Стеклянный купол (гет)

Если бы меня спросили, чего я боюсь больше всего на свете, я бы не назвала ни темноту, ни высоту, ни даже монстров из фильмов ужасов. Больше всего на свете я боялась оказаться пустотой.

Первый день в десятом классе ощущался как шаг с обрыва. Новый кабинет, новые стены, незнакомые голоса, сливающиеся в сплошной гул. Все вокруг как будто уже знали друг друга тысячу лет: кто-то громко смеялся у окна, кто-то перебрасывался шутками через весь ряд, обсуждая прошедшее лето. А я стояла у двери с мёртвой хваткой на лямке рюкзака и судорожно высчитывала каждый свой шаг.

Чёрные как смоль волосы, заплетённые в изящную косу, тёмные кружева, накидка и кресты — мой готический стиль всегда служил мне не просто одеждой, а защитным панцирем. Но за этим фасадом и настороженным взглядом рубиновых глаз скрывался панический страх: как заговорить? Как не стать изгоем?

Первые дни прошли в полной тишине. Я приходила, садилась за последнюю парту, механически записывала тему урока и наблюдала. Я видела, как легко складываются чужие компании, как девочки делятся секретами на переменах, и с каждым днём чувство «невидимости» прижимало меня к земле всё сильнее. Сама я бы никогда не подошла первой. Попробовать заговорить самой для меня было равносильно тому, чтобы зайти в клетку к хищнику — паника просто перекрывала кислород.

Всё изменилось в один из тех серых осенних вечеров, когда школа уже опустела, а во дворе оставалось всего несколько человек.

Я сидела на скамейке у спортивной площадки, пытаясь просто переждать время перед возвращением домой, где меня ждал очередной холодный вечер и бесконечный список чужих претензий.

— Эй, ты же из десятого «А»? — раздался над ухом голосок.

Я вздрогнула и подняла глаза. Напротив меня стоял парень, он всегда забирал всё внимание в классе: высокий, крепко сложенный, в неизменном красном оверсайз-жилете, из-под которого виднелась татуировка на предплечье. От него веяло той самой уверенной, шумной энергией а в руках он перекручивал какой-то брелок.

Это был Николай.

— Да... — тихо выдавила я, готовая к тому, что он сейчас просто спросит дорогу или расписание и уйдёт.

Но он не ушёл. Oн просто улыбнулся, ляпнул какую-то глупую, но ужасно смешную шутку про нашего учителя физики — из тех шуток, которые подслушиваешь в коридоре, но стесняешься повторить вслух, — и сам же тихо засмеялся.

Тот вечер изменил всё. Мы проговорили минут двадцать, а потом стали ждать друг друга после уроков. Сначала случайно, а потом уже абсолютно намеренно. Мы гуляли по темнеющим улицам, делились глупостями, шутили, и впервые за долгое время я почувствовала, как внутри ослабевает тугая пружина страха. Николай стал для меня тем самым укрытием, в котором можно было просто дышать.

А еще через неделю он восторженно ткнул пальцем в экран телефона и сказал:

— Я тут чат создал для наших. Надо собирать компанию, согласна?

Созданный Николаем чат десятого «А» появился в моей жизни неожиданно — просто как уведомление на экране телефона поздно вечером.

До этого момента весь мой хрупкий, маленький мир держался на одном-единственном человеке. Были только я и Николай. Его шутки, его внимание, его шаги навстречу. И когда он добавил меня в общую группу, вместо радости я почувствовала тугую, неприятную липкость внутри. Мне было дико, непривычно и страшно.

В чате нас сначала было всего трое: я, Николай и Камилла.

Камилла умела притягивать взгляды без особых усилий. Светлые волосы, собранные в хвост, пышные пряди и светло-серые глаза, в которых при желании можно было прочесть всё что угодно, кроме искренности. Она с непринуждённой элегантностью сочетала белые и розовые тона: корсеты, короткие юбки, длинные перчатки и изящные украшения с бабочками. Камилла всегда выглядела как кукла с картинки.

Именно Камилла задавала там весь тон. Николай отзывался о ней с какой-то особой, уютной теплотой и в каждом сообщении откликался на её прозвище:

— Бинни, рад тебя видеть, как день проходил?

— Бинни, ну скинь домашку, не вредничай!

Я смотрела на этот бегущий поток сообщений и ощущала, как внутри закипает тихое, стыдное чувство. Мне было физически тяжело наблюдать, как внимание Николая, которое ещё вчера казалось моим личным укрытием, прямо на глазах смещается на Камиллу. Я снова почувствовала себя той самой девочкой, стоящей у стены и наблюдающей за чужим праздником.

Но постепенно наш круг начал разрастаться.

Вслед за нами в чате появился Аскольд — парень, который, казалось, вообще не умел ни с кем враждовать. Будучи альбиносом, он обладал удивительной внешностью: снежно-белые волосы, светлая кожа и редкие лучистые глаза. Но главное — он был абсолютно искренним и добрым. С его приходом атмосфера мгновенно потеплела. Аскольд подхватывал любую шутку, сглаживал первые неловкие паузы и общался так легко, будто мы знали друг друга с первого класса.

И именно Аскольд через пару дней тихо спросил:

— Слушайте, а давайте Серафима добавим? Oн один вечно на переменах сам сидит. Давайте познакомимся.

Так в нашей группе появился пятый аватар. Серафим почти ничего не писал. Серафим — с его растрёпанными каштановыми волосами, пирсингом, цепями на шее и вечно застёгнутой курткой — выглядел так, словно постоянно носил невидимую маску. В чате и на прогулках он молча держался в стороне, боясь привлечь к себе лишнее внимание. Oн мог провисеть в сети всю ночь, молча читая наши тысячи сообщений, но сам подавал голос крайне редко — разве что ставил редкие скобочки или короткие «да», когда Аскольд обращался к нему напрямую. Было видно, как сильно он боится сказать что-то не то и привлечь к себе лишнее внимание.

Шумная компания перестала казаться чужой. Я постепенно освоилась, нащупала свой темп, и мы стали общаться так, будто были неразлучны всегда. Наш чат оживал к вечеру и не затихал до самого рассвета. Мы могли не спать по полночи, а то и просиживать до первых лучей солнца: обсуждали учителей, придумывали безумные планы на выходные, делились смешными фотографиями с уроков и хохотали до коли в животе.

В эти ночи, под мягкий свет экрана в тёмной комнате, мне впервые за долгие годы показалось, что я наконец-то обрела свое место. Свою настоящую компанию.

Мы не только переписывались по ночам, но и каждый вечер выходили гулять, хохотали на весь школьный двор, обсуждали абсолютно все, раскрываясь друг другу. Николай называл меня «солнышком», радовался моим успехам, и мне казалось, что под этим стеклянным куполом нашей дружбы мы пробудем еще много лет вместе.

Я ещё не знала, что за этой лёгкостью и ночным смехом уже тогда начали формироваться первые незаметные трещины.

Но трещины начали появляться слишком быстро.

Сначала были мелкие уколы. Как-то раз Николай между делом бросил в группу:

— Ну а Камилла и Серафим — они ж мои любимчики, какая компания без них!

Эти слова ударили по мне, как обухом по голове. «Любимчики? А я тогда кто? Просто случайная попутчица? Серафим? Который и слова боится сказать?»

Потом проскользнуло ещё горше. Николай со смехом разбирал наши школьные разборки и вдруг написал Камилле: «Со всеми было "прости, я сначала ударила, потом посмотрела", а с тобой не было... Я ашалел, как меня Луана вчера задела, а с тобой всегда так просто, к тебе прижмусь».

Это было до слёз обидно. Я делала всё искренне, старалась быть полезной, а Николай без зазрения совести показывал, что к Камилле у него совсем другое, «особое» отношение, а меня можно и упрекнуть.

Даже безобидные фразы превращались в повод для нападок.

Однажды на какое-то сообщение Николая я просто ответила в чате: «Ладно». Николай тут же выдал:

— Меня что, сейчас послали?

— Где я тебя послала? — обомлела я.

— Мне что, показалось? — наигранно удивился он.

И Камилла мгновенно поддакнула, подливая масла в огонь:

— Мне тоже так показалось.

Я осталась сидеть перед экраном с пылающим лицом и колотящимся сердцем, не понимая, в чём я вообще виновата.

Единственным светлым пятном был Аскольд — один из тех редких людей в нашей параллели, который видел меня настоящую. Когда я как-то написала, что не смогу посидеть с ними, потому что надо доделать уроки, убраться по дому и успеть на тренировку, Аскольд искренне ответил:

— Луана, ты вообще такая молодец! И учишься, и по дому всё делаешь, и на тренировки ходишь!

В мире, где дома от меня требовали только беспрекословного подчинения, эти простые слова поддержки были на вес золота.

Внешние конфликты тоже не заставили себя ждать, но в них скрывалась моя собственная, липкая и стыдная правда.

В параллели была девчонка по кличке Бес — резкая, скандальная, вечно ищущая повод для драки. В какой-то момент она где-то достала мой личный номер и начала писать мне в мессенджере — ядовитые, провокационные сообщения с явным желанием выбить из колеи. И я... я всё это скринила и отправляла в наш общий чат.

Сейчас, глядя назад, я задаюсь вопросом: а зачем я это делала? Действительно ли я просто хотела показать, какой плохой человек Бес? Или я отчаянно искала их внимания? Пересылая эти скриншоты, я словно каждый раз устраивала скрытую проверку: «Смотрите, на меня нападают! Вы всё ещё со мной? Вы заступитесь за меня снова?»

И они заступались. Николай буквально заводился от этих сообщений, нагромождал ответы, спорил с Бес и твердил: «Я сделаю всё, чтобы она тебя не трогала. Я за Луану горой!» Мне было до безумия приятно чувствовать эту защиту. Это было моим наркотиком — видеть, как вся компания объединяется вокруг меня.

Забота Николая доходила до настоящей паранойи. Однажды мне в личку написала незнакомая девчонка из нашего города. Позже выяснилось, что она училась в одном классе с Бес, но на тот момент она просто предложила мне встретиться и погулять. Я, как обычно, скинула скриншот в группу, и в чате началась настоящая паника. Николай искренне распереживался:

— Луана, ты с ума сошла? Она же учится с Бес! А если это подстава? Если они дружат и замыслили сделать с тобой что-то плохое? Он настойчиво требовал не ходить одной, доказывал, что это ловушка, и твердил, что не отпустит меня без присмотра. В тот момент мне казалось, что я под непробиваемым щитом.

Но у этой медали была и другая, темная сторона. Когда Бес начала писать уже им в личку, Николай с Серафимом стали пересылать эти сообщения мне. Читать то, что Бес говорила обо мне за моей спиной, было невыносимо больно и мерзко. Внутри всё сжималось от липкой обиды, но я молчала. Я улыбалась, кивала и продолжала это читать, потому что панически боялась разрушить эту связь. Я терпеливо сглатывала гниль только ради того, чтобы они продолжали видеть меня, общаться со мной и оставаться рядом.

Я сама подсадила себя на эту иглу чужого внимания, не замечая, как защита постепенно превращается в капкан.

Боже... Я до сих пор смотрю на эти воспоминания и задаюсь вопросом: и где же теперь эта гора?

Первый настоящий разрыв произошёл глупо и больно. Дома родители в очередной раз устроили скандал и угрожали перерыть мой телефон. В панике, боясь, что они прочитают наши личные переписки, я быстро удалила чат, вышла из группы и никому ничего не успела объяснить.

Когда позже Аскольд спросил меня, что произошло, я всё ему рассказала. A потом он скинул мне скриншот из общего чата. Пока я переживала домашний ад, Камилла уже успела холодно и язвительно бросить остальным: «Да и так понятно было, что она выйдет. Она и так неактивная была, давно ничего не писала».

Никто не спросил, всё ли со мной в порядке. Никто не попытался узнать причину. Камилла просто списала меня со счетов, а Николай... Николай молча это принял.

Через пару дней, когда домашний шторм немного утих, я тихо вернулась в чат. Никто не написал мне «с возвращением». Никто не спросил, как я и что вообще произошло. Словно моего ухода никто и не заметил, а возвращение воспринималось как должное.

Но сама атмосфера в группе уже отравилась. Наше прежнее весёлое общение быстро сошло на нет. Чат, который раньше разрывался от сообщений до самого рассвета, теперь часами стоял мёртвым и пустым.

И тогда Камилла начала проворачивать свой любимый трюк — она стала демонстративно выходить из группы. Раз за разом.

И вот тут двойные стандарты нашей «компании» проявились во всей своей уродливой «красоте».

Когда из чата вышла я, всем было всё равно — меня просто облили ядом за глаза. Но когда то же самое сделала Камилла, в группе началась настоящая паника. Все — и Николай в первых рядах — тут же ринулись к ней в личные сообщения: «Бинни, что произошло? Бинни, вернись, почему ты вышла?»

Ей сочувствовали, её выпытывали, перед ней заискивали.

Меня же про причину моего ухода спросил только Аскольд.

Боже, до чего же это было несправедливо. Одному человеку дозволено устраивать драму и получать океан внимания, а другой должен молча проглатывать чужую холодность и чувствовать себя лишним на этом празднике жизни.

Именно в этой удушливой, отравленной фальшью тишине и созрел тот самый нарыв. Напряжение между нами достигло пика, и до первой настоящей ссоры оставались считанные дни....