Ещё одно свидание в саду (гет)

Усадьба Лариных. Сентябрь.

Дождь шёл уже третий день. Татьяна стояла у окна в гостиной — той самой, где когда-то гадала со свечой по ночам, где писала письмо дрожащей рукой, где её сердце разбилось впервые. Сейчас здесь пахло сыростью, старым деревом и детскими башмачками, которые валялись на полу.

Она давно перестала плакать. Не потому что горе ушло, а потому что силы закончились даже на слёзы. Генерал * * *

умер весной. Воспаление лёгких забрало его за неделю. Она держалась ровно — при дворе, на похоронах, перед его сослуживцами. Она знала, что её долг — нести траур с достоинством. И она несла его, как крест, с каменным лицом и прямой спиной.

Но здесь, в деревне, где никто не видел, она позволяла себе тихо сходить с ума.

Несмотря юный возраст, она чувствовала себя старухой. Её муж, человек честный и добрый, был для неё скорее другом, чем возлюбленным. Она уважала его, она была благодарна ему за то, что он вытащил её из глуши, дал ей положение, защиту. Но любила ли она его? Татьяна сама не знала ответа. Она так долго прятала свои чувства за ширмой долга, что забыла, как это — чувствовать.

— Мама, — Маша подбежала к ней, дёрнула за подол траурного платья. — Мама, пойдём гулять. Там уже не капает.

Татьяна опустила взгляд на дочь. Девочке было четыре, но она уже казалась старше — серьёзная, вдумчивая, с тёмными, как у матери, глазами. Она была вылитый портрет мужа — те же светлые кудри, тот же серьёзный взгляд, но в глубине глаз пряталась та самая искра, которую Татьяна узнавала в зеркале каждое утро.

— Хорошо, — сказала Татьяна. — Идём.

Они вышли в сад. Сырая трава хлюпала под ногами, ветер трепал юбки, и Маша, радуясь свободе, побежала вперёд, шлёпая по лужам. Татьяна шла медленно, глядя по сторонам. Сад изменился — разросся, одичал, дорожки заросли травой. Но она помнила каждый куст, каждую скамью, каждый поворот.

Она вела Машу мимо заросшего пруда, мимо старой аллеи, где когда-то, ещё девочкой, впервые увидела его — высокого, равнодушного, с вечной скукой во взгляде. Тогда ей было шестнадцать, и она влюбилась с первого взгляда, как это бывает только в книгах.

— Мама, а это что? — спросила Маша, указывая на покосившуюся беседку.

Татьяна замерла. Беседка стояла всё там же — серая, облупившаяся, с паутиной в углах и мхом на ступенях. Она казалась призраком из другого времени.

— Это беседка, — сказала Татьяна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Здесь я любила сидеть, когда была маленькой.

Они вошли внутрь. Маша тут же начала исследовать углы, трогать паутину, и Татьяна не стала её одёргивать. Она села на старую скамью — и сразу же нахлынули воспоминания. Она вспомнила, как сидела здесь почти пять лет назад. Как писала письмо, закусив губу, сжимая перо так, что костяшки белели. Как боялась, что её осмеют, что он прочитает и посмеётся. Как надеялась — отчаянно, по-детски.

Тогда она ещё не знала, что этот человек станет её проклятием, её болью и её единственной правдой.

Она закрыла глаза и прошептала почти неслышно, одними губами:

«Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу ещё сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать...»

Голос сорвался. Она не плакала — она просто смотрела в одну точку, на дорогу, ведущую к озеру. Маша подбежала к ней, потрогала за руку.

— Мама, почему ты грустная?

— Нет, милая, я не грустная. Просто вспоминаю.

Она обняла дочку, прижала к себе. Маша пахла дождём и мокрой землёй. Татьяна смотрела вдаль, туда, где за кустами сирени темнел старый дуб. Ей показалось, что за стволом мелькнула тень. Она прищурилась, но ветер качнул ветки — никого. Просто игра света.

— Пойдём домой, — сказала она. — Нужно ужинать.

Они уже собирались уходить, но где-то сбоку хрустнула ветка…