Резервист (джен)

Конец июня 1999 года

За восемь лет в сундуке Гарри накопилось столько вещей, что окончание школы следовало бы считать задачей по трансфигурации. Он уже дважды расширял внутреннее отделение, однако крышка по-прежнему упиралась во что-то твердое. Под мантиями обнаружился учебник зельеварения, который Гарри, как ему помнилось, давно убрал на дно.

— Выброси, — посоветовал Рон со своей кровати. Его собственный сундук стоял посреди спальни открытым; хозяин пока ограничился тем, что сгреб в него одежду с трех ближайших стульев. — После вчерашнего вечера у тебя больше нет никаких обязательств перед образованием.

— Гермиона узнает. — Гарри переложил книгу и придавил ее свернутой зимней мантией. — Она, по-моему, ведет учет.

Рон признал возражение серьезным и вытряхнул из рукава носок. Рассмотрев находку, он нагнулся и положил ее в сундук Гарри.

— Почему ко мне? — спросил Гарри. Он уже держал крышку обеими руками и не собирался снова начинать упаковку.

— Потому что мой второй в полоску. Этот твой, ты его с зимы ищешь. — Гарри засунул носок в боковой карман. За последний год их вещи окончательно перестали признавать границы между кроватями, а терпения разбираться в праве собственности не было ни у кого.

Замок наконец щелкнул, и Гарри задержал на нем ладонь. За окном шумел ветер, внизу грохотал багаж, а Невилл уговаривал растение в деревянном ящике отпустить полог. Обычный последний день перед каникулами, только учебники уже не требовалось оставлять поближе ради летних заданий.

Над кроватью висел листок с часами экзаменов. Последний закончился неделю назад, но по утрам взгляд все еще находил знакомые строчки, проверяя, куда сегодня идти. Теперь оставались только завтрак и встреча выпускников, о которой Макгонагалл напоминала со вчерашнего вечера.

Прошлой осенью он вернулся сюда без особой уверенности, что поступает правильно. На уроках приходилось записывать определения заклинаний, которыми он защищался, когда точность формулировки уже никого не могла спасти. Впрочем, скоро выяснилось, что Гарри забыл половину теории, безнадежно отстал по трансфигурации и ничуть не научился писать эссе. К ноябрю несправедливые оценки снова возмущали его совершенно искренне.

Школа вернула ему обычные поводы сердиться, радоваться и откладывать неприятное на завтра; последнее получалось особенно хорошо. Он даже снова жаловался на ранние подъемы, хотя год назад отдал бы многое за утро, в котором хуже двойных зелий его ничего не ждет.

— Рон, Гарри, вы готовы? — донеслось с лестницы. Судя по голосу, Гермиона уже какое-то время удерживала себя от того, чтобы подняться и проверить лично. — Макгонагалл просила не опаздывать именно выпускников. Я бы на вашем месте обратила внимание на это слово.

— Мы собираемся, — отозвался Рон. Он оглядел еще не уложенные вещи и взял палочку с выражением человека, которого принудили к чрезмерной поспешности. — Некоторые из нас не начали прощаться с Хогвартсом во вторник.

— Во вторник я начала собираться. Это разные занятия, и одно из них у тебя явно не получается. — Рон закатил глаза, но улыбнулся. Доставая из-под кровати ботинок, Гарри заметил, что больше не ждет продолжения, после которого пришлось бы завтракать между двумя обиженными людьми и стараться не встать ни на чью сторону.

Осенью Рон и Гермиона пытались продолжить встречаться. Поначалу это казалось естественным продолжением их отношений, но вскоре забытая встреча или неудачная шутка превращались в спор о том, кто кого больше ценит. Они слишком хорошо знали слабые места друг друга и слишком дорожили дружбой, чтобы продолжать испытывать ее на прочность.

Весной они вдвоем сказали Гарри, что больше не вместе. Оба выглядели настороженными, словно готовились защищать общее решение, Гарри спросил только, будут ли они теперь ходить в Хогсмид втроем. Гермиона рассмеялась с таким облегчением, что ответ был понятен и без слов.

Неловкость прошла не сразу, зато теперь их перепалки вновь означали ровно то, что было сказано. На Гермионино ворчание Рон отвечал ленивой усмешкой, и Гарри больше не приходилось выбирать, кого из них утешать первым.

— Ящик лучше не трогайте, — предупредил Невилл, проходя к двери с последней стопкой одежды. Он кивнул на растение, которое наконец отпустило полог, но теперь осторожно ощупывало ножку тумбочки. — Ему не нравится дорога.

— У нас есть кое-что общее, — сказал Рон. Он взмахнул палочкой, и оставшиеся вещи устремились к сундуку, за исключением второго ботинка, который ударился о крышку и упал подошвой вверх. — Особенно когда дорога начинается до того, как я успел поесть.

Гарри подхватил мантию и вышел следом за Роном. Оглянувшись на пороге, он заметил под кроватью еще один носок, но на этот раз благоразумно промолчал.

* * *

В Большом зале пахло горячим хлебом и вареньем. Под заколдованным потолком медленно двигались облака, не считавшиеся с общей спешкой, а у дверей среди клеток и чемоданов ссорились близнецы-первокурсники: каждый хотел нести их общий сундук с более удобной стороны.

После вчерашнего прощального ужина зал казался почти будничным. Накануне Гарри слишком часто приходилось улыбаться в ответ на важные слова, и он был благодарен за утро, когда от него в основном требовали передать масло.

Джинни чинила оторвавшуюся петлю на сумке. Рядом остывал чай и росла кучка скомканных ниток: заклинание пока явно не желало учитывать ее требования.

— Ты мог бы не занимать собой весь проход, — сказала она Рону, даже не подняв головы. Тот остановился у скамьи, выбирая между двумя блюдами. — Булочки никуда не уйдут. Я проверяла, на них обычные чары подогрева.

— После того, что подавали на Пасху, осторожность не повредит. — Рон сел и придвинул к себе ближайшее блюдо. — Одна из них меня укусила.

— Это был подарок Джорджа, и на коробке было написано, что есть их не надо. — Гермиона устроилась напротив. — Ты сам читал вслух.

— Я думал, он шутит. Он иногда шутит, знаешь ли. — Гарри засмеялся и налил чай. Имя Джорджа прозвучало без осторожной паузы, привычной за прошлое лето; Рон уже рассказывал что-то еще, Джинни возражала, а Гермиона убирала пролитое молоко. За завтраком почти удавалось не замечать чужих взглядов.

Проходившего мимо Флитвика Гермиона остановила, чтобы поблагодарить за помощь перед экзаменами. Тот скромно преуменьшил свои заслуги и пожелал ей не терять усердия. Дождавшись, пока профессор отойдет, Рон заметил, что этого добра у Гермионы хватит на целый отдел.

— Тебе уже ответили? — спросила Джинни. Она отложила сумку; петля наконец держалась, хотя стала заметно короче соседней. — Насчет работы?

— Назначили встречу после возвращения. В Отделе регулирования магических популяций, — ответила Гермиона. Она старалась говорить обыденно, но тут же поправила лежавшую рядом салфетку. — Это еще ничего не означает. Кингсли помог передать документы, а дальше будет обычное собеседование.

— Конечно, ничего, — согласился Рон. — Просто они пока не знают, что ты уже прочитала все их постановления и половиной недовольна.

Гермиона открыла рот, но все-таки улыбнулась и взяла тост с блюда, которое Рон подвинул к ней. Затем принялась объяснять, почему два постановления действительно следовало пересмотреть; Рон слушал, не забывая про завтрак.

Гарри слушал вполуха. У Гермионы уже было название отдела, у Невилла — летняя работа в теплицах Спраут, у других выпускников — письма, собеседования, чьи-то обещания. Ему предстояло вернуться на Гриммо и решить, что делать со спальней, которой он почти не пользовался, и портретом, который не давал пользоваться всем остальным домом.

— Мистер Поттер, после встречи выпускников задержитесь, пожалуйста. — Макгонагалл остановилась рядом с ним так внезапно, что он едва не поставил чашку мимо блюдца. — Кингсли хотел с вами поговорить. Мы будем в кабинете рядом с учительской.

— Хорошо, профессор. — Гарри выпрямился, хотя замечаний к его осанке у нее, по-видимому, не было. — Надолго?

— Полагаю, это в некоторой степени зависит от вас. И, мистер Уизли, я вижу, что вы сделали с галстуком.

Рон с изумлением уставился на галстук, словно вовсе не участвовал в его утреннем появлении на собственной шее. Макгонагалл дождалась, пока узел будет затянут, и пошла дальше; у соседнего стола немедленно вспомнили, что школьные правила пока никто не отменял.

— Про аврорат, наверное, — сказал Рон. Он говорил спокойно, скорее уточняя очевидное, чем задавая вопрос. — Он ведь обещал обсудить все после экзаменов.

Гарри кивнул: до этой минуты «после экзаменов» казалось достаточно отдаленным временем, чтобы о нем не беспокоиться. Теперь оставалось допить чай.

* * *

Выпускников собрали перед преподавательским столом, убрав несколько скамей. Гарри встал между Невиллом и Гермионой, Рон за его спиной разглаживал помятую мантию. Макгонагалл терпеливо ждала, пока стихнут разговоры; по ее лицу было видно, что терпение уже почти закончилось.

Она говорила недолго: поблагодарила тех, кто восстанавливал школу, и преподавателей, составивших программы для вернувшихся учеников. Выразив надежду, что окончание Хогвартса не станет поводом перестать учиться, Макгонагалл обвела взглядом ряды. Рон толкнул Гарри локтем, и тот спрятал улыбку.

Затем стали называть имена. Макгонагалл пожимала каждому руку и говорила что-то негромкое, только для него. Невилл вернулся красным и довольным; Гермиона еще несколько секунд плотно сжимала губы, прежде чем сумела улыбнуться.

Услышав свое имя, Гарри заметил привычное движение голов и поднятый в глубине зала фотоаппарат. Он подошел к столу, готовясь задержаться дольше остальных, однако Макгонагалл пожала ему руку точно так же, как Невиллу.

— Я рада, что вы вернулись, мистер Поттер, — сказала она. Ее голос был негромким, обычным; так она могла бы обратиться к нему после урока. — Надеюсь, этот год оказался для вас полезен.

Заготовленный вежливый ответ вдруг оказался ненужным. Гарри и сам был рад, что вернулся, хотя осенью сомневался в этом почти каждый день.

— Да, профессор. Я тоже рад. — Макгонагалл кивнула и отпустила его руку. Она не стала объяснять всему залу, почему его выпуск должен значить больше, чем чужой, и Гарри был благодарен ей за это.

После церемонии порядок быстро распался: выпускники обнимались, обещали писать, собирались у окон для фотографий. Рон обнаружил на себе разные носки и обвинил Гарри. Гермиона заверила, что на колдографии ног не будет видно, но все-таки посмотрела вниз и рассмеялась.

После трех общих снимков и одного с Невиллом Гарри поймал взгляд Макгонагалл и показал друзьям, что ненадолго отойдет. За дверью оказалось прохладно и тихо. Он пошел за директором по коридору, чувствуя, как с каждым шагом все труднее придумать, что сказать Кингсли.

* * *

В маленьком кабинете пахло свежей штукатуркой. У стены забыли стремянку, зато окно уже вставили, и сквозь чистое стекло виднелись деревья за оградой. Кингсли сидел за столом, где рядом с чашкой лежали две папки и стояла тарелка с нетронутым печеньем.

— Поздравляю, Гарри. — Кингсли поднялся ему навстречу и протянул руку. — Минерва говорит, ты собираешься начать каникулы с ремонта.

— Сначала нужно понять, что там вообще поддается ремонту. — Гарри пожал его руку и сел на предложенный стул. — Кричер считает, что менять ничего не следует. При этом полгода жалуется на сырость в гостиной.

— Знакомая позиция. У нас в Министерстве есть несколько кабинетов с таким же отношением к переменам.

Макгонагалл улыбнулась и оставила их: ей еще предстояло найти владельца трех забытых сов и выяснить, зачем выпускнику школьная вешалка. Когда дверь закрылась, Кингсли отодвинул чашку, не трогая папок.

Гарри привык верить этому спокойному голосу даже тогда, когда положение казалось безнадежным. Сейчас знакомый бас тоже немного успокаивал, однако напоминал и о разговоре, к которому Гарри так и не подготовился.

— Я обещал не отвлекать тебя до экзаменов, — начал Кингсли. — Теперь они позади, и я хотел вернуться к нашему разговору. Возможность пройти аврорскую подготовку остается открытой.

Он посмотрел на папки, не различая мелких надписей. Впрочем, страницу с требованиями, датами и местом для собственной подписи представить было нетрудно.

— Сразу уточню: я не предлагаю тебе выйти на службу завтра, — продолжил Кингсли. — И никто не собирается считать, что ты уже умеешь все необходимое. У тебя большой практический опыт, но работа требует подготовки, в том числе довольно скучной. Скучной части, должен признать, значительно больше, чем принято думать.

— Составлять отчеты? — Гарри почувствовал, что обрадовался возможности спросить о чем-нибудь простом. — Тонкс как-то рассказывала.

— И отчеты тоже. А еще проверять показания, разбираться, что допустимо использовать как доказательство, и не путать уверенность в чужой виновности с возможностью ее доказать.

Кингсли говорил деловито, не приукрашивая ни службу, ни нехватку людей в отделе. Подготовку авроров пересматривали, и от новых сотрудников требовалось куда больше, чем умение вовремя поднять щит. Гарри слушал, узнавая за словами человека, которому самому приходилось всему этому учиться.

Предложение звучало разумно, и Гарри уже видел, чему пришлось бы учиться с самого начала. Рабочий стол с чужими показаниями представлялся смутно; ожидание у двери и взгляд на напарника перед тем, как поднять палочку, — с ненужной отчетливостью. Он опустил глаза на руки. Большой палец сам нащупывал край старого шрама возле костяшки.

— Когда нужно дать ответ? — спросил он. Вопрос прозвучал именно так, как следовало: заинтересованно, осторожно, с понятным желанием сначала отдохнуть.

— Я бы предпочел знать твои намерения до начала следующего набора. Но сегодня мне важнее понять, рассматриваешь ли ты этот путь вообще. — Кингсли немного помолчал. — Гарри, ты ведь до сих пор ни разу не сказал мне, что хочешь поступать.

Гарри поднял голову, не сразу найдя ответ. Простой вопрос, которого он избегал несколько месяцев, теперь требовал совсем немного слов. В пятнадцать лет он действительно хотел стать аврором: выучиться защищать людей и больше не стоять беспомощно рядом, пока кто-то решает, кому можно жить. Возражения Амбридж лишь укрепляли его намерение. Он помнил обещание Макгонагалл помочь с подготовкой и до сих пор был ей благодарен.

Но за этот год он полюбил возвращаться с тренировки к ужину и сидеть у камина, не собираясь немедленно исправлять мир. Поначалу такие вечера казались потраченными впустую, а потом Гарри научился их ждать. Ему нравилось знать, что завтра снова можно будет просто пойти на уроки.

— Я думал об этом, — сказал Гарри. Он посмотрел на Кингсли, заставляя себя не добавлять привычного «конечно». — Довольно долго.

Кингсли кивнул, предоставляя ему закончить самому. За дверью стихли шаги, и в тишине стало слышно, как муха бьется о стекло. Можно было выпросить месяц на отдых и ремонт: Кингсли наверняка понял бы. Гарри уже выбирал слова, когда сообразил, что через месяц ему придется говорить то же самое, снова стараясь не обидеть человека, который желал ему добра.

— Нет, — сказал он. Голос вышел тише, чем он рассчитывал, и Гарри повторил уже увереннее: — Спасибо, но я не пойду в аврорат.

Гарри ждал напоминания о том, сколько работы осталось после войны. Кингсли вместо этого спросил, не оттолкнуло ли его само предложение: уж слишком часто в последнее время за Гарри решали, что ему следует делать.

— Я понимаю, что тебе слишком часто делали предложения, от которых на деле нельзя было отказаться, — сказал он. — Поэтому хочу убедиться, что мы сейчас говорим о самой профессии. Не о том, что я пришел к тебе с готовой программой.

— Не об этом. — Гарри выпрямился на стуле и отпустил собственную руку. — Я верю, что вы все сделали бы нормально. И учиться пришлось бы, и работать. Просто я больше не хочу этим заниматься каждый день.

По лицу Кингсли было не понять, разочарован ли он. Гарри поймал себя на попытке угадать и сердито одернул: нельзя сначала отказаться, а потом ждать, чтобы собеседник непременно этому обрадовался.

— Я не думаю, что со всем покончено, — продолжил Гарри. — Знаю, что остались люди, которых нужно искать. И что они будут появляться дальше. Но я не хочу снова выбирать всю жизнь вокруг них. Не знаю, как лучше объяснить.

— Ты объяснил. — Кингсли подвинул верхнюю папку к краю стола, освобождая место перед собой. — Это серьезная работа. Приходить в нее из чувства долга перед людьми, которые уже решили за тебя, было бы плохим началом.

Гарри выдохнул, заметив, что все это время сидел слишком прямо. Никаких возражений не последовало, а он все еще был готов защищаться.

— Вы не считаете, что я... — Он запнулся. Слово «сбегаю» было слишком громким и к тому же почему-то звучало так, словно Гарри просил разрешения. — Что зря отказываюсь?

— Я считаю, что из тебя мог бы получиться хороший аврор, — ответил Кингсли после небольшой паузы. — Иначе не предложил бы. Но у нас достаточно трудностей с людьми, которые хотят работать, чтобы убеждать поступать еще и тех, кто не хочет.

Гарри оценил эту прямоту. Кингсли не пытался утешить его, обесценив собственное предложение: хорошая работа оставалась хорошей, просто Гарри ее не выбрал.

— А что собираешься делать? — спросил Кингсли. Вопрос теперь прозвучал иначе, без связи с лежавшими на столе бумагами. — Кроме ремонта, я имею в виду.

За окном виднелась дорога, по которой скоро поедут школьные экипажи. Гарри задержал на ней взгляд, но подходящего ответа не нашел.

— Пока не знаю, — признался он. Произнести это оказалось почти труднее, чем отказаться. — У меня нет другого предложения. Я вообще еще ничего не искал.

Кингсли спросил, собирается ли он жить в Лондоне, и записал имя мастера, восстанавливавшего министерские помещения. Тот разбирался в старых домах и не принимал вопли портретов близко к сердцу. О других вакансиях они не заговорили.

Прощаясь, Гарри пожал ему руку и спрятал записку в карман. Только у двери он понял причину странного ощущения незавершенности: все это время он готовился к спору, которого не оказалось.

* * *

Джинни ждала у окна со своей сумкой. Заметив Гарри, она протянула ему потертые перчатки.

— Хуч нашла в шкафу у поля. Я сказала, что отдам, пока ты не уехал и не заставил нас хранить их до следующего торжественного визита.

Гарри узнал потертость на правой ладони и поблагодарил. После последней тренировки он обыскал спальню, а потом решил, что уже убрал перчатки в багаж.

Они пошли рядом. Джинни спросила о встрече с Кингсли, но, услышав, что все закончилось, не стала допытываться. Вместо этого рассказала, как Рон спорил с Гермионой, можно ли оправдать опоздание поисками чистой рубашки.

На лестнице пришлось пропустить младшекурсников. Один так старательно не смотрел на Гарри, что врезался в товарища, Джинни отвернулась, пряча улыбку.

Осенью многие ждали, что они с Джинни тоже вернутся к тому, на чем остановились. Гарри и сам так думал: они сидели вместе, летали, разговаривали после ужина. Однако за целый год ни один не попытался возобновить отношения.

Незаметно он перестал искать подходящий момент для поцелуя. С Джинни было легко, но больше не хотелось увести ее подальше от остальных Уизли, чтобы провести вечер только с ней. Она тоже ничего не требовала; прошлое осталось между ними теплым воспоминанием, а не обещанием, которое следовало исполнить.

— Ты ведь приедешь летом? — спросила Джинни, когда лестница освободилась. — Мама уже прикидывает, кого куда укладывать. Хотя ты теперь лондонский домовладелец и можешь оказаться слишком важным для нашей комнаты с гулем.

— Если стану слишком важным, Кричер быстро исправит. Он вчера прислал список того, что я неправильно храню в собственном доме.

— Значит, приедешь. — Джинни улыбнулась и на ходу поправила ремень сумки. — А я осенью могу писать тебе о школе. Вдруг будешь скучать по чужим домашним заданиям.

— По своим точно не буду. Но пиши. — У дверей Джинни крепко обняла его, и Гарри обнял ее в ответ. Потом она велела не потерять перчатки хотя бы до Хогсмида и отправилась за багажом. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась в толпе. Ни один из них не попросил другого подождать, и прощание от этого не стало холоднее.

* * *

У подножия главной лестницы Рон и Гермиона охраняли три сундука. Самый тяжелый принадлежал человеку, несколько лет убеждавшему друзей не брать лишнего — Гермиона как раз объясняла, почему к книгам это не относится.

— Ну что? — спросил Рон. Он перестал опираться на сундук и выпрямился. — Договорились?

Гарри кивнул и тут же понял, что его неправильно поймут. Он убрал перчатки в карман, освобождая руки, словно для ответа требовалось собраться еще раз.

— Я отказался. Не буду поступать. — Рон уставился на него. Гермиона молчала с таким видом, будто в только что прочитанном абзаце пропустили самое важное объяснение.

— Совсем? — уточнил Рон. Он произнес это без упрека, просто проверяя, правильно ли услышал. — Не на следующий год?

— Совсем. Во всяком случае, я не просил оставить мне место. — У Рона дрогнули брови, и он покосился на Гермиону. Та по-прежнему смотрела на Гарри, не поддержав безмолвного обмена впечатлениями.

— Что сказал Кингсли? — спросила она. В голосе слышалось беспокойство, и Гарри поспешил ответить, пока оно не превратилось в целый ряд предположений.

— Что понял. Мы нормально поговорили. Он даже дал мне имя человека, который умеет ремонтировать старые дома.

— Очень полезный результат собеседования, — заметил Рон. — Тебе он сейчас, пожалуй, нужнее.

Гермиона не улыбнулась и спросила, давно ли он решил. Гарри признался, что окончательно — только в кабинете, хотя самого разговора избегал уже несколько месяцев. Все трое отступили к стене, пропуская второкурсников с клеткой.

— А дальше? — Гермиона понизила голос, когда младшие ушли. — Ты о чем-нибудь думал?

Повторять про ремонт не имело смысла: Гермиона слишком хорошо его знала. Гарри покачал головой и сел на сундук, внезапно почувствовав себя так, словно сдал еще один экзамен.

— Значит, пока подумаешь, — сказал Рон. Он произнес это с некоторым сомнением, будто пробовал непривычную мысль. — У тебя ведь нет причин хвататься за первую работу.

Гермиона помедлила, но спросила только, останется ли он на Гриммо. Гарри подтвердил и позвал обоих приезжать: места хватало, если никто не возражает против пыли и замечаний Кричера.

— Я приеду, — сказала Гермиона. Она убрала выбившуюся прядь за ухо и села рядом на край сундука. — Но обещай, что не начнешь сносить стены, не проверив, какие на них чары. В этом доме наверняка есть вещи, которые не стоит трогать в одиночку.

— Сначала уберу занавески. Надеюсь, для этого комиссия не нужна.

— Смотря какие занавески, — серьезно ответил Рон. Он помнил дом Блэков достаточно хорошо, чтобы не считать шутку вполне безопасной. — Те, что в гостиной, я бы вообще оставил в покое.

Гарри рассмеялся, и только теперь стало по-настоящему легче. Никто из них не знал, что он будет делать дальше, зато они уже обсуждали, в какой комнате можно сидеть, пока остальные проветриваются.

Хагрид появился у входа и велел всем, кто собирается уезжать, двигаться к экипажам. Отозвались даже давно готовые первокурсники, и сразу возникла толчея. Гермиона встала, Рон взялся за ручку сундука, а Гарри вспомнил оставленное над кроватью расписание.

— Я сейчас догоню, — сказал он, отдавая Рону свой багаж. Тот посмотрел на него с подозрением, и Гарри поспешил добавить: — Ничего тяжелого. И не книгу.

В опустевшей башне потрескивал камин, оставленный скорее по привычке, чем из-за холода. Забытая шахматная пешка попросила не заслонять свет; Гарри отступил от стола и поднялся в спальню.

Без сундуков комната стала просторнее. На полу остались полосы пыли, на подоконнике — круг от горшка, на пологе — обрывок зеленого листа. Гарри снял расписание и по привычке сложил, чтобы убрать в карман, но передумал и бросил в корзину. Бумага больше была не нужна.

Носок по-прежнему лежал под кроватью. Гарри поднял его двумя пальцами, увидел полоску на манжете и все-таки забрал.

Солнце успело нагреть верхние ступени крыльца. Внизу махал Рон; рядом с ним сидела Гермиона, а Джинни держала свободным последнее место. Гарри отдал Рону носок и забрался в экипаж под вполне заслуженные насмешки.

Экипаж тронулся, и окна башни вскоре скрылись за выступом стены. Гарри пересел удобнее, чтобы не упираться коленом в сундук. Гермиона достала список необходимого для уборки, Рон заглянул через плечо и обнаружил, что в нем нет еды. Они заспорили о том, сколько можно работать до обеда, а Гарри положил перчатки на колени и стал смотреть на дорогу.