Последний фонарь (гет)

К тому времени, когда Гермиона наконец поднялась по последним ступеням из Министерства магии, Лондон уже успел перейти в то особое вечернее состояние, когда город вроде бы ещё не собирается спать, но всё происходящее в нём становится немного тише, немного медленнее и почему-то гораздо заметнее: свет из окон ложится на мокрый тротуар длинными жёлтыми полосами, где-то за ближайшим перекрёстком хлопает дверца автомобиля, вдалеке гудит автобус, а прохожие, кутаясь в пальто, торопятся каждый по своим делам и почти никогда не смотрят друг на друга. После нескольких лет войны Гермиона всё ещё иногда ловила себя на том, что ей нравится именно это — обычность. Никто не бежал. Никто не кричал. Никто не ждал, что из-за ближайшего угла появится человек с палочкой и всё изменит. Люди просто возвращались домой, покупали хлеб, спорили по телефону и сердились на погоду, и в этом было что-то настолько успокаивающее, что Гермиона порой специально задерживалась на улице на несколько минут, прежде чем отправиться домой.

Сегодня, впрочем, задерживаться она не собиралась. Она была слишком уставшей, чтобы наслаждаться спокойствием Лондона, а две папки, которые она держала под мышкой, совершенно точно не должны были оказаться дома вместе с ней. В первой лежал проект поправок к одному из положений, связанных с правами магических существ, и Гермиона уже третий раз за вечер мысленно возвращалась к одному и тому же абзацу, пытаясь решить, не оставляла ли формулировка слишком много места для двусмысленного толкования. Во второй находились замечания к документу, который она вообще не должна была читать до следующего утра, однако один из сотрудников оставил его на её столе с запиской «Только взгляни, пожалуйста», а Гермиона слишком хорошо знала, чем обычно заканчиваются подобные просьбы. «Только взгляни» почти всегда означало «потрать на это остаток вечера и, если получится, половину завтрашнего утра».

Она остановилась у выхода, переложила папки из одной руки в другую и снова посмотрела на последний лист, хотя уже прекрасно знала, что там написано.

— Если ты сейчас опять начнёшь читать, я уйду без тебя.

Гермиона подняла голову и увидела Рона, стоявшего у стены неподалёку от выхода. Он держал руки в карманах пальто и выглядел так, словно находился здесь совершенно случайно, — настолько случайно, насколько вообще мог выглядеть человек, который уже успел несколько раз пройтись от одной стены до другой, а теперь старательно делал вид, что разглядывает вывеску закрытого магазина через дорогу.

— Ты здесь давно? — спросила Гермиона.

— Нет.

— Рон.

— Недолго.

Она посмотрела на него поверх папок.

— Сколько?

Рон вздохнул.

— Минут двадцать.

— Ты мог не ждать.

— Мог.

Он сказал это совершенно спокойно, словно данный факт вообще ничего не менял, и Гермиона почувствовала знакомое раздражение, которое почему-то почти сразу сменилось чем-то гораздо более тёплым. В последнее время Рон всё чаще делал такие вещи: появлялся без особой причины, ждал её после работы, приносил что-нибудь по дороге, если случайно узнавал, что она пропустила обед, и никогда не объяснял своих поступков до тех пор, пока его не заставляли. Они не были вместе — во всяком случае, официально. Гермиона не знала, в какой именно момент это стало настолько очевидно обоим, что им уже не требовалось об этом говорить, но граница между дружбой и чем-то большим давно сделалась странно прозрачной, и временами ей казалось, что они оба просто обходят её по кругу, прекрасно видя друг друга по ту сторону.

— У тебя воротник загнулся, — сказала она вместо этого.

— Что?

— Воротник.

Гермиона поставила папки на ближайший каменный парапет, подошла к нему и поправила ткань у шеи. Рон послушно замер, хотя по выражению его лица было ясно, что он прекрасно понимал, что происходит, и намеренно решил не помогать. Когда она закончила, он посмотрел на неё с едва заметной улыбкой.

— Теперь лучше?

— Намного.

— Ты могла сказать, что выгляжу ужасно.

— Ты выглядел ужасно.

— А теперь?

— Теперь просто уставший.

— Спасибо, Гермиона.

— Всегда пожалуйста.

Она забрала папки, и они двинулись по улице, постепенно удаляясь от входа в Министерство. Рон шёл рядом, не торопясь, подстраиваясь под её шаг, хотя обычно ходил значительно быстрее, а Гермиона продолжала думать о работе и одновременно пыталась не думать о работе, что было почти невозможно после девяти часов в Министерстве.

— Ты опять взяла документы домой? — спросил Рон.

— Нет.

— Тогда что это?

— Документы, которые я собиралась оставить на работе.

— Ага.

— Я просто не хочу забыть внести изменения утром.

— То есть взяла их домой.

— Я сказала, что не собираюсь их читать дома.

— Это совсем другое.

Гермиона посмотрела на него.

— Ты удивительно хорошо научился спорить.

— У меня была хорошая школа.

— Какая?

— Жизнь с твоими родителями на Рождество.

Она не удержалась от улыбки.

— Мои родители ни разу не спорили со мной о том, сколько времени можно проводить за столом.

— Именно поэтому ты и не понимаешь настоящей семейной жизни.

Они продолжали идти, время от времени замолкая, и в этих паузах не было ничего неловкого. После войны Гермиона впервые обнаружила, что молчание с Роном перестало быть чем-то, что нужно заполнять разговором. Раньше между ними всегда находилось что-нибудь важное: план, спор, книга, очередная опасность, вопрос, на который требовался ответ. Теперь они могли пройти целый квартал, не сказав ни слова, и Рон мог вдруг остановиться у витрины, чтобы рассмотреть какую-нибудь совершенно нелепую вещь, а Гермиона — подождать его, даже если не понимала, зачем ему это понадобилось.

— Как прошёл день? — спросил Рон.

Гермиона несколько секунд молчала.

— Мы потратили почти три часа на формулировку одного предложения.

Рон медленно повернул голову.

— Три часа?

— Да.

— Одного предложения?

— Одного.

— И что в нём было?

— Двадцать семь слов.

— Гермиона.

— Что?

— Я за двадцать минут написал бы двадцать семь слов.

— Это были бы очень плохие двадцать семь слов.

— Но они были бы написаны.

— В этом и проблема.

Рон усмехнулся.

— А чем всё закончилось?

— Мы решили, что предложение нужно переписать.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

— Ничего. Просто мне кажется, что Министерство магии иногда существует исключительно для того, чтобы люди могли три часа обсуждать предложение, а потом решить, что его лучше написать заново.

— Это не так.

— Сколько времени ушло на то, чтобы принять решение?

Гермиона посмотрела на него.

— Ещё сорок минут.

Рон рассмеялся, и Гермиона, несмотря на усталость, тоже засмеялась. Она уже собиралась ответить, когда заметила свет.

Сначала она даже не поняла, что именно привлекло её внимание. На улице уже горели фонари, один за другим выстраиваясь вдоль тротуара, и их свет смешивался с жёлтым сиянием окон и отражался в тонких лужах. Но один фонарь впереди был почему-то ярче остальных. Гермиона замедлила шаг, потом остановилась.

Рон сделал ещё два шага, прежде чем заметил, что идёт один.

— Что?

Она не ответила.

Фонарь стоял на другой стороне улицы, возле старой кирпичной стены, почти скрытой за деревьями. Ничем особенным он не отличался от остальных: высокий металлический столб, простая конструкция, стекло слегка мутное от времени. Но Гермиона была совершенно уверена, что несколько секунд назад он не горел.

Она посмотрела на соседние фонари.

Все были включены.

Потом снова на тот.

— Гермиона?

— Подожди.

Рон вернулся к ней.

Фонарь горел совершенно спокойно.

— Что ты увидела?

— Он только что включился.

Рон посмотрел на фонарь.

— И?

— Остальные уже горят.

— Возможно, этот отстал.

— Отстал?

— Ну да.

— Это не работает так.

— С чего ты взяла?

Гермиона нахмурилась. Она сама не знала, почему это её заинтересовало. Может быть, потому что после стольких лет привыкла замечать вещи, которые не соответствовали общей картине. Может быть, потому что фонарь действительно включился прямо перед ней. А может, просто потому, что её мозг после целого дня работы отчаянно искал новую задачу, которая была бы хотя бы немного интереснее министерских формулировок.

— Они должны включаться одновременно, — сказала она.

— Почему?

— Потому что...

Она замолчала.

— Потому что? — с готовностью переспросил Рон.

— Потому что обычно так и происходит.

— Веский аргумент.

— Рон.

— Я просто говорю.

Гермиона ещё раз посмотрела на фонарь. Теперь, когда она знала, куда смотреть, различие становилось очевидным: соседний фонарь был старше, следующий стоял чуть дальше, но оба уже светили полным светом. Этот же только начинал разгораться.

— Наверное, просто неисправность, — сказала она наконец.

— Вот видишь.

— Что?

— Ты сама сказала.

Она повернулась к нему.

— Я сказала «наверное».

— Это почти то же самое.

— Нет.

— Для человека, который собирается сегодня спать, — очень даже.

Гермиона закатила глаза и пошла дальше. Через несколько секунд Рон догнал её.

— Ты всё ещё думаешь об этом?

— Нет.

— Хорошо.

— Я просто заметила.

— Конечно.

— Рон.

— Что?

— Ничего.

Они свернули на другую улицу, и фонарь остался позади. Через некоторое время Гермиона действительно перестала о нём думать, потому что Рон начал рассказывать о Джордже и каком-то покупателе, который сегодня пытался убедить их, что самозавязывающиеся шнурки представляют угрозу безопасности британских волшебников. История была настолько нелепой, что Гермиона несколько раз перебивала его вопросами, а потом они ещё долго спорили о том, действительно ли человек, способный потратить сорок минут на доказательство опасности шнурков, заслуживает права самостоятельно завязывать обувь.

На следующий вечер Гермиона вышла из Министерства почти в то же время.

Рон снова ждал её.

На этот раз он держал в руке два стакана с чаем.

— Как ты узнал?

— Что именно?

— Что я захочу чай.

— Я не знал.

— Тогда зачем взял?

— Один мне.

— А второй?

— Запасной.

— Ты не любишь чай с молоком.

— Вот видишь, как хорошо, что ты его любишь.

Гермиона взяла стакан и покачала головой.

— Ты ужасен.

— Но полезен.

Они снова пошли по той же улице, и Гермиона, совершенно против собственного желания, ещё до того, как увидела фонарь, посмотрела в его сторону.

Он был тёмным.

Она ничего не сказала.

Рон тоже.

Они прошли ещё несколько шагов.

Потом фонарь загорелся.

Гермиона остановилась.

На этот раз она была уверена.

Она достала часы.

Рон посмотрел на неё и тяжело вздохнул.

— Нет.

— Что «нет»?

— Даже не начинай.

— Я ничего не делаю.

— Ты достала часы.

— Потому что хочу проверить время.

— Гермиона.

— Рон.

— Это уже расследование.

— Никакое это не расследование.

— Ты стоишь посреди улицы с часами и смотришь на фонарь.

— Я наблюдаю.

— Это первое слово во всех расследованиях.

Она посмотрела на него, но спорить не стала. Вместо этого перевела взгляд на фонарь. Он действительно загорелся раньше остальных. Примерно на три минуты, если её память не подводила.

Гермиона медленно прошла несколько шагов вперёд, сравнивая его с ближайшими фонарями. Потом обернулась.

— Здесь нет никакого очевидного магического свечения.

— Может, он стесняется.

— Рон.

— Хорошо.

Она подошла ближе. На стекле не было никаких рун, следов чар или хотя бы намёка на то, что фонарь когда-то подвергался магическому воздействию. Гермиона достала палочку, едва заметно провела ею в воздухе и произнесла несколько диагностических слов настолько тихо, что Рон не разобрал ни одного.

Ничего.

— Ну? — спросил он.

— Странно.

— Что именно?

— Я не чувствую активного заклинания.

— Значит, он обычный.

— Не обязательно.

— Гермиона, это фонарь.

Она посмотрела на него.

— Если он умеет загораться, дай ему загораться. Не думаю, что он строит заговор.

Рон произнёс это с таким выражением лица, словно наконец сумел поставить точку в совершенно бессмысленном споре, и Гермиона неожиданно рассмеялась.

— Хорошо.

— Правда?

— Да.

— Ты не будешь его расследовать?

— Нет.

— Обещаешь?

Гермиона сделала небольшую паузу.

— Обещаю.

Рон прищурился.

Он знал её слишком хорошо.

— Ты уже придумала, как это проверить.

— Ничего подобного.

— Гермиона.

— Я просто хочу завтра прийти чуть раньше.

— Вот именно.

Она улыбнулась и пошла дальше.

Фонарь остался позади, но Гермиона всё ещё чувствовала его присутствие где-то за спиной, как чувствуют взгляд человека, который смотрит вслед, хотя не оборачиваются, чтобы это проверить. Она не собиралась расследовать его, конечно же. Она просто хотела убедиться, что не ошиблась во времени. Потом, возможно, проверить расстояние до соседнего фонаря. И если окажется, что разница действительно составляет несколько минут, можно будет посмотреть, зависит ли это от погоды, температуры или какого-нибудь старого автоматического заклинания.

Это не было расследованием.

Разумеется, нет.

— Ну вот, — сказал Рон, когда они дошли до перекрёстка, где им нужно было расходиться. — Теперь можешь спать спокойно.

Гермиона посмотрела через плечо.

Фонарь всё ещё горел.

Он был совсем не примечательным, старым и немного тусклым, и рядом с ним продолжали идти люди, которым не было до него никакого дела. Кто-то торопился домой, кто-то разговаривал с приятелем, кто-то смотрел под ноги, чтобы не наступить в лужу. Обычная улица, обычный вечер, обычный свет.

Но Гермиона вдруг нахмурилась.

— Вот именно это меня и беспокоит.

— Что?

Она ещё несколько секунд смотрела на фонарь.

— Почему он загорается раньше?

Рон проследил за её взглядом, потом снова посмотрел на неё.

— Я же говорил. Наверное, отстал.

Гермиона покачала головой.

— Нет.

И впервые за весь вечер она достала часы.

На этот раз Рон ничего не сказал.