Вторжение (джен)

Даже в самых страшных снах я не мог представить, что когда-нибудь переживу нечто подобное. И всё же это со мной происходило прямо здесь и сейчас, я бежал, и от этого зависела сама жизнь. Стук сердца. Невообразимая боль в ногах. Лёгкие буквально горели. Я хватал ртом воздух и всё равно бежал, всё дальше и дальше. Оглядываться было нельзя.

* * *

А началось всё вполне невинно. Когда я вышел на свою ежедневную вечернюю прогулку вдоль стен моего любимого города Хориниса, ничего не показалось мне сколько-нибудь необычнее, чем несчётное множество раз до того.

Знаете, я человек привычки. Мне радостно каждое утро просыпаться в один и тот же час и делать одни и те же вещи. Я наслаждаюсь перерывами в работе, которые с почти неизмеримой точностью всегда делаю в одно и то же время. Даже моё занятие вполне обыденное, часто повторяющееся и ничем не выдающееся. Да, целыми днями я пилил дрова в порту. Одни и те же движения, всё по кругу, изредка прерываемые необходимостью выполнять мелкие поручения хозяина.

Зарабатываю не много, этого едва хватает, чтобы прокормить три голодных рта, что каждый вечер ждут меня дома, но мы счастливы. Обожаю, когда каждый день возвращаюсь домой в один и тот же час и встречаюсь с женой и двумя сорванцами. Обожаю наше совместное время, обожаю их — не поймите превратно, но всё же должен в кое в чём признаться...

Поистине ничто меня не радует больше, чем когда в свете последних лучей солнца я отправляюсь на природу. Длится это обычно недолго, максимум пару часов. У меня есть свои пределы, и после целого дня изнурительной работы я бы не справился с более долгой прогулкой, так что обычно отправляюсь на один холм над городом и впитываю красоту, раскинувшуюся передо мной.

Большой город пробуждается к ночной жизни. Если вы думаете, что Хоринис оживлён днём, вы ещё не видели его после заката. Под покровом опустившихся сумерек я вижу лишь приглушённые огни и людей, маленьких, как муравьи, но иногда кое-какие признаки жизни пробиваются даже сюда. Далёкий звон мечей, вспышки факелов акробатов, едва различимое пение.

Я живо представляю, как ополчение вышвыривает из трактира какого-нибудь франтоватого мужичка, который чуть перебрал и вытащил свой никогда не используемый кинжал, за который наверняка выложил целое состояние, а в бою он полезен примерно как зубочистка. Вечная история, всегда вызывающая у меня улыбку.

Отдельная песня — красота самой природы, нетронутой, девственной, в таком контрасте с каменным колоссом. Свежий аромат, пожалуй, сотен видов цветов наполняет ноздри, почти агрессивно, буквально очаровывая в своём стремлении показать каждому свою красоту. Лёгкий, едва уловимый ветерок, шелестящий в листьях огромных, вековых деревьев, — ласковая песнь для ушей, а трава, это море зелени, простирается повсюду, словно огромный мягкий ковёр. Простите мне это грубое описание — я никогда не был поэтом, лишь любителем.

Чаще всего здесь со мной бывает охотник Никлас, с которым за эти годы мы успели завязать осторожную дружбу, состоящую в том, что он иногда угощает меня печёным падальщиком или другой подобной живностью, а взамен я приношу ему фляжку джина или винца. Также он всегда со своим верным луком в сочетании с молниеносными рефлексами успевает уничтожить любого хищника, который рискнёт приблизиться хотя бы на несколько десятков шагов. Ловкий парень.

Поэтому отсутствие Никласа в тот вечер должно было стать первым признаком того, что здесь что-то не в порядке. В своё оправдание должен сказать, что это случилось не впервые. Время от времени Никлас пропускал один или несколько вечеров, а потом возвращался с захватывающими рассказами о новых приключениях и описаниях огромных чудовищ, встречи с которыми нам, обычным, заурядным, скучным смертным, даже не снились. Но этот вечер был иным.

Я задумался, как всегда, — так замечтался, что, наверное, не заметил бы и стаю падальщиков. Из раздумий меня вырвал кто-то не очень-то нежный. Он тряс меня за плечо, словно лишённый рассудка.

— Ради Инноса, что с тобой? Ради всего святого, вставай!

Я оглянулся на знакомый голос.

— А, Никлас!

— Я кричал тебе ещё издали. Ты должен поспешить. Возьми свою семью, детей, уходите! — лихорадочно говорил он, почти сплетая слова воедино. Я посмотрел ему в глаза, в которых бурлила тревога и паника.

— Что? Почему...

— Орки! Вторжение! Нет времени ничего объяснять, просто посмотри. Вон там, на горизонте!

Я попытался прищуриться в направлении, куда он указывал. Всё, что было видно — слабое зарево огней. Неужели он и тут прав? Я прислушался. Это... барабаны? Нет, не может быть! Они бы не посмели. Меня пробрала дрожь, горло сжала паника. Я посмотрел на Никласа, ища хоть какого-то подтверждения, беззвучно прося сказать мне, что это неправда. Ничего такого, конечно же, не произошло.

— Беги! — торопил он. Должно быть, я выглядел по-настоящему напуганным, потому что он вдруг протянул мне руку и помог встать.

Ради Аданоса, что мне делать. Я всего лишь портовый рабочий. А жена и дети? Куда мы пойдём?

— Ну хорошо, я иду с тобой. Выглядишь так, будто хочешь спрыгнуть с этого утёса и убиться. Шевелись же, чёрт возьми, времени правда в обрез! — напомнил он.

Ясно. Бежать. В город. За Розой и детьми. Я заставил ноги сдвинуться с места, вниз по склону, по дороге, измеренной уже тысячу раз, ловко огибая каждый коварный корень и яму. Я мог бы спуститься и с закрытыми глазами, и эту тьму вполне можно было бы так назвать. Тьма. Слепота.

Звук барабанов постепенно нарастал, и я знал, что эти твари не торопятся. Мы у них и так словно на блюдечке с тех пор, как паладины ушли. Мне стало легче, когда за спиной послышались ещё одни шаги, принадлежащие, как я знал, моему молчаливому спутнику. Я оглянулся через плечо — Никлас даже на бегу внимательно осматривал пространство, готовый уничтожить любую приближающуюся опасность.

Через несколько минут мы добежали до города, где приготовления к отражению штурма шли уже полным ходом. Царили хаос, волнение, повсюду слышались крики, плач, вопли отчаяние. От горожан буквально некуда было деться — все искали своих любимых, а стражники пытались всех успокоить и отправить по домам, но безуспешно. Несколько торговых лавок уже начали гореть, и ещё дым был виден вдалеке, где-то над мастерскими ремесленников. Как стража об этом не узнала раньше?

Меня интересовало только одно: найти свою семью. Мы с Никласом пробирались сквозь толпу, расталкивая всех вокруг, невзирая на то, кто это был — друг, враг, не имело значения. Позже меня бы это мучило, но сейчас не время для приличий.

Мы бежали мимо казарм, где видно было, как старшие офицеры хватались за головы, а младшие вооружались, стуча зубами от страха. Мы бежали вдоль порта, где люди в панике прыгали в воду, пытаясь доплыть до лучшего завтра или надеясь, что их страдания скоро закончатся, ведь и это лучше, чем стать жертвой орков. Бежали по-прежнему молча, потому что главное мы оба знали и не должны были произносить вслух: если не убежим — это конец.

Мы ворвались в лабиринт портовых домов и лачуг и поспешили к моей хижине. В переплетении узких улочек мы встречались со здравомыслящими и менее здравомыслящими знакомыми, избегая их взглядов. Через время, которое было, может, и коротким, но мне казалось целой вечностью, мы добрались до дома.

Я нетерпеливо ворвался внутрь, не успел даже как следует оглядеться, и в моих объятиях оказалась она — моя Роза. Жива! Меня захлестнула неописуемая радость и облегчение, какие испытываешь лишь несколько раз за жизнь. Я посмотрел в те глаза, которые так хорошо знал — нам не потребовалось ни слова, и я уже брал детей. Меньший, Дилл, забрался мне на спину, а старший, Тим, был готов бежать сам, но Никлас не позволил и вызвался нести его, как я нёс Дилла. Этот человек — ангел-хранитель.

Мы вновь пробирались сквозь нагромождения домов, блуждая в поисках безопасного пути. Всё громче становился шум. Барабаны звучали всё ближе и ближе. Всё более отчаянные раздавались крики. И вдруг случилось то, чего я боялся больше всего. Звон мечей. Свист и треск магии. Всё было ясно — орки ворвались за стены.

Мы с Никласом обменялись испуганными взглядами, и я схватил Розу за руку. Она находилась на грани обморока, на лице — выражение невероятного, немыслимого ужаса, которое разрывало мне сердце.

— Дорогая, всё будет хорошо. Нам просто нужно бежать, нельзя останавливаться.

Она кивнула.

Передо мной открылся вид на ремесленный квартал. Некогда сиявший, теперь он был лишь обугленным скелетом своего прежнего великолепия — большинство лавок оказались охвачены огнём. Мы резко свернули направо, направляясь к воротам. Слава богам, они открыты! Я надеялся, что лес даст нам безопасное убежище — ведь в тех пещерах уже наверняка прячется и фермер Лобарт со своими людьми.

Мы вырвались за пределы города, и перед нами раскинулся широкий тракт. Я раздумывал, свернуть в лес сразу или сначала немного осмотреться. На первый взгляд всё выглядело спокойно, даже слишком спокойно — ни следа орков.

Я двинулся прямо, осторожно, и мы замедлились до лёгкой рыси, ступая тихо, как мышки. Ферма казалась безжизненной, лес тоже — на резком контрасте с той бойней, от которой мы бежали. Я начал постепенно чувствовать себя в безопасности, дурак.

Я обернулся, чтобы подарить хоть одну улыбку моим близким, и этот вид я никогда не забуду. То, что говорят о том... о том, как некоторые вещи видишь словно во сне и они врезаются в память до конца твоих дней — чистая, неоспоримая правда.

Свист. Улыбку на лице Розы сменяет ужас. Боль. Она падает на землю, а я стою весь в крови. Не понимаю, не осознаю.

Наступила оглушительная тишина. Я лихорадочно искал взглядом, откуда прилетела стрела. Через мгновение я его нашёл — на холме над фермой стоял одинокий орочий лучник, тетива ещё натянута. Хотя он был далеко, готов поклясться, что по его роже мелькнула улыбка — или, по крайней мере, её орчья версия. Он заревел. Из-за его спины вдруг вывалила масса его собратьев, на удивление пёстрая в своей боевой раскраске.

Они махали секирами в воздухе в ритм своему крику, который иначе как звериным рёвом не назовёшь. Никлас тянул меня, что-то крича, но я его не слышал. Моя любовь... мертва. Я не оставлю её тело. Я был как в трансе. А орда приближалась.

Меня привёл в себя лишь тихий голосок Дилла, сжавшегося на моих плечах:

— Отец, нам нужно идти! Отец, пожалуйста...

Что-то во мне надломилось. Я должен защищать свою семью, даже если её всю защитить мне не удалось. И я собрался и рванул.

* * *

Даже в самых страшных снах я не мог представить, что когда-нибудь переживу нечто подобное. И всё же это со мной происходило прямо здесь и сейчас, я бежал, и от этого зависела сама жизнь. Стук сердца. Невообразимая боль в ногах. Лёгкие буквально горели. Я хватал ртом воздух и всё равно бежал, всё дальше и дальше. Оглядываться было нельзя.