Ещё один дубль, мистер Рикман? (джен)

Я знал, что завтра 14 января 2016 года я умру.

Я лежал в палате госпиталя Святого Иакова уже семь месяцев, и это были очень тяжёлые месяцы. Очнувшись от забытья, в которое теперь попадал вместо сна, я оглядел больничную палату, что вот-вот станет моим последним приютом. Рима ещё не пришла... Самая значимая женщина моей жизни... Сколько лет мы вместе? Цифры отчаянно ускользали из головы, оставляя лишь белый экран... Мы познакомились в 1965 году в театральном кружке и больше не расставались.

Скоро она придёт и снова будет той самой силой, которая не даёт всему развалиться: будет следить, чтобы я не пропускал процедуры, будет спорить с врачами и уговаривать меня поесть.

Друзья, конечно, постарались превратить эту медицинскую комнату в уютный салон для общения, но запах лекарств и все эти капельницы и провода упрямо напоминали об обратном. Эмма Томпсон... близкая подруга и творческий партнёр первая принесла сюда, в госпиталь торшер, подушки и плед на диван, пытаясь превратить больничный минимализм в слегка захламлённый уголок нашего старого уютного кафе. А сейчас в январе я мог любоваться даже настольной елкой и кормушкой для птиц за окном... мог бы, если бы на это хватило сил.

Тело уже отказывалось слушаться. Рак поджелудочной, обнаруженный после микроинсульта в августе 2015-го... Я в последнее время часто вспоминал отца. Бернард Рикман, маляр и декоратор, ирландский католик. Он умер от рака лёгких, когда мне было восемь. И вот теперь я лежу здесь и умираю от той же болезни, что и он, только поджелудочная вместо лёгких.

Тошнота подкатила к горлу, и одновременно сильная боль скрутила внутренности так, что я старался дышать через раз, чтобы не закричать. Но у меня было ещё одно дело на сегодня...

Когда я очнулся в следующий раз, Рима сидела рядом и смотрела на меня с излишне серьёзным выражением лица. Увидев, что я открыл глаза, жена приподняла уголки губ, обозначая улыбку, и мягко сказала:

— Я принесла то, что ты просил, — она протянула мне палочку тёмно-коричневого цвета с утонченной рукоятью, украшенной едва заметным резным узором, ту самую, с которой я снимался в фильме.

У нас не было детей, и это, наверное, было единственное, о чём я жалел, глядя в серое лондонское небо своей палаты. Но за окном, в социальном отделении для детей, чьи родители не могли оплатить лечение в платных больницах Лондона, жили мои последние маленькие почитатели. Я выходил к ним каждый день, несмотря на боль и слабость, потому что они, конечно, узнали во мне профессора Снейпа из их любимой сказки и смотрели так, как не смотрел ни один зритель за всю сценическую карьеру.

Сегодня я вышел к ним во двор в последний раз и подарил своей любимице — шестилетней Энни свою волшебную палочку. Энни была маленькая, с двумя хвостиками и недоверчивыми глазами.

— Моя мама говорила, что вы — актёр, но я всегда знала, что вы — волшебник! — прошептала она, крепко прижимая к себе мой подарок.

— Завтра я совершу настоящее чудо для всех вас, — пообещал я, глядя в восторженные глаза остальных ребят.

И я собирался сдержать своё обещание. Жаль только, что я не увижу как родители этих детей, простые работяги, вкалывающие на нескольких работах, чтобы как-то справиться с необходимыми тратами, получат каждый на свой счёт внушительную сумму, такую, что у бедняг глаза на лоб полезут. Рима по моей просьбе переведёт деньги завтра. Я оставил завещание и даже подробные распоряжения по поводу своих похорон.

Панихида пройдёт в Церкви Актеров и не будет мрачной: будет звучать вдохновляющая музыка, и присутствующие исполнят песню "The Sun Ain't Gonna Shine Anymore".

Солнце больше не будет светить.

Луна не взойдет на небо.

Слезы всегда застилают глаза,

Когда ты живёшь без любви...

Слово "любовь" поистёрлось в наши дни как старый реквизит, который слишком долго перекладывали с места на место. Мне стало почти смешно, когда я вспомнил о "Всепобеждающей Силе Любви", о которой твердил один мой экранный партнёр в очках-полумесяцах, и всё это звучало красиво, пока он стоял на съёмочной площадке и повторял заученные фразы, глядя в камеру.

Но сейчас, лёжа в этой палате, перед лицом смерти я думал, что любовь — это не сила, которая спасает мир, это просто чувство, которое остаётся с тобой до самого конца. Любовь к женщине, любовь к профессии, любовь к самой жизни — той самой, которая сейчас уходила из меня по капле.

Конечно, я не был готов уйти, но в ожидании момента, когда мой свет погаснет, я чувствовал любопытство актёра, который не знает, какую следующую роль ему предложат. Завтра всё узнаю...

Мне показалось забавным, что моим финальным появлением на экране (пусть только голосом, а не лицом) оказалась роль не очередного харизматичного злодея, но невозмутимой Синей Гусеницы, превращающейся в бабочку. Имя бабочки — Абсолем... Абсолем — Абсолют... Существо, которое знает всё, превращается в само совершенство, в конечную истину. Теперь я видел в этом намёк, что тоже могу стать чем-то новым. Может быть, даже абсолютом.

"Всё меняется. Даже то, что ты считаешь неизменным", — вспомнил я одну из её многозначительных фразочек. Теперь она звучала у меня в голове как подходящая эпитафия.

Вечером я впервые попросил Риму остаться со мной на ночь. Мы не говорили — слова уже не были нужны. Я хотел продлить минуты осознания, но неумолимо соскользнул в привычное забытье — чёрную пустоту, как в перерыв между сценами, когда гаснет свет, и ты ждёшь, когда он включится снова.

И он включился, когда утром четырнадцатого января я очнулся на мгновение только для того, чтобы почувствовать пальцы Римы, сжимающие мою ладонь. Тёплые, живые, такие же, как полвека назад, когда мы впервые взялись за руки в колледже. Я хотел ответить на пожатие — сжать её пальцы как делал это тысячи раз, когда мы шли по улице или сидели в театре, показать, что я здесь, что я ещё дышу, но моя рука не слушалась. Она стала чужой, тяжёлой, ненужной. Я даже не успел испугаться.

А потом наступила темнота.

* * *

Когда я снова открыл глаза, Рима исчезла, и боль, к счастью, исчезла тоже. Вместо них был только белый ослепительный свет без единой тени. Я моргнул, но он не погас.

Тогда я легко встал и огляделся: сначала руки — они больше не дрожали от химиотерапии, потом свой любимый костюм (никакого больничного халата!) — костюм сидел идеально, как в лучшие премьерные вечера. И наконец, вокруг — такие знакомые декорации! Я уже видел их на съёмках: платформа Кингс-Кросс, чистый белый свет, поезд, который никуда не едет.

Это лимбо из последней серии, то самое место, где Гарри встречал Дамблдора в финале. Только тогда там был мальчик, а теперь я стоял на его месте, в своём лучшем костюме-тройке, и чувствовал себя так, будто вышел не на ту сцену.

И как только я подумал о Дамблдоре, он тут же появился. Буквально соткался из света, Майкл Гэмбон в роли Дамблдора, высокий, стремительный, в развевающихся белых одеждах.

Он направился ко мне по платформе, и я заметил, что его ноги при ходьбе не касались пола, словно бы режиссёр сказал ему: "Майкл, давай пограндиознее!"

— Майкл, где мы? Что происходит? Я умер? — обратился я к нему, когда он приблизился на достаточное расстояние.

— Ты, конечно, умер, Алан, — подтвердил он, и в его голосе не было ни капли грусти, только спокойная констатация факта, — но, как видишь, это не конец. Ведь каждый, кто прикоснулся к миру Гарри Поттера, не умирает насовсем, а попадает сюда, на этот призрачный вокзал Кингс-Кросс.

— Ты не Майкл Гэмбон... — задумчиво проговорил я. — И не Дамблдор... Может быть, Вергилий? Только не говори, что ты — Харон, и мне придётся платить за перевоз. Я, кажется, оказался здесь без гроша в кармане.

Дамблдор улыбнулся, просто залучился от счастья в ответ на эту нехитрую шутку.

— Алан, — произнёс он, — я всего лишь скромный аватар Смерти, уполномоченный объяснять, что в этом месте каждый получает выбор. Ты можешь сесть на этот поезд и отправиться дальше, туда, где нет ни ролей, ни зрителей, ни суфлёров. Или можешь вернуться и сыграть ещё одну роль.

— Какую роль? — спросил я, хотя уже догадывался.

Дамблдор улыбнулся ещё шире, и в его глазах мелькнул тот самый хитрый огонёк, которым он обычно встречал Гарри в конце учебного года, перед тем как сообщить что-то неприятное.

— Ты ведь знаешь эту роль лучше, чем любую другую, Алан. Ты играл её десять лет, а теперь можешь вернуться и попробовать сыграть всё заново.

Я ответил ему кривой усмешкой, которой пугал Поттера на уроках зельеварения. Увы, но предложение прожить жизнь Северуса Снейпа не вызвало у меня ответной лучистой радости.

А вот желание выйти на сцену ещё раз возникло очень сильное, острое, живое и требовательное: любой ценой, любую роль, сыграть ещё раз.

Этот Не-Дамблдор, видимо, прочитал мой ответ по моим глазам, и его рука указала на одну-единственную арку выхода с вокзала, за которой не было видно ничего, кроме такого же ярчайшего света.

Я помедлил перед аркой, чувствуя страх, совсем такой же как в моей первой кинороли, в "Крепком орешке", когда координаторы сбросили меня с "небоскрёба" на счёт "раз", хотя обещали на "три". Я летел спиной вниз, не видя, куда лечу, не зная, когда упаду. Страх на моём лице — тот самый, который потом показывали в кинотеатрах по всему миру, был настоящим.

И сейчас, стоя перед этой белой аркой на потустороннем вокзале Кингс-Кросс, я чувствал то же самое: должен был сделать шаг в пустоту, и не знал, когда и где приземлюсь. Но я всегда любил трудные роли.

— Ещё один дубль, мистер Рикман? — сказал я самому себе, и эта фраза неожиданно прозвучала увереннее, чем я ожидал.

Я шагнул в арку, белый свет захлестнул меня с головой, а последнее, что я услышал, был голос, полный мягкой иронии:

— Ты всегда был хорош в импровизации, Алан.

* "Январский человек" — криминальный триллер 1989 года с участием Алана Рикмана

Я думал, что сыграл достаточно ролей, чтобы знать, как начинается спектакль. Но этот начался с кулака, летящего мне в лицо.

Тяжёлый, с острыми костяшками кулак, запах табака и дешёвого виски, хруст в носу, острая боль и вкус солоноватой крови во рту. Я не успел ничего понять, как второй удар отправил меня в стену. Как-то слишком легко отлетев в угол, я понял выражение "дух вышибло": сделать следующий вдох не было никакой возможности, перед глазами замерцало.

Пьяный голос в тумане прохрипел: "Выродок. Весь в тебя, Эйлин", — прежде, чем наступила темнота.

* * *

"Второй раз умирать было больнее, чем в первый" — подумал я, открывая глаза в ослепительной белизне призрачной платформы. — Смерть в Лондоне была тихой и тёплой, а эта вторая оказалась грубой, грязной и очень быстрой.

Я огляделся: поезда больше не было. Только рельсы, уходящие в молочную даль, и пустые скамейки. Дамблдор тоже исчез — не соткался, не появился, его просто не было, и даже тишина вокзала казалась теперь не успокаивающей, а насмешливой.

— Ну, — сказал я в пустоту, — выбор сделан, а значит уехать больше нельзя. Только вернуться.

Я прошелся по перрону и опустился на скамью, попутно ощупывая себя и проверяя, цел ли нос. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировала боль, но здесь, в этом лимбе, она была лишь воспоминанием.

Где-то в глубине сознания мелькнул образ Римы: как она смотрит на меня с тревогой, которую я привык видеть в её глазах последние месяцы, а потом мысль о том, что она, наверное, сейчас в нашем доме, одна, и я не могу ей сказать, что снова жив... и снова мёртв.

— Ну что ж, — сказал я с изрядной долей самоиронии, словно бы комментировал провальный дубль, — первый заход не удался. Контакт с партнёром вышел не очень. Попробуем заново, но сначала анализ ситуации.

Я начал прокручивать в памяти тот короткий эпизод, который успел пережить. Вспышка света, и сразу — удар, боль. "Вот, черт! Я не соглашался играть в тупом боевике!" — всколыхнулась ярость, которую я подавил усилием воли. Буду думать конструктивно, ведь кое-какие выводы из первой быстрой сцены всё же сделать можно.

Первое: я оказался в теле Северуса-ребёнка, судя по худобе тельца, ещё до Хогвартса.

Второе: пьяный идиот, встретивший меня кулаком, по всей видимости — мой новый отец Тобиас Снейп. Я знал это имя из книг и фильмов.

Третье: судя по фразе, которую я успел услышать перед тем, как всё погасло, в комнате присутствовала и мать Снейпа — Эйлин.

Я походил по платформе, заглянул в ту самую арку, из которой только что вышел. За ней — тот же белый свет, без намёка на что-то ещё. Выбора не было. Только обратно. Я постоял, собираясь с мыслями, и понял, что моя первая попытка провалилась не потому, что я был слаб, а потому, что я был не готов.

— Ладно, во втором дубле учту ошибки. Не дам себя убить в первые три секунды, — сказал я сам себе. — Сразу пригнусь, как только окажусь там.

* * *

Я выдохнул, шагнул в арку — и сразу же, не дожидаясь удара, ушёл в перекат. Тело среагировало раньше, чем я успел что-то разобрать. Я кувыркнулся вправо, и мимо моего уха просвистел кулак. Тобиас, потерявший равновесие, шатнулся вперёд, зацепился ногой за стул, грязно выругался и рухнул всем весом на пол. Удар был глухим, и он так и остался лежать как упал.

— Надеюсь, он не сломал себе шею, — подумал я, хотя с трудом сдерживал желание пнуть его ногой. — Мне всё же не нужен труп в первой же сцене. Это плохой тон для начала сезона.

Но Тобиас дышал, значит, просто потерял сознание. Такое развитие событий устраивало меня куда больше, чем в первом эпизоде, и в голове даже победно зазвучала строчка из глупой песенки, которую напевал Брюс Уиллис в перерывах между сценами "Крепкого орешка".

Вот так выходят в дамки простые пешки,

Но только те, у кого крепкие орешки!

И тут в углу комнаты там, где грязно-серые обои свисали полуоборванными клоками, всхлипнула женщина. Маленькая, сгорбленная, она сжалась в комок, обхватив колени руками. Её лицо было повёрнуто в мою сторону, но взгляд, казалось, смотрел сквозь. Под левым глазом её расползался синяк, волосы были спутанные, платье мятое, вся она была какая-то обесточенная, без единой искры.

Я огляделся вокруг. Дом был охвачен той же апатией, что и его хозяйка. Грязная посуда на столе, облупившаяся краска на подоконнике, прогнившие доски на полу.

Я вспомнил свой дом в Хаммерсмите — тоже небольшой и тесный, а позже, после смерти отца, муниципальный совет переселил нас в совсем уж скромное жильё в рабочем районе, недалеко от тюрьмы "Уормвуд-Скрабс", где мать одна поднимала четверых детей, но и там мы жили счастливо, несмотря на стеснённые условия и строгую дисциплину (где действовало правило "детей должно быть видно, но не слышно"), а здесь — только гниль и ненависть.

Я снова перевёл взгляд на Эйлин, не зная, что ей сказать или сделать, но она сама уже поднялась, и не глядя на меня, прошла в другую комнату, плотно закрыв за собой дверь.

А я сел на единственный целый стул в этой обшарпанной комнате, и уставился на свои новые пальцы — такие тонкие, такие детские, с обкусанными ногтями. В голове крутились обрывки мыслей: Рима, больница, белый свет, Дамблдор и мои скачки из жизни в посмертие.

— Рима, — позвал я тихо, но это имя прозвучало чужеродно в доме, где меня звали Северусом, а не Аланом.

Я понял, что этот сценарий мне совсем не нравится. Я не хотел быть Северусом Снейпом, я хотел быть Аланом Рикманом, который идёт по лондонской улице в своём костюме, который пьёт кофе утром и читает газету. Но этого больше не было. И я должен был что-то делать, что-то, что изменило бы эту неприятную реальность, что меня окружала, но пока я мог только попытаться выжить в этом мире, где даже воздух казался чужим.

— Ну что ж, ничего не поделаешь, — сказал я, наконец, вставая, — давайте посмотрим, что у вас тут в сценарии дальше.

* * *

Я поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице в комнату, которую определил как свою, хотя она мало походила на детскую. Эта убогая комнатушка встретила меня запахом сырости и пыли, что въелась в обои. Окно было занавешено рваной тряпкой, на узкой кровати был продавленный матрас без какого-либо постельного белья. Обои здесь тоже, как и на первом этаже отслаивались и свисали как перья старой больной птицы, а в углах висела паутина.

Меня передёрнуло от брезгливости.

У стены стоял платяной шкаф с отломанной ручкой, и когда я приоткрыл его, то имел счастье лицезреть лишь один старый ботинок с оторванной подмёткой и обшарпанную черную мужскую куртку, в которой моя нынешняя худенькая фигурка могла бы утонуть. Никакой другой одежды не было, кроме того, что было надето на мне.

Я опустил глаза и впервые по-настоящему рассмотрел свой наряд. Штаны висели мешком, болтаясь на тощих бёдрах, и были заштопаны в нескольких местах грубыми стежками, похожими на шрамы. Ботинки, когда-то, наверное, чёрные, теперь были серыми от грязи, с подмётками, которые отставали от подошвы. Но хуже всего была какая-то женская блузка с жабо и кружевами на манжетах вместо рубашки. Эта блузка в её лучшие времена, конечно, могла бы стать частью моего костюма для роли Людовика XIV в "Версальском романе". На сцене, при свете софитов, в окружении бархата и позолоты, эти кружева выглядели бы уместно. Здесь же, в тупике Прядильщиков, на тощем мальчишечьем теле, да ещё заляпанные кровью, они превращались в насмешку.

Я вспомнил, как в прошлой жизни мог зайти в любой бутик на Сэвил-Роу и выбрать костюм, который сидел на мне как влитой. Как я любил запах новой шерсти, как перебирал пуговицы, как заказывал подгонку по фигуре. Я мог часами выбирать пальто или галстук, потому что каждая деталь имела значение. О моём любимом шоппинге можно было смело забыть на десятилетие как минимум.

Мне захотелось содрать с себя эту чужую одежду, выбросить всё, сжечь, но я понимал, что выбора нет. Пока я не найду другую одежду, эта останется моей униформой.

Я лёг на кровать, ёжась от брезгливости, и уставился в потолок. Я думал о том, что завтра нужно будет встать и что-то делать. Искать еду, воду, одежду. Найти работу.

Наивный! Если мне около десяти лет, то сейчас на дворе семидесятые, и в этом рабочем посёлке даже взрослые здоровые мужчины с мозолистыми руками не в силах были найти даже временный заработок. А я всего лишь тощий мальчишка в одежде, которая делала меня похожим на ряженого. Кто бы взял меня на работу?

Сон не шёл. Где-то капал кран, и капли падали в раковину с интервалом в пять секунд — кап, кап, кап. Я заставил себя расслабиться, и когда это мне удалось, вдруг почувствовал странное тепло. Оно шло изнутри, как будто кто-то включил внутри меня маленькую печку. Тепло прокатилось по всему телу, ненадолго останавливаясь в местах ссадин и синяков. В разбитых коленках тепло сменилось приятным покалыванием, а потом лёгким холодком.

Это была магия. Магия тела, которая чинила меня изнутри. И не только заживление коленок — это было что-то большее: бесподобно приятное чувство радости, эйфории, блаженства, избавление от боли и уверенность в своём всемогуществе. "Всё у меня получится!" — подумал я перед тем как провалиться в здоровый сон.

* * *

Под утро, когда небо за окном начало сереть, я, совершенно бодрый и полный необоснованного оптимизма, отправился на поиски ванной, которая располагалась на первом этаже рядом с кухней.

Кран в этой грязной комнатке капал с тем же упрямством, что и ночью, но когда я повернул его, из него вырвался только сухой хрип, несколько мутных капель и всё. Воды не было. Я постоял, глядя на пустую раковину, и понял, что мне нечем даже умыться.

Из комнаты донеслось бормотание Тобиаса, потом грохот — он, видимо, упал, пытаясь встать. Через минуту он вышел, взглянул на меня мутными глазами и бросил:

— Чего уставился, щенок? Убирайся в свою комнату, пока я не вправил тебе мозги!

Он говорил это сегодня без злобы, как-то даже дежурно, словно вместо приветствия, и добавив:

— Твоя мать ведьма, а ты — её выродок. Оба вы ненормальные! — вышел, хлопнув дверью.

Я выждал немного времени и тоже вышел на улицу, прочь из этого дома.

Тупик Прядильщиков встретил меня серым утром. Дом Снейпов действительно стоял последним в ряду таких же жалких домов, и за ним тянулся пустырь с чахлой травой. Окна многих других домов были заколочены, палисадники заросли бурьяном. Где-то вдалеке гудела ткацкая фабрика, и этот гул был таким же монотонным, как капающий кран. Я подумал, что если бы был режиссёром этого фильма, то не выбрал бы подобную локацию для съёмок — уж слишком уныло, слишком депрессивно, даже для драмы.

Пройдя немного по посёлку, я вспомнил, что в книгах Снейп встречался с Лили у озера и решил найти его, чтобы умыться и отстирать кровь с одежды.

Довольно быстро найдя тропинку, которая вела к озеру, я остановился на обрывистом берегу, глядя на тёмную воду, которая казалась неподвижной, как старое зеркало. Тот самый дуб, под которым сидели юные Северус и Лили в трогательных воспоминаниях взрослого Снейпа, рос на крутом берегу, раскидистый и корявый, но я даже не удивился такому соответствию, меня более заботило как найти удобный спуск к воде. Я уже хотел разуться и аккуратно спускаться с обрыва, когда услышал сзади свист.

— Эй, смотрите, какая кукла!

Я обернулся. Четверо подростков, чуть старше меня, с грязными лицами и наглыми глазами приближались с явным желанием самоутвердиться за мой счёт. Один из них, рыжий и веснушчатый, ткнул пальцем в мою сторону и заржал:

— Опять этот Снейп в девчачьей кофточке!

— А мамкину юбку чего не надел, забыл? — подхватил другой, и они начали окружать меня, смыкая кольцо.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна раздражения с которой я когда-то отшивал назойливых журналистов, но эта шпана была куда опаснее, чем бесцеремонные представители прессы в моей прежней жизни. Я попытался шагнуть в сторону, но рыжий сильно толкнул меня в плечо, и я поскользнулся на мокрой траве, а затем кто-то поддел меня ногой сзади, и вот я уже лечу с обрыва, не успев даже вскрикнуть.

Падение было стремительным, почти мгновенным — мир перевернулся, и я успел только заметить мелькнувшее надо мной безучастное небо. Это было быстрее, чем тот полёт с муляжа небоскрёба в "Крепком орешке". Здесь не было ни секунды на раздумья, только удар и сразу холод.

Ледяная вода тут же потянула вниз, закручивая в каком-то сильном водовороте. Я попытался выгрести, но тонкие и слабые руки не справлялись. Я открыл рот, чтобы запоздало крикнуть, но в рот хлынула вода, и я понял, что тону, что это снова конец.

Наступила темнота.