкальным магазином, должен был быть вход в паб. И вдруг я увидел его: старое, обветшалое здание, прилепившееся между двумя другими. Оно выглядело непрезентабельно: покосившееся, с облупившейся краской и грязными окнами. Я толкнул дверь, и она открылась с тихим скрипом. Я стоял на пороге "Дырявого котла".

Я пошёл по направлению к барной стойке и неосознанно старался дотронуться до любого предмета, попадавшегося на пути, чтобы убедиться, что это не бутафория, не декорации. Но всё было по-настоящему: массивные и весьма грязные деревянные столы, медный подсвечник и, наконец, стойка, за которой стоял человек. Коротко стриженный, намечающейся лысиной и с добрым лицом, он был невероятно похож на Дерека Дедмана, первого актёра, игравшего бармана Тома. Я чуть было не сказал: "Дерек, как дела?" — но вовремя остановился. Это был не Дерек, это был Том.

— Мистер Том, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я хочу попасть в Косой переулок, пожалуйста, пропустите меня.

Бармен равнодушно кивнул и со скучающим видом открыл проход в магический мир. Я вошёл и огляделся: дома были слегка покосившимися, над головой кружились совы, люди в странных балахонах и остроконечных шляпах — всё это давало ощущение нереальности. Я не удержался и провёл пальцами по ближайшей витрине — она была стеклянной и настоящей. Странный мир не был сном, он был полон жизни, но я чувствовал себя чужим среди этой суеты.

С целью просто осмотреться я стал бродить по переулку, разглядывая витрины, впитывая запахи и звуки этого странного мира. Покупать ничего не планировал. У меня было несколько монет, которые я заработал у Эвансов и вчерашним представлением, но менять в Гринготтсе такие жалкие гроши было бессмысленно.

Что свернул не туда, я понял, когда прочитал на косо висевшей вывеске надпись "Лютный переулок". В окне унылого магазинчика виднелись черепа и какие-то устрашающие амулеты. "Отличная декорация, — подумал я. — Очень в духе Тима Бёртона". И уже хотел развернуться, как услышал за спиной шаркающие шаги.

Старуха появилась из ниоткуда, она держала в руках поднос с горой скорлупок, при ближайшем рассмотрении оказавшимися человеческими ногтями.

— Ты не заблудился, мальчуган? — проскрипела она.

— Я просто ищу магазин подержанных книг, — сказал я, пытаясь обойти её и вернуться к людному, а не лютному переулку.

Она начала смеяться, но смех её тут же перешёл в каркающий кашель, и одновременно я почувствовал прикосновение чего-то острого к шее.

— Какая удача, — проскрежетала карга и кивнула кому-то за моей спиной.

Она бормотала ещё что-то, но я уже не расслышал, потому что в глазах помутнело и наступила темнота.

* * *

На пустой белой платформе Кингс-Кросс я чувствовал себя полным идиотом.

— Это даже не смешно, — сказал я себе, разводя руками. — Я же читал эту сцену в книге!

Как Гарри чуть не попался в Лютном переулке. А я вот попался...

Я опустился на скамью и прикрыл глаза. Белый свет проникал даже сквозь веки, уснуть при таком свете было невозможно, но мне была нужна передышка между всеми этими неудачными дублями, хотя бы несколько минут тишины, прежде чем снова шагнуть в этот белый портал.

"Надо было уехать на поезде, что стоял здесь в первый раз, — пришла в голову запоздалая мысль. — Просто сесть и отправиться туда, где нет ни ролей, ни дублей, ни этой бесконечной игры."

Но почти сразу я ощутил раскаяние за эту минуту слабости. Сдаваться так легко не в моём характере. Передохну минуту, час или вечность, а потом встану и снова шагну в арку. Я вернусь.

* "Я вырежу твоё сердце ложкой!" Одна из знаменитых фраз шерифа Ноттингемского в исполнении Рикмана в фильме "Робин Гуд Принц воров".

Голос Эйлин ударил в уши с той же яростью, что и в прошлые разы: "Я запрещаю тебе приближаться к этим магглам! Мы — Принцы! Мы выше этого!" — но теперь я смотрел на неё без гнева, без малейшего раздражения, без желания спорить и поступать назло. Я просто стоял и смотрел, как она выкрикивает свои слова, как Тобиас сжимает кулаки, готовый ударить. Всё это больше мне было совершенно не интересно, и ругающаяся парочка каким-то образом считала это по моему лицу, потому что, когда я повернулся и стал подниматься по лестнице в свою комнату, меня сопровождала удивлённая тишина.

Я больше не испытывал той ярости, что один раз разрушила этот старый дом, а в другой раз погнала меня в Лондон вести жизнь бездомного. В Лондоне было холодно и голодно, там я спал под строительными лесами и умирал от содельников старой карги. А здесь у меня была хотя бы кровать. Пусть продавленная, пусть с грязным одеялом, но своя. Я сел на неё, прислушиваясь к тишине, которая наступила за дверью. Где-то внизу хлопнула дверь — Тобиас ушёл. Эйлин замолчала.

— Я перекантуюсь здесь до Школы, — сказал я себе. — И буду просто жить, пока не придёт письмо из Хогвартса.

Всю осень я продолжал уходить из дома каждый день, а мои новоявленные родители делали вид, что больше не интересуются моим времяпровождением. У Эвансов я работал в саду, помогал по дому, а в свободное время читал книги, которые мы с Петунией вместе брали из местной библиотеки. Сёстры Эванс пошли в школу, я же сказал, что нахожусь на домашнем обучении. И моя любовь к книгам сыграла здесь свою роль — старшие Эвансы приняли мою отговорку, хотя мистер Эванс любил подбросить мне одну-другую математическую задачку, с которыми я успешно справлялся.

Петуния стала моим тихим союзником. Мы обсуждали прочитанное, во многом совпадали во взглядах и, главное, могли вместе уютно молчать.

Лили же была всеобщей любимицей. Её называли "солнышком" за жизнерадостность, лёгкость в общении и удивительное фантазёрство. Родители смотрели на неё с умилением, прощая любые шалости. А я всё чаще замечал, что такая безмерная родительская любовь не самая лучшая педагогическая стратегия, потому что, прикрываясь маской "очень хорошей девочки", Лили исподтишка совершала довольно подлые поступки.

"Не выдумывай, Петуния, Лили просто хотела помочь", — говорила миссис Эванс, когда в очередной раз Лили вырывала цветы вместо сорняков на личной клумбе Петунии. Но я видел тот злорадный взгляд, которым Лили провожала сестру, когда та молча собирала с земли обломанные стебли. Я видел, как она улыбалась, когда "случайно" опрокидывала чай на новое платье Петунии, и как прятала ту улыбку за ангельским выражением лица. Это было её оружие, и она умело им пользовалась.

Её одностороннее соревнование с Петунией, в котором Лили должна была неизменно и каждодневно побеждать, было заметно невооружённым глазом. Стоило нам с Петунией заговорить, как Лили тут же вклинивалась в разговор, дёргала меня за рукав, засыпала вопросами о Хогвартсе и волшебстве. Я отвечал сдержанно, умеренно делился теми фактами, которые помнил из книг и фильмов, старался не подпитывать её восторженную эйфорию. Мне казалось, что слепой восторг может привести к беде — волшебство требовало куда более трезвого взгляда. Но Лили не слышала моих предостережений. Она была уверена, что мир магии — это сплошная сказка, и я был в этой сказке её главным проводником.

* * *

А потом мне пришло письмо из Хогвартса. Сова постучала в окно моей комнаты ранним январским утром, и я почувствовал, как сердце ёкнуло: вот он — билет в другой мир. Я спустился со второго этажа, и Эйлин, увидев конверт, только кивнула, как будто тоже ждала этого. Она достала старый сундук, который стоял на чердаке, и открыла его. Там лежали учебники, стопка пергамента, чернила, перья и её старая палочка. Она протянула мне её.

Моя новая мать, к слову сказать, была на редкость молчалива и апатична, и её голос обычно был тихим и безжизненным (не считая той единственной вспышки ярости по поводу моего общения с Эвансами), но сейчас она произнесла со странной твёрдостью:

— Возьми, это твоё по праву. Всё, что осталось от моего обучения в Хогвартсе.

Я взял палочку, и дерево откликнулось слабым теплом, без каких-то спецэффектов. Существовала ли в мире палочка, более подходящая мне, чем материнская? Наверняка! Но Эйлин не допускала и мысли, что мне нужно отправиться в Косой переулок за более подходящей палочкой, да, и за подходящей одеждой, кстати сказать. Такие мелочи выпадали из её картины мира, как что-то несущественное.

Будь мне действительно одиннадцать лет, это могло стать проблемой, но я давно принял на себя ответственность за свой внешний вид и своё будущее, хотя, даже будучи взрослым, не понимал эту женщину. Как в ней могла сочетаться гордость своей родословной, своими "королевскими" магическими корнями и добровольное затворничество в мире, где магия была под запретом и приносила только боль. Откуда эта аскетичная покорность судьбе? Здесь таилась какая-то загадка.

Тем не менее, я вежливо поблагодарил Эйлин, понимая, что она не в силах дать мне достойное будущее, но только что отдала мне своё прошлое. В плане же покупок к школе я решил дождаться письма Лили, чтобы поехать в Косой переулок вместе с Эвансами, а пока усерднее работать и копить деньги для того, чтобы купить приличную мантию и нормальную обувь.

Через три недели Лили встретила меня радостным рассказом, как профессор МакГонагалл появилась вчера в доме Эвансов, и родители, наконец, поверили, что она не выдумщица, а настоящая волшебница. Родители Лили, которые раньше относились к её словам о волшебстве с добрыми улыбками, теперь действительно словно по волшебству преобразились, и я расценил перемены в их поведении как очень тревожный звоночек.

— Наша Лили — волшебница! — время от времени провозглашал мистер Эванс. — Кто бы мог подумать, что в нашей семье появится настоящая ведьма!

— Она всегда была особенной, — подхватывала миссис Эванс с горящими глазами. — А я говорила, что наша девочка не простая. Она с детства умела то, чего не умели другие.

Я смотрел на них и не верил своим ушам. Они говорили о магии так, как другие родители говорят о поступлении ребёнка в престижную школу. Ни тени беспокойства, ни вопросов: "А безопасно ли это?", "А справится ли она?"

Вместо беспокойства за судьбу дочери, уходящей в чужой мир, на их лицах застыли глуповатые, восторженные улыбки. Фразы о том, как они гордятся тем, что в их семье есть волшебница, звучали заученными и чужими. Я серьёзно заподозрил ментальное внушение — нормальные родители не могут не волноваться, отправляя любимого ребёнка в неизвестность. Мы с Петунией обменялись тревожными взглядами, но остаться наедине и обсудить ситуацию возможности не представилось.

На следующий день, с разрешения мистера Эванса, я присоединился к их походу в Косой переулок. Профессор МакГонагалл неодобрительно сжала губы, узнав, что в их компании будет ещё один будущий студент-первокурсник, но узнав мои обстоятельства, возражать не стала. Я поменял в Гринготтсе заработанные у Эвансов деньги — сумма была небольшой, но достаточной, чтобы купить самое необходимое. Я приобрёл мантию, рубашку и пару ботинок — всё в единственном экземпляре, но я знал, что в Хогвартсе мне помогут домовые эльфы, а аккуратность я мог обеспечить и сам.

После покупки мантий МакГонагалл оставила нас, направив за волшебными палочками в магазин Оливандера.

В прошлой жизни я знал этот магазинчик только как декорацию. Я знал, что его стены намеренно сделали слегка покосившимися и изогнутыми, чтобы создать иллюзию сказочной тесноты. Я знал из рассказов реквизиторов, что на стеллажах Олливандера лежат семнадцать тысяч коробок с палочками. Я знал, что Дэниел Рэдклиф за восемь фильмов сломал почти шестьдесят палочек, большей частью, балуясь между сценами и барабаня ими, когда слушал музыку.

Теперь же я стоял в настоящем магазине волшебных палочек.

— Ива, десять и четверть дюйма, — произнёс Олливандер, протягивая палочку Лили. — Гибкая, элегантная, хлёсткая. Прекрасный выбор для чар. Я чувствую, эта палочка будет служить вам долго и верно.

Лили взяла палочку, и в тот же миг кончик её вспыхнул голубоватым светом, рассыпавшимся искрами, словно фейерверк. Она рассмеялась, а Олливандер одобрительно кивнул и перевёл взгляд на меня.

— А теперь ваша очередь, молодой человек.

Он подошёл к стеллажу, задумчиво провёл пальцами по коробкам и, наконец, достал одну. Внутри, на бархатной подушке, лежала палочка — чёрная, как ночь, с едва заметным серебристым отливом. Олливандер протянул её мне.

— Эбеновое дерево и сердечная жила дракона. Триннадцать и одна четверть дюйма. Очень смелое сочетание, — он внимательно посмотрел на меня. — Попробуйте, взмахните ею.

Я взял палочку и почувствовал, как по руке пробежал лёгкий электрический разряд. Кончик палочки вспыхнул ярким, белым светом, и я услышал едва слышный шелест, похожий на шум ветра в ветвях старого дерева. Олливандер одобрительно хмыкнул:

— Эбеновая палочка не подчиняется слабому волшебнику. Эта палочка выбирает того, кто имеет смелость быть собой, не подстраивается под окружение, не идёт на компромисс с собственной совестью. Её сильные стороны — боевые искусства и дуэли. Благодаря плотности и жёсткости древесины эбен также идеально подходит для окклюменции и ментальной защиты. Палочка помогает закрыть разум от проникновения, удержать контроль над эмоциями, — Олливандер помолчал, а потом тише добавил. — Эта палочка не злая, но она не боится тьмы. Там, где другие палочки дрожат при соприкосновении с тёмной магией, эбеновая остаётся нейтральной. Это делает её отличным инструментом для тех, кто изучает тёмные искусства, чтобы противостоять им.

Я слушал эту маленькую лекцию про свою новую палочку с превеликим удивлением, слишком уж это описание подходило прежнему, настоящему Снейпу. Я же совсем не был уверен, что повторю его путь и раскрою именно эти таланты, например, совершенно не видя себя в сражениях и дуэлях. Не идёт ли со стороны Олливандера программирование юного волшебника?

Я расплатился и подошёл к Петунии, пока Лили всё ещё крутилась перед витриной, разглядывая свою палочку на свету, и увидел, как глаза Петунии потухли, как она смотрела на нас с горечью лишнего человека. Я также заметил, что её родители не замечают настроения старшей сестры, полностью очарованные младшей.

— Знаешь, в каждом спектакле есть люди, которые всегда остаются за кулисами, — я взял Петунию за руку. — Они не выходят на сцену, но именно они шьют костюмы, поднимают занавес и зажигают свет. Без этих людей, чьих лиц зрители никогда не видят, спектакль бы не состоялся.

Петуния подняла на меня глаза, и я увидел в них лёгкое удивление. Я продолжал, стараясь, чтобы голос звучал мягко:

— Ты не волшебница, Петуния, но ты можешь стать тем человеком, который зажигает свет для других. Твой путь не хуже, чем у Лили, он просто другой. И он тоже великолепен, если ты сама в это поверишь и не будешь сравнивать.

Она молчала, но я видел, как её плечи чуть расправились, а в глазах мелькнула искра, которой не было минуту назад. Я не стал ждать ответа, просто отошёл, оставляя её стоять в тени, которая, возможно, уже не казалась ей такой тёмной.

* * *

Ранним утром первого сентября 1971 года я стоял перед маленьким мутным зеркалом в своей комнате, и внимательно себя разглядывал. Я выглядел достойно в новой школьной форме, но понимал, что в самой дешёвой и к тому же единственной мантии, всё же могу стать мишенью для насмешек богатых однокурсников. И тогда я решил взять осанкой, уверенностью в себе и голосом. Я репетировал свой выход перед зеркалом несколько недель и к отъезду в Хогвартс чувствовал себя готовым. Улыбнулся своему отражению сдержанной, чуть ироничной улыбкой и произнёс голосом, который тренировал всё это время — насколько возможно низким, ровным и спокойным: "Если нет денег на костюм, сделай так, чтобы костюм был не важен. Пусть смотрят на мою игру — всё в ней."

А на вокзале Кингс-Кросс разразилась некрасивая сцена. Лили, едва поздоровавшись, начала с воодушевлением рассказывать мне, что Петуния писала Дамблдору с просьбой принять её в школу магии и получила отказ. Она кривлялась и ехидно передразнивала сестру, а по искажённому выражению лица Петунии я понял, что письмо Дамблдора было написано в достаточно оскорбительной манере.

— Это личная переписка, ты не имела права брать это письмо в моей комнате и читать его, — отвечала Петуния с глазами, полными горьких слёз.

Лили обратилась ко мне, словно бы предлагая присоединится к её насмешкам:

— Она думала, что её возьмут, даже без магии! Какая глупая!

Но я, взбешённый её поступком и тем, что мистер и миссис Эванс с глуповатыми улыбками не вмешивались, достаточно грубо ответил:

— Лили, как ты можешь? Ты украла письмо у сестры. Ты прочитала то, что тебя не касается. Приличные люди не читают чужих писем и не воруют их из комнат сестёр.

Лили замерла, и я увидел, как её лицо на мгновение потеряло ангельское выражение. Глаза сверкнули холодным мстительным огнём, но она быстро взяла себя в руки и натянула милую улыбку, которая так хорошо ей удавалась.

— Я просто хотела узнать, что она там написала, — сказала она, берясь за тележку с вещами и собираясь преодолеть стену, разделяющую два мира. — Она же моя сестра. Я имею право знать.

Я смотрел вслед убегающей Лили и думал о том, что она только что сделала. Она хотела унизить сестру, хотела, чтобы Петуния почувствовала себя ничтожеством, и сделала это с улыбкой ангела. Скорее даже, падшего ангела — того, кто выглядит как свет, а сам гасит его в других. Мне оставалось только обнять свою неволшебную подругу и шепнув: "Не обращай внимания! Это же Лили!" последовать на волшебный перрон в самом мрачном расположении духа.

* Сериал "Падшие ангелы" — американский нео-нуарный сериал-антология (1993-1995), где Алан Рикман снялся в эпизоде "Убийство, косвенно".

Мы с Лили протиснулись в вагон и нашли купе, в котором сидела только одна девочка, представившаяся Мэри Макдональд. Она была немногословна и явно стеснялась. Мы поболтали несколько минут, и Лили быстро потеряла к ней интерес, продолжая демонстративно дуться на меня. Я старательно игнорировал эти манипуляции, когда дверь распахнулась, и в купе влетели двое: растрёпанные, взъерошенные мальчишки в богато сшитых мантиях. Они представились как Джеймс и Сириус, на что я едва удержался, чтобы не закатить глаза. Будущие мародёры явились!

— Я пойду на Гриффиндор, — крикнул Джеймс, с вызовом оглядывая всех. — Лучший факультет! Все самые смелые и благородные волшебники учились там.

Сириус усмехнулся:

— А мои предки все были на Слизерине, но, вот увидите, что я прерву эту глупую традицию!

— А вы на какой факультет хотите? — по-свойски одобрительно ударив Блэка-бунтаря по плечу, спросил Джеймс, повернувшись к нам.

Я был спокоен, так как не собирался давать повод для конфликта, но тут Лили с ехидной улыбочкой подала голос.

— Да вот, Северус считает, что все гриффиндорцы — глупые клоуны. Правда, Северус? Ты так и сказал, когда мы увидели этих ребят в окно перед посадкой.

Я открыл рот на такое провокационное заявление, но Лили уже продолжала, наслаждаясь эффектом:

— И лично вас он назвал... Ну, в общем, я не буду повторять это неприличное слово...

Поттер помрачнел.

— Если кто-то смеётся надо мной, — процедил он сквозь зубы, — этот кто-то сейчас будет рыдать.

— А я устрою так, что тебя все школьные годы будут звать Нюниусом, — добавил Сириус с холодной улыбкой. — Будешь плакать горькими слезами за свои слова. Ответишь за всё.

Я смотрел на свою "подружку" в изумлении. Она только что подставила меня под травлю: эти мальчишки мигом ухватились за возможность иметь жертву. Я с огромным трудом сдержал гнев, сохраняя невозмутимость. Выход из ситуации я видел только в игнорировании их глупых детских выходок. Спокойно поднялся и с достоинством произнёс:

— Я в этих ваших играх не участвую. Извините, господа, имею честь откланяться.

Я вышел из купе, оставив там свой сундук, и начал искать свободное место. Везде было занято — кто-то играл во взрывающиеся карты, кто-то читал, кто-то просто смотрел в окно. В одном из следующих купе послышались крики. Кажется, там ссорились на ту же тему: гриффиндорцы и слизеринцы. Я остановился в дверях и увидел красивого блондина со значком старосты на дорогой мантии и рыжего несуразного парня с взъерошенными волосами и яростным взглядом. Последний размахивал руками, явно пытаясь казаться убедительным.

— Ты не смеешь меня учить, Малфой! — крикнул рыжий, сжимая кулаки. — Моя семья, может, и не такая богатая, как твоя, но зато мы — настоящие гриффиндорцы! Мы не боимся ничего! Львиная храбрость — вот что у нас в крови! А вы, слизеринцы, только и умеете, что прятаться за спинами и плести интриги!

Я смотрел на молодого Артура Уизли, размахивающего кулаками, сплошь покрытыми веснушками, и пытался найти в нём черты Марка Уильямса, который играл его в фильмах, но не мог. Этот рыжий, взъерошенный, крикливый мальчишка был слишком далёк от образа мягкого, немного рассеянного человека, который с восторгом коллекционировал маггловские заглушки и пытался понять, как работает холодильник. Если это Артур Уизли, то он ещё не вырос в того человека, которого я знал по фильмам.

А вот Малфой... Малфой был точной копией Джейсона Айзекса. Казалось, Люциус уже в молодости был тем, кем должен был стать, словно время его совсем не меняло, словно он законсервировался в своей аристократической надменности.

Я вспомнил, как на съёмках Айзекс рассказывал, что по задумке костюмеров у Люциуса должна была быть короткая стрижка. Но он настоял на длинных волосах — чтобы визуально отличаться от сына Драко. И чтобы пряди не падали на лицо, ему приходилось держать голову слегка откинутой назад. Это случайно создало тот самый надменный, "павлиний" взгляд, который потом стал визитной карточкой Люциуса Малфоя.

Я улыбнулся этой мысли — как маленькая деталь, выбор актёра, меняет целого персонажа. И сейчас, глядя на юного Малфоя, я видел, как этот взгляд уже прорастает в нём, не потому что он старается быть надменным, а просто потому, что он уже привык держать голову так, чтобы пряди волос не лезли в глаза.

Пока я вспоминал Айзекса, настоящий Люциус уже говорил Уизли холодным, насмешливым голосом:

— Грехи других судить вы так усердно рвётесь, начните со своих — и до чужих не доберётесь.

О, слова Шекспира стали для меня спусковым крючком, сигналом вмешаться, и я, чувствуя, как внутри меня просыпается актёрский азарт, произнёс негромко, обращаясь к Артуру:

— Ты притупи, о время, когти льва,

Клыки из пасти леопарда рви,

В прах обрати земные существа

И феникса сожги в его крови.

Молодой и несдержанный Артур фыркнул и вылетел из купе, чуть не снеся меня по пути. Зато глаза Малфоя блеснули.

— Шекспир. Сонет девятнадцатый. — Он кивнул мне, приглашая зайти. — Намёк на львиный факультет, я полагаю? И феникса директора сжигает заодно. Остроумно. Очень остроумно.

Я вошёл в купе, чувствуя, как между нами протягивается нить, которую я сам только что завязал.

— Снейп. Северус Снейп. Я тоже люблю Шекспира. А у вас тут, кажется, начало междоусобной кровопролитной войны между Монтекки и Капулетти?

— Обыкновенная зависть, — проговорил Малфой после того как тоже представился, — но зависть, тщательно завёрнутая в фантик благородства. Артур давно смотрит на меня, будто я должен перед ним извиняться за то, что мои предки умели вести дела. Меня оскорбляет не бедность этого борца за справедливость, а его убеждённость в том, что бедность делает его нравственно выше.

— В любом случае, со стороны спокойное достоинство выглядит выигрышнее громогласного возмущения, — ответил я, внутренне соглашаясь, что зависть Уизли была видна за версту. — Но меня удивляет другое... Шекспир... я думал, волшебники предпочитает более магических авторов.

Люциус откинулся на спинку сиденья с видом человека, который готовится вас удивить.

— О, есть веские причины считать, что он был одним из нас, Снейп. Во-первых, он был известным астрологом — регулярно сверялся с небесными картами, чтобы писать свои пьесы.

А его "Макбет"? — Малфой сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Ведьмы, пророчества, призраки, ритуалы с котлом — всё это было настоящим. Правда, злопыхатели утверждают, что на все его произведения наложено Заклятие Вечной Популярности, поэтому их до сих пор читают и ставят, но это, конечно, просто...

— Зависть! — догадался я, и мы оба расхохотались.

После приятной беседы о Шекспире дверь купе отворилась, и в проёме показались двое старшекурсников в слизеринских галстуках. Они приветственно кивнули Малфою, и я понял, что моё присутствие здесь становится лишним. Я поднялся, вежливо улыбнулся и произнёс:

— Благодарю за компанию, мистер Малфой. Не буду вам мешать. Приятного пути.

Люциус кивнул с лёгкой усмешкой, и я вышел в коридор. Вагоны по-прежнему были переполнены, и я прошёл в тамбур — постоять у окна и подышать воздухом. Внутри меня всё ещё звучал голос Малфоя, его цитаты из Шекспира, его лёгкая ирония. Я почти успокоился, почти поверил, что этот день может пройти без происшествий.

Но, как я уже знал, в этом мире мои надежды редко сбывались. Скоро сзади послышались шаги.

— Ну что, Нюниус, — сказал напряжённый голос моего нового знакомого по фамилии Блэк. — Думал, что спрячешься? Думал, что мы забудем, что ты там говорил?

Я медленно повернулся к нему, стараясь не дать воли раздражению.

— Я ничего не говорил, Блэк. То, что ты слышал, были слова капризной девчонки, она просто хотела подставить меня из-за недавней нашей с ней ссоры.

— Врёшь, — сказал Сириус, делая шаг вперёд. — Думаешь, ты умнее всех? Что ты можешь смеяться над нами и ничего не будет?

Я сделал глубокий вдох, вспоминая все свои актёрские упражнения. Голос должен быть низким, ровным, без тени страха.

— Блэк, я не хочу ссориться с тобой. Ты слишком много себе придумываешь. Я вышел из купе, чтобы избежать конфликта. И я не собираюсь тратить на тебя ни минуты.

Сириус помрачнел. Его глаза сверкнули яростной бешенной злостью.

— Я из рода Блэк, — прошипел он. — Мы знаем самые чёрные заклинания. И я тебе обещаю: за каждое твоё слово ты заплатишь. Я превращу твою жизнь в ад.

Я вспомнил слухи о фамильном сумасшествии Блэков. Глядя на распаляющего самого себя подростка, было легко поверить в эти слухи. Сириус взбесился. Он шагнул ко мне и с силой толкнул меня в грудь. Я отшатнулся, ударился спиной о дверь тамбура, которая была открыта настежь. Ветер ударил в лицо, и я понял, что теряю равновесие. Мир перевернулся. Я успел только увидеть лицо Сириуса — искажённое гневом и удивлением, когда он понял, что толкнул меня слишком сильно. А потом я полетел вниз. Скорость, ветер, свист — всё смешалось в одну бесконечную секунду.

Удар о землю был резким, вышибающим дух. А потом — темнота.

* * *

— А его "Макбет"? — я очнулся, глядя в красивое лицо довольного молодого Люциуса. — Ведьмы, пророчества, призраки, ритуалы с котлом. Да, даже наша популярная музыкальная группа "Вещие Сестрички" позаимствовала название из этой пьесы. А то, что на его произведения наложено Заклятие Вечной Популярности, так это...

— Просто зависть, — я чуть не пропустил свою реплику, и мой смех уже был не такой искренний, как в первый раз.

В ушах ещё свистел ветер, и тело помнило удар о землю. В этот раз я не дал себе времени отдышаться и прийти в себя, чувствовал, что если не шагну в арку сразу, то не смогу себя уговорить сделать это позже.

"Получается, что Сириус меня убил, — подумал я, — хоть и не хотел. Косвенное убийство. Хм, именно так называлась серия в одном нуарном детективе, где я снимался". Мысль почему-то показалась мне забавной, и я внутренне усмехнулся, но ничего не сказал вслух.

Вскоре в купе к Малфою зашли его друзья. В прошлый раз я вежливо удалился, и это привело меня в тамбур, где меня нашёл Сириус. Но сейчас я решил, что не повторю этой ошибки. Я останусь здесь, презрев правила хорошего тона. Я использую всё своё чувство юмора, все свои знания, чтобы вписаться в эту компанию, включив своё ещё непрокачанное, но несомненно уже имеющееся мрачное обаяние.

Малфой кивнул на меня и обратился к своим друзьям с притворной усталостью:

— Знакомьтесь, похоже, у меня появился подопечный, да не простой, а любитель Шекспира. Теперь как старосте мне придётся весь год опекать первокурсников.

Слизеринцы на удивление спокойно восприняли одиннадцатилетку в своём купе и заговорили о магии, о Хогвартсе, а я с удовлетворением обнаружил, что эти ребята, несмотря на их репутацию, были куда более интересными собеседниками, чем "солнышко" Лили и её новые друзья из Гриффиндора.

Я тоже вспомнил несколько смешных исторических анекдотов из своей прошлой жизни. О королевских дворах, о дипломатических курьёзах, о том, как королева Виктория прочла "Алису в Стране чудес" и пришла в такой восторг, что приказала доставить ей все остальные произведения автора. Каково же было её изумление, когда ей принесли... труды по высшей математике.

— Этот тоже, как и Шекспир, жил в двух мирах, — авторитетно заявил парень, который представился как Персей Паркинсон, — как Чарльз Доджсон был скучным оксфордским математиком, но как Льюис Кэрролл — известным арифмантиком и нумерологом.

— Что? И он тоже? — мои брови поползли вверх от удивления (поднимать только одну в фирменном снейповском стиле я ещё не научился).

— Вот, к примеру, общеизвестно, что птица Додо была патронусом Кэрролла, — вставил долговязый парень с копной тёмных волос, назвавшийся Джастином Прескоттом. — В магическом мире эта птица называется дирикаул. Она умеет исчезать в облачке перьев и появляться в другом месте. Магглы просто не знали, что она может исчезать, и думали, что истребили её до полного вымирания.

— А Чеширский кот? — спросил я, чувствуя, как разговор увлекает меня.

— Обыкновенный матагот — такие охраняют Французское Министерство Магии, — протянул Люциус, — видел таких, когда ездил с матушкой во Францию, они действительно могут исчезать не полностью.

— А ещё Грифоны и единороги... — начал вспоминать я магических животных из "Алисы".

— В точку! Но и это ещё не всё! — Паркинсон поднял вверх указательный палец. — Королева Виктория, которую ты упомянул, была хоть и магглой, но хорошей подругой Эванджелины Орпингтон — на минуточку, министра магии с 1849 по 1855 год.

Разговор уверенно свернул на исторических личностей, живших на два мира: вспомнили Мерлина, Фламеля и даже Ангуса Бьюкэнэна — шотландского спортсмена, игрока в регби и крикет. В волшебном мире он был известен как сквиб, написавший автобиографию "Моя жизнь сквиба". Его история впечатлила меня безмерно.

— Представь себе, — рассказывал Малфой, обводя взглядом всю компанию. — Родился в семье чистокровных волшебников, самых настоящих горцев из Шотландских границ. Отец его был жестокий пьяница, который клялся, что в его роду никогда не было сквибов, родил одиннадцать детей, и Ангус среди них был самый большой, самый добрый и самый бесполезный в магии.

Сквиб, про которого Малфой рассказывает легенду! Это было невероятно, тем не менее, я сейчас присутствовал при этом.

— Его братья и сёстры, которые очень любили его, подделали письмо из школы, — продолжал Малфой. — Они купили ему палочку, тайком привезли в Хогвартс, и он добрался до Распределяющей шляпы раньше, чем был разоблачен.

— Что же сказала Шляпа? — я смотрел на Малфоя не отрываясь.

— Сказала правду: мол, добрый мальчик, но не волшебник. Ангус снял Шляпу и, рыдая, покинул Большой зал, пешком вернулся домой. Разоблачение было ужасным: отец с проклятиями выгнал его из дома.

Все переглянулись, понимая масштаб трагедии этого Бьюкэнэна.

— И он стал регбистом? — спросил я.

— Он стал регбистом, — историю подхватил Паркинсон. — Он вырос, стал сильным и ловким. Стал лучшим игроком Шотландии.

— А его семья? — спросил я. — Они узнали?

— Не отец, но все его десять братьев и сестёр, — сказал Паркинсон. — Пришли на его первый международный матч, сидели на трибуне и смотрели, как он забивает гол. Шотландия выиграла. Ангус Бьюкенен стал легендой и в магическом мире, и в маггловском.

Я слушал их рассказ и не видел в этих ребятах будущих Пожирателей смерти, напротив, в купе было шумно и весело: старшекурсники спокойно говорили о магглах и сквибах. Когда по вагону проехала тележка со сладостями, слизеринцы накупили угощений и с хрустом вскрывали упаковки шоколадных лягушек: сладкий запах какао поплыл по купе. Джастин Прескотт протянул упаковку и мне:

— Держи, Снейп. Это твой первый раз в Хогвартс-экспрессе. По традиции нужно съесть хотя бы одну лягушку.

Я взял коробочку, чувствуя, как внутри неё что-то бьётся и пытается выпрыгнуть. Развернул — и оттуда выскочила шоколадная лягушка, но я успел схватить её за лапку и откусить голову, хоть это и был достаточно специфический опыт. Внутри коробочки, на дне, лежала карточка. Я перевернул её и увидел портрет человека с пронзительным взглядом и стеклянной колбой в руках. Подпись гласила: "Парацельс — известный зельевар и алхимик. 1493-1541".

— Его бюст стоит в Хогвартсе, на седьмом этаже. Говорят, что скрывает проход в тайный коридор, — Прескотт заглянул в мою карточку через плечо.

Я задумался, вспоминая, что знал о Парацельсе из своей прошлой жизни. Окружающие действительно приписывали ему мистические способности. Ходили слухи, что он нашел философский камень, умел превращать свинец в золото и даже создал в пробирке искусственного человека — гомункулуса. Я опустил взгляд на карточку, и мне показалось, что портрет Парацельса мне подмигнул.

— И ещё он был первым, кто понял, что яд и лекарство — это одно и то же, — добавил старшекурсник, разрывая зубами шоколадную лягушку. — Просто доза меняет всё. Как в зельеварении.

Когда мы, наконец, прибыли на станцию Хогсмид и вышли из поезда, холодный воздух ударил мне в лицо. Я стоял на перроне, и внутри меня разливалось странное чувство — смесь страха и предвкушения. В этой жизни я уже пережил несколько смертей, и каждая из них была нелепой. Но я знал, что если я хочу выжить и прожить эту жизнь так, как мне нужно, я должен научиться избегать ловушек, которые расставляет мне мир.

Я оглянулся на поезд, на тамбур, откуда Сириус толкнул меня в прошлый раз, и почувствовал, как внутри меня поднимается холодная решимость. В этот раз я не дам вытолкнуть себя со сцены, не дам себя убить.

* "Убийство. Косвенно" (Murder, Obliquely) — пятый эпизод первого сезона нео-нуарного сериала-антологии "Падшие ангелы" (1993). Режиссёр — Альфонсо Куарон. Алан Рикман исполнил в нём роль загадочного миллионера Дуайта Биллингса.

Хогвартс предстал передо мной во всей своей пугающей реальностью происходящего красе. Я стоял в Большом зале, и он был настоящим. Не декорацией, выстроенной в студии, не копией оксфордского собора Крайст-Черч, где мы снимали некоторые сцены фильма, а живым, дышащим магией местом.

Я вспомнил Стюарта Крейга, художника, который создал визуальный облик Хогвартса для всех восьми фильмов. Вместе со Стефани Макмиллан он построил модель замка, продуманную до мелочей — вплоть до миниатюрных сов в Совятне. Крейг очень старался показать Хогвартс как место, которому тысяча лет, но действительность превосходила человеческую фантазию. Эти камни помнили не реквизиторов, а настоящих строителей, шёпот в коридорах принадлежал не актёрам, а призракам, которые действительно жили здесь.

Началось распределение. Мне удалось встать подальше от моих нечаянно приобретённых врагов, но я всё равно краем глаза отслеживал перемещение Блэка, Поттера и присоединившегося к ним худенького испуганного мальчика (Люпина?). Лили тоже держалась рядом и была оживлённой и громкой.

Профессорский состав стал для меня отдельным испытанием: я смотрел на преподавателей и узнавал в них своих коллег-актёров, так как большинство из них были похожи сами на себя. Приходилось напоминать себе об этом странном, сбивающем с толку сходстве снова и снова. То было странное чувство — быть среди людей, которых ты знаешь, но которые не знают тебя. Быть в мире, где лица тебе знакомы, но ни одно из них не принадлежит тому, кого ты помнишь.

Более всего меня смущал Дамблдор. Я смотрел на его серебряную бороду, на его очки-полумесяцы и вспоминал нашу встречу на Призрачном Вокзале. Знает ли этот улыбающийся директор о своём "двойнике"? Хотелось как в фильме взмахнуть волшебной палочкой над Омутом Памяти, вопрошая: "Сущности разделены?"

Мои размышления прервал голос строгой Мэгги Смит, то есть, конечно, МакГонагалл, называющей моё новое имя. Северус Снейп. Пора было направляться к табурету со старой говорящей шляпой.

Когда Распределяющая Шляпа оказалась на моей голове, я рискнул осуществить план, который обдумывал уже давно. Я хотел предпринять первую попытку повернуть жизнь Северуса, то есть, уже мою в другое русло, снизить накал событий. Именно сейчас была точка бифуркации, где я мог выбрать прожить следующие семь лет спокойно, в окружении книг, в стороне от будущих войн.

— Когтевран, — мысленно сказал я Шляпе, стараясь быть максимально убедительным. — Я хочу в Когтевран.

Вкрадчивый чуть хрипловатый голос зазвучал внутри моей головы:

— Я существую одновременно во всех временах: прошлом, в настоящем и будущем. И даже в ближайших ветках, которые ты называешь параллельными реальностями. Ты всегда на Слизерине.

— Но я хочу изменить это, — с тихим отчаянием возразил я.

— Ты можешь изменить детали, — ответила Шляпа, — но не базу. Твоя колея проложена через Слизерин.

"Ну да, ну да, как я забыл, ведь актеры не вольны выбирать, что им вздумается. Хорош сценарий или плох, если вписался в игру, надо идти туда, куда он меня ведет, — подумал я, чувствуя странную пустоту. — Попытка использовать точку бифуркации в свою пользу не удалась. Попробую в следующий раз, и не через Шляпу."

Шляпа скептически хмыкнула на мою непроизнесённую реплику, а потом её голос разнёсся по всему Большому залу:

— СЛИЗЕРИН!

* * *

Первое, что бросилось в глаза, когда я вошёл в гостиную Слизерина вместе с другими однокурсниками — была она. Яркая, наглая, в шёлковом чёрном платье, притягивающая на себя все взоры. Она была великолепна, и знала это. Беллатриса (а для меня она выглядела точной копией молодой Хелены Бонэм Картер — музой Тима Бёртона и вечной экранной спутницей Джонни Деппа) сидела на диване, откинувшись на спинку, и смеялась. Рядом с ней, чуть напряжённый, но явно гордый таким соседством сидел незнакомый мне черноволосый парень с лицом английского аристократа.

— Белла! Рудольфус! — воскликнула стройная блондинка, вошедшая в гостиную с Люциусом. — Что ты здесь делаешь?!

Я пригляделся к блондинке, ну, точно! — Хелен Маккрори, только моложе, чем в фильме, и вспомнил интересный факт. Ведь именно она изначально была утверждена на роль Беллатрисы Лестрейндж в "Гарри Поттере и Ордене Феникса". Но перед съёмками актриса забеременела и была вынуждена отказаться от роли. В итоге Беллатрисой стала Хелена Бонэм Картер. А Маккрори вернулась в проект позже, уже в "Принце-полукровке", в роли Нарциссы Малфой, родной сестры Беллы.

Получается, две экранные сестры вполне могли бы поменяться местами, но здесь, в этой слизеринской гостиной по непонятной до сих пор мне причине каждая была похожа на свою героиню из нашей киновселенной.

Беллатриса рассмеялась громче, откинув голову назад и показывая свои красивые белые зубы. Она похлопала по дивану рядом с собой, приглашая Нарциссу присоединиться.

— Ах, сестрёнка, неужели ты думала, что я пропущу вечеринку старшекурсников? Как видишь, я снова выиграла пари у твоего жениха. Теперь я имею полное право быть здесь и наслаждаться этим вечером.

Люциус улыбнулся весьма фальшивой улыбкой.

— Как тебе удаётся, Белла, уже третий год подряд тайком проникать в Хогвартс на все наши милые посиделки?

В руке у Беллатрисы прямо из воздуха появился бокал с шампанским. Она по-кошачьи облизала его край острым кончиком языка, приковав к себе этим жестом взгляды всех парней в комнате без исключения.

— Замок пропускает нас с Рудольфусом как самых преданных своих выпускников, видишь ли, Люциус, — с неимоверно довольным видом протянула Белла.

— Ты хотела сказать, самых бешеных? — шутя парировал Люциус, подавая знак кому-то из своих приятелей открывать приготовленные заранее бутылки с шампанским.

Вечеринка по поводу начала учебного года начиналась.

* * *

Один французский кинокритик писал: "Роковая женщина — это женщина с каменным сердцем под красивым черным шелковым платьем." Это определение чуть больше, чем полностью подходило Беллатрисе. Нестандартные черты лица, струящиеся по плечам блестящие чёрные локоны, выразительные глаза, особая манера держаться, как и исходящее от неё острое чувство опасности, — всё это создавало тот самый загадочный образ.

У нас с Хеленой в Поттериане было немало напряжённых и ярких совместных сцен. Она как актриса часто импровизировала, и её героиня получилась очень эмоциональной, непредсказуемой. Естественно, что я невольно уставился на нежданную "коллегу", чем даже привлёк внимание Люциуса Малфоя.

— Белла, — сказал он с лёгкой насмешкой, подталкивая меня к нежданной гостье. — Ты моментально покоряешь всех в радиусе нескольких метров. Посмотри, этот новобранец не может отвести от тебя глаз. Кажется, ты разбила его сердце, даже не прилагая усилий.

Беллатриса медленно перевела взгляд на меня, и её мимика в тот момент была настолько богатой, что могла означать целый спектр эмоций.

— О, какой интересный мальчик, — пропела она, щипая меня за щёку. — Такой серьёзный, такой бледненький. Настоящий маленький принц. Жаль только, что полукровка.

Я не успел отреагировать на её прикосновение, но в нём чувствовалась какая-то старомодная фамильярность, которую я помнил по старым фильмам: этот жест она, наверное, переняла у какой-нибудь своей тётушки Вальбурги.

— Вечно ты, Люциус, подбираешь каких-то оборванцев, — бросила она Малфою, не глядя на меня, будто меня уже не существовало. — Но этот хотя бы смотрит прямо. Это уже что-то.

Я стоял, стараясь не выдать своего раздражения на такой провокационный крючок. Когда солнечная улыбка в одно мгновение сменяется дождём презрения... Когда между ангелом и стервой — одно дыхание... Я знал этот приём "Ближе-Дальше", в конце концов мне приходилось играть неуравновешенных парадоксальных героев. Тот же шериф из Робин Гуда или русский Распутин.

Это был классический приём из арсенала роковой женщины: сначала притянуть, потом оттолкнуть, чтобы ты запомнил, и больше никогда не знал, на что рассчитывать в следующее мгновение. Я всё это знал, но всё равно был ошеломлён такой молниеносной сменой маски.

В этот момент Паркинсон хлопнул в ладоши и громко объявил, что младшекурсникам пора расходиться по комнатам. Гул голосов стих, и младшие ученики потянулись к выходу из гостиной. Я тоже двинулся за ними, но успел услышать новый виток разговора будущих Пожирателей Смерти.

— Вальпургиевы рыцари... — донёсся до меня тихий, но отчётливый голос Беллатрисы. — Говорят, наш старый знакомый снова собирает их. На этот раз всерьёз.

Люциус ответил что-то неразборчивое, я уже не мог слышать продолжение разговора, так как вышел из гостиной и оказался в коридоре, ведущем к спальням.

Моя комната оказалась самой дальней, и когда я открыл дверь, то увидел, что она рассчитана на двоих. Внутри уже кто-то был. Темноволосый худенький мальчик с острыми чертами лица сидел на своей кровати, разбирая вещи из чемодана.

— Тебя, кажется, Северус зовут? — сказал он. — А я Кантанкерус Нотт. Но зови меня просто Кант. Мы ведь теперь соседи по комнате.

Я протянул руку, и мальчишка ответил на рукопожатие, не прерывая своего монолога.

— Я видел, как красотка Блэк обратила на тебя внимание, — с восторженной детской завистью проговорил он. — Повезло. Вот это настоящая ведьма! Говорят, она на спор сюда пробирается, хотя закончила Хогвартс три года назад.

Я промолчал, сел на кровать и задумался. В голове всё ещё звучал её завораживающий голос: "Какой интересный мальчик, настоящий принц. Жаль только, что полукровка". И потом, через секунду: "Вечно ты, Люциус, подбираешь каких-то оборванцев". Я осознал, почему это меня задело: я позволил себе расслабиться. Её лицо — красивое лицо Хелены Бонэм Картер усыпило мою бдительность. Я смотрел на неё и видел знакомые черты, знакомую улыбку, знакомый голос. И не ждал подвоха. В будущем я не должен обманываться внешностью.

Мои мысли перескочили с Беллатрисы на Риму. Рима не была роковой женщиной. Она была тихой, надёжной и тёплой. Её улыбка не обещала ничего, кроме спокойствия. Конечно, наши отношения были сложными и запутанными, как и у любой пары, мы многое пережили вместе, но меня всегда восхищала её невероятная терпимость. Она принимала меня таким, каким я был. С ней я мог не играть, а быть самим собой.

Кант уже задёрнул полог своей кровати, и в комнате было тихо. Я тоже стал медленно погружаться в сон, унося с собой два лица — одно тихое и родное, другое — яркое и опасное. Последнее, что я увидел перед тем как заснуть была мутная вода Чёрного озера в окне, в которой мелькали неясные тени, похожие на тени моего прошлого.

* * *

Первый день в Хогвартсе начался с зельеварения и знакомства с деканом Слизерина Горацием Слизнортом, вызвавшим у меня новый поток воспоминаний об утраченном прошлом. Выглядел этот Слизнорт совершенно как Джим Бродбент, с которым мы не то, чтобы приятельствовали, но двигались в одних и тех же кругах и иногда даже претендовали на одни и те же роли. Например, мы оба были кандидатами на главную роль в романтической комедии 1994 года "Четыре свадьбы и одни похороны". Режиссёр Ричард Кёртис изначально хотел взять на роль Бродбента, меня или Робби Колтрейна, но в итоге выбрал Хью Гранта.

Поэтому, когда Джим, то есть, конечно, Гораций вошёл в класс, сияя, как начищенный галеон, и первым делом оглядел нас — слизеринцев с чуть покровительственной теплотой, я невольно проникся к нему доверием, и тут же одёрнул себя, напоминая судить людей свежим взглядом, без оглядки на прошлые взаимодействия.

После небольшой приветственной речи декана, в которой он больше играл в "коллекционера" знаменитостей, чем давал напутствия первокурсникам ("Ах, мистер Нотт! "Справочник чистокровных волшебников" вашего дедушки — это классический монументальный труд!"), мы начали варить простейшее зелье от фурункулов.

Я открыл учебник, который дала мне Эйлин, на нужной странице и сразу наткнулся на пометки на полях. Мелкий, уверенный почерк: "Крапиву добавлять до того, как вода закипит. Иначе — дым и вонь." Это означало, что знаменитый учебник Принца-полукровки, позволивший Поттеру в своё время блистать на зельеварении, находится в моих руках, и ценные инструкции в нём начала оставлять ещё Эйлин, а возможно, и кто-то из её родственников, что было для меня очень кстати.

Я приободрился и последовал дельным советам. Через десять минут мой котёл исходил лёгким паром, а зелье приобрело нужный прозрачный оттенок. И если в начале урока Слизнорт равнодушно скользнул взглядом по моей фамилии, то в конце он довольно кивнул и начислил мне первые баллы, вызвав довольные взгляды моих однокурсников, которые весьма серьёзно отнеслись к системе поощрений и наказаний, с ходу вступив в межфакультетские соревнования.

* * *

В учебнике по Трансфигурации для начинающих я снова обнаружил полезные записи, и даже более подробные, с примерами и небольшими рисунками. Прежний владелец (Эйлин или, может быть, тот, кому этот учебник принадлежал до неё) явно умел объяснять сложные вещи простым языком. На странице, что попросила открыть профессор МакГонагалл, я нашёл короткую заметку: "Если не получается превратить спичку в иголку, попробуй представить, что иголка уже внутри спички." Это было оригинально и полезно, и снова не вязалось с образом забитой потухшей женщины, но я отогнал эти мысли, сосредоточившись на своём задании.

Строгий вид МакГонагалл тоже отвлекал меня, казался мне ненастоящим, ведь наши отношения с Мэгги Смит на съёмках "Гарри Поттера" всегда были тёплыми и полными юмора.

Работать с этой прекрасной актрисой было сплошным удовольствием, и мы часто смеялись вместе, потому что сцены наших персонажей в основном состояли из "реакций" — когда основная сцена с детьми заканчивалась, камеру разворачивали на нас, и нам приходилось изображать удивление или печаль, пока мы не исчерпали все возможные выражения лиц.

Как-то я даже в шутку предложил создать новое агентство под названием "Прославленные статисты", куда включил Мэгги Смит, Майкла Гэмбона и других возрастных актёров, намекая на то, что, несмотря на их талант, в кадре им отводилось куда меньше времени, чем детям.

Из моих воспоминаний меня вывел голос МакГонагалл, напомнивший не только об уроке, но и о том, что этот урок у нас был сдвоенным с гриффиндорцами.

— Отличная работа, мисс Эванс! Ваша спичка заметно заострилась. Пять баллов Гриффиндору.

Я поднял глаза и увидел, как Лили выпрямилась на стуле. Она смотрела прямо на меня, и смотрела с таким торжеством, будто заработала не пять баллов, а золотую медаль на Олимпиаде. Я бы разделил её радость, если бы в ней не читалось ещё и необоснованное превосходство.

А в следующую секунду я заметил ещё кое-что. Сириус Блэк, сидевшиЙ за два стола от неё, поймал наши переглядывания и злобно оскалился. В его глазах плескалась ненависть, и я понял, что он не забыл своей мнимой обиды. Вот так, с подачи Лили я заполучил себе врага на ровном месте, не сделав ему ровно ничего плохого.

Усилием воли я вернул своё внимание спичке и направил на неё палочку. Представив, что вынимаю иголку из деревянной оболочки, как предлагалось в моем эксклюзивном учебнике, получил тонкую и немного кривоватую, но вполне узнаваемую иголку. МакГонагалл прошла мимо, задержалась на секунду, кивнула. Баллов не начислила, видимо, слизеринцам они не полагались, но я и не нуждался в постороннем одобрении. Достаточно было того, что я был доволен сам собой. Этот маленький успех по изменению реальности был воспринят мной как сверхспособность и принёс большое воодушевление.

"Я становлюсь сверхчеловеком, — подумал я с явной гордостью, — и хочу узнать больше, что я могу сделать с этой силой, что теперь течёт во мне, и как я могу использовать её, чтобы не повторять ошибок, которые прежний Снейп совершил в прошлой жизни."

"Магл и маг — это как человек и сверхчеловек", — продолжал рассуждать я, и в голове всплыла одноимённая пьеса Бернарда Шоу, в которой я когда-то участвовал. Ключевую роль в ней играла некая творческая энергия, Жизненная Сила, которая управляет эволюцией. Тогда, в той своей молодости я не до конца понимал эту идею, теперь же прекрасно мог интерпретировать эту силу как саму магию, что заставляет мир меняться.

В основе пьесы лежала концепция Ницше о "сверхчеловеке" — существе, которое постоянно стремится превзойти самого себя, вырваться за пределы своих возможностей, порвать с условностями и подняться над обыденностью.

Я хотел стать Магом именно в таком смысле.

Я немного побаивался предстоящего урока полётов.

Перспектива болтаться между небом и землёй на тонкой ненадёжной палке — это было не то, что вдохновляет сознание взрослого человека. Мне, конечно, приходилось на съёмках парить на шесте с седлом перед зелёным экраном, но там этот металлический шест был закреплён на подвижной платформе, которая могла двигаться вверх-вниз и влево-вправо, а актеров пристегивали ремнями безопасности, чтобы они не упали, и к тому же, для комфорта нам были сделаны индивидуальные слепки сёдел.

Это забавное воспоминание вызвало улыбку: у всех "летунов" снимали гипсовый слепок с заднего места, чтобы получить правильное сиденье на метле, так как сцены полетов могли длиться часами, и без индивидуального седла актеры бы просто не выдержали. И даже с этими мерами предосторожности меня мотало на этой палке как на дикой лошади, а техники в это время ещё и имитировали порывы ветра, чтобы развевающаяся мантия выглядела эффектно.

Мётлы же, что в реальности теперь лежали на траве перед первокурсниками, никаких сёдел и ремней безопасности не имели. Однако, все опасливые мысли вылетели у меня из головы, едва я увидел мадам Хуч, потому что это была не просто мадам Хуч, это была Зои.

Молодая Зои Ванамакер, с которой мы вместе выходили на сцену ещё в семьдесят восьмом в постановке Королевской шекспировской компании, где она играла Джульетту, пока я был в роли Тибальта.

Время, проведённое с Зои на съёмочной площадке, было истерически смешное. Помню, как она стащила пачку писем, которые сова приносила Гарри Поттеру, а я потом продал одно такое письмо на аукционе за семнадцать тысяч семьсот фунтов стерлингов. Страх исчез, осталось только тёплое, почти ностальгическое чувство узнавания, так что, когда Хуч объяснила, как правильно звать метлу, как садиться и отталкиваться от земли, я на кураже взмыл в небо как заправдовский ведьмак. Ветер засвистел в ушах, даря необычайное чувство свободы. Кант пролетел мимо, сияя от удовольствия, и крикнул:

— Молодец, Снейп! Я уж подумал, что ты боишься!

— Конечно, Нюнчик боится! — раздался с другой стороны издевающийся противный голос.

"Ну, конечно, как я забыл, что урок полётов проходил вместе с гриффиндорцами! — и это было предсказуемо, что меня сейчас окружала четвёрка уже вполне себе настоящих "мародёров". Чувство полёта пьянило Блэка и Поттера, а вот летящие за ними Люпин и Петтигрю были не такие уверенные и даже слегка бледные на своих летательных аппаратах.

Но они уже были стаей, а я был их добычей.

Сириус подлетел ко мне слишком близко.

— Хотите посмотреть, как Нюнчик полетит без метлы? — заржал Блэк.

Его метла почти касалась моей, и я почувствовал, как воздух между нами становится тяжёлым. А потом он толкнул меня. Небо и земля поменялись местами, и мои пальцы медленно соскользнули с рукояти, а в голове мелькнула мысль: "Слишком слабые руки, надо тренироваться".

Несколько невыносимо долгих секунд мы с метлой летели вниз вместе, но параллельно друг другу. Я видел её древко, и не мог дотянуться. Не хватало каких-то сантиметров. Земля приближалась, и время растянулось ещё больше. Вот-вот появится ослепительный белый свет, и я уйду на очередную перезагрузку.

Но тут неожиданно появившаяся в поле зрения чья-то смазанная фигура ударила своим древком по моей метле резко и сильно, как хоккейной клюшкой. Я инстинктивно схватился за палку, влетевшую мне в руки, и опустился на землю почти плавно, прижимая метлу к себе, как партнёршу в танце. Рядом со мной грузно опустился мой спаситель. Это был Ойген Мальсибер, грозно смотрящий на Блэка, который тоже приземлился рядом. Во взгляде моего однокурсника было что-то такое, от чего Сириус попятился.

— Ты чё, Блэк, совсем берега потерял? Ушёл к этим гриффиндорским ублюдкам — так скатертью дорога. Но выделываться ты зря начал. Ещё раз тронешь кого-то из наших — и я лично объясню тебе, где твоё место.

Сириус дёрнулся и молча вырвался из кольца окружавших его слизеринцев. А через секунду рядом со мной оказался Нотт. Он соскочил с метлы и подбежал, говоря на ходу:

— Это было круто, Снейп! Я думал, ты разобьёшься, а ты — раз! — и на ногах! Слушай, ты вообще в квиддич играешь? С такими манёврами тебе нужно в команду. Как раз в следующем году...

— Нет, — перебил я его. — Квиддич — это не для меня.

Внутри меня на адреналине шевельнулось воспоминание, которым я не мог поделиться ни с кем из них. В памяти всплыло лицо Дэвида Холмса — каскадёра, который работал на съёмках "Гарри Поттера" и однажды неудачно упал с высоты, выполняя трюк на тросе как раз в квиддичной сцене. Я не был с ним близко знаком, но меня потрясла та история. Каскадёр сломал шею и на всю жизнь остался парализованным. Он не мог ходить, не мог больше жить той жизнью, которую планировал.

— Я знаю одного парня, — сказал я, стараясь аккуратно выбирать слова, — который упал с метлы. Он неудачно приземлился и стал инвалидом на всю жизнь.

Кант нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню.

— Но его же могли вылечить в Мунго, — сказал он. — Почему его не вылечили?

— В его случае, травма оказалась неизлечимой, — обтекаемо ответил я, а сам в очередной раз испытал неприятное чувство при мысли, что компания Уорнер Бразерс, снимавшая фильм, никаких средств для лечения парню не выделила, обвинив самого Холмса в неосторожности.

Потом о травме и дальнейшей жизни каскадёра был снят документальный фильм "Дэвид Холмс: Мальчик, который выжил".

Пока эти мысли теснились у меня в голове, мы тесным слизеринским кругом шли с квиддичного поля к Замку, и разговор, конечно, крутился дальше вокруг квиддича. Однокурсники вспоминали интересные матчи и с азартом их обсуждали, доказывая мне великолепие их любимого вида спорта. Наконец, я не выдержал их натиска и тоже вступил в дискуссию.

— Это не спорт, а лотерея, когда работа всей команды обнуляется при непредсказуемой поимке снитча, — сказал я.

— То есть, ты предлагаешь убрать из квиддича снитч? — с возмущением вступил в спор Маркус Эйвери.

— Нет, просто убрать снитч было бы слишком легко, да и не нужно. Без него квиддич потеряет значительную часть своей магии. Но можно изменить правила так, чтобы квиддич стал логичнее как спорт, но при этом остался квиддичем.

Слизеринцы остановились и уставились на меня.

— Ну, например, выпустить на поле три снитча, — продолжил я, безраздельно завладев вниманием мальчишек. — Сохранить суммарные 150 очков, но разбить их на три части. Матч, закончится только после третьей поимки.

— Это ещё зачем? — закричали юные волшебники.

— Такой вариант снижает элемент "рандома". Ведь "везение" одного ловца должно повториться три раза, и это лучше раскроет навыки конкретного игрока и сохранит динамику игры, ведь первый снитч может взять одна команда, второй — другая, и всё могут решить последние 50 очков.

Мальсибер слушал с интересом. Эйвери даже приоткрыл рот.

— При желании можно пойти ещё дальше и заменить один золотой снитч сразу несколькими разновидностями. Например, выпустить на поле три бронзовых, два серебряных и один золотой. Бронзовые будут медленнее и держаться ближе к основной игре, серебряные — летать быстрее и выше, а золотой останется самым сложным для поимки, — я разошёлся. —

При этом разные снитчи могут приносить разное количество очков, а золотой — по-прежнему завершать матч. Тогда у ловца появляется тактика. Будет он собирать более простые снитчи и постепенно приносить команде очки? Или рискнёт и сосредоточится исключительно на золотом?

Кант хлопнул меня по плечу.

— Снейп, ты просто гений! Мы должны это записать. А можешь придумать что-то ещё интересное?

— Ну, например, сделать так, что право охотиться за снитчем нужно заработать...

— Это ещё как? — однокурсники обступили меня плотнее.

— Идея в том, чтобы вообще отказаться от постоянной позиции ловца, а сделать так, чтобы игрок, который забил, скажем, пять голов, на следующие несколько минут становится ловцом и может отправиться на поиски снитча, — ошарашил я консервативных магов. —Команда может специально выводить одного охотника на броски, чтобы как можно быстрее открыть ему доступ к снитчу, а соперники, понимая это, наоборот, постараются не дать именно этому игроку забить необходимое количество голов.

Я не ожидал, что мои предложения произведут такой эффект. Я просто сказал то, что думал: про нелогичность правил, про снитч, который обнуляет всё. Но, своим монологом я открыл ящик Пандоры. Слизеринцы предельно воодушевились, заспорили и даже попытались чертить на земле схемы, прикидывая, как можно перестроить игру, если ловец перестанет быть главным.

К Замку наша компания подошла куда более сплочённой, чем до урока полётов. Косые взгляды на меня из-за самой дешёвой мантии как-то забылись. Мы дружно ввалились в главный холл Хогвартса, и тут началось.

* * *

Первокурсники, шедшие впереди, вдруг закричали и бросились врассыпную. Я поднял голову и увидел моего давнего друга Рика Майала, актёра и комика, яркую и неистовую фигуру в британской комедии, человека с самым заразительным смехом, который я когда-либо слышал. Он умер в 2014 году, и я был на его похоронах, стоял у гроба и думал: "Как же так, Рик? Как же мне будет не хватать твоих шуток! Ты не должен был уходить так рано".

А теперь... теперь он смотрел на меня из-под потолка в нелепом шутовском колпаке и оранжевом галстуке-бабочке, визгливо хохотал и швырялся в детей чернильницами.

— Пивз, прекрати! — раздавались повсюду крики студентов.

— Смотрите-ка, цыплята вернулись! — орал Рик в ответ. — Первокурснички! Слизнячки! А ну, брысь отсюда, пока я не решил поиграть с вами в догонялки!

Дети бросились врассыпную, а я, оставшись столбом стоять посреди холла, непроизвольно воскликнул: "Рик!"

Пивз оборвал свой смех, и очередная чернильница, которую он уже занёс для броска, застыла в воздухе. Он медленно повернул голову и увидел меня. Конечно, он не мог меня знать. Я был мальчишкой в дешёвой мантии, первокурсником, одним из многих, тем не менее, не сводя с меня глаз, Пивз изобразил характерный жест Рика, будто навёл на меня воображаемое дуло пистолета из двух вытянутых пальцев и многозначительно подмигнул.

Я просто остолбенел. Что это: совпадение или намёк? Пивз или Рик в образе полтергейста, который в моём мире ушёл за грань, а в этом всё ещё смеялся.

— Ладно, пока, неудачники, — сказал полтергейст громко, как бы нехотя отлетая от студентов. — Живите пока. Мне сегодня что-то расхотелось играть. В следующий раз, когда вам станет скучно жить, позовите меня, я появлюсь и прикончу вас. Пиф-паф!

Он сделал вид, что стреляет из воображаемого пистолета, а затем взмыл под потолок и исчез в стене. Первокурсники выдохнули, а я крепко задумался. Дело в том, что эта фраза про неудачников была цитатой из сериала "Чёрная Гадюка", где Майял играл командира эскадрильи — невероятно самовлюблённого, громкого и наглого типа, который появляется, крушит всё вокруг и исчезает с громкой репликой.

Толпа школьников повлекла меня с собой на обед в Большой зал, но мыслями я был далеко от Хогвартса. В голове сам собой всплыл тот безумный ужин у Эммы Томпсон, когда она познакомила нас с Риком. Вечно она сводила людей, будто устраивала невидимые мосты между мирами, которые иначе, возможно, никогда бы не сблизились. Именно тогда она, смеясь, подтащила ко мне Рика: "Алан, познакомься, это человек, который может рассмешить даже надгробную плиту". Рик тогда фыркнул, будто комплимент прозвучал как оскорбление, и тут же выдал какую-то нелепую тираду про "трагедию как форму комедии", и мы все спорили до полуночи и, конечно, хохотали.

— Как много я смеялся в прошлой жизни, оказывается! — воспоминания эти были теперь так дороги мне, хоть и отзывались ноткой невозможной грусти по тем временам.

"И то, как Пивз ведёт себя в Хогвартсе, — продолжал думать я, — это же точное описание того, как Рик Майял вёл себя в прошлой жизни: безумная энергия, хаос, разрушение всего вокруг, истеричный смех. Его стиль был неистовым, гротескным и глубоко несентиментальным — он играл отталкивающих, но невероятно смешных персонажей, которых сам называл отвратительными. Кастинг на роль Пивза был, по сути, персональной центровкой. Майял и был живым воплощением этого персонажа."

Тем не менее, его сцены вырезали из финального монтажа "Философского камня", о чём я весьма сожалел. Причин, по сути, было две — и они дополняли друг друга. Первая техническая: из-за недостатка технологий визуальных эффектов, доступных в то время, было трудно убедительно показать "плотность" полтергейста, его способность взаимодействовать с предметами, хаотичные перемещения, и Пивз попал под сокращение хронометража фильма.

Вторая причина звучит как анекдот: дети-актёры при виде Майала постоянно "корпсили", что на съёмочном сленге означает "срыв в смех посреди дубля". Режиссёр просил Майяла повернуться спиной к камере — дети всё равно смеялись. Просил уйти за угол коридора и кричать свои реплики оттуда — всё равно смеялись. В итоге сцены просто не получались.

Сам Майял отнёсся к своему исключению с присущим ему юмором: "Я получил деньги и меня не было в фильме. Это самый потрясающий фильм, в котором я снимался". А его дети, которых он не предупредил о вырезанных сценах, после премьеры сказали ему: "Крутой грим, пап! Ты был совсем на себя не похож" — они подумали, что он играл Хагрида.

— Так помнил ли Пивз себя другого? Помнил ли меня? Помнил ли ту жизнь, где мы были актёрами, а не призраками и полукровками. И если он помнил, то, может быть, здесь есть и другие. Дамблдор, который встретил меня на белом вокзале, и который всегда говорил загадками, как будто знал больше, чем должен. Я не мог знать этого точно, но впервые за всё это время я почувствовал, что, возможно, я здесь такой не один.

* "Шоковый эффект"— основанная на реальных событиях комедийная драма, в которой Рикман сыграл в 2008 году.

"Для автономного и более длительного действия чар необходимо палочкой вывести знак бесконечности, замкнув его в точку. Точность движения определяет результат. Небрежность в жесте — приводит к небрежности в магии", — выводил я строгим каллиграфическим почерком строки из "Теории и практики чар для начинающих". Мне нравился сам процесс письма пером, требующий внутренней собранности, которая в прошлой жизни стала для меня чем‑то вроде привычки.

Перо скользнуло по шероховатой поверхности пергамента, и новая строка легла на страницу с идеальной чёткостью, в которой каждая буква знала своё место и не собиралась его покидать. Вот и пригодились мои навыки графического дизайнера, пусть хотя бы и в написании конспектов и эссе, которые от каракуль моих сокурсников отличала сдержанная элегантность, где не было ни одного лишнего штриха, а каждая деталь работала на смысл.

Флитвик, проходя мимо, остановился и взял мой пергамент. Посмотрел на ровные строки, потом на меня, потом пошарил взглядом по моей парте.

— Мистер Снейп, — сказал он с удивлением, — вы что, пользуетесь самопишущим пером?

— Нет, профессор, — ответил я. — Это мой почерк.

Маленький профессор покачал головой и улыбнулся.

— Тогда вы — феномен, мистер Снейп. Я тридцать лет преподаю Чары и впервые вижу первокурсника с почерком профессионального писца. Продолжайте, из вас выйдет толк.

Я же в это время изо всех сил старался не видеть в этом Флитвике Уорика Дэвиса, великолепного актёра-лилипута с ростом около 107 см, жизнерадостного и самоироничного человека, который превратил свою особенность в профессиональный козырь, а не в ограничение.

"Рост — не главное", — эта фраза была его жизненным кредо, а фильмография включала в себя такие известные проекты как "Звёздные войны", "Хроники Нарнии" и "Доктор Кто".

Уорик всегда охотно шутил над своим ростом, не давал себя жалеть, серьёзно боролся за представление людей невысокого роста в кино и даже основал благотворительную организацию "Маленькие люди", которая помогала людям с карликовостью и их семьям.

В Поттериане Дэвис появился в образе профессора Флитвика и гоблина Крюкохвата. Причём в "Философском камне" его Флитвик выглядел как пожилой седой человечек с усами, а затем внешность персонажа кардинально сменилась на гоблиноподобного учителя с острыми чертами лица. Сам Уорик был очень доволен сменой имиджа, потому что для образа дедушки его гримировали по 4 часа, а для второго образа — минут 20.

Сейчас передо мной стоял Дэвис Уорик в своей молодой версии, однако я слышал перешёптывания старшекурсников о том как Флитвик резко омолодился по сравнению с прошлыми годами не без помощи волшебных зелий, конечно. Даже эта небольшая накладка, никак не объяснённая в фильмах, нашла своё отражение в реальности, в которую я попал.

— Запомните, чёткость записи — это показатель ясности мышления! — продолжал ставить в пример мою работу профессор, чем вызвал уважительные кивки слизеринцев и презрительные гримасы гриффиндорцев, с которыми у нас снова был совмещённый урок.

Мы с Уориком параллельно Поттериане вместе работали над проектом "Автостопом по галактике", где я озвучивал депрессивного робота Марвина, а Дэвис управлял его телом в тяжёлом неудобном костюме. Режиссёр тогда всё твердил: "Алан, сделай голос ещё более унылым. Ещё более безнадёжным". И я делал.

Я придумал для гениального, но вечно недовольного Марвина голос, от которого хотелось лечь и умереть: "О боже, я ужасно устал", "Мне кажется, вам следует знать, что я крайне подавлен" и "У меня мозг размером с планету, а меня просят проводить вас до мостика". Помнится, что я тогда так вошёл в роль, что постоянно вздыхал и ныл о бессмысленности бытия даже вне студии звукозаписи.

Пока я предавался этим милым воспоминаниям, профессор Флитвик перешёл к практике. Он объяснил действие заклинания Перпетума Циркулус — Петля стойкости и теперь требовал от нас выполнить точное движение палочкой: совершенно симметричный знак бесконечности и фиксирующая финальная точка в середине петли.

Именно эта точка как бы "запирает" магический поток и чары не рассеиваются, а ходят по кругу, подпитывая сами себя. Заклинание накладывается поверх любого другого заклинания (например, Люмоса, что мы уже прошли). В итоге свет не будет привязан к палочке, и маг освободит себе руки для других действий.

Большинство студентов рисовали в воздухе неуклюжие кривые восьмёрки с разной величиной петель. Мне же здорово помогало взрослое воображение и годы занятий хореографией. Я выводил знак бесконечности в воздухе, и петли ложились одна в другую одинаково ровно, симметрично и пластично. Палочка двигалась как продолжение руки, и это походило на красивое танцевальное движение, отточенное годами. Не случайный жест, а выверенная до миллиметра траектория.

Мало кто знает, что на съемки фильма о мальчике, который выжил, был приглашён специальный хореограф палочек. Пол Харрис — так его звали, отвечал за логичную "грамматику" движений. Харрис по профессии был профессиональный танцор, и он подошёл к задаче творчески: в основу движений заложил элементы балета, сальсы и даже кунг-фу, разработал набор базовых движений для всех и, главное, продумывал индивидуальный стиль колдовства персонажа. Например, у Люциуса Малфоя появились свои эффектные взмахи, а у Сириуса Блэка — более "уличный", дерзкий стиль волшбы.

Моим же стилем обращаться с волшебным инструментом была экономность и лаконичность: я не делал лишних движений. Взмах палочки был чётким, целенаправленным, без "воды". За моей внешней сдержанностью скрывалась способность к быстрым, твёрдым и даже резким выпадам — когда требовалось атаковать или парировать удар.

Самое интересное, что практические советы палочкового хореографа: как правильно разворачивать запястье в конце заклинания, как держать корпус, чтобы быть готовым к движению, как использовать свободную руку, чтобы подчеркнуть движение или создать дополнительную защиту, обещали весьма пригодиться в моём новом амплуа!

Кант, сидевший рядом и выводивший кривые круги вместо петель, посмотрел на меня с завистью. Кроме техники исполнения мною упражнений юного Нотта удивлял мой энтузиазм, а порой и откровенный кайф от обучения магии. Это было действительно так.

Вопреки моим опасениям мне многое понравилось в роли "ученика Мага". Каллиграфическое письмо пером и чернилами было сродни медитации. Пластика чар, где нужны были сложные, выверенные взмахи палочкой, где каждое движение должно быть точным, как па в танце. Но самое главное — мне нравилось движение магии внутри моего тела как ощущение силы. Оно побуждало меня к честолюбивым планам, к смелым мечтам, к развитию своих талантов, коих оказалось немало даже в первые дни учёбы в магической Школе. Взмахивая волшебной палочкой, я всё больше хотел быть режиссёром своей реальности!

Урок Чар закончился. Выходя из аудитории, я оглянулся на нашего маленького профессора. Пусть он воспринимает меня как первокурсника, одного из многих учеников, но его добрая улыбка грела мне сердце. Я улыбнулся, вспомнив как в полном облачении Снейпа в парике и мантии вместе со всей труппой пел "Happy Birthday", поздравляя с тринадцатилетием дочку Уорвика Аннабель, которую тот взял с собой на съёмки в качестве подарка девочке.

Это было на съёмках "Даров Смерти", в Большом зале. Уорик потом признался, что то необычное поздравление стало "дорогим воспоминанием" для Аннабель. А теперь эта добрая сцена из прошлого стала "дорогим воспоминанием" уже для меня...

* * *

Занятия закончились, и я решил совместить знакомство с Замком с поисками Пивза. После той встречи в холле он будто сквозь землю провалился — не швырялся предметами, не хохотал под потолком, не пугал первокурсников. Я бродил по запутанным коридорам, пытался запомнить расположение лестниц и всё искал глазами шутовской колпак с бубенчиками и провокационно красные штаны полтергейста.

Поэтому, когда я услышал в дальнем крыле коридора третьего этажа звук, похожий на небольшой взрыв, то немедля бросился туда. Но это был не Пивз. За статуей одноглазой ведьмы затаилась четвёрка гриффиндорцев, которая скоро будет называть себя мародёрами.

Сейчас же их следовало бы назвать живодёрами, так как Джеймс держал в руках кошку завхоза Филча миссис Норрис, а Сириус привязывал к её хвосту странную штуковину. Можно было предположить, что это какая-то магическая петарда, потому что остатки второй такой же штуки валялись на полу, и от них шёл странный фиолетовый дым.

Наблюдавший за этим Питер Петтигрю издавал странное хихиканье, а печальный Люпин стоял в стороне и делал вид, что совершенно не участвует в процессе. Кошка дёргалась, шипела, пыталась вырваться, но Джеймс выпустил животное только, когда петарда была привязана. Миссис Норрис отпрыгнула в мою сторону, но далеко убежать не успела. Петарда вспыхнула и взорвалась, выпуская из себя теперь ядовито-розовый дым. Кошка упала на пол и скрылась в облаке этого дыма.

Мальчишки разразились довольными возгласами и тут заметили меня.

— О, мерзкий слизень! — сказал Джеймс. — Шпионишь за нами?

— Ещё один шпион, — подхватил Сириус, кивнув на упавшую кошку. — У нас тут уже есть одна. Вынюхивала, следила за нами и получила по заслугам.

— Может, он тоже хочет нюхнуть разноцветного дымка? — ляпнул Петтигрю, явно надеясь угодить своим новым приятелям.

Я уже не слушал их глупых выкриков, а наклонился к серому тельцу, положил руки на грудь кошки и ничего не ощутил: ни дыхания, ни сердцебиения. Разгоняя дым рукой, ко мне приблизился Люпин, наклонился ближе и резко отшатнулся. Его невыразительное лицо перекосило страхом.

— Она... она не дышит!

— И что? — Сириус скривился, но было видно, что он тоже встревожился, только не подаёт виду. — Так ей и надо. Шпионка Филча! Не будет больше вынюхивать.

— Ты что, не понимаешь? — Джеймс сказал это почти шёпотом, и в его голосе не было привычной наглости. — Мы её убили.

Петтигрю попятился, споткнулся о собственные ноги и едва не упал. Сириус быстро оглянулся по сторонам и неуверенно сказал:

— Да кто поверит этому полукровке, если мы вчетвером будем всё отрицать! И пусть вообще только попробует хоть слово пикнуть...

— А если он пикнет, — подхватил Джеймс, и в голосе его снова прорезалась знакомая наглость, — мы скажем, что это он её и убил. Своими тёмными слизеринскими штучками.

— Точно, ты гений, Джеймс, — и Петтигрю закивал головой так часто, что казалось, его голова сейчас отвалится.

Я не поднимал на них глаз. Может, ещё не поздно попробовать запустить остановившееся сердце? Нашёл точку чуть ниже рёбер и стал резко нажимать двумя пальцами. Я помнил, что после каждого нажатия надо давать грудной клетке полностью расправиться.

Через две минуты Миссис Норрис судорожно вздохнула и дёрнула лапами. Потом она открыла глаза и испугалась, увидев над собой своих мучителей. Я приподнял кошачье тельце, намереваясь взять её на руки поудобнее, но кошка рванула прочь. Её движения были нескоординированные и шаткие, тем не менее она быстро скрылась за поворотом, немного в него не вписавшись.

Я поднялся с колен, отряхнул мантию и тут только заметил в глазах малолетних пакостников такой же страх, что и у миссис Норрис.

— Он её оживил, — прошептал Петтигрю.

— Без палочки, — сказал Люпин.

— Это некромантия, — Сириус с отвращением сплюнул. — Этого я дома насмотрелся. Мёртвое не должно возвращаться!

— Это называется первая медицинская помощь и непрямой массаж сердца, — сказал я. — Но вы, конечно, не знаете таких слов, вы же чистокровные.

— Это тёмная магия! Настоящая тёмная магия, — Джеймс, словно и не слыша моего объяснения, в испуге отступил на шаг.

Я чуть не рассмеялся от абсурдности ситуации. Эти неразумные дети ловко перевернули всё с ног на голову: убийцы по сути представали благородными мстителями, а оказавший первую помощь пострадавшему животному — злобным тёмным магом. Что за кисель у них в головах вместо мозгов? Захотелось даже усилить их страх, заслужить, так сказать, незаслуженные обвинения. Может, после этого перестанут ко мне цепляться?

Самым смешным мне показалось то, что в сериале "Дух человека" в 1989 году я вполне достойно и, как говорят, талантливо, как раз и сыграл сумасшедшего некроманта Израэля Йейтса. В той роли я создал ощущение опасной, неконтролируемой энергии, которая пугала именно своей непредсказуемостью. То была грубая, мощная сила, которая сметала всё на своём пути.

Я вызвал в себе тот азарт, то безумие на пределе нервной энергии, тот образ, от которого зрители сериала в ужасе замирали, и с чувством произнёс:

— Вы называете меня некромантом? Вы, которые отняли жизнь, теперь боитесь, того, кто вернул её обратно? Так кто из нас Настоящий... Тёмный... Маг?..

Вот только я не предусмотрел, что магия, пульсирующая ныне в моей крови, и та, что разлита в пространстве волшебного Замка, откликнется на мой артистизм непредсказуемым образом. В коридоре словно бы подул холодный ветер, зачарованные свечи в канделябрах начали гаснуть одна за другой, тени на стенах вытянулись, поползли и сгустились, и я живо ощутил, как в этом полумраке резко и пугающе исказилось моё лицо.

— В следующий раз, когда решите поиграть с чужой жизнью, вспомните этот день, — сказал я уже тише в попытке сгладить неожиданный эффект, но не удалось.

— Бежим, — завопил Сириус, дёрнув Джеймса за рукав. — Быстро! — Петтигрю и Люпин уже мчались прочь по коридору с криками ужаса.

"Ну вот, кажется, перестарался с запугиванием малолеток!" — подумал я, в свою очередь покидая коридор, в котором воздух ещё потрескивал электрическими всполохами от случившегося. — Хотя эффект интересный! Я ведь не коснулся палочки, не произнёс ни одного заклинания, просто вошёл в образ харизматичного человека. Похоже, талант артиста в этом мире можно использовать с некоторой выгодой для себя!"